Беззаконная комета. Главы 16-20

Обновлено: 04.08.19 17:15 Убрать стили оформления

 

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ

 

 

Доктор Виллие аккуратно закрепил бинт на лодыжке графини Платер, и слегка улыбнулся той поспешности, с которой его случайная пациентка, облегченно вздохнув, укрылась одеялом чуть не до самого подбородка.

– Странный парадокс, – негромко произнес он своим удивительно приятным, бархатистым баритоном. – Чем красивее женщина, тем больше смущает ее врачебный осмотр. Дурнушки, как правило, не столь застенчивы.

– Уверена, доктор, что у вас имеется теория на сей счет, –  отозвалась Оля, польщенная комплиментом.

– Как вам сказать, мадам, – пряча лукавую усмешку, лейб-медик захлопнул саквояж и поднялся. – Люди бывают разные... Как говорят немцы: “MeinGott, wiedeingroseTiergarten!”[1] Что же касается именно вас, то, несомненно, что вы считаете окружающих недостойными созерцать столь совершенную красоту. Я угадал?

Оля затряслась от смеха, тут же зажмурилась от боли в поврежденной ноге, но, несмотря на это, закатилась еще громче.

– Какая прелесть! Почему же мне это самой не приходило в голову? - смеясь, проговорила она. – Благодарю, доктор, вы открыли мне глаза. Решено: когда я наконец получу трон, достойный моей красоты, вам будет оказана высочайшая честь стать моим придворным Эскулапом.

– Я буду считать дни в ожидании этого часа, графиня. Но имейте в виду, я уже стар, так что поторопитесь и с выздоровлением, и с завоеванием трона, – с улыбкой поклонившись красавице-пациентке, Виллие вышел из комнаты.

Светлана, стоявшая в ожидании возле окна, поспешно приблизилась к нему:

 – Все в порядке, доктор?

 – Полагаю, что да, мадемуазель Закревская, – кивнул лейб-медик. – Но, разумеется, вывих – дело слишком серьезное, чтобы стоило рассчитывать на быстрое выздоровление. По моим расчетам, пройдет не менее двух-трех дней, прежде чем ваша тетушка сможет встать на ноги.

– Неужели так долго? – вырвалось у Светланы, невольно задумавшейся, со свойственным ей эгоизмом, не повредит ли Ольгино нездоровье ее планам.

Виллие прервал ее мысли, вкрадчиво осведомившись:

– А вам, мадемуазель, не нужна медицинская помощь?

– Мне? – Светлана покраснела, вспомнив об изрезанной осколками спине, чьи бесчисленные ранки до сих пор весьма ощутимо саднили и беспокоили ее. - Нет, доктор, благодарю, со мной все в порядке.

– Вы уверены? - чуть улыбнувшись, негромко произнес лейб-медик.

После этих слов Капитолина, вытирающая посуду возле обеденного стола, внезапно застыла с полотенцем в руках, напряженно дожидаясь ответа своей госпожи. Та невольно смешалась, чувствуя на себе проницательный взгляд пожилого шотландца. Что было у него на уме? И в чем причина этой странной настойчивости? Неужели император все-таки заметил, что она была ранена, и рассказал об этом своему врачу? Похоже на то. Что ж, если Александр Павлович счел Виллие достойным доверия, у нее нет оснований сомневаться в его порядочности.

Но, как бы то ни было, пройдет еще немало времени, прежде чем она сможет позволить мужчине прикоснуться к себе хотя бы кончиком пальца. А кроме того, если Виллие задержится в домике дольше, чем следует, это наверняка вызовет ненужные подозрения у Ольги, которая до сих пор не знает, и дай Бог, не узнает ничего о том, что произошло сегодня ночью. Многие знания - многие печали... Светлана не сдержала горькой усмешки. И ответив успокаивающим взглядом на тревожно-вопросительный взгляд Капы, ответила врачу императора:

– Я абсолютно здорова, доктор. Но, тем не менее, благодарю вас за то, что вы спросили об этом.

Мгновение Виллие сверлил ее пристально-насмешливым взглядом чуть выцветших, светло-серых глаз, затем, раскрыв саквояж, порылся в нем, и извлек на свет небольшой стеклянный флакон, наполненный какой-то темной мазью.

– Этот бальзам прекрасно снимает воспаление и ускоряет заживление ран, – невозмутимо проговорил он, ставя пузырек на обеденный стол. – Рекомендую использовать его не менее двух раз в день, и регулярно менять повязку. Желаю вам и вашей тетушке скорейшего выздоровления, мадемуазель. Честь имею...

С этими словами лейб-медик, отвесив юной графине поклон, водрузил на голову шляпу и скрылся за дверью.

Девушки переглянулись.

– Как же он узнал о вашей ране, барышня? - нарушила молчание Капитолина.

– Тише! – укоризненно взглянув на нее, Светлана поднесла палец к губам. – В этом как раз нет ничего таинственного. Странно другое...

Она умолкла, не договорив, и снова задумалась, на некоторое время забыв о горничной.

– О чем вы говорите, барышня? – окликнула  Капитолина.

– Нет... Ни о чем, Капа, – рассеянно ответила Светлана. – Я просто не могу понять, как же в действительности относится ко мне император...

Капитолина недолго медлила с ответом, хотя вопрос госпожи вряд ли относился к ней, будучи чисто риторическим:

– Дак ведь из какой беды он вас выручил! Вот что самое главное...

– Да, ты права, – сдержанно кивнула Светлана. – Это самое главное.

Ответив механической улыбкой на полный сочувствия взгляд горничной, она снова погрузилась в свои невеселые мысли.

Тот факт, что именно Капа оказалась посвященной в события прошлой ночи, был, пожалуй, случайностью, но о случайности этой Светлана не жалела.

В тот предрассветный час, когда, простившись с Долгоруковым, она вошла наконец в дом, кругом было тихо. В комнатке, служившей одновременно гостиной и столовой, спала Капитолина, свернувшись калачиком на изящном, но в высшей степени неудобном канапе. Но едва половицы скрипнули под осторожными шагами, как горничная, вздрогнув, распахнула глаза и рывком уселась на жестком одре.

– Барышня, – охрипшим со сна голосом воскликнула она, и вскочила, путаясь в одеяле. – Господи, наконец-то! Да где ж вы были, голубушка моя? 

Такая неподдельная тревога слышалась в ее голосе, что для истрепанных нервов Светланы этого оказалось более, чем достаточно. Она опустилась на канапе, или скорее стекла на него, точно у нее подломились ноги и, закрыв руками лицо, молча заплакала.

– Светлана Арсеньевна, – побелела Капа, с ужасом глядя на хозяйку, – неужто с князем что?.. В Сибирь?..

Не в силах остановить поток слез, задыхающаяся Светлана отрицательно замотала  головой. Она и сама не знала, что оплакивает: угрожающее недовольство императора, дамокловым мечом нависшее над Миклошем, свою чистоту, которую отныне считала навеки потерянной, или пережитое унижение.  Кто знает?

Капа опустилась на корточки перед ней, пытаясь оторвать ее ладони от лица, говорила что-то, никак не проникавшее в сознание. Но самый звук ее голоса, полный горячего сочувствия и по-матерински ласковый, пробудил какие-то далекие, детские воспоминания, заставив Светлану разрыдаться еще горше.

– Мама, мамочка! – вырвалось у нее сквозь рыдания. – Почему ты оставила меня, мама? Как мне жить без тебя?..

Она плакала, не в силах успокоиться. Слезы не приносили облегчения, словно не капли соленой воды, а осколки разбитых надежд падали из глаз, вызывая острую, жгучую боль. Капитолина молча села рядом, обняла ее, точно ребенка, погладила по спине. Светлана вздрогнула, ощутив прикосновение ее руки к едва закрывшейся ране. И пальцы горничной замерли от неожиданности, коснувшись влажной от крови мантильи, прикрывавшей полуобнаженную, израненную спину. И тогда, сама не поняв, как это произошло, Светлана рассказала Капитолине все.

– ...понимаешь, Капа, если б не император, Михаил Павлович мог... сделать со мной все, что угодно, – прибавила она в заключение.

– Богородица Казанская, – выслушав ее, в смятении выдохнула горничная, – да что же это делается? Неужто над благородной барышней, словно над девкой дворовой, можно такие бесчинства творить?

– О чем ты говоришь, глупенькая? – горько усмехнулась сквозь слезы Светлана, взглянув на нее, словно на малое дитя. – Да ведь мы все рабы императора – и дворяне, и мужики, и даже те, кто думает, что служит лишь Господу. Любого из нас он может растоптать, словно клопа, только за то, что посмели жить своим умом, и головы не склоняя...

Она замолчала, вытерла слезы, сжав челюсти от боли, обиды и отвращения, переполнявших ее. Словно грязная тряпка по лицу, ее неотступно хлестали воспоминания о пережитом унижении. Унижении, которое никогда, никогда не будет отомщено! Иначе нельзя. Она не скажет никому. И Капа тоже. Никто больше не узнает о том, что произошло сегодняшней ночью на острове – ни Миклош, ни Василий, ни Оля, ни отец – никто. Пусть помнят об этом, – до самой смерти помнят, – распутный и взбалмошный великий князь, его венценосный брат, смотревший на нее, как на грязь под ногами, и приволокший ее на забаву адъютант. И она тоже не забудет. А в том, что придет однажды день, когда Бог призовет их к ответу, Светлана не сомневалась.

– Капа, об этом никто не должен знать, слышишь? – хриплым шепотом выговорила она наконец.

 И горничная пылко перекрестилась в ответ:

– Христом-Богом клянусь, все в тайне сохраню, барышня! От правды-то, вестимо, никому лучше не станет, – вздохнула она...

 

...Убрав со стола посуду, Капитолина повертела в руках склянку с лекарством, оставленную доктором Виллие.

– Спрячь пока, – опережая ее вопрос, шепнула Светлана и, не медля больше, осторожно приоткрыла дверь в спальню.

Оля полулежала в постели, опираясь на подушки, с томиком Ричардсона в руке. При виде племянницы она отложила книгу и устало вздохнула:

– И за что мне только это невезенье! Если и вправду придется столько времени вылежать в кровати, я просто умом тронусь. Не говоря уже о том, что все, ради чего мы приехали сюда, летит в тартарары.

– Не преувеличивай, – присев на краешек постели, возразила Светлана. – Как я уже поняла, от нас не зависит ровным счетом ничего. Остается ждать: либо Шереметев выздоровеет, либо... – она замолчала, не договорив, и наконец подняла на Олю глаза.

Выглядела тетушка неважно. Прекрасные черные глаза словно бы потускнели, припухли и покраснели веки, тонкие морщинки, идущие от носа к губам, прежде едва заметные даже при самом близком рассмотрении, внезапно  углубились, придав лицу скорбно-несчастное выражение. Словом, было видно невооруженным глазом: графиней Платер овладела неподдельная меланхолия. Не исключено, впрочем, что причиной ее был опиум, который накануне дал ей доктор Виллие, чтобы снять боль. Кстати, именно благодаря этому средству она и проспала спокойно всю ночь, не подозревая о том, что пришлось перенести ее племяннице.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Светлана.

Оля поморщилась:

– Не так хорошо, как хотелось бы, но это скорее следствие опиума. Голова немного болит. А так, в общем, ничего, вот только нога...

– Если хочешь, мы можем вызвать сюда Веро, а тебя отправить в Петербург.

Ольга обиженно-недоумевающе вскинула голову:

– Интересно, зачем? Вот уж не ожидала от тебя. И почему ты говоришь таким странным тоном?.. – она помолчала, изучая непроницаемо-спокойное лицо девушки. – Ты какая-то другая сегодня. Что случилось? Я тебя не узнаю.

– Извини, – отрывисто произнесла Светлана. – Не хотела тебя обидеть, просто подумала, что так будет лучше.

- Ты так расстроилась из-за того, что император тебя не принял?

Ответить она не успела. Скрипнула, отворяясь дверь, и появившаяся на пороге Капитолина объявила:

– Барыня, здесь госпожа Карамзина. Она спрашивает, можете ли вы принять ее.

– Проси скорее, душенька, – оживилась Оля, машинально поправляя упавшую на грудь тяжелую, черную косу.

Светлана вопросительно приподняла брови:

– Жена Николая Михайловича? Когда ты успела познакомиться с ней?

– Вчера вечером. О, она мне очень понравилась. Большая умница и tout simplement charmant[2]... А ко всему прочему, оказалось, что мы с нею своего рода землячки, – едва успела ответить Оля, как в комнату вошла дама, замеченная ими в день приезда. - Катерина Андреевна, как я рада вас видеть! Разрешите мне познакомить вас: это и есть моя милая племянница, графиня Светлана Закревская, о которой я вам рассказывала. Светочка, ты видишь перед собой супругу нашего знаменитого писателя, Екатерину Андреевну Карамзину.

– Очень рада знакомству, – поднявшись, Светлана корректно наклонила голову, и постаралась выдавить улыбку.

– И я тоже, – в отличие от юной графини, Карамзина улыбнулась вполне искренне. – Светлана... Какое необычное имя. До сих пор оно ассоциировалось у меня главным образом с героиней господина Жуковского, живых барышень с таким именем встречать не приходилось. И оно очень идет к вам. Идеальное имя для златокудрой красавицы.

– Благодарю, Екатерина Андреевна, – невольно порозовев, отозвалась девушка. – Прошу вас, присаживайтесь.

С осторожностью беременной женщины Карамзина опустилась в предложенное кресло и, сложив изящные руки на большом животе, обратилась к графине Платер:

– Надеюсь, вы извините меня, что я появилась сразу после доктора Виллие, не дав вам отдыха. Он только что заходил к нам, и когда я узнала, что вам еще довольно долго придется соблюдать постельный режим, то подумала, что вам, должно быть, невероятно скучно.

– Вы абсолютно правы, – вздохнула Оля. – Но ваш визит эту скуку сразу же рассеял! Как дела у вашего семейства, все ли благополучно? Дети здоровы?

– Да, благодарю вас! Андрюша эти дни немного покашливал, и я боялась, как бы малыши не захворали следом, но благодаря микстуре доктора Виллие уже все прошло...

– Я тоже знаю одно замечательное средство от кашля, – оживилась Оля. – Моему сынишке оно всегда помогает. Сейчас расскажу вам...

Поняв, что обе дамы сейчас пустятся в бесконечные разговоры о детях (тетушка также была не лишена компетентности в этом вопросе, став пять лет назад матерью нежно любимого сына Ванечки), Светлана, извинившись, вышла из спальни.

Остановившись возле зеркала, висевшего в простенке между окнами, она машинально поправила выбившуюся из прически прядь волос.

Девушка, отражавшаяся в зеркале, ничем не отличалась от той, что накануне с радостной и взволнованной надеждой наряжалась здесь, готовясь к высочайшей аудиенции. Но между вчерашним и сегодняшним днем пролегла бездонная пропасть. И такой, как прежде, ей никогда уже не стать...

Она долго стояла у окна, машинально глядя на двух барышень, что прогуливались в палисаднике возле дома напротив, – очевидно, это были старшие дочери Карамзиных. Смотрела, не видя, и думала о том, что все-таки придется написать отцу. Оля была права, без его помощи, как видно, не обойтись.

 

 

* * *

 

 В пятом часу утра, на рассвете, Светлана проснулась, услышав стук в дверь. С минуту она лежала в полусне, соображая, кто мог явиться в такую рань. Сердце тревожно екнуло. Она рывком села на постели, и в эту минуту на пороге показалась Капитолина.

– Что случилось? – спросила Светлана, набрасывая пеньюар. – Кто пришел?

Путаясь в словах, еще не проснувшаяся толком горничная сообщила, что за дверью стоит некий кавалергард с письмом от императора, и барышня должна немедленно собраться и отправиться куда-то вместе с ним.

– Вот письмо, – прибавила Капитолина.

Поспешно распечатав поданный конверт, Светлана увидела подпись Ипсиланти. Неровные, точно второпях набросанные строчки запрыгали у нее перед глазами.

«Светлана Арсеньевна, – сообщал грек, – собирайтесь как можно скорее и следуйте за подателем письма. Дело очень срочное».

– Господи Боже! – Светлана в отчаянии перекрестилась. – Капа, одеваться, скорее!

Пока Капитолина застегивала крючки на платье хозяйки, та поспешно расчесала и заколола волосы. Через несколько минут она уже стояла на крыльце перед незнакомым молоденьким офицером.

– Поручик Чернышев, к вашим услугам, – отрекомендовался юноша, спокойно выдержав ее подозрительно-испытующий взгляд. – Если вы готовы, мадемуазель, то прошу вас следовать за мной.

– Просто dj vu, - негромко сказала девушка, усаживаясь в экипаж, стоявший поблизости. – Куда мы едем, поручик? Или это тайна?

Чернышев приподнял в знак удивления черные брови:

– Никакой тайны нет, мадемуазель. Мы едем в Новый дворец.

 

* * *

Дворец, в стенах которого случилась дуэль с Шереметевым...

Что происходит? Для чего император приказал привезти ее сюда? Поручик на вопросы не отвечал. Лишь вежливо объяснил, что в подробности не посвящен. И ей пришлось довольствоваться этими словами.

Выстроенный «покоем» бело-желтый фасад, флигель, предназначенный для свиты, длинный коридор... Наконец последняя дверь распахнулась перед ней, и она оказалась на пороге небольшой, скромно обставленной комнаты, пропахшей лекарствами.

Шестеро мужчин, стоявших вокруг узкой походной кровати, где лежало чье-то неподвижное тело, обернулись. Это были император, оба его младших брата – Николай и Михаил, генерал Ипсиланти, доктор Виллие. Шестого, немолодого мужчину в духовном одеянии, Светлана не знала, но как выяснилось позже, это был архиепископ Десницкий.

Просить благословения едва ли было уместно, и она, ограничившись почтительным поклоном в сторону архиепископа, склонилась в реверансе перед императором и его свитой. Ноги подламывались. Даже не разглядев лица того, кто лежал в этой постели, Светлана поняла: это Шереметев. Но жив ли он еще, и если жив, сколько ему осталось?..

– Доброе утро, мадемуазель Закревская, – спокойно приветствовал ее император, а все остальные ограничились молчаливым поклоном. – С минуты на минуту к нам присоединится еще один участник, и тогда мы начнем.

Светлана молчала: от волнения у нее перехватило горло. Видя ее растерянность, Александр обратился к своему адъютанту:

– Ипсиланти, объясните мадемуазель Закревской, что здесь происходит.

Однорукий грек приблизился к Светлане и, участливо улыбнувшись, негромко произнес:

– Дело в том, графиня, что полковник Шереметев все эти дни был без сознания, и у нас не было никакой возможности услышать его версию ссоры с вашим женихом. Но сегодня ночью он наконец пришел в себя. Доктор Виллие утверждает, что его часы сочтены, – Ипсиланти сочувственно глянул на побелевшую Светлану. – Его высокопреосвященство исповедовал полковника, а теперь настало время всем нам услышать его рассказ. Его императорское высочество великий князь Михаил Павлович пожелал, чтобы вы тоже присутствовали здесь и услышали все, что скажет Шереметев.

– Я очень признательна его высочеству, – едва слышно выговорила Светлана.

Двери снова распахнулись. Она подняла глаза, и сердце пропустило один удар: двое кавалергардов ввели в комнату Миклоша.

Остановившись на пороге, он отвесил неторопливый и полный достоинства поклон всем присутствующим. Взгляд его упал на стоявшую в стороне невесту, и непроницаемое лицо молодого венгра мгновенно ожило, озарившись улыбкой, такой теплой и ободряющей, что Светлана против воли улыбнулась в ответ.

Что принесет им обоим эта нечаянная встреча? Надежду на лучшее или окончательное крушение всех надежд?..

– Вот все и в сборе, – раздался голос императора. – Подойдите сюда, ротмистр Батори, и вы, мадемуазель. Будьте свидетелями того, что мы искренне намерены дознаться до сути и восстановить справедливость в этом щекотливом деле.

Повинуясь знаку Ипсиланти, конвоиры Миклоша покинули комнату, и арестант приблизился к ложу умирающего. Светлана подошла и встала рядом с ним.

Они больше не смотрели друг на друга, и девушка с трудом сдержала желание взять любимого за руку: этот демонстративный жест единения и поддержки вдруг показался ей кощунственным перед лицом смерти. И все-таки она как никогда остро чувствовала его близость. Всем сердцем...

Раненый, обеспокоенный и смущенный присутствием у своего смертного одра такого количества высокородных господ, переводил взгляд с одного на другого, пока глаза его не остановились на лице недавнего противника. И при виде искреннего сочувствия на этом лице, он вдруг криво усмехнулся бескровными губами.

– Полковник Шереметев, – начал император, – мы собрались здесь для того, чтобы выслушать ваш рассказ о том, что произошло между вами и ротмистром Батори в кордегардии Нового дворца. Я не сомневаюсь, что вы будете честны и искренни перед лицом Господа.

– Да, ваше величество, – прошептал раненый, – я расскажу все.

В комнате воцарилась тишина. Все присутствующие приготовились внимать последней исповеди Шереметева, и тот, с трудом переводя дыхание, заговорил:

– Мне стыдно признаваться в этом сейчас, ваше величество, но я намеренно затеял ссору с Батори, и сделал все для того, чтобы вывести его из себя. Я пришел в кордегардию и начал делать ему замечания по службе. Сказал, что его солдаты разгильдяи, что он их распустил. Батори ответил, что его солдаты несут службу, как положено, а ответ он будет держать только перед своим начальством, коим я не являюсь. Я продолжал делать замечания, но он оставался спокойным. И тогда я... сменил тактику.

По губам Миклоша после этих слов скользнула горькая, понимающая усмешка. Император осуждающе нахмурился, но сказал только:

– Продолжайте, полковник.

Шереметев, переведя дух, заговорил снова. Его голос стал таким тихим и слабым, что присутствующим пришлось наклониться, чтобы уловить все произносимые слова.

– Я сказал ему, что и он сам редкостный разгильдяй, что таким, как он, – не место в гвардии... А потом... потом я сказал, что он наглый нищеброд, охотник за богатыми невестами и авантюрист самого низкого пошиба... После этого он дал мне пощечину. И тогда мы обнажили шпаги...

– Кто из вас обнажил шпагу первым? – спросил император.

Шереметев ответил не сразу.

– Батори, ваше величество, – наконец неохотно признался он.

Император развернулся к Миклошу:

– Ротмистр, вы подтверждаете, что все рассказанное полковником Шереметевым – правда?

– Да, государь, – ответил Миклош. – Все так и было.

Александр несколько мгновений безмолвствовал. Светлана затаила дыхание, до боли сжав переплетенные пальцы.

– Что ж, – сухо изрек он, – теперь, когда мы узнали всю правду, вы можете вернуться в свою камеру, ротмистр. Военный суд, получив от нас необходимые сведения, решит вашу судьбу. Ипсиланти, вызовите его охрану...

– Государь, подождите! – прервал речь императора взволнованный голос Михаила, и взгляды всех присутствующих обратились к лицу великого князя.

Нездоровый алый румянец горел на его щеках, глаза ярко блестели. Он коротко глянул на замершую девушку и обернулся к старшему брату:

– Прошу вас, позвольте мне задать вопрос моему адъютанту.

Александр недовольно сжал губы.

– Мне кажется, это излишне.

– Ваше величество, я вынужден настаивать! Это затрагивает мою честь. Вы не можете отказать мне в праве доказать свою непричастность к этому делу... – тон великого князя сделался почти умоляющим.

На лице императора промелькнула то ли злость, то ли раздражение, но уже через мгновение он бросил:

– Пусть будет так. Никто не сможет сказать, что моя справедливость имеет свои пределы. Спрашивайте.

– Благодарю, государь! – и, обернувшись к своему адъютанту, Михаил без промедления произнес: – Скажите, друг мой, для чего вы спровоцировали эту ссору? Какие цели преследовали?

Раненый ответил не сразу. Текли, одна за другой, секунды, а он все молчал, прикрыв дрожащие веки, словно не решаясь открыть свой секрет. Светлана и Миклош обменялись мимолетным взглядом. Смотреть на Михаила, который кусал губы, не сводя глаз с лица Шереметева, было невыносимо. Если все настолько очевидно, для чего его высочество затеял этот фарс? На что рассчитывал?

Наконец с губ умирающего сорвались тихие, едва слышные слова:

– Я хотел... устранить Батори с пути вашего высочества. Последствия этой дуэли наверняка расстроили бы его помолвку с графиней Закревской...

Когда эти слова повисли в воздухе, Миклош поднял голову и в упор посмотрел на стоявшего напротив великого князя Михаила. Тот ответил тем же, и несколько долгих мгновений они буравили друг друга убийственными взглядами. Испугавшись того, что могло произойти, Светлана сжала руку Миклоша, успокаивающе гладя  его пальцы. Великий князь первым отвел глаза и сказал, обращаясь к адъютанту:

– А теперь отвечайте. Кто приказал вам сделать это? Я?

– Нет! – задохнулся Шереметев. – Ваше высочество никогда...

Его голос вдруг оборвался на хриплом выдохе, мучительная судорога пробежала по лицу, тело содрогнулось в последних конвульсиях и замерло.

Доктор Виллие, без особых церемоний протиснувшись к постели, нагнулся над телом, и через несколько мгновений подтвердил то, что уже поняли все:

– Полковник Шереметев скончался, ваше величество.

– Благодарение Богу, мы успели узнать все, – отозвался император. – Пусть упокоится с миром...

Потрясенная увиденным, Светлана опомнилась лишь тогда, когда к Миклошу приблизились его конвоиры. Когда его уводили, он снова улыбнулся ей, с такой нежностью и любовью, что она едва не расплакалась.

– Идемте, Светлана Арсеньевна, – приблизился к ней Ипсиланти. – Я провожу вас.

Ее реверанс остался незамеченным. Даже Михаил, видимо, был настолько сокрушен смертью любимого адъютанта, что не взглянул в ее сторону. Уходя, Светлана слышала, как великий князь Николай горячо говорил старшему брату:

– Но ведь это же преступление! Кто смеет ставить свою личную честь выше долга перед императором? Подобное варварство нужно пресекать самым жесточайшим образом! Ничего рыцарского в дуэли нет, и уж тем более немыслимо проявлять снисхождение к зачинщику такой вопиюще наглой выходки...

Но что ответил Александр на пламенную речь младшего брата, Светлана так и не узнала. Двери захлопнулись за ней и генералом.

Прежде Николай не вызывал в ее душе ни особых симпатий, ни антипатии, но после этих жестоких слов в сердце поселилась острая неприязнь. Но паниковать, или уж, тем более, позволить себе расплакаться, Светлана не могла. Что бы ни ждало впереди ее и Миклоша, нужно быть сильной.

– Что же теперь, Александр Константинович? – она надеялась, что голос звучит спокойно.

Ипсиланти сделал знак поручику Чернышеву, который ждал в коридоре,  следовать за ними, и повел Светлану к выходу.

– В ближайшие дни нашего друга отвезут в Петербург, – начал он. – Там должен состояться суд по его делу.

– И что решит суд? Как вы думаете? – Светлана пытливо вгляделась в лицо генерала.

Они вышли на улицу и остановились  под стенами дворца. Поручик, стоя в нескольких шагах от них, терпеливо ожидал свою подопечную.

Ипсиланти задумчиво потер пустой рукав мундира.

– Единственное, в чем я точно уверен, Светлана Арсеньевна, так это в том, что в гвардии Батори не останется ни при каких обстоятельствах. Такое не прощают никому. А все остальное будет зависеть от того, насколько члены суда склонны усердствовать, пытаясь предугадать желание его величества.

Светлана помолчала, обдумывая услышанное. То, что Миклоша в гвардии не оставят, было очевидно. Но помимо этого? Если его только переведут в один из армейских полков, это будет, пожалуй, наименьшим из зол. Но стоит ли рассчитывать на такой мягкий приговор? Господи, пусть даже разжалование, они сумеют пережить это, только бы не ссылка!

– А генерал Орлов, – Светлана не удержала неприязненной гримасы, вспомнив встречу с командиром Конного полка, – он будет среди членов суда?

– Нет, но... – Ипсиланти вздохнул. – Свое давление на решение суда он, конечно же, оказать может.

«После того, что натворил Батори, ему не свидания с девицами надо устраивать, а разжаловать в солдаты, да на Кавказ отправить, под чеченские пули», – вздрогнув, вспомнила Светлана злобные слова Орлова. Да, можно не сомневаться, что Орлов употребит все свое влияние, чтобы осуществить это намерение.

– Светлана Арсеньевна, – сочувственно сказал Ипсиланти, – не терзайтесь раньше времени. Каким бы суровым не оказалось решение суда, без Высочайшего утверждения его Государем приговор не вступит в силу. А его величество всегда был очень терпим к дуэлистам и, конечно же, примет во внимание, что Батори был жестоко оскорблен и защищал свою честь.

– Спасибо, Александр Константинович! – Светлана благодарно улыбнулась молодому греку. – Если бы не ваша поддержка, не знаю, что бы сталось со мной...

Лицо Ипсиланти осветилось ответной улыбкой:

– Самое главное – не падайте духом, дорогая графиня. Удача любит тех, кто верит в нее и в себя...

...Сев в экипаж, Светлана устало прикрыла глаза.

О том, был ли Шереметев честен в свои последние минуты или же все-таки солгал, взяв на себя грех своего патрона, она больше не думала. Эту тайну он навсегда унес с собой в могилу.

 

 

 



[1]Господи, как велик твой зверинец! (нем.)

[2] Просто прелесть (франц.)

 

 

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ДИОНИС

 

 Вернувшись в Китайскую деревню, Светлана к своей радости обнаружила в доме долгожданного гостя. Граф Закревский собственной персоной сидел за чайным столиком в обществе свояченицы. Девушке показалось, что они о чем-то спорили, но стоило ей переступить порог, сразу же замолчали.

– Наконец-то! – Светлана кинулась отцу на шею, и тот обнял ее, ласково гладя по волосам. – Почему вы не приезжали так долго? Я так ждала вас...

– Я приехал сразу, как только смог, – туманно ответил он, выпуская ее из объятий. – Ну что, как тебе в Царском Селе? Не надоели эти кукольные домики? Ничего, отделка нашей дачи уже закончена, можно переезжать.

– Господи, до этого ли сейчас, – Светлана отмахнулась. – Отец, нам нужно поговорить... Вы ведь знаете о том, что случилось с Миклошем?

Арсений Андреевич помрачнел.

– Да, знаю. Конечно же, мы все обсудим.

Оля, судя по виду, чем-то расстроенная, нарушила молчание:

– Светлана, я надеюсь, все благополучно? Капитолина мне рассказала, что ты поехала в Новый дворец.

– Полковник Шереметев скончался... – вздохнув, объяснила племянница.

– Боже! – охнула тетушка.

– Но перед смертью он полностью признал свою вину. Теперь его величество знает, что в действительности произошло тогда между Миклошем и полковником...

И Светлана вкратце рассказала графине Платер и отцу о том, что видела и слышала этим утром в Новом дворце.

– Упокой Господи его душу, – Оля истово перекрестилась. – Все же он покинул этот мир честным человеком... Значит, есть надежда, что все образуется!

Ободряюще улыбнувшись племяннице,  она поднялась из-за стола.

– Беседуйте. Я не стану вам мешать.

И, немного прихрамывая, скрылась за дверью спальни.

– Самое ужасное, – без промедления начала Светлана, усевшись за стол рядом с отцом, – что я даже близко не представляю, какое решение примет император. Он загадочен, как сфинкс, невозможно понять, что в действительности у него на уме...

Арсений Андреевич невесело усмехнулся этому наблюдению, а дочь продолжала говорить, изливая свои  тревоги и надежды, рассказала обо всем, что случилось со дня ее прибытия в Царское Село, не умолчав и о ночном свидании с женихом на гауптвахте.

Отец слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов, и мало-помалу его безучастное молчание начало беспокоить Светлану.

– Отец... – она тронула его за руку, – когда вы намерены говорить с его величеством о Миклоше?

– Говорить?.. – отец, в течение всего разговора рассеянно созерцавший узор на чашке с недопитым кофе, наконец поднял голову.

Глаза его лишь на секунду остановились на обеспокоенном лице дочери и, отведя поспешно взгляд, он глухо произнес:

– Светлана, я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах разумнее всего будет разорвать помолвку.

– Что?!..

Светлана уставилась на него, ошеломленно распахнув глаза. Ее отец не мог сказать такое. Она отказывалась верить своим ушам.

– Вы шутите? – она медленно поднялась, опираясь дрогнувшей рукой о край стола. – Если это шутка, отец, то весьма странная...

– Нет, дитя мое, я не шучу. – он наконец нашел в себе силы ответить на ее взгляд. – Я очень хотел, чтобы ты стала княгиней, но, увы, Миклош сам, собственными руками разрушил свое будущее. Так что, как это ни печально, но придется искать тебе другого жениха.

– Вы... Да как же вы можете! – девушка задыхалась от потрясения и бессильного гнева. – Я думала, что Миклош для вас как сын, а вам.. вам нужны были только его имя и титул?! Боже...

Она никогда не думала, что наступит в жизни момент, когда душа содрогнется от презрения к собственному горячо любимому отцу. Худородный провинциальный дворянчик, выскочка, из грязи в князи, с дарованным императором графским титулом, который был ему, словно корове седло, как же ему хотелось породниться с природным князем, истинным аристократом, потомком древнего, легендарного рода... А теперь, когда Фортуна отвернулась от Миклоша, получается, отвергнутый зять и дочь – всего лишь бессловесные пешки, которых можно в любой момент смести с доски, чтобы начать новую партию?!

Но она еще не теряла надежды достучаться до отца, воззвав к его разуму и совести.

– Вспомните, ведь вы же сами восхищались Миклошем! Считали его образцом всех достоинств и самым лучшим мужем для меня!

– Он и вправду человек на редкость достойный, разве я спорю, – отозвался Арсений Андреевич. – Но какое это имеет значение сейчас, когда все его перспективы лопнули, как мыльный пузырь? Ты что, не понимаешь, что Государь никогда не простит такого бесчинства? – возвысив голос, продолжал он. – Это не просто дуэль. Это варварская резня, устроенная в императорском дворце, практически на глазах его величества! Чем заканчивается подобное, рассказать тебе? Разжалование в солдаты без права выслуги, у черта на рогах, и это в лучшем случае. А в худшем – лишение чинов и дворянства и ссылка в Сибирь на рудники! Ты хочешь себе такой судьбы?

– Мне все равно! – выкрикнула Светлана. – Отец, как вы можете? Неужели вы не понимаете, что я люблю его? Миклош посватался ко мне, когда все от меня отвернулись, он бы даже из гвардии ушел, если бы Орлов не дал разрешение на брак с такой, как я! Он отказался от приданого, потому что ему нужна была только я, а вы хотите, чтобы я его предала?!

В комнате на миг воцарилась тишина.

– Отец... – девушка всхлипнула, – вы же никогда не предавали друзей... Вы стольких людей выручили из беды, помогали бескорыстно всем, кто нуждался в помощи. И не боялись потерять расположение императора. Я знаю, мне Давыдов, когда был в Петербурге прошлой зимой, рассказывал, сколько вы сделали для него и для многих других. И тетушки тоже рассказывали, да об этом все знают! Как же так?

Она горько заплакала, не в силах сдержать слез.

Граф Закревский издал полный отчаяния стон, зарываясь пальцами в свои редеющие волосы.

– Мои друзья вольны поступать, как им угодно, я не в ответе за их жизнь, а  ты моя дочь! Ты самое дорогое, что у меня есть, и  я не допущу, чтобы пустая прихоть, которую ты называешь любовью, сломала тебе жизнь. Пойми, Светлана, ты ведь просто не представляешь, что тебя ждет... Я не предаю Миклоша, я сделаю все, что от меня зависит, чтобы облегчить его участь, но я не позволю тебе выйти замуж за разжалованного или ссыльного. И ты не вправе осуждать меня за это.

– А вы? Вы вправе разбивать мне сердце? Для вас любовь – пустая прихоть, а для меня моя любовь – вся жизнь! – выкрикнула Светлана на грани истерики. – Как же вы можете поступать со мной, словно я игрушка? Обручить нас, позволить мне полюбить его, а потом просто выбросить его из моей жизни?!

– Я виноват, знаю. Но сейчас мне приходится выбирать из двух зол, и я выбираю меньшее. Сейчас ты этого не понимаешь, но когда-нибудь скажешь мне спасибо за то, что я не позволил тебе разделить судьбу Миклоша, не дал погубить свои лучшие годы в каком-нибудь медвежьем углу, в нищете и беспросветности.

 – Дождитесь хотя бы решения суда, – тихо сказала Светлана, вытирая текущие из глаз слезы. – К чему вы так торопитесь сжечь мосты? Я уверена, что император не допустит слишком жестокого приговора, ведь он теперь знает всю подоплеку этой истории. И потом... – она круто развернулась к отцу, пораженная внезапной мыслью, – вы так уверены, что дедушка поддержит вас в этом решении? Или вы еще не говорили с ним?

Она пытливо вглядывалась в усталое лицо отца, с трепетом ожидая ответа, от которого многое зависело.

– Говорил, – после некоторого молчания сообщил Арсений Андреевич.

– И что же?..

– Матвей Степанович считает, что следует дождаться приговора суда, прежде чем принимать какое бы то ни было решение.

Эти слова ничего особо не прояснили, но в душе Светланы все-таки затеплилась надежда. Только бы дедушка был на ее стороне!

– И я, в общем-то, склонен согласиться с ним, хотя и не жду чудес. Быть может, после оглашения приговора Миклош сам поймет, что ваши пути разошлись слишком сильно. В любом случае, тебе с самого начала лучше смириться с тем, что ты не будешь его женой.

Смириться?! С таким же успехом он мог предложить ей смириться с невозможностью дышать. Но резкие слова, уже готовые сорваться с губ, вдруг замерли на языке. Пробудившееся внезапно чувство осторожности настойчиво призвало ее к молчанию. Не следует больше протестовать. Разумнее и вправду сделать вид, что она готова согласиться с его решением. Иначе, если продолжать упорствовать, отец вполне может силой увезти ее в Петербург и посадить под домашний арест.

– Я понимаю, что это будет нелегко, – помолчав, добавил Арсений Андреевич. – Но тебе придется подчиниться, Светлана, хочешь ты этого или нет.

Вся ее гордость, все так тщательно лелеемое свободолюбие вскипели при одной мысли о том, какого ответа он ждет от нее. Но выхода не было. Она должна сказать то, чего хочет отец. Ради Миклоша, ради их общего будущего...

– Хорошо, – зубы сжимались, мышцы лица против воли растягивались в гримасу отвращения, – я постараюсь сделать так, как вы хотите.

Отец долго смотрел на нее, явно удивленный тем, что после бури возмущения и моря слез, его строптивица так скоро проявила послушание. Но, очевидно, мысль о том, что глупенькая маленькая дочурка способна на такое изощренное вероломство, показалась ему чрезмерной.

Говорить больше было не о чем, и Светлана мысленно взмолилась, чтобы отец как можно скорее ушел, избавив ее от своего присутствия. Но, к счастью, он и сам не пожелал задерживаться дольше, чем необходимо.

– Я еще пробуду в Царском Селе какое-то время, – скороговоркой сообщил граф Закревский, берясь за ручку двери. – Если буду нужен, отправь записку в Новый дворец, там знают, где меня искать. Мой поклон Ольге Матвеевне...

Когда дверь захлопнулась, Светлана опустилась на стул, подперев голову дрогнувшей рукой.

Удар прилетел оттуда, откуда она его никак не ждала.  И как ей быть, когда все на свете теперь против нее? Только и остается надеяться, что Бог поможет...

Из спальни выглянула тетушка.

– Он тебе сказал? – не оборачиваясь, глухо спросила Светлана.

Подойдя, Ольга села за стол и, тяжело вздохнув, кивнула:

– Да.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Светочка, я не могу осуждать его, – негромко отозвалась молодая женщина. – Он заботится в первую очередь о тебе...

– Да плевать мне! – Светлана оборвала ее так грубо, что тетушка ошарашенно умолкла. – Не надо мне излагать его мотивы, мне до них дела нет. Что ты собираешься делать? Тоже поставишь меня перед фактом, лишив своей поддержки, или еще поразмыслишь, как мой дражайший дедушка?

– Ну зачем ты так? – с упреком сказала Оля. – Какой повод я дала обвинять меня в подобном отношении? Я понимаю, что тебе сейчас очень тяжело... для меня решение твоего отца тоже было полной неожиданностью, и весьма неприятной, но возьми себя в руки. Эти вульгарные слова тебя не красят.

– Прости, – сухо ответила Светлана, вставая из-за стола. – Я такая, какая есть, и лучше не стану. Даже в Смольном я никогда не была парфеткой[1], а уж теперь, после всего, что было, меня признали бы самой конченной мовешкой, какую только носит земля. Впрочем, мне все равно.

– Это, конечно, очень умно – обидеться самой после того, как обидела меня, – сдержанно отозвалась тетушка. – Давай лучше прекратим этот разговор, пока мы не наговорили друг другу в сердцах того, о чем потом будем жалеть. Тебе нужно остыть и обдумать как следует то, что сказал твой отец. А я пойду отдохну. Поговорим позже.

Светлана бросила виноватый взгляд в спину тетушки, скрывшейся за дверьми спальни. Оля права. С ее горячностью и дурной привычкой говорить все, что придет в голову, можно легко остаться без друзей, коих и так было очень немного... Ну почему мы обижаем всегда именно тех, кого любим больше всего?..

 

 

***

 

Светлана распахнула окно, выходящее в маленький сад и, облокотившись о подоконник, вдохнула нежный аромат цветущей сирени.

Сгущались сумерки, угасал еще один день, проведенный в Китайской деревне. Один из последних дней... Должно быть, уже совсем скоро она вернется в Петербург, где военный суд решит судьбу Миклоша, – их общую судьбу, и жизнь изменится навсегда. Но какой будет эта жизнь? Что ждет их после суда? И смогут ли они, вопреки запрету отца, обвенчаться?

Она со вздохом сомкнула ресницы, снова вспоминая встречу на гауптвахте. Изувеченное шрамами, любимое лицо, синие глаза, не сводившие с нее зачарованного взгляда, прикосновение горячих губ к трепещущим пальцам... его сильные и нежные руки... Как отчаянно, до горьких, неудержимых слез, до безумной звериной тоски в лунную ночь, ей нужны сейчас эта сила и нежность. Хоть один, самый крохотный знак любви, несколько ободряющих, ласковых слов, которые дадут ей знать, что Миклош по-прежнему думает о ней, что он ее не забыл...

Гроздья сирени, пышно цветущей под окнами, вдруг зашуршали, заколыхавшись, точно от ветра, потом чуть слышно треснула ветка, и Светлана, насторожившись, вгляделась в тенистые заросли.

Она была в домике одна. Оля в гостях у мадам Карамзиной, Капитолина же отправилась к аптекарю за мазью для тетушки. Бояться в Китайской деревне было некого, и все же в груди нехорошо екнуло.

– Кто здесь? – окликнула Светлана.

Несколько долгих мгновений кругом было тихо, и наконец совсем рядом раздался юношеский голос:

–  Ma chre cousine...

Ветви раздвинулись, и стройная фигура в алом виц-мундире вышла из тени. Склонив курчавую голову в небрежном поклоне, Алексей остановился под окном, и девушка поспешно выпрямилась. Первой мыслью было захлопнуть створки, не вступая ни в какие разговоры с кузеном. Но почти сразу же она поняла, что подобное бегство будет выглядеть сущим ребячеством и, не двигаясь с места, холодно спросила:

– Зачем ты здесь?

– Мне стало скучно, – неторопливо протянул Алексей, – и я вспомнил о маленькой кузине, которая, без сомнения, будет рада разделить со мной эту скуку...

– Будет рада?! – Светлана едва сдержала жгучее желание залепить кузену пощечину. – Пошел вон! Чтоб я тебя здесь больше никогда не видела! И передай Саше: мне очень жаль, что он не продырявил тебя насквозь!

– Жаль? В самом деле?!

И не успела  она опомниться, как Алексей, запрыгнув на подоконник, ворвался в комнату и прижал ошеломленную кузину к простенку между окнами:

– Значит, это и есть твоя любовь? Недолго же она длилась!

Его низкий, вибрирующий голос, полузабытый пряный аромат и тепло дыхания на секунду пробудили в душе нечто, казавшееся давно похороненным. И тогда, еще больше разозлившись от неуместности этих воспоминаний, Светлана уперлась кулачками в грудь Алексея, пытаясь вырваться из его рук:

– Отпусти! Как у тебя хватает наглости упрекать меня в этом, после того, что ты сделал?

Юноша немного ослабил хватку, но отступить – не отступил.

– Я просто хочу понять: что, черт побери, с тобой происходит?! Ты закипаешь каждый раз, когда я появляюсь рядом! И пытаешься убедить меня в том, что тебе все равно. Хорошо, сделаю вид, что верю! Объясни мне только одно: почему мы не можем дружить, как раньше? Что изменилось?

– Я изменилась, – устало ответила Светлана. – Трудно остаться прежней после того, как человек, ближе которого у меня не было, не погнушался публично растоптать меня.

Ладони Алексея, лежавшие на ее плечах, чуть заметно дрогнули. Странное, никогда прежде не виденное выражение отразилось на его лице, словно слетела вдруг так долго носимая маска. Отпустив кузину, он прислонился к стене рядом с ней и после долгого молчания, которое Светлана отчего-то не прерывала, наконец тихо сказал:

– Я ведь не знал...

И столько тоски и раскаяния было в этих словах, что девушка впервые в жизни ощутила нечто вроде жалости к своему блистательному кузену. Но этой жалости было слишком мало, чтобы забыть причиненную им жестокую боль и простить. Помедлив, она отозвалась:

– Чего ты не знал? Что у меня есть душа? Чувства? И что мне тоже может быть больно?

– Я не знал прежде о том, что ты любишь меня, – глухо выговорил Алексей. – Я об этом даже не думал... Ты мне казалась слишком маленькой для каких-то серьезных чувств.

Горько усмехнувшись, Светлана покачала головой:

– Все давно умерло. И та глупая монастырка, что за тобой раздетая в метель убежала, тоже умерла. Забудь.

Несколько секунд в комнате не слышалось ничего, кроме его прерывистого дыхания и тихого шелеста ветра в ветвях сирени за окном. Светлана молчала. Казалось, ей было уже безразлично, что он скажет, безразлично – уйдет или останется. Все проходит; прошло и это. И не имели больше значения прежние пылкие чувства, связанные с ним мечты и надежды, которые казались вечными. Она придумала себе эту любовь. Того Алексея, которого она любила, на свете никогда не существовало.

– Прости, – услышала она, погрузившись в свои невеселые мысли. – Мне так жаль...

– Зачем тебе мое прощение? – Светлана пожала плечами. – Что оно тебе даст?

– Быть может, надежду на то, что однажды все станет как прежде? – тихо сказал он.

– Как раньше уже никогда не станет.

Но ни жестокие слова, ни холод и равнодушие в ее голосе не действовали на него. Алексей упрямо покачал головой:

– Светлана, пожалуйста... Мне так не хватает тебя.

Неужели это говорит ее гордый, как Сатана, кузен? Впрочем... Когда-нибудь им обоим суждено гореть в адовом пламени за непомерную гордыню. Как никто другой, она понимала, чего ему стоило прийти сюда и произнести даже эту  незамысловатую просьбу о прощении.

Что же привело его к ней? И что скрывается за этим нежданным раскаянием? Она больше не хотела знать. К прошлому нет и никогда не будет возврата. Слишком поздно...

И Светлана решительно сказала:

– Тебе пора.

Наверное, еще до того, как прозвучал ее голос, Алексей понял, что сердца кузины ему не растопить. Он молча кивнул, безропотно отлепляясь от стены, но потом вдруг после некоторого колебания тихо попросил:

– Проводи меня. Хотя бы немного...

 

...Деревенская улица была безлюдна, но находиться здесь слишком долго в обществе Алексея, Светлане все же не хотелось. Она неохотно сделала несколько шагов, отдаляясь от дома, и остановилась, услышав вопрос кузена:

– Ты все еще хочешь стать женой Батори?

– Не надо об этом, Алеша.

– Я просто хочу быть уверен, что это действительно любовь, а не жертва с твоей стороны...

– Да чем бы оно ни было, – перебила Светлана. Меньше всего ей хотелось говорить с кузеном о Миклоше и еще менее – доказывать незыблемость своих чувств. – Какое тебе до этого дело? Ни моя любовь, ни мои жертвы тебя больше не касаются!

Напрасно она это сказала... Черные глаза мгновенно ожили, так пристально вглядываясь в ее лицо, что девушка невольно потупилась,  чувствуя, что теряется под этим неотступным взглядом.

Алексей шагнул ближе и, словно забыв, что они посреди улицы, хоть и пустынной, вдруг обнял за плечи жестом таким памятным... что на один краткий миг время точно повернуло вспять, и теплый майский вечер померк в ее глазах, сменившись декабрьской вьюгой...

Кровь и слезы на белом снегу – вот и все, что осталось от ее любви, но память не хочет оставить ее в прошлом, возвращаясь снова и снова, терзая душу... Господи, неужели ей никогда не забыть эту проклятую ночь и все, что связывало их?..

Светлана вздрогнула, пытаясь отстраниться, когда ласкающая ладонь, скользнув по щеке, зарылась в ее длинные локоны, но юноша не отпустил и тихо сказал,  по-прежнему не сводя с нее настойчивого взгляда: 

– Выслушай меня... Ты больше не хочешь считать меня своим другом, что ж, твое право. Но от кровного родства так просто отмахнуться не выйдет,  и я, на правах твоего старшего брата, пусть даже всего лишь троюродного, хочу предостеречь тебя. Прежде чем принять решение, от которого будет зависеть вся твоя жизнь, подумай как следует: действительно ли ты любишь Батори и готова стать его женой, особенно в нынешних, печальных для него обстоятельствах?

– Да что же вы все хороните нас обоих раньше времени? – со злостью бросила девушка. – Ведь даже суда еще не было...

Кузен не дал ей договорить, приложив пальцы к ее губам движением повелительным и одновременно нежным:

– Обещай мне. Что подумаешь над тем, что я сказал. Это все, о чем я прошу тебя.

Но она уже не слушала его, заметив краем глаза какое-то движение вдалеке, за спиной Алексея. Невысокого роста мужчина в белом солдатском мундире вышел из арки Большого Каприза и шел по дороге, приближаясь к ним. В вечернем сумраке, озаренном лишь неверным светом уличного фонаря, Светлана не сразу смогла разглядеть его, но сердце вдруг отчего-то часто забилось. Молча отодвинув кузена с дороги, она шагнула навстречу незнакомцу.

– Что с тобой? – Алексей обернулся, всматриваясь в белый силуэт, и гримаса недовольства исказила его черты.

Светлана не ответила, взволнованно следя за приближением незнакомца.

Она уже где-то видела эту невысокую фигуру, смуглое, обветренное лицо, внимательный взгляд глубоко сидящих темных глаз... Неужели?.. Дионис! Ординарец Миклоша, тот маленький грек, которого она встретила после дуэли на Елагином острове?

Дионис, – похоже, это и вправду был он, тоже заметил стоявшую посреди дороги молодую пару и шаги его немного замедлились, но тут Светлана, не сдержав своего нетерпения, рванулась ему навстречу:

- Дионис, не может быть! Это действительно вы?

Огромные, сияющие глаза девушки смотрели с такой доверчивой надеждой, что тревожное недоумение на лице мужчины почти сразу же рассеялось. Он белозубо улыбнулся, склонившись перед ней в почтительном поклоне:

– Вы узнали меня, госпожа графиня?

– Да, конечно, – лицо Светланы осветилось ответной улыбкой. – Вы же здесь неслучайно? Вы пришли ко мне?

– Именно так, – подтвердил Дионис. – Я принес письмо от моего господина.

– Идемте же скорее!

Алексей с холодным изумлением наблюдал за тем, как его кузина, едва не захлебываясь от восторга, любезничает с каким-то проходимцем. Прежде чем последовать за барышней, этот проходимец задержал задумчивый взгляд на лице корнета Шаховского; Светлана на ходу отстраненно подумала о том, что он, несомненно, видел это нелепое объятие и сделал свои выводы... Но радости, причиной которой было нежданное появление посланца, эта мысль не омрачила. Дионис такой славный, конечно же, он ничего не скажет своему хозяину.

– Светлана, мы не закончили разговор, – властно бросил Алексей, когда она проходила мимо.

Остановившись возле калитки палисадника, юная графиня неохотно обернулась:

– Ну почему же, кузен, мы его как раз таки закончили. Ты сказал все, что хотел, я тебя выслушала. Что же касается твоего совета, – хорошо, я постараюсь учесть твое мнение.

Дионис стоял в нескольких шагах от калитки, молча ожидая завершения диалога. Его смуглое лицо словно заледенело, и на бывшего соперника своего хозяина... впрочем, бывшего ли?.. он подчеркнуто не смотрел, точно одно лишь присутствие его здесь было оскорбительно.

– Что ж, – тон юноши был подчеркнуто небрежен, но ладонь, лежавшая на эфесе палаша, непроизвольно сжалась. – Belle fille et mchante robe trouvent toujours qui les accroche. Bonne chance, chre cousine.[2]  Она вам непременно пригодится.

Ни один мускул не дрогнул на лице маленького грека, но Светлане отчего-то показалось, что сказанные корнетом слова, как и их неодобрительный смысл, он прекрасно понял. Она пренебрежительно рассмеялась, стараясь не показывать, насколько задела ее эта шпилька:

– А тем, кому не посчастливилось зацепиться, остается только изливать желчь.  Удачи и вам в этом нелегком деле, кузен, и спасибо за добрые пожелания!

Выпустив эту парфянскую стрелу, Светлана вошла в калитку, отчаянно желая, чтобы между ней и Алексеем оказалось как можно больше пространства и непробиваемых стен. Дионис шел следом и, бросив на него взгляд через плечо, она успела заметить тонкую улыбку, скользнувшую по его губам.

– Parlez-vous franais, Dionysos?[3] – полюбопытствовала Светлана.

– Assez bien, mademoiselle[4], – сдержанно ответил он.

Светлана кивнула, молча принимая услышанное к сведению. Образованные слуги отнюдь не были диковиной, но Дионис с его полной достоинства манерой держаться, отличался и от них. Она бережно приняла протянутый посланцем конверт и, взявшись за ручку двери, сказала:

– Подождите меня, я сейчас вернусь.

Оставаться в доме, где в воздухе еще витало нервное напряжение после разговора с Алексеем, желания не было и, забрав из комнаты зажженную лампу, Светлана снова вышла в сад. Опустилась на маленькую скамью, стоявшую в тени зарослей сирени и, отчего-то медля вскрыть послание, смущенно улыбнулась Дионису. Тот, правильно поняв этот взгляд и улыбку, деликатно отошел и остановился возле калитки, превратившись в безмолвную тень.

Склонившись над лампой, Светлана с замиранием сердца развернула письмо, буквы сложились в слова, и в голове сам собой зазвучал хрипловатый и бесконечно волнующий голос любимого.

«Милая моя Светлана, – писал Миклош, – вот и настало время написать вам первое письмо. Только что мне удалось узнать, что уже завтра утром меня отправят в Петербург, в расположение моего полка, и через два-три дня состоится суд.

Я могу только догадываться о том, каким будет приговор, но к какому бы решению не пришли господа заседатели, я знаю, что никогда не пожалею о том, что совершил. По-другому было нельзя, и я уверен, что вы это понимаете, моя дорогая.

Единственное, о чем я всегда буду безумно сожалеть, так это о том, что звезды так неудачно сошлись над нами, и Господь не дал мне возможности узнать вас ближе, как мечталось...

И все-таки, это было счастьем – знать, что вы есть на свете,  что оно не приснилось мне, то морозное декабрьское утро, когда я впервые увидел заплаканную девочку с золотыми косами, в нелепой солдатской шинели... Она была так отчаянно смела и так прекрасна  в своем искреннем и чистом порыве, что я влюбился, как мальчишка, с самой первой встречи...» 

Светлана читала, чувствуя, как наполняются слезами глаза. В горле стоял комок, дыхание стало прерывистым, и Дионис, должно быть, понял, что она плачет... Но у нее больше не было сил скрыть слезы.

– Ну что вы, госпожа графиня, – услышала она, – не плачьте, прошу вас! Все будет хорошо.

– Я так люблю его, Дионис, – Светлана тихонько всхлипнула. – И у меня сердце разрывается при одной мысли о том, что его ждет... Один Бог знает, чем все это кончится...

Умом она понимала, что этот человек всего лишь слуга, но это был слуга Миклоша, единственная ниточка, связывающая ее с любимым... А кроме того,  он отчего-то вызывал в душе стойкое чувство симпатии и желание довериться и открыть ему свои мысли и чаяния.

Секунду поколебавшись, маленький грек решительно приблизился и, остановившись возле барышни, с искренним сочувствием взглянул ей в лицо.

– Каким бы суровым ни оказался приговор суда, – мягко произнес он, – если вы любите моего господина, так же, как он любит вас, вы будете вместе, невзирая ни на какие преграды. Никто и никогда не сможет разлучить вас.

– Вы правы, – тихо сказала Светлана, вытирая слезы.

Сложив письмо, она неловко поднялась, избегая смотреть на него.

– Князь пишет, что уже завтра его увезут в Петербург... Значит, и мне незачем оставаться здесь. Скажите, как вы думаете: допустят ли меня присутствовать на суде?

Дионис покачал головой:

– Нет, госпожа, это исключено. На заседании могут присутствовать только офицеры полка. Мне тоже закрыт туда ход, но, – добавил он, угадав не успевший сорваться с губ девушки вопрос, – господин штаб-ротмистр Толстой будет на суде, так что, я узнаю все из первых рук и немедленно сообщу вам.

Да, точно – Толстой, кузен Ивашева и друг Миклоша... Светлана вспомнила вальяжного конногвардейца, с которым познакомилась в первый день своего прибытия в Царское Село. Едва ли она осмелилась бы обратиться к нему за помощью, – Толстой, как ей показалось, отнесся к ней не слишком доброжелательно, так что, посредничество Диониса будет очень кстати.

– Дело в том, что мне необходимо заранее знать день и час, когда состоится судебное заседание, – объяснила она. – Это возможно?

– Да, конечно. Я обещаю, госпожа графиня, что вы узнаете о нем заблаговременно, – заверил грек.

Светлана благодарно улыбнулась ему:

– Эвхаристо поли, Дионис.[5]

Услышав слова на родном языке, Дионис ответил ей теплой улыбкой и, низко склонив голову, произнес:

– Я рад служить вам, кириа.

 

 

* * *

– Кто это был? – вернувшаяся от Карамзиных Оля с удивлением посмотрела вслед Дионису, который, исполнив свое поручение, уже отправился в обратный путь по Подкапризовой дороге.

Ушел он не с пустыми руками: Светлана успела написать ответное письмо жениху, но сейчас немного жалела о том, что была, пожалуй, слишком сдержанна. Конечно, ревнители морали возразили бы, что скромной барышне и не пристала чрезмерная пылкость в проявлении чувств, но, положа руку на сердце, –  что проку от показной скромности там, где нужна только искренность? Весточка от Миклоша была таким несказанным счастьем, столько нежных, волнующих слов подарил ей любимый, а она так и не сумела победить свою робость и стать хоть чуть-чуть более откровенной, даже ради того, чтоб поддержать его в эти тревожные дни... А впрочем, может быть, это и к лучшему. Не стоит доверять бумаге первое признание в любви; лучше сказать об этом глядя в глаза. Только так, и никак иначе.

– Это ординарец Миклоша, – ответила Светлана на вопрос Оли.

– Вот как.

Тетушка обернулась. Не заметить письмо, которое племянница держала в руках, было невозможно и, поколебавшись немного, Оля  нерешительно упрекнула:

– Эта сельская вольница просто убивает на корню все правила приличия! Что бы сказал твой отец, узнав, что ты ведешь переписку с мужчиной? Едва ли он разрешил тебе нечто подобное.

– Какое это теперь имеет значение...

Захлопнув калитку палисадника, Светлана вошла в дом. Оля последовала за ней.

– Что же пишет князь Батори? – осведомилась она, проходя в спальню и, сев на край постели, с усталым вздохом потерла поврежденную лодыжку.

– Его увозят в Петербург, – Светлана остановилась на пороге. –  Завтра утром.

Тетушка бросила на нее обеспокоенный взгляд через плечо:

– Так скоро? А суд?..

– Через несколько дней.

– И что ты намерена делать?

Подойдя, Светлана села рядом.

– Вернусь в Петербург, разумеется. Я должна быть там, когда суд вынесет приговор.

– А что же ты скажешь отцу?

– Буду лгать, – Светлана невесело усмехнулась. – У меня нет другого выхода. Мой дорогой папа загнал меня в угол.

– Господи, девочка моя, – Оля покачала головой, – откуда в тебе столько упорства? Тебе же всего пятнадцать лет...

– Просто мне есть за что бороться. – по лицу Светланы скользнула печальная улыбка. – Мне никто, кроме Миклоша, не нужен. Если б ты хоть раз увидела его, ты бы меня поняла.

– Я и так понимаю тебя, – обняв племянницу, тетушка ласково притянула ее к себе. – Если любишь, что еще остается, кроме как идти за любимым хоть на край света?

– Оленька, – спрятав лицо на ее плече, покаянно шепнула Светлана, – прости меня, пожалуйста... Я не хотела обидеть тебя.

Графиня Платер негромко вздохнула.

– Вам, девицам, Бог все простит... Я не обижаюсь, Светочка. Мало ли, что в сердцах сказано.

Убедившись, что мир окончательно восстановлен, Светлана успокоенно затихла в объятиях тетушки. Как жаль, что ее милая, ласковая, любимая Оля не может быть рядом всегда.

Тихонько шмыгнув носом, она наконец нарушила молчание:

– Ты пахнешь совсем как мама...

Тонкая рука, гладившая ее волосы, дрогнула.

– Неужели ты так хорошо ее помнишь?

Светлана кивнула:

– Я многое помню. Она казалась мне прекрасной, словно фея из сказки. И все вокруг говорили, что у нее ангельский характер. А какая солнечная была улыбка! И такой же нежный голос как у тебя...  Оля, почему все так несправедливо? Ведь маме было всего двадцать три года... И бабушка была еще совсем нестарой...И почему никто не рассказал мне, что они погибли во время пожара?

В больших черных глазах Оли заблестели слезы. Даже теперь, спустя девять лет, ей хотелось умереть, когда память снова и снова пытала ее страшными воспоминаниями о новогодней ночи 1811 года, унесшей жизни матери и сестры. Неужели эта рана никогда не перестанет болеть?..

– Господи, маленькая моя, откуда ты об этом знаешь? – с трудом выговорила она.

– Алексей рассказал. Давно, еще два года назад.

– Бесчувственный чурбан! Зачем он это сделал?

– Он не виноват, – тихо возразила Светлана. – Просто не знал, что от меня это скрывают...

– Скрывают, потому что не хотят причинить тебе еще более сильную боль, – после долгой паузы глухо отозвалась Оля. – Один только Бог знает, как я и Веро сумели пережить чудовищную гибель Ирен и мамочки, а что испытали отец и Арсений Андреевич, я и представить не берусь. И ты хотела, чтобы мы возложили бремя этого ужасного знания на тебя, невинное дитя, которому еще не исполнилось тогда и семи лет? Мама и бабушка ушли на небеса, – вот и все, что тебе следовало знать, по моему мнению.

– Может быть, ты и права... Но теперь я об этом знаю. И не могу не спрашивать Бога: за что? За какие грехи?

– Господи помилуй, – Оля осенила себя крестным знамением. – Не нам об этом судить, Светочка... Неисповедимы пути Господни...

– Почему – не нам? Почему Богу было угодно, чтобы я в шесть лет осталась без матери? Почему, Оля?

Тетушка со вздохом погладила ее по кудрявой голове:

– Ты думаешь, у меня есть ответы на эти вопросы? И я не задумываюсь о том, что же это – то, что происходит со всеми  нами: Божий промысел или слепой случай? Одно могу сказать тебе: если бы твои мама и бабушка остались живы, все сложилось бы по-другому в твоей жизни. Тебя не отдали бы в Смольный, твой отец не женился бы на Грушеньке и ты, скорее всего, никогда бы не встретила князя Батори...

Светлана резко подняла голову, бессознательно отстраняясь от тетушки:

– Оля, не говори так никогда, пожалуйста! Ты пытаешься сейчас успокоить меня, но пойми... Одна эта мысль обесценивает любую человеческую жизнь. Я не хочу думать, что мы живем на свете только для того, чтобы те, кто придет после нас, могли идти по дороге, вымощенной нашей кровью и плотью...

Оля снова вздохнула, и в спальне надолго воцарилась тишина.

– Знаешь, – не глядя на нее, негромко сказала вдруг Светлана, – мне кажется, что однажды это произойдет и со мной.

Оля непонимающе взглянула на нее. И при виде устремленного в никуда, застывшего взгляда девушки, ей внезапно стало не по себе.

– Что, Светочка? – осторожно спросила она. – О чем ты говоришь? Что произойдет?

Догоравшая в канделябре свеча вдруг взметнула напоследок высокое пламя и с тихим шорохом угасла; комнатка погрузилась в темноту. Светлана встряхнула головой, точно пробуждаясь от кошмарного сна, и ощупью нашла руку Оли, радуясь тому, что в окутавшем их мраке та больше не видит ее лица.

Ответить ей она не смогла.

 

 

 

[1] От французского parfaite — «совершенный».

[2] Красивая девушка и плохое платье всегда находят, за что зацепиться (французская поговорка). Желаю удачи, дорогая кузина. (франц.)

[3] Вы говорите по-французски, Дионис? (франц.)

[4] Довольно неплохо, мадемуазель. (франц.)

[5] Большое спасибо (греческ.)

 

 

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

НЕ ПРИИДЕТ К ТЕБЕ ЗЛО...

 

 

 

...Светлана не хотела уезжать из Царского Села, не повидав Ивашева, поэтому в день отъезда еще ранним утром отправила ему записку. Он, к счастью, приехал, хоть и с опозданием, но был чем-то очень озабочен и невесел.

– Что случилось? – поспешно спросила Светлана при виде хмурого лица своего нового друга, когда они встретились возле калитки палисадника.

– Я должен срочно уехать, – ошарашил ее Ивашев. – Отправляюсь в Москву по делам полка.

У Светланы вытянулось лицо.

– Это надолго?

Он пожал плечами:

– Трудно сказать. Наверное, вернусь не раньше, чем недели через две, а то и дольше.

– Как долго!.. А я так надеялась, что... – она не договорила.

– Сам надеялся, – угрюмо бросил Ивашев. – Хотел выхлопотать себе небольшой отпуск, чтобы быть с тобой в день суда и после, но... Генерал даже не стал меня слушать.

Светлана вздохнула.

– Нет-нет, дорогая, без поддержки ты не останешься, – поспешил ободрить ее Василий. – Мой кузен Толстой помнит о тебе, и как только состоится суд, ты сразу же все узнаешь.

Она не стала рассказывать другу о том, что уже заручилась поддержкой в этом деле: минут, отведенных на прощание, было слишком мало. Они и так с Олей задержались, ожидая Ивашева. Светлана оглянулась на тетушку, которая выглядывала из окошка кареты, нетерпеливо ожидая, когда уже племянница наговорится со своим другом-кавалергардом, и можно будет наконец отправиться в путь.

– У нас в полку говорят, что ты была при последнем разговоре Шереметева с Государем, – сказал тем временем Василий. – Это правда?

Светлана удивленно приподняла брови:

– Откуда такие сведения?

– От наших ничего не скроешь, – сдержанно усмехнулся он. – Видели тебя там, красавица. Посвятишь меня в сию тайну?

– Да это и не тайна. Сама хотела узнать, что ты об этом думаешь, – собравшись с мыслями, Светлана постаралась как можно точнее передать рассказ покойного адъютанта и реакцию на него августейших особ.

Внимательно выслушав ее, Ивашев удовлетворенно заметил:

– Ну что ж, все совсем не так плохо, как могло бы быть.

– Ты так считаешь? – оживилась девушка.

– Конечно. Подумай сама: теперь, когда нет уже никаких сомнений в том, что эта дуэль была преднамеренной провокацией со стороны Шереметева, Михаил Павлович должен очень постараться, чтобы сохранить свое реноме. В свете очень живо обсуждают сейчас эту историю и, заметь, практически никто не сомневается, что Шереметев решился на этот шаг под давлением его высочества.

– Он ведь это отрицал, – возразила Светлана. – Перед смертью не лгут.

– Ты в это веришь? – саркастически хмыкнул Ивашев. – Я тебя умоляю!.. Не будь наивной, дорогая. Такие преданные псы, как Шереметев, возьмут на душу любой грех, лишь бы только обелить хозяина.

– Не знаю, что и сказать...

– Бог с ним, с Шереметевым. Главное, пойми:  если приговор окажется слишком жестоким, это будет выглядеть как устранение соперника. И Михаил Павлович, без сомнения, это понимает. И понимает он также то, что единственный сейчас для него способ искупить свою вину перед тобой, это сделать все возможное, чтобы судьи приговор максимально смягчили. И, поверь мне, его высочество употребит для этого все свое влияние.

Светлана задумалась. Смутные надежды на то, что великий князь Михаил постарается исправить содеянное, чтобы не потерять окончательно ее расположение, и прежде ее посещали. Но теперь, когда такие же мысли озвучил и Ивашев, она окончательно уверилась в том, что это и впрямь возможно, и немного приободрилась.

Вот только, когда стали прощаться, сердце снова заныло в жгучей тоске. Она только успела привязаться к нему, а уже предстояло расстаться. Один Бог знает, когда она теперь увидит Ивашева, и увидит ли? Стоит ли надеяться на что-то, когда не знаешь даже, как повернется твоя жизнь всего через несколько дней?..

– Вася, мне так страшно... – тихо пожаловалась она, невольно опуская глаза под зорким взглядом зеленых глаз.

Юноша бережно взял ее руку в свои и, склонив белокурую голову, прижался горячими губами к нежной коже.

– Ты его любишь, – негромко отозвался он, – и этот страх будет всегда. Наверное, так и должно быть у вас, женщин. Но знаешь, Светлана, мне отчего-то кажется, что даже если я фатально ошибаюсь, и нашего друга не ждет ничего хорошего, вы с ним все равно будете вместе. И не потому, что он об этом мечтал. А потому что ты этого по-настоящему хочешь. А значит, так оно и будет.

В глазах Светланы заблестели слезы. Он произнес именно то, что ей так необходимо было услышать. Вася, милый... как же ей будет не хватать его... И за какие провинности Господь так скоро решил отнять у нее едва обретенного друга?..

 

Петербург встретил их привычным дождем и сыростью, и ощутимой нервозностью в стенах родного дома. Когда по приезде уселись пить чай в гостиной, в обществе странно молчаливой сегодня Аграфены, двери вдруг с грохотом распахнулись и в комнату, на ходу развязывая ленты промокшей шляпки, стремительно вошла тетушка Веро.

– С возвращением! – с этими словами ни в чем не повинная шляпка полетела в угол, а ее владелица, скрестив руки на груди, пригвоздила Светлану достойным инквизитора взглядом.

– День добрый, Верочка, – осторожно подала голос сидевшая рядом с племянницей на диване Оля.

– Очень добрый, – процедила Веро, даже не посмотрев на сестру и, по-прежнему не сводя глаз с настороженно молчавшей Светланы, выдала: – А ты у нас, племянница, как оказалось, на редкость благоразумная девица, кто бы мог подумать! Вовремя поняла, что брак с князем Батори в нынешних обстоятельствах не имеет перспектив и дала ему отставку. Браво!

– Я?! – Светлана в совершенном изумлении оглянулась на Олю, и тут же прикусила язык.

– Ну не я же? Твой отец не далее как вчера объявил нам, что помолвка разорвана. И что ты, поразмыслив, охотно согласилась с этим мудрым решением! Разве не так?

Светлана и Оля снова переглянулись.

– Это не так просто объяснить, Веро, – медленно начала Светлана, покосившись на внимательно слушавшую разговор Аграфену. Как бы хорошо ни относилась к ней мачеха, она была прежде всего супругой ее отца, и обсуждать при ней сложившуюся ситуацию было, пожалуй, все же рискованно.

– В общем-то, наш зять... – вставила Оля, не зная, как поддержать растерявшуюся племянницу, – точнее, бывший зять, выдает желаемое за действительное. Не так уж и легко далось Светочке это решение...

Веро сосредоточенно помолчала, не без подозрения разглядывая лица сестры и племянницы и наконец властно обратилась к хозяйке дома:

– Грушенька, ты позволишь нам обсудить наши семейные дела наедине?

– Что ж, если вы мне не доверяете... – пожав изящными плечиками, та поднялась из кресла.

– Не в этом дело, – не утруждая себя излишней деликатностью, ответила княжна Сабур. – А впрочем, ты и сама все понимаешь.

Когда за Аграфеной закрылась дверь, Веро плюхнулась в кресло и непререкаемым тоном распорядилась:

– Рассказывайте.

– Что ты хочешь услышать? – негромко отозвалась Светлана.

– Ты действительно сказала отцу, что согласна аннулировать помолвку?

Светлана тяжело вздохнула.

– А что мне еще оставалось, Веро? Иначе он посадил бы меня под замок. А мне нужна свобода, чтобы действовать.

Суровое выражение на румяном личике княжны Сабур немного смягчилось.

– То есть, – осторожно начала она, инстинктивно понижая голос, – это все только притворство? Ты не собираешься отказываться от Миклоша?

– Разумеется, нет, – с упреком сказала Светлана.

– Хм... – откинувшись на спинку кресла, тетушка с удивлением покачала головой. – Стало быть, я все-таки в тебе не ошиблась.

Племянница невесело усмехнулась в ответ:

– Учитывая, что ты постоянно ругала меня на чем свет стоит, звучит странно.

– Не бери в голову, – беспечно отмахнулась Веро. – Главное, ты способна понять, что твой жених настоящий бриллиант, и отпускать его от себя – верх глупости. А что, кстати, говорит он сам? Ты смогла увидеться с ним?

– Да, мы виделись. – Светлана вздохнула. – Миклош готов был отказаться от брака, считая, что так для меня будет лучше, но я дала ему понять, что... что я хочу быть с ним... – она смущенно потупилась.

Выслушав ее, Веро перевела взгляд на младшую сестру:

– Что скажешь, сестренка?

– Даже не представляю, что тут сказать, – Ольга беспомощно развела руками. – В нашей семье, на моей памяти еще никто не венчался без родительского благословения, не приведи Господи...

– Все когда-то случается в первый раз, – невозмутимо изрекла Веро. – Но не забывайте, что для венчания нам нужно еще и разрешение митрополита, и папы римского. Как я понимаю, ни то, ни другое пока не получено? И если на согласие католической церкви в данных обстоятельствах еще можно рассчитывать, то разрешение православной без участия твоего отца, Светлана, едва ли удастся получить.

– Господи! – Светлана схватилась за голову. – Я совсем об этом забыла...

– В любом случае, – продолжала тетушка, успокаивающе похлопав ее по руке, – это заботы на будущее. А сейчас, как я понимаю, следует терпеливо ждать, к какому решению придут господа судьи.

Светлана отпила глоток остывшего чая, прежде чем спросить:

– Веро, а что говорит по этому поводу дедушка?

– Он очень раздосадован, все-таки Миклош пришелся ему по душе... Но на твоем месте я не стала бы так безоговорочно рассчитывать на его поддержку, – поспешно добавила княжна Сабур при виде надежды, вспыхнувшей в глазах племянницы. – Пойми, ты его внучка, и думает он прежде всего о твоем благе.

– Веро, я думаю, еще рано сбрасывать нашего отца со счетов, – сказала Ольга. – Не будем торопить события.

– Ты права, – согласилась старшая сестра. – Поживем – увидим. Я просто хочу, чтобы наша барышня уяснила: лучше с самого начала быть готовой к тому, что окончательный выбор придется делать самой, без возможности спрятаться за чью-то широкую спину.

Тяжело вздохнув, Светлана обвела тетушек внимательным взглядом: ободряюще улыбнувшуюся ей Олю и смотревшую сурово и испытующе Веро.

– Но ведь вы обе за меня? – голос почти не дрогнул.

– Мы за тебя, – серьезно подтвердила княжна Сабур, – если только ты сама за себя постоять сможешь.

Светлана решительно кивнула:

– Я смогу.

 

 

***

 

– ... Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое...

Когда последние слова псалма затихли на губах, Светлана осенила себя крестным знамением и застыла перед иконой, с надеждой вглядываясь в неподвижный лик Христа. Все эти дни, с тех пор, как вернулась в Петербург, она не переставая молилась за Миклоша, проводя в церкви долгие часы и не находя покоя.

Суд должен был состояться сегодня. Здесь, в Никольском соборе, она ждала Диониса, который обещал прийти сразу же, как только станет известно решение суда. Грек сразу предупредил ее, что судебное заседание скорее всего затянется; так оно и вышло, и терпение Светланы было уже на исходе. Будь ее воля, она была бы сейчас в Конногвардейском переулке, возле штаба полка, в надежде хоть на секунду увидеть Миклоша... Но, увы, ее мог заметить там кто-нибудь из знакомых и рассказать отцу, так что, Светлана благоразумно решила не привлекать к себе лишнего внимания.

В соборе вместе с нею была Веро, но молитвенные бдения тетушку не занимали, и она проводила время в притворе, давая возможность племяннице побыть в относительном уединении. Дневная служба уже закончилась, храм был почти пуст. И никто не мешал ее молитвам...

– За кого Господа просишь так истово, девица? – шепнул за спиной незнакомый голос.

Обернувшись, Светлана застыла в изумлении, не сразу поняв, кто перед ней. Рядом стояла немолодая, исхудавшая до болезненности женщина в мужской одежде – висящем на ней мешком старомодном кафтане военного покроя, простоволосая и коротко, по-мужски, стриженная. То ли блаженная, то ли просто бродяжка... Яркие серые глаза незнакомки пытливо оглядели девушку.

– Так за кого же? – повторила она свой вопрос, чуть улыбнувшись растерянности Светланы.

– За жениха... – машинально отозвалась та.

– Что приключилось-то с ним: ранен, аль в тюрьме? – спросила незнакомка. – Или еще что?

Что-то странное было в этих словах, но умом юная графиня не сразу осознала эту странность, и покорно ответила:

– В тюрьме.

– А как зовут его?

Светлана замялась. На русский лад имя Миклоша было бы Николай, и молитвы она возносила именно за Николая, надеясь, что для Господа нет разницы католик ее любимый или же православный. Но что ответить собеседнице, сообразила не сразу, и та вдруг огорошила ее, сказав:

– Он ведь нерусский у тебя? И не в православной вере крещен?

– Откуда вы знаете? – поразилась Светлана.

– Я-то не знаю, только Господь все видит...

Светлана молчала, не зная, что и подумать. Чем дальше, тем более странными и удивительными были догадки собеседницы. Кто же перед ней?

– Не бойся меня, милая, – мягко сказала незнакомка, – я тебя не обижу. Помочь только хочу. Как же имя жениха твоего?.. А впрочем, не говори. Сама сейчас услышу, – и с этими словами она едва ощутимо прикоснулась тыльной стороной ладони к руке Светланы, застыла на секунду, словно и вправду к чему-то прислушиваясь, и лицо ее осветилось улыбкой: – Николай он. Что, верно говорю?

– Да...

Голова шла кругом. Откуда ей все известно?

– А теперь слушай меня, девица, – женщина подвела безропотно последовавшую за ней Светлану к образу Николая Чудотворца. – Вот он, покровитель твоего любимого, святой Николай Мирликийский, – она перекрестилась тонкими, почти прозрачными пальцами, глядя в черные глаза белобородого старца в синем облачении, изображенного на иконе. – У Господа защиты попросила, и у него попроси. Вокруг жениха твоего много тех, кто зла ему желает, молись, проси без устали, и услышит святой Николай, защитит...

Светлана перекрестилась вслед за незнакомкой. Последние слова заставили испуганно сжаться сердце. Много тех, кто желает ему зла... Как же ей защитить его от этого зла, Господи?

– Повторяй за мной, – шепнула между тем ее странная спутница.

И начала размеренно и тихо:

 

– Чудотворец Николай,

Защитник и Спаситель...

Помоги мне на скользкой дороге,

защити от недобрых людей...

От ходьбы пусть не ломятся ноги,

а Господь не накажет сильней.

Защити мою жизнь от плохого,

чтобы в алчности злой не пропасть.

Отведи супостата лихого,

чтоб от козней его не упасть...

 

Сосредоточившись, Светлана старательно повторяла за своей наставницей слова неизвестной ей прежде молитвы.

– Да будет воля твоя. Аминь, – незнакомка снова осенила себя крестным знамением, заканчивая молитву, и то же сделала ее ученица.

– Запомнила? – повернув голову, незнакомка с улыбкой взглянула на Светлану.

– Запомнила, матушка, – кивнула Светлана, улыбнувшись в ответ.

– Вот и славно, – женщина бережно взяла ее ладони в свои. – Если вера твоя сильна, если молитва будет от сердца, – значит, спасешь своего любимого. А теперь прости. Пора мне.

Высвободив руки Светланы, и перекрестив ее на прощание, она медленно пошла было прочь, но была остановлена поспешным вопросом:

– Кто вы, матушка? Как ваше имя? Не уходите так скоро...

Женщина обернулась.

– Нет у меня больше имени, – негромко ответила она, – кроме одного – Андрей, раб Божий. Так и поминай меня, если захочешь.

Светлана молчала, пребывая в полном замешательстве, не зная, что ответить незнакомке, и отчаянно боясь, что та все же уйдет, оставив ее наедине с тысячей вопросов, на которые уже никогда не найти ответа. Но женщина вдруг сказала:

– Не бойся того, что грядет, Мария. Тебя ждет долгая жизнь. И счастье в ней будет, и горе, и любовь, что сильна как смерть. Только чтобы прожить эту жизнь, тебе придется пройти сквозь огонь. Если одолеешь путь пламени и не свернешь на зов Лукавого, значит, не отступится от тебя Господь. Помни об этом...

...Она смотрела вслед уходящей женщине до тех пор, пока ослепляющий свет множества пылающих свечей не затмил в  ее глазах ускользающий из вида хрупкий силуэт. Смотрела, безуспешно пытаясь осознать, что же сейчас с ней произошло. И привел ее в чувство только настойчивый голос над ухом:

– Светлана, что с тобой? Ты меня слышишь? Да что же это...

Подняв глаза, она увидела перед собой встревоженное лицо тетушки.

– Веро, – она рассеянно улыбнулась ей. – Все хорошо. Я разговаривала здесь с одной удивительной женщиной. Ты не видела ее? Она вот только ушла.

– Какая женщина? – озадаченно спросила Веро,  оглядываясь по сторонам.

– Женщина в мужской одежде...

Тетушка смотрела на нее в недоумении.

– Светлана, что с тобой? Какая еще женщина в мужской одежде? Здесь никого не было. Я ведь сидела у выхода и заметила бы, если б кто-то выходил.

– Не может быть, – горячо возразила племянница. – Я же с ней разговаривала... Такая худенькая, немолодая, с короткими волосами, на ней военный мундир был старый, как в прежние времена носили...

Веро озабоченно покачала головой:

– Я так и знала, что эти молитвы до добра не доведут. У тебя уже видения начались, милая моя! Пойдем-ка на скамеечку, отдохнешь.

Они сели на скамью в притворе. Снаружи моросил нескончаемый дождь, капли воды так тихо, умиротворяюще и спокойно стучали по стеклам... Светлана растерянно молчала, перебирая в памяти разговор с незнакомкой. Должно быть, тетушка что-то путает, скорее всего, она просто задумалась и не заметила, как женщина прошла к выходу. Сердце вдруг испуганно екнуло: не забыла ли она молитву, которой научила ее незнакомка? Но слова все оказались на месте: мысленно повторив ее от начала до конца, она с облегчением убедилась в этом.

– Веро, – тихо сказала Светлана, – мне не могло это привидеться! Я видела эту женщину так же ясно, как тебя вижу. И она знала обо мне то, что ...

– Что? – настороженно спросила Веро, когда девушка смолкла, не договорив.

– Она назвала меня Марией.

Несколько мгновений тетушка с возрастающим беспокойством смотрела на племянницу, но ответить не успела. Двери храма скрипнули, отворяясь, и двое мужчин в белых мундирах переступили порог, принеся с собой запах дождя и надежды. Это были именно те, кого здесь так долго ждали: Дионис и штаб-ротмистр Григорий Толстой.

«Святой Николай, – успело промелькнуть в голове Светланы, – защити...»

– Графиня, – прижав к груди двууголку с поникшим от воды плюмажем, Толстой вежливо склонил голову, и Дионис последовал его примеру. – Счастлив снова видеть вас.

 

 

* * *

Все четверо сразу же вышли на паперть, скрывшись от дождя под навесом балкона.

– Говорите, штаб-ротмистр, прошу вас, – задохнувшись от волнения, Светлана подняла глаза к его спокойному лицу, по выражению которого, увы, невозможно было что-то разгадать. Каждая секунда промедления все больше сводила ее с ума, казалось, сердце сейчас разорвется, не выдержав. – Каков приговор?

Толстой шумно выдохнул, выразительно подняв глаза к пасмурному небу:

– Светлана Арсеньевна, успокойтесь, ради Бога! Надеюсь, вы не собираетесь снова упасть в обморок? Все совсем не так скверно, как могло бы быть, уверяю вас!

– Да говорите уже, – взмолилась Светлана и, поймав взгляд молча стоявшего рядом грека, беспомощно сказала: – Дионис, пожалуйста...

– Вы позволите мне, ваше благородие? – обратился к Толстому ординарец Миклоша.

– Если барышне так угодно, – тот сердито пожал плечами.

Дионис повернулся к Светлане:

– Приговор такой, кириа: разжаловать в поручики без права выслуги в течение трех лет и перевести тем же чином в действующую армию.

– Куда, на Кавказ? – вскинулась дрожащая девушка.

– Никак нет, – на смуглом лице Диониса промелькнула ободряющая улыбка. – В Бессарабию, в приграничные земли.

Светлана лихорадочно обдумывала услышанное. Не Сибирь, благодарение Господу, и даже не Кавказ... И в солдаты не разжаловали, сохранили офицерский чин, хоть и придется с девятого класса Табели опуститься на двенадцатый... Но Бессарабия, совсем недавно ставшая русской? Граница с Молдавским княжеством, что находилось под властью Турции... Разве не из этих мест каждый раз шла громить турок русская армия?

– Получается, – взволнованно заговорила она, – если снова начнется война с турками, он окажется в самом пекле?

Толстой снова закатил глаза.

– Графиня, если чисто гипотетически начнется война с турками, мы все окажемся в пекле. И гвардия в том числе! Или вы думаете, что мы только на Марсовом поле маршировать годимся?!

Но Светлана, вся во власти своих переживаний, пропустила эти слова мимо ушей.

– Постойте, а что означает «перевести тем же чином»?

– Если вы не знали, – сообщил Толстой, – в гвардии чины считаются на два класса выше, чем в армии. Поэтому останься Батори гвардейским поручиком, в армейском полку он вернул бы себе чин ротмистра, ну или же капитана, если полк пехотный. Но тут приговор военного суда таков, что и в армейском полку наш друг остается с чином поручика. Что поделать! Могло быть хуже.

– А полк? – выслушав, поспешно спросила Светлана. – Полк уже определен?

– Лубенский гусарский. Полк, конечно, не из лучших, – снисходительно проронил Толстой, – но хоть в пехоту кавалериста не сослали, и то спасибо. А впрочем, Светлана Арсеньевна, не забывайте, еще следует дождаться Высочайшей резолюции. Так что, все теперь зависит от его величества. Но, согласитесь, что приговор довольно мягок.

Светлана метнула на Толстого гневный взгляд:

– А если бы вас из штаб-ротмистров разжаловали в подпоручики и перевели в глухомань, в заштатный полк на окраине Империи, вы бы тоже так считали?!

Безмятежное лицо конногвардейца чуть заметно порозовело.

– Если бы я совершил то же, что и мой друг, – голос его звучал сухо, – то принял бы свою участь с таким же достоинством, что и он сам. Не надо жалеть Батори, Светлана Арсеньевна. Он не изнеженный мальчик из вашего окружения, не нюхавший пороху, его так легко не сломить.

Светлана вспыхнула, но усилием воли сдержала уже готовые сорваться с губ резкие слова: не время и не место для ссоры. Да и какое ей дело, что думает о ней и ее друзьях этот конногвардеец? Он здесь лишь для того, чтобы дать ей необходимые сведения, все остальное не имеет значения. Она машинально улыбнулась Дионису, который смотрел на нее со сдержанным сочувствием, и продолжила разговор с Толстым:

– Значит, князь Батори спокойно воспринял приговор?

– Разумеется, – кивнул тот. – Не в его характере падать духом, тем более, что мы ведь готовились к куда более худшему повороту событий.

Светлана недоверчиво покачала головой. Ночное свидание на красносельской гауптвахте снова припомнилось ей. Несмотря на долгожданную встречу, настроение у жениха было тогда далеко не самым бодрым. Что бы ни говорил Толстой, разве легко будет боевому офицеру, не один раз проливавшему кровь за Россию на поле битвы, смириться с подобным унижением? Незаслуженным, ни разу незаслуженным унижением...

– А где он теперь? – подавив тяжелый вздох, спросила Светлана.

– После суда его снова отправили на гауптвахту. И он будет находиться там, пока Государь не утвердит приговор. Если, конечно, утвердит, – Толстой развел руками.

Светлана решительно отвергла пришедшую в голову мысль о том, что император может захотеть ужесточить приговор военного суда. Нет, этого точно не может быть. Александр Павлович справедлив, кроме того, ведь он знает теперь, по чьей вине произошла дуэль. Да и великий князь Михаил этого не допустит.

– И сколько же придется ждать? – спросила она.

– Мы, конечно, надеемся, что Государь не заставит себя долго ждать и подпишет приговор в ближайшие дни, но... Кто же может знать, когда это произойдет в действительности.

До сих пор остававшаяся в тени, Веро нарушила молчание:

– Вы же сообщите нам о решении Государя, штаб-ротмистр?

– Разумеется, княжна, – Толстой учтиво склонил голову. – Я сделаю это первым делом, можете не беспокоиться. А теперь, милые дамы, позвольте мне откланяться...

Он ушел один, Дионис же задержался на некоторое время, чтобы ответить на все вопросы невесты своего господина, которых оказалось немало.

– Вы ведь не рассказали князю о решении моего отца? – при  прошлой встрече Светлана поделилась с ординарцем своим горем, но жениху попросила о том пока не рассказывать.

– Я помню ваш запрет, кириа. Князь еще ничего не знает. Хотя, думается мне, его бы это не удивило.

– Я поговорю с моим отцом еще раз, – сказала Светлана. – Быть может, узнав, что князь разжалован только в поручики, а не в солдаты, он изменит свое решение.

Дионис молча кивнул, но скептическое выражение, на секунду промелькнувшее на его лице, ясно показало, что он этих надежд, увы,  не разделяет.

– Как жаль, что я не могу просить сейчас о свидании, – вздохнула девушка.

– Вы же понимаете, кириа, что это было бы неразумно, – отозвался Дионис. – Это сразу же станет известно вашему отцу.

Возразить, к сожалению, было нечего. Она прекрасно понимала, что малейшая неосторожность способна в одно мгновение погубить все ее планы. Бросив взгляд в сторону терпеливо ожидающей тетушки, Светлана не без смущения произнесла:

– Вы правы. Пожалуйста, Дионис, когда вы снова увидите князя, передайте ему, что я... – ее щеки порозовели, – очень жду встречи с ним...

Встречи и хоть какой-то наконец определенности, чтобы уже точно знать, что уготовано им судьбой и людьми. Но пока ей снова предстояло долгое и мучительное ожидание. Сколько оно продлится и чем закончится, – Бог весть.

Но теперь она верила: Господь их не оставит. Поможет и защитит святой Николай. А неизвестная с мужским именем, что предрекла ей сегодня такое пугающее и темное будущее, уже указала верный путь.

У нее есть надежда, которая придаст ей сил и решимости преодолеть все преграды на пути к счастью. И огонек этой надежды будет пылать в душе до тех пор, пока она и ее любимый живы.

 

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

 

 

В тот день, вернувшись домой, Светлана хотела сразу же поговорить с отцом, но, как оказалось, момент она выбрала неподходящий. Арсений Андреевич и его молодая жена бурно ссорились, закрывшись в спальне, и Светлана растерянно остановилась за дверью, не зная, как поступить. Подслушивать не хотелось, но уйти, отложив на потом разговор, от которого зависела ее судьба, она была просто не в состоянии.

– И после этого ты будешь мне говорить, что ты не любовница его? – слышался из спальни голос разъяренного графа Закревского. – Бессовестная лгунья! Сколько же времени ты обманываешь меня?! Что было между вами? Говори, иначе я за себя не ручаюсь!

– Что было между нами – касается только его и меня, – не теряя самообладания, отвечала Аграфена. – Чего вы от меня хотите? В постели вы меня с ним не застали, так что, не надейтесь, что я буду слезно оправдываться и просить прощения!

– Ах ты, тварь! И у тебя еще хватает наглости так разговаривать со мной? – еще больше взвился Арсений Андреевич. – Твое счастье, что я вас не застал, иначе придушил бы тебя своими собственными руками!  

– Когда уже вы поймете, что эта измена существует только в вашем воображении! Но я не собираюсь вас разубеждать. Думайте, как вам угодно, мне безразлично! Если у вас нет доверия ко мне, слова ничего не изменят!

 «Хоть бы не по-русски ругались, – с досадой подумала Светлана, забыв на секунду, что  на французском отец говорит очень плохо. – Слуги же слышат все... О Господи, еще ведь и Веро здесь».

Тетушка задержалась  в вестибюле и, должно быть, сейчас уже поднимается по лестнице и скоро войдет сюда. Но, прежде чем это случилось, дверь спальни распахнулась. Побагровевший от ярости, отец вылетел в коридор, толкнул боковую дверь, ведущую в парадную анфиладу и скрылся за ней, так и не заметив дочери. Остановить его Светлана не рискнула. Похоже, с разговором все-таки придется подождать. А сейчас лучше тихонько уйти, пока ее не обнаружили... Но первый же шаг прочь от спальни мачехи выдал ее присутствие, отозвавшись скрипом паркета, и в ответ раздался голос Аграфены:

– Кто здесь?

Выглянув за дверь, она смерила падчерицу недовольным взглядом:

– Светлана, что ты здесь делаешь?

– Я не подслушивала, если ты об этом, – поспешила оправдаться та. – Это получилось случайно. Я просто искала отца...

Аграфена помолчала немного, словно раздумывая, и вдруг поманила Светлану к себе:

– Зайди.

– Зачем? – та решительно не понимала, о чем им сейчас разговаривать.

– Стало быть, нужно, если я говорю! – без особых церемоний втолкнув девушку в комнату, Аграфена плотно закрыла дверь.

Смотреть в глаза мачехе после всего услышанного было неловко,  и Светлана застыла у порога, глядя в пол. Сцена ревности, невольной свидетельницей которой она стала, ее не слишком занимала. Конечно, речь была не о Миклоше, и не только потому, что он уже несколько недель сидит под арестом. Просто теперь Светлана больше не сомневалась в любимом. А все прочее касается только отца и Грушеньки.

– Судебное заседание уже закончилось, я полагаю? – нарушила молчание мачеха, и Светлана в изумлении уставилась на нее.

– Какое... судебное заседание? – едва сумела выговорить она.

Аграфена раздраженно поморщилась:

– Светлана, не стоит изображать передо мной святую невинность! Я прекрасно понимаю, куда ты ездила и зачем. Так что, какой приговор вынесли Батори?

– Я не понимаю, о чем ты, – упрямо отозвалась девушка. – Мы больше не помолвлены и я не слежу за его судьбой. Я была в церкви...

– Думаешь, я поверю, что ты так легко отказалась от него? Просто потому, что твой отец этого захотел? Ты, с твоим дьявольским упорством?

Светлана не отвечала. К чему эти расспросы, чего она добивается? Понять бы...

– Господи, да не бойся ты так, – сказала Аграфена, поняв, что падчерица ей не доверяет. – Я не собираюсь ничего говорить твоему отцу. К чему мне это? Даю слово, все твои секреты останутся между нами.

Что ж, возможно, это и было правдой, и Светлана отозвалась:

– Тогда почему ты спрашиваешь?

– Потому что мы с Батори друзья. Так что удивительного, что я хочу знать, какая судьба его ждет?

Друзья? Искорка ревности все-таки обожгла сердце при этих словах, но превратиться этой искорке в пожирающее пламя Светлана не позволила. Прошли те времена, когда она слепо ревновала Миклоша к своей мачехе. Что бы ни случилось, больше она не станет оскорблять его недоверием.

Немного поколебавшись, она все-таки рассказала Аграфене то, что узнала сегодня от штаб-ротмистра Толстого и Диониса.

– Сурово, – внимательно выслушав ее, вздохнула молодая женщина. – Признаться, я надеялась, что его все-таки оставят в гвардии. Но какова ирония судьбы – он снова в гусарах, как прежде... – она вдруг смолкла, не договорив, и бросила осторожный взгляд на Светлану.

– Да, правда, – вспомнила та, – Миклош во время войны с Бонапартом служил в Гродненском гусарском полку. Мне отец рассказывал.

– Да... и мне тоже, – кивнула Аграфена. – Что ж, печально, что все так получилось, но теперь ничего не поделаешь. Он скоро уедет, далеко и надолго, и тебе придется с этим смириться. Ведь не намерена же ты, в самом деле, стать женой армейского поручика и отправиться с ним в эту глушь?

– Не знаю, – лгать у Светланы не повернулся язык, но и сказать правду она не решилась.

«Смириться...» Да, именно так говорил ей отец. Как все-таки легко походя решать чужую судьбу, когда не знаешь, не чувствуешь, как рвется на части сердце при одной только мысли о том, что тебя могут навсегда разлучить с любимым? Боже милосердный, как же эти люди не понимают, что она просто не сможет жить без Миклоша?

Мачеха вдруг шагнула ближе и взяла ее за плечи, вынудив поднять взгляд.

– Светлана, – голос звучал требовательно, – я прошу тебя, не делай глупостей. Князь Батори тебе больше не пара, с ним все кончено, на его карьере можно поставить крест. Да, к великому моему сожалению, это так. Я понимаю, что у тебя к нему сильные чувства, что такого, как он, нелегко забыть... быть может, даже невозможно... но поверь мне, так будет лучше. И для тебя в первую очередь. Недостатка в других претендентах на твою руку, я думаю, не будет. Ты без труда найдешь себе достойного мужа, а если когда-нибудь Батори все же вернется, что ж, – по ее прекрасному лицу скользнула печальная улыбка, – ты сделаешь его своим любовником, и в этой роли он будет на своем месте. На мой взгляд, такие мужчины, как наш дорогой трансильванец, совсем не созданы для семейной жизни, уж слишком у них авантюрный склад характера. А вот любовники из них получаются великолепные!

– Аграфена, – с трудом выговорила ошеломленная Светлана, – ты хотя бы понимаешь, что предлагаешь мне?

– Вот только не нужно строить из себя жеманницу, тебе не идет, – пренебрежительно отмахнулась мачеха. – Ты у нас девица весьма практического склада, и должна понимать, что для тебя выгоднее. Ты пойми: сколько-нибудь существенных средств у Батори нет и, выйдя замуж против воли отца, ты станешь нищей. Не говоря уже о том, что твое неповиновение бросит тень на всех нас. Пострадает вся семья и не исключено, что карьера отца тоже будет погублена. Я не рассчитываю, конечно, что нравственная сторона вопроса тебя хоть сколько-нибудь заботит, но все же...

Да, честь семьи – превыше всего, превыше собственных эгоистических устремлений, и ведь даже не упрекнешь Грушеньку в том, что ее волнует лишь собственное благополучие и ничего более... А впрочем, даже если и так, можно ли осуждать ее за это? Разве она сделала для своей мачехи что-то хорошее?

Но почему, черт возьми, почему именно она должна жертвовать собой в сложившихся обстоятельствах?!

– А если бы ты была на моем месте? – запальчиво бросила Светлана. – Тоже смирилась бы с тем, что с тобой обращаются, как с вещью? Сначала навязали тебе жениха, а потом, когда ты в него, как дурочка, влюбилась, выясняется, что жених стал нехорош и тебя недостоин! А чего хочешь ты – никого не интересует...

Спокойно выслушав полную горечи и обиды речь падчерицы, Аграфена невесело усмехнулась и, выдержав долгую паузу, произнесла:

– А как, по-твоему, я стала женой твоего отца? Или ты думаешь, кто-то спрашивал меня, хочу ли я выйти за него замуж?

Светлана застыла в полном замешательстве.

– Я думала, что у вас брак по обоюдному согласию...

– Да, – жестко изрекла Аграфена. – Но лишь потому, что в отличие от тебя у меня хватило ума понять, что от предложений, которые делает Император, отказываться не стоит. Ты ведь помнишь, я надеюсь, что наш брак с твоим отцом устроил его величество?

Девушка растерянно кивнула.  В самом деле, как она могла забыть, что Романовы не впервые вмешиваются в дела ее семьи... Но брак между генералом Закревским и юной графиней Толстой хотя бы одному из них принес счастье, – ведь несмотря на все приступы ревности, отец искренне любил свою жену. Тогда как помолвка, разорванная по вине великого князя Михаила и его клеврета, сделала несчастными и жениха, и невесту.

– У меня был возлюбленный, – продолжала между тем Аграфена, – замечательный человек, которого я безумно любила. Но нам пришлось расстаться...

– Отчего? – рискнула спросить Светлана. Мачеха прежде никогда не рассказывала ей о своем прошлом.

Та покачала головой:

– Нет, это не вина твоего отца, не думай. Все это случилось задолго до нашей помолвки с Арсением Андреевичем. Я была совсем девочкой тогда, даже тринадцати лет еще не исполнилось, а моему любимому – шестнадцать или семнадцать. Мы встретились летом двенадцатого года, когда Наполеон к Москве шел, и началось повальное бегство. Он, мальчик мой, ехал в свой полк, а я с родителями и бабушкой подальше от Москвы. Так и познакомились в дороге... – она замолчала вдруг, и улыбка, проступившая на ее губах, была такой отрешенной и мечтательной, что стало понятно без слов, как дороги ее сердцу эти воспоминания. А потом, встряхнув головой, неожиданно заключила: – А впрочем, к чему подробности? Все это уже не имеет никакого значения...

Светлана удивленно подняла глаза. Что происходит с Грушенькой? И отчего она вдруг передумала рассказывать ей историю своей первой любви?

А та снова заговорила, но голос ее звучал теперь значительно суше, без ноток сентиментальности:

– Суть в том, что война надолго разлучила нас. Несколько лет прошло, прежде чем мы снова встретились. А встретившись,  поняли, что нам не судьба быть вместе.

– Но почему все-таки?

Аграфена вздохнула.

– Мои родители были против, по многим причинам... А я, хоть и была той еще строптивицей, тем не менее, очень хорошо понимала, что для меня лучше. И против воли родителей не пошла.

– А он? – Светлана смотрела недоверчиво. – Он даже не попытался бороться за тебя?

Мачеха глухо рассмеялась.

– Quelle absurdit.[Какой вздор (франц.).] Он был для этого слишком горд.

– И что же, – продолжала падчерица, – вы так и расстались навсегда? И больше никогда не виделись?

– Отчего же, виделись.

Светлана не удержалась от шпильки:

– И ты сделала его своим любовником, как советовала мне? Не к нему ли, в таком случае, так отчаянно ревнует тебя мой отец?

Аграфена смерила ее холодным взглядом:

– Дорогая моя, если я была с тобой чуточку откровенна, это вовсе не означает, что ты можешь беспардонно лезть ко мне в душу. Держись в рамках приличий.

Девушка пожала плечами:

– Прости, тебе стоило сразу обозначить границы своей откровенности. Но хотя бы имя этого таинственного незнакомца ты мне назовешь?

Светлана сама не понимала, для чего задает Грушеньке этот вопрос. К чему ей знать имя давнишней пассии своей мачехи? Но что-то толкнуло спросить, хотя она и не надеялась получить ответ на этот вопрос.

– К чему тебе знать его имя? – не глядя на нее, ответила после некоторого молчания собеседница. – Когда у тебя самой появятся светлые воспоминания о давно ушедшей первой любви, ты поймешь, что лучше трепетно оберегать их от чужих глаз и ушей, если хочешь, чтобы они и дальше оставались светлыми.

– Ты права, – признала Светлана и, поколебавшись, произнесла: – Но, значит, моего отца ты никогда не любила?

– Ну отчего же? – улыбнулась Аграфена. – Я и сейчас люблю его и счастлива быть его женой, хоть это пришло ко мне и не сразу. А его ревность... Это просто издержки жизни в свете. Выйдя замуж, ты сама все это узнаешь.

Она говорила так искренне, что не поверить было нельзя. И от души пожелав мысленно, чтобы все обвинения отца оказались лишь плодом его разгулявшегося воображения, простительного для зрелого мужа, что имеет молоденькую красавицу-жену, Светлана сказала:

– Очень надеюсь, что его ревность и вправду беспочвенна. Но, возвращаясь к твоему рассказу, не могу не заметить: мне кажется, ты и этот юноша просто не любили друг друга по-настоящему, раз так легко сдались.

Аграфена задумчиво пожала плечами.

– Светочка, милая... Любовь настолько меньше всей жизни, что ставить на любовь против материального благополучия – просто вопиющая глупость. Ты еще слишком юна и не понимаешь, насколько быстро брак убивает эту самую любовь, на которую ты так исступленно молишься. Поверь мне, через несколько лет нищенского существования в какой-нибудь захолустной крепости, вы с Батори просто возненавидите друг друга.

Светлана долго молчала, прежде чем ответить.

– Да, признаться, я готовила себя не к этому, – спокойно отозвалась она наконец. – Я ведь надеялась стать женой Алексея, а его семья и богата и влиятельна. Но ты забываешь, где я выросла, Грушенька. Я с семи лет не ела досыта, ночами тряслась от холода в нетопленой спальне, терпела несправедливые наказания. Изо дня в день, из года в год, бок о бок с чужими, не всегда приятными людьми. Обо всем остальном, что пришлось пережить в Смольном, я и говорить не стану. Так что лишениями меня не напугать. А что касается ненависти... – она безмятежно улыбнулась. – Что бы ни случилось между мной и Миклошем в дальнейшем, я буду знать, что это был мой выбор. Только мой. И это для меня самое главное.

Аграфена смотрела на нее со странным выражением, точно изучая незнакомые прежде черты. А потом с тяжелым вздохом кивнула:

- Я отчего-то и не надеялась, что ты ответишь мне по-другому, Светлана. Ты действительно очень сильно любишь Батори. Хотя, твоя уверенность под стать твоей наивности, но все же... Знаешь, когда-то я думала, что мы с тобой во многом похожи, но теперь я вижу, что ты совсем другая...

Нелегко было понять, чего больше было в этих словах – похвалы или порицания, но для Светланы это не имело ровно никакого значения.

– Я пойду, Грушенька, – она шагнула к порогу. – Мне нужно поговорить с отцом.

– Будь осторожна, – напутствовала ее мачеха. – Если он заподозрит, что ты намерена его ослушаться, последствия могут быть непредсказуемы.

 

 

* * *

 

Уже десять долгих дней прошли в тревожном и томительном ожидании, но Государь отчего-то не торопился решить судьбу конногвардейца Миклоша Батори.

Все эти дни Светлана выходила на улицу только для того, чтобы посетить утреннюю церковную службу в Никольском соборе, все же остальное время неизменно проводила дома, ожидая известий от штаб-ротмистра Толстого. Толстой не объявлялся, но это могло означать только одно: пока ничего еще не определено. Время застыло, словно на почтовой станции, где не нашлось свободных лошадей, и приходится бесконечно ждать, изнывая от тоски и нетерпения, когда же можно будет снова отправиться в дорогу.

Она понимала, что скоро все в ее жизни изменится окончательно и бесповоротно, она уедет с Миклошем из Петербурга в далекую, полудикую Бессарабию, венчанная или нет – ведомо лишь одному Господу, но уедет. Только бы скорее увидеть его, заглянуть в любимые синие глаза и понять: готов ли он к этому ее решению? Согласен ли взять ее с собой против воли отца? И не станет ли свершившийся приговор приговором ее любви, окончательным крахом всех ее надежд?

Две самые дорогие сердцу вещицы – обручальное кольцо Миклоша и его недавнее письмо, были ее утешением в эти трудные дни. Перечитывая в тиши своей комнаты написанные рукой любимого строки, Светлана черпала силы в полных любви и нежности словах; и кольцо грело душу как непреложный знак обладания, негласная, но зримая клятва, которую, дав однажды, он не сможет и не захочет нарушить. А еще было множество волнующих воспоминаний, и их у нее никогда никому не отнять...

С отцом же удалось поговорить лишь на следующий день после того, как состоялось судебное заседание. И итог этого разговора надолго отпечатался в ее памяти.

 

Светлана не заглядывала в отцовский кабинет с того самого дня, когда отец сообщил ей, что князь Батори просит ее руки. Как же злилась она тогда, как горячо просила отказать этому пугающему трансильванцу с его сумасбродным предложением... А теперь она готова пасть отцу в ноги, лишь бы только он позволил ей обвенчаться с этим самым трансильванцем.

– Отец, – без промедления начала она, когда он позволил ей войти, – вы знаете, какой приговор вынесли князю Батори?

Оторвавшись от разложенных на столе бумаг, граф Закревский окинул дочь недовольным взглядом.

– Да, знаю. Переведен в армейский полк. Поручиком. Но откуда тебе известно, что суд уже состоялся?

– Потому что я наводила справки, – Светлана не видела смысла лгать. Все же отец не настолько наивен, чтобы поверить в то, что дочь мгновенно выкинула жениха из головы по его приказу.

– Напрасно, – отрезал отец. – Да будет тебе известно, что я уже сообщил князю о том, что помолвка разорвана. И он отнесся к этому с пониманием.

– Что?!

Хоть она и понимала, что рано или поздно это произойдет, заявление отца было как гром среди ясного неба. С невероятным трудом сдержав душивший ее гнев, Светлана с горечью спросила:

– И что же вы сказали ему обо мне, позвольте узнать? Что я безропотно согласилась с вашим решением?

– Какая разница? – с досадой ответил отец. – Я и не собирался касаться этой темы в разговоре с Миклошем. В конце концов, за кого тебе выходить замуж – решать только мне. Но он, правда, спросил, согласна ли ты...

– И что вы ему ответили? – Светлана замерла.

– Я сказал, что ты не станешь противиться моей воле.

Руки сами собой сжались так, что ногти до боли впились в ладони. Что он творит?! Господи, пошли ей терпения... Мысленно повторяя себе, что после всего того, что было между ними в две последние встречи, после обмена письмами, еще больше сблизившего их, Миклош ни за что не поверит отцу, Светлана подчеркнуто спокойно сказала:

– Вы напрасно это сделали. Смертельно оскорбили его и сделали несчастной меня. А все ради чего? Что изменилось, отец? Его княжеский титул, которого вы так жаждали для меня, ведь остался при нем, а чин и раньше был не слишком высок, но вас это не смущало... Даже в армейском полку Миклош мог бы сделать завидную карьеру и взлететь не менее высоко, чем вы...

– Я стал генералом в тридцать лет, – с холодной иронией возразил отец. – А Батори, дай Бог, если вернет к этому возрасту чин ротмистра, на большее ему рассчитывать не приходится. Я не сказал тебе, что суд постановил лишить его права выслуги на три года? А ведь он уже готовился к производству в чин подполковника, когда случилась эта дуэль... Но все пошло прахом из-за его безрассудства! – он в сердцах стукнул кулаком по столу.

Светлана внезапно поняла, что все случившееся совсем не оставило отца равнодушным. Он питал к Миклошу глубокое уважение и был по-своему привязан к нему; так что, не одно лишь желание заполучить титулованного зятя двигало им. Быть может, ей все-таки удастся отговорить его?

– Из-за его безрассудства?  – с горечью повторила она. – Бог с вами, отец, неужели вы не понимаете, что это злонамеренная интрига, главной целью которой было  разлучить нас?

Граф Закревский бросил на нее колючий взгляд:

– А тебе не приходило в голову, девочка моя, что если сильные мира сего плетут подобные интриги, то благоразумнее будет покорно принять их волю?

Светлана ошеломленно смотрела на отца, едва не утратив дар речи. Подобного заявления от него она никак не ожидала...

– Вы что же мне предлагаете, – тихо и медленно выговорила она, – стать фавориткой Михаила Павловича? Браво! Может быть, вы сами меня ему и отдадите, отец? Из рук в руки, так сказать?!

Вспыхнув, как порох, Арсений Андреевич вскочил из-за стола, и Светлана не успела опомниться, как ее щеку обожгла безжалостная пощечина.

– Как ты смеешь говорить мне подобное?! – в бешенстве выкрикнул он ей в лицо. – Меня, честного человека, обвинять в том, что я собираюсь торговать своей дочерью? Да чем же я заслужил от тебя столько грязи?! Меня даже злейшие враги никогда так не оскорбляли!

Она отшатнулась, прижав ладонь к пылающей щеке, жестом таким по-детски беззащитным, что Арсений Андреевич мгновенно раскаялся в своем поступке. В больших карих глазах дочери заблестели слезы, губы беспомощно дрогнули. Еще никогда в жизни он не поднимал на нее руку и теперь застыл потрясенный, не в силах ни сказать, ни сделать что-либо, до тех пор, пока она сама не нарушила воцарившуюся в кабинете звенящую тишину.

– Простите, что я невольно оскорбила вас... – Светлана говорила с трудом, из последних сил пытаясь сдержать слезы, – но поймите, отец, как иначе я должна была понять ваши слова?

Он ожидал чего угодно: истерики, бурных рыданий, новых, куда более чудовищных  обвинений или жалоб, но только не просьбу о прощении после полученной пощечины, только не этого взгляда испуганного ребенка, который отчаянно боится показать свою слабость...

Его дочь больше не была прежней. С каждым днем она  становилась все более чужой и далекой... Но изменить что-либо было уже не в его власти.

Граф сдержанно ответил:

– Я всего лишь хотел сказать тебе, что если союз с Батори не нравится его высочеству, то этот союз лучше расторгнуть. Во избежание куда более серьезных неприятностей. Мы найдем тебе другого жениха, который великому князю придется по душе, вот и все.

Светлана распахнула глаза.

Вот оно что. Другого жениха, который в отличие от Миклоша не погнушается быть ширмой для адюльтера с Романовым-младшим...

Всё.

Можно отбросить последние иллюзии, которые она питала в отношении своего отца. Нет, конечно, он не стал бы торговать ею; эти обвинения вырвались у нее в запале, но теперь она ясно понимала: отец умывает руки. Да, вот так просто. Идти против воли его высочества, рискуя потерять все, что имеет, он не станет. И ей не позволит. Спокойно выдаст ее замуж за того, на кого укажет Михаил Павлович, а потом просто закроет глаза на все происходящее... Как удобно. Чего не пожелает Бог, того не случится... А что бы он сказал, узнав, что Михаил Павлович хотел обесчестить ее? Тоже закрыл бы глаза на эту неудобную правду?

Слеза, одна-единственная, все-таки скатилась по горящей огнем щеке, прочертив на ней влажную дорожку. Стерев ее, Светлана тихо и упрямо сказала:

– Отец, я еще раз прошу вас, дайте согласие на мой брак с Миклошем.  Мы ведь любим друг друга, не будьте к нам так жестоки... Неужели вы не понимаете, что... просто убиваете меня?

Отец твердо и решительно покачал головой:

– Нет. Этого не будет. Даже если б я и хотел, то не смог бы вернуть все назад.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Светлана.

– Я дал слово, – после некоторого молчания отозвался он.

– Дали слово? Я вас не понимаю...

– Что здесь непонятного? – раздраженно бросил Арсений Андреевич. – Я дал слово, что ты не станешь женой Батори. Вот и все.

– И  кому же? – холодея, спросила девушка.

Отец молчал. Впрочем, ответ лежал на поверхности, но как же отчаянно ей не хотелось верить в то, что все зашло настолько далеко...

– Боже милосердный, – тихо сказала Светлана, – только не говорите мне, что это Михаил Павлович...

Граф Закревский по-прежнему хранил молчание, но по выражению его лица дочь с ужасом поняла, что угадала.

– Да как же хватило у него низости требовать от вас подобное?!

– Замолчи! Не смей, слышишь, не смей ни одного дурного слова говорить про членов императорской семьи. Я не хочу пострадать из-за твоей глупости!

– Я буду говорить и думать все, что считаю нужным! – она была уже на грани истерики. – Я вам не игрушка, не кукла, которой можно заткнуть рот! Я живой человек, но вы этого упорно не понимаете!

В эту минуту она ненавидела великого князя так люто, как никогда прежде. По какому праву он ломал ей жизнь? Подумать только, а ведь у нее еще хватило наивности поверить в его раскаяние и пожалеть его в ту ночь, когда он со слезами просил у нее прощения. Какое лицемерие!

– Именно я, как никто другой, имею право говорить о нем то, что считаю нужным! Едва ли вы знаете, отец, что произошло между мной и его высочеством в Царском Селе! Рассказать вам? Хотите знать?

Она была в таком состоянии, что прежнее намерение сохранить случившееся в тайне от всех, растаяло, как дым. Ее охватило жгучее желание причинить отцу боль, такую же сильную, как он причинил ей.

Арсений Андреевич смотрел на нее в тревожном недоумении. Он явно предпочел бы остаться в неведении, она ясно видела это по его лицу. Но нет, дорогой папа, время для жалости прошло. Ты не пожалел свою единственную дочь, и она не станет жалеть тебя!

Светлана не колебалась ни секунды. Стыда не было, не было даже капли смущения. Ничего, кроме холодного бешенства, окончательно затмившего разум...

– Он заставил одного из своих адъютантов привезти меня к нему посреди ночи. Знаете, для чего? Рассказать вам или догадаетесь сами? А может, показать вам шрамы, которые остались у меня на спине после этого «свидания»? Знаете, откуда они взялись? Ваш драгоценный Михаил Павлович решил взять меня силой. Сначала швырнул меня на груду битого стекла, а потом начал рвать на мне платье! Что, вам любопытно, что было дальше? А вы спросите у его высочества. Он наверняка с удовольствием поделится с вами приятными воспоминаниями о той ночи!

Казалось, Арсения Андреевича сейчас хватит апоплексический удар. Он с трудом дышал, кровь прилила к лицу, смесь гнева и отчаяния до неузнаваемости исказила его обычно спокойные, добродушные черты.

– Не может быть... – задыхаясь, выговорил отец, – неужели он тебя изнасиловал? Я не могу в это поверить...

Светлана не ответила. Если она и осталась тогда невинной, то лишь благодаря вмешательству Императора, а отнюдь не по доброй воле великого князя. И это единственное, что имеет значение.

Она подошла к двери и, взявшись за ручку, обернулась на пороге, поймав его страдальческий взгляд. Голос был холоден и спокоен:

– Я же говорю: спросите у него сами, отец. Мне, стыдливой девице, не пристало говорить о таких гнусностях, даже если их делают со мной!

 

* * *

 

Проходили дни,  а Светлана никак не могла осознать: жалеет ли она о том, что все рассказала отцу? Не следовало ли ей и дальше хранить свой секрет? Тем более, что ее откровения, как оказалось, были напрасны. Отец не изменил своего решения разорвать помолвку. Хуже того, новое, шокирующее знание заставило его еще больше отдалиться. Отец старательно избегал ее, в разговоры не вступал, даже в глаза ей смотреть не рисковал, словно боясь еще больше нарушить свое и без того потревоженное душевное равновесие... Быть может, он испытывал стыд перед ней, кто знает... Светлану эти вопросы оставляли равнодушной, потому что значение имело только одно: отец превратился во врага. И на ее сторону он уже не перейдет.

...Дверь гостиной отворилась, и погруженная в свои печальные мысли Светлана подняла голову. Вошедший лакей с поклоном протянул ей серебряный поднос, на котором покоился небольшой конверт:

– Письмо от его сиятельства князя Сабура, барышня.

Юная графиня Закревская бросила на слугу настороженный взгляд. До сегодняшнего дня дедушка не имел обыкновения вести с ней переписку, неужели что-то случилось?

Взяв письмо, она торопливо распечатала его и растерянно уставилась на два коротких слова, начертанных посреди листка веленевой бумаги.

«Приезжай срочно», – писал дед. И больше в письме не было ни единой буквы.

– Посланный еще здесь? – спросила Светлана ожидающего лакея.

– Он уже ушел, барышня, – почтительно сообщил тот и, видя, что молодая хозяйка выглядит обеспокоенной, поспешил добавить: – Я спросил его, все ли благополучно в доме его сиятельства, здоров ли барин, и он сказал, что да.

Светлана благодарно кивнула:

– Спасибо, Петр, молодец, что спросил. Передай, пусть закладывают карету.

– Слушаюсь, барышня.

Когда лакей вышел, она поднялась с дивана, машинально глянула в окно, за которым клонился к вечеру ветреный майский день. Слова Петра ее немного успокоили, но полностью тревога все же не ушла. Надо как можно скорее показать письмо тетушкам, и ехать на Невский. Оля жила в доме дедушки, но большую часть времени проводила у Закревских, вот и сейчас она здесь, должно быть, беседует с Веро.

Выйдя из гостиной в жилой коридор, Светлана толкнула дверь в спальню княжны Сабур.

– ...да пойми же ты, что отец никогда этого не примет. А я, что я буду делать, когда он навсегда уедет отсюда?.. – успела услышать она, и в глаза ей бросилось заплаканное лицо Веро, сидевшей на козетке рядом с сестрой.

Вид плачущей княжны Сабур поразил ее настолько, что вместо того, чтобы извиниться и уйти, не подслушивая более чужие разговоры, Светлана застыла на пороге:

– Да что стряслось?

– Что за манера врываться без стука? – рявкнула княжна Сабур, поспешно вытирая слезы.

Сидевшая рядом с ней Оля осуждающе покачала головой, глядя на бесцеремонную племянницу, и та быстро сообщила:

– Дедушка прислал записку. Просит срочно приехать. Оля, ты же видела его утром, что могло там случится, как думаешь? – и войдя в комнату, протянула тетушкам полученное письмо.

– Даже не представляю, – растерянно отозвалась графиня Платер, рассматривая листок. – Верочка, видишь?

Веро пробежала глазами записку и, шмыгнув напоследок носом, решительно поднялась:

– Что толку строить предположения? Отец по пустякам звать не будет. Надо срочно ехать.

– Вы обе поедете со мной? – уточнила Светлана.

– Если только ты не против, – деликатно отозвалась Оля. – Если же окажется, что дедушка ждет лишь тебя одну, мы мешать не станем.

 

Не прошло и четверти часа, как все трое устроились в экипаже, который без промедления отправился в недолгий путь к Невскому проспекту.

Светлана нетерпеливо смотрела в окно, нервно пощипывая перчатку. На душе было тревожно. Что же произошло, и почему дедушка не объяснил в письме, что ее ждет? Ее не отпускала мысль, что он, должно быть, хочет поговорить с ней о помолвке, но даже если и так, к чему такая срочность и таинственность?

Заинтригованные не меньше ее тетушки сначала озабоченно молчали, а потом, когда экипаж свернул на Большую Морскую,  Оля вдруг задумчиво сказала:

– А у нас с вами получилась интересная ситуация, mes dames. Мы все трое избрали для себя мужчин, которые относятся к другим конфессиям.

Светлана со вздохом повернулась от окна:

– Если бы только конфессиям! Ко всему прочему, они еще и «черти нерусские», как любит говорить наш кучер.

Оля рассмеялась:

– Прелесть какая!

– Я бы еще уточнила, сестричка, – проронила Веро, – что в отличие от тебя, счастливицы, мы со Светланой со своими «чертями» пока еще не обвенчаны.

Светлана с любопытством уставилась на нее:

– Веро, неужели ты и вправду хочешь связать свою жизнь с этим шотландцем?

Княжна Сабур сурово нахмурила соболиные брови.

– Светлана, напомни, пожалуйста, где и когда я давала тебе разрешение вторгаться в мою личную жизнь?

Племянница обиженно надула губы.

– Только не ссорьтесь, – поспешно вставила Оля. – Верочка, полно тебе напускать на себя таинственность. Светлана уже взрослая девушка, и все понимает. В конце концов, вы с ней, по сути, подруги по несчастью, и должны поддерживать друг друга, а не обижать без причины, как это делаешь ты.

С каменным выражением лица выслушав нотацию, Веро помолчала минуту, а потом, шумно выдохнув, сухо изрекла, повернувшись к Светлане:

– Да, я действительно хочу стать женой Инека Макинтайра. Мы любим друг друга. Вот только, к сожалению, даже у тебя и Батори больше шансов быть вместе, чем у нас. И не надо снова утешать меня пустыми фразами, – мгновенно пресекла она попытки сестры что-то возразить. – В этом я точно не нуждаюсь!

Вздохнув, Оля пожала плечами:

– Как скажешь, Верочка.

Светлана их уже не слушала. Карета замедлила ход, въезжая в распахнутые ворота, и сердце взволнованно сжалось. Они приехали.

 

Когда швейцар открыл им двери, обеспокоенные тетушки забросали его вопросами, но ничего существенного тот ответить не смог.

– Мне ничего об этом неизвестно, барышни, – он с виноватой улыбкой развел руками. – Знаю только, что его сиятельство желает поговорить со Светланой Арсеньевной без свидетелей.

Веро и Оля переглянулись.

– Час от часу не легче, – негромко сказала Веро, развязывая ленты шляпки. – Так и быть, мы подождем в Малой гостиной. Иди, Светлана. Надеюсь, что наше ожидание будет хотя бы не напрасным.

Светлана растерянно кивнула. Бросив взгляд в зеркало, она пригладила дрогнувшей рукой распушившиеся локоны; стоявшая рядом Оля заботливо расправила рюши на ее платье из бледно-голубой кисеи и ободряюще шепнула:

– Не волнуйся. Я думаю, все будет хорошо.

Только бы это и в самом деле оказалось так, мысленно молила Светлана, поднимаясь вслед за лакеем по ступеням парадной лестницы. Но волнение только усиливалось с каждой секундой. Лакей доложил о ней, она без промедления вошла в распахнутые для нее двери гостиной  и сразу же увидела деда.

Князь Сабур сидел в кресле со своей неизменной трубкой, хмурый, как петербургское небо. А потом глаза выхватили стоявшую у окна рослую мужскую фигуру в алом виц-мундире, и Светлана замерла, не решаясь поверить тому, что видела.

Неизвестный медленно обернулся.

Это был Миклош Батори.



 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

 

 

Изумление, смятение, ни с чем не сравнимое счастье, – все эти чувства в одно мгновение отразились на лице Светланы, залив щеки ярким румянцем. Миклош стремительно преодолел разделявшее их расстояние, и едва он оказался рядом, она сразу же забыла о том, что в гостиной они не одни.

– Вы здесь... – выдохнула тихо, зачарованно глядя на него. – Как это возможно?

Происходящее казалось сном. Миклош рядом, живой, настоящий, не на гауптвахте, не под конвоем, стоит перед ней, только руку протяни... Сердце билось через раз, томительно и сладко замирая под его неотступным взглядом. Как он смотрит на нее, Боже...  Так, словно видеть ее – для него теперь все равно что дышать. Неужели это происходит наяву, и Господь наконец услышал ее молитвы?.. Прикоснуться бы к нему хоть на секунду, провести в робкой ласке по смуглой щеке, отмеченной глубоким шрамом, поцеловать краешек губ, там, где спрятана улыбка, и прильнуть к могучим плечам, обретя наконец такие долгожданные тепло и защиту...

Если бы она только смела...

Должно быть, все ее мысли и чувства были для него как открытая книга, и она невольно опустила ресницы, с трепетом ожидая ответа на свой вопрос.

– Я больше не арестант, – его низкий, хрипловатый голос нарушил затянувшееся молчание. – Государь утвердил приговор суда, и я теперь свободен.

– Свободны... – машинально повторила Светлана. – Почему же Толстой не сообщил мне? Ведь он обещал...

Она сама не знала, зачем спрашивает, и какое это теперь имеет значение. Но рассуждать здраво была сейчас неспособна.

– Не сердитесь на него, – мягко отозвался Миклош. – Он сделал это по моей просьбе, так что, это исключительно моя вина.

– Вы сказали, что Государь утвердил приговор? – вскинулась она, только теперь наконец осознав смысл его слов.

– Да, это так.

Последняя надежда. Вот она и рухнула... Стало быть, отъезд в Бессарабию неизбежен.

Светлана подавила тяжелый вздох:

– Значит, вам скоро придется снять эти эполеты...

– Да, причем надолго, поскольку гусары, как известно, эполет не носят, – усмехнулся Миклош.

Она не улыбнулась шутке, и он ободряюще произнес:

– Светлана, чины – дело наживное, даже в моем положении. Есть вопросы куда более важные сейчас, чем...

– Когда вы должны уехать? – взволнованно перебила она. – Скоро?

– Не так скоро, к счастью, – Батори чуть улыбнулся ее нетерпению. – Мне предписано покинуть Петербург не позже, чем через три недели.

– Три недели! – ахнула Светлана, никак не ожидавшая, что Бог в лице его величества окажется настолько милостив. – Неужели правда? Боже, я так боялась, что вам придется уехать в ближайшие дни...

– Да, правда, – он снова не сдержал улыбки. – Предписание дарит мне неплохую фору, за это время можно немало успеть. Но не стоит сейчас об этом, Светлана.

Он сделал многозначительную паузу, которая заставила девушку испуганно подобраться, и наконец продолжил:

– Я попросил Матвея Степановича устроить нам эту встречу для того, чтобы прояснить все до конца. Поэтому я не буду ходить вокруг да около, и сразу спрошу о том, ради чего я пришел сюда. Я знаю, что наша помолвка аннулирована, – Светлана мгновенно встрепенулась, подавшись к нему, но он жестом попросил ее дать ему договорить. – У меня нет обид на вашего отца, дорогая, он в своем праве, но я хочу спросить, что думаете об этом вы?

– Миклош, это было против моей воли! – она едва позволила ему закончить, так нестерпима была мысль о том, что он, быть может, считает ее отступницей. – Отец отказал вам, совершенно не считаясь с моими желаниями. А я и сейчас скажу то же самое, что сказала тогда на гауптвахте. И не только скажу...

Ее пальцы задрожали, сжав звенья висевшей на шее длинной цепочки. Но  Светлана решительно извлекла ее из-под прикрывавшей декольте кружевной шемизетки, и показала  Миклошу обручальное кольцо, которое было продето в эту цепочку.

– Я не могу носить его открыто, чтобы не подвергать нас обоих опасности, – промолвила она тихо, – но оно всегда со мной. С того самого дня...

То, что она прочла в ответном взгляде любимого, было как солнечный луч, озаривший беспросветную тьму. А потом он взял ее руку и склонился над ней, запечатлев на чувствительной коже благодарный, целомудренный и бесконечно волнующий поцелуй.

Светлана смущенно оглянулась, только сейчас вспомнив о том, что они не одни, но внезапно обнаружила, что дедушкино кресло пусто, и в гостиной больше никого нет.

– А где же дедушка?..

Миклош неохотно отпустил ее пальцы.

– Матвей Степанович вернется позже. Мы с ним условились, что он даст нам возможность поговорить наедине. Светлана, – негромко окликнул он, и она обернулась, с готовностью встретив его пытливый взгляд.  – Если вы по-прежнему считаете себя моей невестой, значит, вы готовы довериться мне? Несмотря на то, что ваш отец против нашего брака? Прошу вас, дорогая, подумайте как следует, прежде чем дать мне ответ.

У нее перехватило от волнения горло. Миклош наконец произнес те слова, которые она так ждала. Она знала, что ответит ему, знала, что после сказанного пути назад уже не будет, но не колебалась ни секунды.

– Я доверяю вам безгранично, – она одарила его взглядом, в котором светилось такое пылкое обожание, что венгр окончательно утратил остатки выдержки.

Не сводя с нее глаз, он шагнул ближе, тяжелые ладони властно легли на плечи, и тихий голос заставил ее замереть:

– Светлана, я хотел...

Но узнать, что же собирался сказать Миклош, ей было не суждено. Двери вдруг с грохотом распахнулись, и на пороге гостиной показался князь Сабур.

– Я вынужден прервать вас, голубки, – громогласно объявил он, входя. – У нас тут незваный гость.

Молодая чета обеспокоенно обернулась к нему.

– Мой отец? – испуганно предположила девушка.

– Нет, не он, – отозвался дед. – Твой кузен, молодой Шаховской. Требует немедленно принять его, говорит, что ему срочно необходимо переговорить с вами обоими.

Миклош и Светлана изумленно переглянулись.

– Да как же он мог узнать, что мы здесь? Кто сказал ему, дедушка?

Тот пожал плечами:

– Чего не знаю, того не знаю. Может, проследил? С этого наглого щенка станется, пожалуй.

Миклош с усмешкой прокомментировал:

– Оказывается, это была слежка. А я, наивный человек, решил, что чисто случайная встреча.

– Вы видели его? – удивилась Светлана.

– Видел мельком похожего на него кавалергарда, когда ехал по Невскому.

– Да чтоб ему пусто было! Этот хлыщ опять за тобой волочиться начал, что ли? – сердито сказал Матвей Степанович. – Чего он добивается?

Светлана растерянно развела руками:

– Я не знаю, дедушка... Но это в любом случае очень некстати. Нельзя ли его как-нибудь аккуратно выпроводить?

– Слуги пытались, – сообщил дед. – Он заявил, что если его не впустят в дом, то он немедленно расскажет твоему отцу о том, что здесь происходит.

Не сдержавшись, Миклош негромко чертыхнулся сквозь зубы. Светлана растерянно посмотрела на него:

– Что же делать?

– Не вижу другого выхода, кроме как пойти юноше навстречу, – сухо отозвался жених.

Выхода у них действительно  не было. Иллюзий в отношении Алексея Светлана уже давно не питала, и в том, что он вполне способен осуществить свою угрозу, не сомневалась. Вот только что он задумал? Неужели ему мало того горя, что он уже причинил ей?

Снова расположившись в кресле, дед сделал знак ожидавшему за порогом лакею, и тот немедленно исчез.

Ждать пришлось недолго. Вскоре снаружи послышались быстрые шаги, сопровождавшиеся звоном шпор, и порог гостиной переступил блистательный молодой кавалергард.

– Матвей Степанович, – он учтиво склонил голову перед хозяином дома, своим двоюродным дедом, – прошу великодушно простить меня за то, что я вторгся в ваш дом, не будучи приглашенным. Поверьте, у меня есть на то серьезные причины.

Дед не ответил ни слова. Молча смотрел на Алексея бесстрастным взглядом, словно разговаривать с гостем было ниже его достоинства.

– Добрый день, Светлана, – ничуть не обескураженный холодным приемом, тот повернулся к кузине и ее жениху. – Мое почтение, господин... поручик.

Иронические нотки, прозвучавшие в голосе Алексея, когда он приветствовал разжалованного ныне ротмистра, не заметить было невозможно.

– Мое непочтение, господин шантажист, – не остался в долгу Миклош. И он, и Светлана остались стоять, словно давая понять незваному гостю, что не стоит слишком затягивать визит. – А теперь давайте ближе к делу.

– Охотно, – отозвался Алексей. – Судя по тому, что я здесь вижу, вы все-таки намерены обвенчаться? Несмотря на то, что Арсений Андреевич ясно дал понять, что этому браку не бывать?

– Вам какое дело? – отчеканил Миклош, даже не пытаясь смягчить грубость.

Светлана только теперь осознала, насколько же бывший соперник был ему неприятен, если даже полученная сатисфакция до сих пор не рассеяла этой неприязни. И ей оставалось лишь надеяться, что кузен будет достаточно благоразумен, чтобы своими речами не вывести Миклоша из себя.

– Если вы забыли, князь, я напомню: меня с семьей Закревских соединяют родственные узы, – не теряя присутствия духа, сообщил Алексей. –  Так что, я имею полное право вмешиваться в то, что является нашим общим семейным делом, так же, как и Матвей Степанович.

Дедушка громко и выразительно хмыкнул.

– Перестаньте ломать комедию, корнет, вы не на сцене, – резко произнес Батори, терпение которого было уже на исходе. – Чего стоят ваши родственные узы, вы наглядно продемонстрировали на Елагином острове. Я думаю, Светлана ничего не забыла. Так что, ни ваша любовь, ни ваша забота, равно как и столь ценные для вас родственные узы, давно не имеют для нее особого значения.

Да, она не забыла. И он, оказывается, тоже помнит, помнит боль и отчаяние ее разбитого сердца, которое сумела исцелить его преданная любовь... Слушая Миклоша, Светлана не сдержала порыв с благодарной нежностью коснуться его руки. И сильные пальцы любимого мгновенно ожили и сжались в ответ, удерживая ее пальчики в плену. Да, вот так, на глазах кузена, чтобы он наконец понял, что князь Батори единственный, кому она позволит говорить за себя. Только ему одному, самому лучшему, самому прекрасному мужчине на свете, а не этому взбалмошному мальчишке, которого хочется забыть навсегда, словно дурной сон.

Гость выдержал паузу, разглядывая сцепленные руки, которые жених и невеста и не думали размыкать, и понимающе усмехнулся. И столько снисходительной жалости было в этой усмешке, что Светлане невольно стало не по себе.

– Не стану отрицать, князь, что было, то было, – спокойно согласился Алексей. – Но если вы наконец перестанете перебивать меня и позволите уже мне продолжить, то я объясню, к чему именно я веду. Вот только, прошу меня простить, я буду откровенен и не стану щадить ваше самолюбие.

– Да говорите уже, – процедил Миклош. – Вы все никак не дойдете до сути. Определенно, умение кратко излагать свои мысли – не ваш конек.

– Князь, – в голосе Алексея звучала неприкрытая насмешка, – я могу рассказать в двух словах о том, как вас премило водят за нос, но вы ведь сами потребуете объяснений. Так что, слушайте и не ропщите на мое многословие. Поверьте, я совсем не желаю вам зла. И, быть может, узнав правду, вы даже будете мне благодарны.

– Любопытно, – холодно проронил Батори, отпуская ладонь невесты, и скрестил руки на груди.

– Миклош, я не понимаю, о чем он говорит... – Светлана в замешательстве повернулась к нему. Только теперь она с ужасом начала догадываться о том, что задумал кузен, но... как, милосердный Боже, заставить его замолчать, не вызвав подозрений Миклоша?

Тот мельком глянул в ее сторону, и она с тревогой отметила, как мгновенно изменилось и посуровело его лицо.

– Я тоже не представляю, о чем, – бросил венгр. – Но мы обещали, что выслушаем его, и должны сдержать обещание.

Дедушка в разговор не вмешивался, но судя по выражению его лица, желание вышвырнуть наглого родственничка из дома, его просто переполняло.

– Все очень просто, князь, – сказал Алексей. – Вас опутали ложью, и вы бы сами это поняли, если бы посмотрели правде в глаза. Светлана вас не любит и никогда не любила. Вы для нее – соломинка, за которую она ухватилась от безысходности. Ей необходимо было утешиться после того, как я оттолкнул ее, и вы ее утешили. Неудивительно, что после этого она прониклась к вам благодарностью. Моя кузина девушка исключительного благородства, и чувство долга развито в ней очень сильно. Она просто посчитала для себя невозможным бросить вас в такое трудное время и решила принести себя в жертву. Но любви у нее к вам нет. Не верите? Спросите ее. Я отчего-то сомневаюсь, что она хотя бы раз говорила вам о своей любви, отделываясь общими фразами о своей преданности. Потому что любит она меня.

– Господи, что ты мелешь?! – не выдержала Светлана. – Да я тебя ненавижу! За какие грехи ты свалился на мою голову? Будь проклят тот день, когда я тебя впервые увидела!

Зачем ему это? Зачем, Господи? В чем она провинилась перед ним? Для чего он пытается вбить клин между ней и Миклошем?

Кузен сокрушенно покачал головой:

– Ты даже сама себе не можешь в этом признаться... Но я хорошо помню наш разговор в Китайской деревне. Когда я спросил тебя, любишь ли ты Батори, ты сказала, что не хочешь говорить об этом. Вас это ни в чем не убеждает? – обратился он к венгру, на которого растерянная Светлана боялась даже взглянуть.

Как он ухитрился так все перевернуть?! Лжет самым наглым и бессовестным образом, а она даже не знает, что сказать...

Миклош медленно поднял голову и окинул Алексея взглядом, который заставил того невольно перемениться в лице.

– Это все? – глухо произнес он. – Если вы сказали все, что хотели, корнет, я вас более не задерживаю.

Тон, которым были произнесены эти слова, заставил Светлану похолодеть. Она слишком любила Миклоша, чтобы не почувствовать невыносимую боль, скрытую за его сдержанной репликой. Вне зависимости от того, что он говорил вслух, лживые измышления Алексея все-таки заронили в его душе искру сомнения. Вот только кузен был слишком глуп, чтобы это понять.

– Стало быть, вы мне все-таки не верите? – он заговорил быстро, горячо. – Так спросите наконец у Светланы, так ли это. Если, конечно, у вас хватит мужества выслушать ее ответ! И, может быть, после этого вы наконец поймете, что благородный человек никогда не будет так эгоистично пользоваться великодушием девушки, которая любит другого, и оставите ее в покое.

– Мои отношения с невестой касаются только ее и меня, – отрезал Миклош. – С вами я это обсуждать не собираюсь.

– Как только я уйду, она убедит вас в чем угодно, как и делала это до сих пор. Я не могу этого допустить. Я не позволю ей сломать свою жизнь. Ведь она делает это для того, чтобы отомстить мне. Как же вы не понимаете? Вы всерьез думаете, что такая девушка, как она, может полюбить такого, как вы? Вы хотя бы в зеркало себя видели?

Светлана рванулась вперед и, вне себя от ненависти, хлестнула кузена по лицу.

– Убирайся! Ненавижу тебя! Грязный лжец, мерзавец, тварь! И не смей больше никогда приближаться ко мне!

Он, должно быть, давно забыл, как тяжела на руку его кузина, но нежданную пощечину принял стоически. Лишь опустил дрогнувшие ресницы, полная горечи улыбка на миг исказила идеальные черты, и он негромко сказал, так, словно в комнате не было никого, кроме Светланы и его самого:

– Тебе легче признаться в ненависти, чем в любви, верно? Но это не так страшно как ты думаешь, mon amour. И мне не стыдно признаться тебе в том, что я...

Еще одна жестокая пощечина заставила его замолчать, не закончив признания. И, кто знает, возможно, разъяренная девушка не ограничилась бы двумя оплеухами, если б за спиной у нее не раздался в этот миг размеренный голос жениха:

– Светлана, не стоит, право. Вы наказываете вашего кузена с такой страстью, что это положительно сводит на нет все ваши усилия.

Она испуганно сжалась, не в силах поверить, что Миклош действительно произнес это. Поспешно обернулась, подняв молящие глаза к его непроницаемому лицу, и в отчаянии замотала головой:

– Не говорите так, прошу вас! И не слушайте его... Он не сказал ни слова правды!

Миклош молча смотрел в ее большие, карие глаза, такие искренние, такие чистые, словно у Девы Марии. Прежде ему казалось, что они не умеют лгать. Даже когда ее губы изрекали ложь, он верил лишь тому, что говорили глаза. Будь иначе, он давно бы сам расторг помолвку с девушкой, которая при каждой встрече говорила ему о своей ненависти. Но сегодня эта вера пошатнулась слишком сильно.

И все-таки он ответил:

– Я готов не слушать его, Светлана. Если у вас есть, что сказать мне.

И она обреченно застыла, глядя в его глаза.

Сейчас или никогда. Господь не даст ей другого шанса, и ее гордый трансильванец не будет ждать. А притвориться, что за спиной никого нет, что дед и кузен не затаили дыхание в ожидании ее ответа, просто невозможно...

...Невозможно. Это невозможно произнести вслух. На глазах выступили бессильные слезы,  и в горле образовался комок. Слова не шли с языка так упорно, что она почувствовала себя онемевшей.

Признаться в ненависти легче, чем в любви. И навсегда отдать свое сердце – легче, чем сказать о том, что любишь. Потому что она всегда будет смотреть на него снизу вверх, как на недосягаемую вершину, как на бога, на сокровенную мечту, исполнения которой жаждешь и боишься в одно и то же мгновение. И сердце просто не выдержит, выдав свою тайну, остановится в тот же миг... Но разве он не заслуживает услышать от нее эти слова, пусть даже и перед всеми?

Миклош ждал. Ждал терпеливо, смиренно, спокойно, до тех пор, пока голос Алексея не нарушил воцарившуюся в гостиной тишину:

– Думаете, она стала бы молчать, если бы любила вас? Мне кажется, все предельно ясно!

– Замолчи, – по щекам Светланы потекли слезы. С трудом переводя дыхание, она с мольбой смотрела на Миклоша. – Пожалуйста... Я прошу вас... Дайте мне еще немного времени. Я не могу так сразу.

– Времени? – холодно произнес Миклош. – Сожалею, но времени на сомнения и колебания больше нет.

«Пожалуйста, не требуйте этого от меня...», – всплыли в ее памяти слова, сказанные на гауптвахте, и ей показалось, что он тоже их вспомнил.

– Если вам до сих пор не хватает решимости сделать окончательный выбор, Светлана Арсеньевна, – продолжил он, – что ж, значит, ваше желание быть со мной и вправду невелико. И вместе нам быть не судьба.

Не судьба быть вместе?! И он так легко говорит ей об этом? Да нужна ли она ему в самом деле, или это был только каприз сумасбродного иностранца, мимолетная прихоть?

Светлана надменно вскинула голову, проклиная текущие из глаз слезы.

– Ну, если вы так считаете, князь... – бросила ледяным тоном.

Я считаю? – секунду он смотрел на нее с горьким изумлением, а потом, словно пересилив себя, отвернулся и отчеканил, пожав плечами: – Что ж, я сердечно благодарю вас за ваше самопожертвование, Светлана Арсеньевна, но в нем положительно нет никакой нужды. А теперь позвольте мне откланяться. Не смею больше навязывать вам свое общество.

Он сейчас уйдет. Переступит порог и навсегда исчезнет из ее жизни. И она никогда больше его не увидит...

Никогда.

Двери распахнулись, и фигура в алом мундире скрылась из вида, постепенно затихли за порогом шаги и бряцание шпор. А никчемный мальчишка, сломавший ей жизнь, остался рядом. Она беспомощно оглянулась на деда и едва не отшатнулась, встретив полный уничтожающего презрения взгляд. Но ничто в эту минуту не могло причинить ей большей муки, чем осознание того, что Миклош ушел навсегда.

– Ну и мразь же ты, Алешка, – вдруг устало констатировал дед.

– Матвей Степанович! – вспыхнул юноша. – Только ваши годы не позволяют мне...

– Годами моими будешь прикрываться, паскудник? – вспылил и дед и, не смущаясь присутствием внучки, припечатал внучатого племянничка еще парой крепких ругательств.

Но дальнейшей их перепалки Светлана уже не слышала.

 

Кажется, Алексей что-то крикнул ей вслед; но лучше ему не пытаться остановить ее. А впрочем, ее уже никто и ничто не удержит.

Аванзала была пуста, и сердце сжалось от страха, что Миклош за эти краткие мгновения уже успел спуститься вниз и выйти из дома. Светлана ускорила шаг, лакей поспешно распахнул перед ней двери, выходившие на площадку второго этажа и, оказавшись у парадной лестницы, она облегченно выдохнула, наконец увидев его.

Батори быстро спускался вниз по мраморным ступеням, укрытым алым ковром, без промедления, без раздумий, все уже для себя решив. Окликнуть его она не осмелилась, и торопливо побежала следом, рискуя оступиться и свернуть шею. И только когда расстояние между ними сократилось до нескольких ступенек, робко позвала:

– Миклош!

 Он на секунду замер, но не остановился, лишь слегка замедлил шаг и, бросив на нее взгляд через плечо, сухо предупредил:

– Осторожнее, сударыня, вы можете упасть.

– Так остановитесь же, если не хотите, чтобы я и вправду упала!

Такая мольба звучала в ее голосе, что он немедленно повиновался и, развернувшись к ней, остановился с мрачным видом, молча ожидая, когда она наконец приблизится.

– Миклош, – Светлана остановилась рядом, с трудом перевела дыхание, чувствуя, как все дрожит внутри, точно ей предстояло прыгнуть в бездну, – нет никакой жертвы. Я люблю вас, я жить без вас не могу. Просто мне так трудно было решиться сказать вам об этом. Это правда... Не оставляйте меня, прошу вас...

Он бросил на нее один короткий взгляд и опустил глаза, сжав дрогнувшие губы. Сказал глухо:

– Даже если это правда... Если вам не хватает смелости сказать об этом публично, как же вы собирались стать моей женой против воли своего отца, презрев мнение света?

– Да, я не так отчаянна, как вы! – у Светланы задрожал голос. – Неужели вы не сможете простить мне этого?

Миклош ответил не сразу, и тон его был по-прежнему отчужденным:

– Решать только вам.

«Решай!» Резкий и звонкий, как вскрик дикой птицы, толчок в сердце. Решай, или безжалостное время все решит за тебя.

Ледяная преграда между ними, прозрачная, как стекло, и кажется, что ее не существует, но это только иллюзия. Ей не достучаться до его сердца, пока она не найдет в себе достаточно смелости, чтобы разрушить эту преграду. Где ты, мой гром с небес, эта безрассудная, кружащая голову смелость, пьянящий вкус которой огнем пылает на губах, когда любовь ставит тебя перед выбором!

Она и не знала прежде, что может быть такой....

Шагнуть ближе. Так близко, как никогда прежде не смела даже помыслить, привстать на цыпочки, встретив полный недоверчивого удивления взгляд синих глаз, и поцеловать Миклоша в сомкнутые губы – как упоительно легко это оказалось. И как чарующе сладко...

Лед покрылся трещинками, рассыпался, разлетаясь на мириады осколков...

И Миклош сдался, не прошло и секунды. Ожил, отвечая на поцелуй и прижал Светлану к себе еще ближе жестом таким собственническим, словно это не он несколько минут назад отказался от нее навсегда. Манящий, пряный аромат и жар его тела, ощущение богатырской силы, во власти которой она очутилась, – все было так ново и так долгожданно. Сердце в его могучей груди заколотилось, как обезумевшее, и горячее, прерывистое дыхание опалило кожу, когда между жгучими, сводящими с ума поцелуями, он вдруг сбивчиво прошептал что-то на неведомом ей языке. Светлана замерла в его объятиях, с трепетом вслушиваясь в тихую мелодию чужой речи, странно волнующей и завораживающе прекрасной в его устах. Каждое слово было как пылкая молитва, как сладкая мука и нерушимая клятва.

– Только бы защитить тебя, спрятать от всего мира, сохранить этот свет в твоих глазах, моя любимая... Да поможет нам Пресвятая Дева...

Она не заметила, в какой момент он перешел с венгерского на русский; все происходящее казалось райским сном без начала и конца. И в этом сне были только обнимающие ее сильные руки, низкий, проникновенный голос и горячие, нежные губы, дарящие поцелуи, без которых больше не будет жизни.

Светлана вдруг остро, как никогда, ощутила, что она плоть от плоти этого мужчины, сотворенная из его ребра, для того чтобы разделить пополам все беды и радости, все, что пошлет Господь, и ни одному из них Бог не даст счастья вдали от другого.

Глаза снова стали влажными, Миклош бережно стер слезу, скатившуюся по ее щеке, и тихо сказал:

– Ланушка, счастье мое...

Она вопросительно вскинула глаза, и его лицо озарилось улыбкой:

– Матушка дала тебе очень красивое имя, но мне нужно было еще одно: ласковое, как для маленькой девочки, и чтобы никто, кроме нас двоих, его не знал...

Светлана улыбнулась сквозь слезы, мысленно повторяя услышанное имя. Ланушка... Никто никогда не называл ее так. Никто до сих пор, кроме покойной матери, не любил ее настолько, чтобы придумать для нее особенное имя. Только он, только Миклош.

Пальцы Светланы нерешительно коснулись его изувеченной щеки, почти невесомо, словно боясь причинить боль, и Миклош повернул голову, целуя ее ладонь.  Как прекрасен он был в эту минуту, когда с любовью смотрел на нее, не в силах отвести взгляда, как мощно и притягательно было исходящее от него мужское начало. Она боготворила в этом лице каждую черточку, каждый шрам, безжалостно отметивший смуглую кожу, лучистый свет синих глаз и эту неповторимую улыбку, что таилась сейчас в уголках чувственных губ. Никто и никогда не станет ей ближе и дороже, чем ее загадочный трансильванец...

– Ты веришь мне? – само собой сорвалось с губ.

Она была еще слишком юна, чтобы слова не имели над ней власти. Спросила и напряженно застыла в ожидании ответа. Он с неохотой разомкнул объятия и тут же взял ее руки в свои, сжал почти до боли, не осознавая своей силы.

– Да.

Это прозвучало так решительно и твердо, на самых низких, глубинных нотах его роскошного тембра, точно басовой колокол-благовестник на утренней заре. Миклош чуть улыбнулся:

– Мне нелегко так сразу поверить в свое счастье, в то, что я наконец добился того, о чем мечтал, но я верю. Я верю тебе, Светлана.

Она порывисто закинула руки ему на шею, снова привлекая к себе; чуть пошатнулась на краю ступеньки, и Миклош поспешно удержал ее за тоненькую талию.

– Ты возьмешь меня с собой? – спросила тихо, вплетая пальцы в его иссиня-черную шевелюру.

Он внимательно вгляделся в ее глаза:

– Уверена? Я предполагал, что после венчания отвезу тебя к своей матушке в Москву. Путь до Бессарабии очень долгий, да и жизнь там слишком трудна для столичной барышни...

– Нет!! – задохнувшись от ужаса при одной этой мысли, Светлана мертвой хваткой вцепилась в широкие плечи Миклоша, точно им сию секунду предстояло расстаться. – Нет, ни за что! Как же так можно?.. Я поеду с тобой!

– Хорошо, – он успокаивающе кивнул и с нежностью прибавил после паузы: – Ты думаешь, мне легко было бы расстаться с тобой?

Она облегченно вздохнула, но все же покачала головой, глядя на него с мягким упреком: как он мог даже просто подумать, что она согласится на такую долгую разлуку?

Сдерживая улыбку, Миклош покаянно склонил голову. А в следующий миг его губы оказались совсем близко, и Светлана инстинктивно опустила ресницы, с трепетом ожидая поцелуя, но внезапно в их маленький рай вторгся громовой бас деда:

– Ну всё, всё, довольно. Вы еще не венчаны, голуби мои, так что, возьмите себя в руки.

Вздрогнув от неожиданности, забывшая обо всем молодая пара поспешно обернулась.

Стоя на верхней ступени лестницы, князь Сабур взирал на них сверху с добродушной усмешкой, которую внучка никогда прежде не видела на его лице.

– Идемте, – он энергично взмахнул рукой, видя, что смутившиеся влюбленные не двигаются с места. – Время дорого, нам еще многое нужно обсудить.

Порозовевшая Светлана в замешательстве бросила взгляд на жениха.

– Идем, Ланушка, – ободряюще улыбнувшись, Миклош взял ее за руку.

 

 

 

 

 



Комментарии:
Поделитесь с друзьями ссылкой на эту статью:

Оцените и выскажите своё мнение о данной статье
Для отправки мнения необходимо зарегистрироваться или выполнить вход.  Ваша оценка:  


Всего отзывов: 3

Другие мнения о данной статье:


[15.07.2019 15:02] Bibliotekarsha
Подскажите, пожалуйста, сколько всего глав в "Беззаконной комете"? И когда будет продолжение? Заранее спасибо

[16.07.2019 10:47] Bibliotekarsha
Роман очень понравился. Очень жаль, что нет продолжения.

Одинец [16.07.2019 12:18] Одинец
Bibliotekarsha писал(а):
Роман очень понравился. Очень жаль, что нет продолжения.


Спасибо, рада, что вам понравилось)Есть две новые главы, постараюсь выложить на днях.

Посетители, комментировавшие эту статью, комментируют также следующие:
Одинец: Маска первой ночи. Книга 2. Главы 1 и 2 Одинец: Маска первой ночи. Книга 2. Глава 6 (окончание) Одинец: Грот Прекрасной Дамы. Книга 2. Глава 18 Одинец: Грот Прекрасной Дамы. Главы 15 и 16

Список статей:

Исторические любовные романы Марины ОдинецСоздан: 11.11.2010Статей: 39Автор: ОдинецПодписатьсяw

Блоги | Статьи | Форум | Дамский Клуб LADY




Если Вы обнаружили на этой странице нарушение авторских прав, ошибку или хотите дополнить информацию, отправьте нам сообщение.
Если перед нажатием на ссылку выделить на странице мышкой какой-либо текст, он автоматически подставится в сообщение