Разница между Соней и Наташей в романе «Война и мир», часть 2

Разница между Соней и Наташей в романе «Война и мир», часть 2

Но несмотря на то, что Соня из-за своего зависимого положения вынуждена вести себя гораздо более сдержанно, чем Наташа, все-таки пылкости чувств и их проявлений она не лишена.

Вот яркий пример: в первом томе Толстой описывает и «игривость» Сони с Николаем, даже ее кокетство с ним. Мы привыкли, что кокетничает в романе одна Наташа, но ведь и Соня тоже в первом томе не чужда кокетства. Вот только одна цитата из первого тома романа, где рассказано словами самого писателя, что она вполне и вполне могла заигрывать с противоположным полом (но так как она была всегда влюбленной только в Николая, то и объект ее игривости был именно он):

«Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим соusin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной».

А потом страстное озлобление Сони, когда она замечает, что Николай вроде как приволакивается за Жюли:

«Польщенный молодой человек с кокетливой улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающейся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно-озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты».

Или вот еще описана ревность Сони:

«Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч...»

А насколько она эмоциональна в сцене, где Николай оправдывается и утешает ее:

«Только что Борис вышел, как из другой двери вышла раскрасневшаяся Соня, сквозь слезы что-то злобно шепчущая. Наташа удержалась от своего первого движения выбежать к ней и осталась в своей засаде, как под шапкой-невидимкой, высматривая, что делалось на свете. Она испытывала особое новое наслаждение. Соня шептала что-то и оглядывалась на дверь гостиной. Из двери вышел Николай.

– Соня! Что с тобой? Можно ли это? – сказал Николай, подбегая к ней.

– Ничего, ничего, оставьте меня! – Соня зарыдала.

– Нет, я знаю что.

– Ну знаете, и прекрасно, и подите к ней.

– Соооня! одно слово! Можно ли так мучить меня и себя из-за фантазии? – говорил Николай, взяв ее за руку.

Соня не вырывала у него руки и перестала плакать.

Наташа, не шевелясь и не дыша, блестящими глазами смотрела из своей засады. «Что теперь будет?» – думала она.

– Соня! Мне весь мир не нужен! Ты одна для меня все, – говорил Николай. – Я докажу тебе.

– Я не люблю, когда ты так говоришь.

– Ну, не буду, ну прости, Соня! – Он притянул ее к себе и поцеловал.»

И еще Соня весьма и весьма эмоциональной выглядит в сцене после того, как Вера обидела ее. А потом, после утешений Наташи Соня быстро переходит от слез к радости:

«Вбежав в Сонину комнату и не найдя там своей подруги, Наташа пробежала в детскую – и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке, и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились.

– Соня! что ты?.. Что, что с тобой? У-у-у!..

И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать.

– Николенька едет через неделю, его... бумага... вышла... он сам мне сказал... Да я бы все не плакала (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Николаем)... я бы все не плакала, но ты не можешь... никто не может понять... какая у него душа.

И она опять принялась плакать о том, что душа его была так хороша.

– Тебе хорошо... я не завидую... я тебя люблю, и Бориса тоже, – говорила она, собравшись немного с силами, – он милый... для вас нет препятствий. А Николай мне cousin... надобно... сам митрополит... и то нельзя. И потом, ежели маменьке (Соня графиню и считала и называла матерью)... она скажет, что я порчу карьеру Николая, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право... вот ей-богу (она перекрестилась)... я так люблю и ее, и всех вас, только Вера одна... За что? Что я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем...

Соня не могла больше говорить и опять спрятала голову в руках и перине. Наташа начинала успокоиваться, но по лицу ее видно было, что она понимала всю важность горя своего друга.

– Соня! – сказала она вдруг, как будто догадавшись о настоящей причине огорчения кузины. – Верно, Вера с тобой говорила после обеда? Да?

– Да, эти стихи сам Николай написал, а я списала еще другие; она и нашла их у меня на столе и сказала, что покажет их маменьке, и еще говорила, что я неблагодарная, что маменька никогда не позволит ему жениться на мне, а он женится на Жюли. Ты видишь, как он с ней целый день... Наташа! За что?..

И опять она заплакала горче прежнего. Наташа приподняла ее, обняла и, улыбаясь сквозь слезы, стала ее успокоивать.

– Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроем говорили с Николенькой в диванной; помнишь, после ужина? Ведь мы все решили, как будет. Я уже не помню как, но, помнишь, как было все хорошо и все можно. Вот дяденьки Шиншина брат женат же на двоюродной сестре, а мы ведь троюродные. И Борис говорил, что это очень можно. Ты знаешь, я ему все сказала. А он такой умный и такой хороший, – говорила Наташа. – Ты, Соня, не плачь, голубчик милый, душенька, Соня. – И она целовала ее, смеясь. – Вера злая, Бог с ней! А все будет хорошо, и маменьке она не скажет; Николенька сам скажет, и он и не думал об Жюли.

И она целовала ее в голову. Соня приподнялась, и котеночек оживился, глазки заблистали, и он готов был, казалось, вот-вот взмахнуть хвостом, вспрыгнуть на мягкие лапки и опять заиграть с клубком, как ему и было прилично.

– Ты думаешь? Право? Ей-богу? – сказала она, быстро оправляя платье и прическу.

– Право, ей-богу! – отвечала Наташа, оправляя своему другу под косой выбившуюся прядь жестких волос.

И они обе засмеялись.

– Ну, пойдем петь «Ключ».

– Пойдем.

– А знаешь, этот толстый Пьер, что против меня сидел, такой смешной! – сказала вдруг Наташа, останавливаясь. – Мне очень весело!

И Наташа побежала по коридору.

Соня, отряхнув пух и спрятав стихи за пазуху, к шейке с выступавшими костями груди, легкими, веселыми шагами, с раскрасневшимся лицом, побежала вслед за Наташей по коридору в диванную».

В всех этих отрывках Соня показана какой-угодно, но уж точно не «сонной». Наоборот, показана весьма и весьма живая, оживленная, порывистая девочка-женщина, не уступающая в эмоциональности Наташе и так же легко, как кузина, переходящая от слез к радости.

И даже в начале второго тома она еще прежняя: вместе с Наташей идет к комнате Денисова и Николая, такая же румяная, оживленная, хорошенькая, раскруживает свое платье:

«Ростов поспешно обулся, надел халат и вышел. Наташа надела один сапог со шпорой и влезала в другой. Соня кружилась и только что хотела раздуть платье и присесть, когда он вышел. Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях – свежие, румяные, веселые. Соня убежала, а Наташа, взяв брата под руку, повела его в диванную...»

Потом светится радостью и кружится, когда отказывает Долохову и объясняется с Николаем, собираясь на бал Иогеля. Даже горничная никак не может причесать ее, вот насколько подвижна Соня. Ведет себя прямо как непоседа Наташа.

«Много было хорошеньких девочек, и Ростовы барышни были из лучших. Они обе были особенно счастливы и веселы в этот вечер. Соня, гордая предложением Долохова, своим отказом и объяснением с Николаем, кружилась еще дома, не давая девушке дочесать свои косы, и теперь насквозь светилась порывистой радостью».

Но с середины второго тома писатель постепенно начал отнимать у Сони ее живость и привлекательность, начал показывать ее скучной, лишенной оживленности. «Гасил» ее всевозможными способами.

Отправная точка, с которой Толстой начинает потихоньку «опускать» Соню в глазах читателей – это знаменитая сцена в Отрадном, когда князь Андрей слышит мечтания Наташи о том, как ей хотелось бы летать. Там поэтичности и восторженности Наташи, которая восхищается ночью и мечтает о полете, противопоставляется скучность и трезвость Сони, которая только хочет спать. Дальше унизительные и колкие замечания писателя в адрес Сони начинают все больше и больше набирать обороты по ходу романа.

Вот та фраза, с которой началось уже откровенное принижение образа Сони Толстым в глазах читателей. Это зима в Отрадном, где Николай и Наташа оживленно предаются общим детским воспоминаниям, а Соня не может разделить их оживление:

«Соня, как и всегда, отстала от них, хотя воспоминания их были общие.

Соня не помнила многого из того, что они вспоминали, а и то, что она помнила, не возбуждало в ней того поэтического чувства, которое они испытывали. Она только наслаждалась их радостью, стараясь подделаться под нее.

Она приняла участие только в том, когда они вспоминали первый приезд Сони. Соня рассказала, как она боялась Николая, потому что у него на курточке были снурки, и ей няня сказала, что ее в снурки зашьют».

Толстой здесь написал, что Соня отстала от оживления Наташи и Николая «как всегда». Но право же, до этой фразы я совсем не воспринимала из толстовского текста, что Соня была какой-то особо вялой по сравнению с кузенами. Это доказывают все прежние приведенные фразы из первого тома и первой половины второго тома. Ну, а дальше, Толстой еще больше начинает «опускать» Соню в глазах читателей. Словно «усыпляет» ее. Вот в Отрадном Наташа начала петь по просьбе матери – и тут Толстой пишет:

«Соня, слушая, думала о том, какая громадная разница была между ей и ее другом и как невозможно было ей хоть насколько-нибудь быть столь обворожительной, как ее кузина.»

И дальше все идет только по нарастающей. Хотя Соня предстает другой в сцене святок, где Николай снова влюбляется в нее, и где они с Соней обмениваются поцелуем у амбара. А потом Соня вообще возвышается до высшего благородства и проницательности, ума и силы характера в сценах, где она предотвращает побег легковерной Наташи с Курагиным. Когда читаешь эти сцены, то невольно поражаешься строгому логическому уму Сони, умению отделить важное от неважного, строгости и стройности ее рассуждений. Рядом с ней Наташа со своими легковесными восторгами по поводу Анатоля выглядит просто легкомысленной и неумной. Соня же быстро вычисляет, что поведение Курагина подозрительно: почему он не ездит в дом и не ищет открыто расположения Наташи? Она сразу понимает, что он «обманщик и злодей». И пытается убедить в этом Наташу, только тщетно. Наташа на всех парах несется к своему несчастью. Она просто отказывается думать, «нельзя сомневаться в нем, нельзя, нельзя» кричит она Соне про Анатоля. Соня искренне не может понять, как всего-то за две встречи, каждая из которых длилась не больше часа, Наташа могла узнать Анатоля и поверить в его благородство. Она пытается доказать Наташе, что нельзя за такой короткий срок узнать человека. Но Наташа в ответ мелет ерунду «я сто лет люблю его» (ага, а видела всего-то пару часов и столько же разговаривала с ним). Соня задает резонный вопрос, что за «тайные причины», о которых пишет Анатоль в своем письме, которые мешают ему открыто ухаживать за Наташей и искать ее руки. Наташа смотрит на Соню с глупым недоумением: она даже не задавалась этим вполне резонным вопросом. Ответ ее Соне потрясает своей глупостью: «Какие причины, не знаю. Но стало быть есть причины!» Наташа здесь не просто не думает, она ОТКАЗЫВАЕТСЯ думать!

Короче говоря, когда я читала сцены с Наташей перед неудавшимся побегом, я отмечала, что в них Соня уж точно не выглядит вялой и безынициативной. Она строга, принципиальна, неумолимо логична, там, где надо – вполне темпераментна, хотя и не на грани истерики, как у Наташи. Проявляет и недюжинный ум, и проницательность, и темперамент, и силу характера. И при этом – жалость, сочувствие к Наташе, которая словно рассудок потеряла от лживых заигрываний опытного совратителя. Соня даже плачет от этой жалости:

«Увидав этот страх Наташи, Соня заплакала слезами стыда и жалости за свою подругу».

Но жалость не заставляет ее отступать от своего – она спасает Наташу даже вопреки желанию кузины:

«Соня не сдавалась на нежный тон, с которым к ней обращалась Наташа. Чем размягченнее и искательнее было выражение лица Наташи, тем серьезнее и строже было лицо Сони».

Вот совершенно не вижу никакой вялости и бездуховности Сони в этих сценах. Она в них потрясающая, просто потрясающая! Сожалеющая о Наташе, которая явно потеряла голову – и одновременно неумолимая, как Немезида.

Даже те читатели, которые, подражая Толстому, не любят Соню, даже они отдают ей должное в этих сценах. Наташа по сравнению с Соней в них выглядит доверчивой пустоголовой дурочкой. Но уже в третьем томе Толстой словно все забывает, забывает эти сцены, где ему нехотя пришлось подать Соню в самом наилучшем виде. Он все равно уже поставил перед собой цель определить Соню как «бездуховную» натуру в противовес «духовной» Марье, и он старательно и упорно это продвигает и в третьем и особенно в четвертом томе. А про эпилог и говорить нечего. «Пустоцвет» – клеймо, которым навеки писатель заклеймил эту героиню.

И в результате – эпилог. Соня уныло и упорно сидит за самоваром. Стареющая, никому не интересная старая дева с потухшим взглядом. Обычный «пустоцвет».