Соня и семья Ростовых в романе Толстого «Война и мир», часть 1
Несмотря на то, что Толстой превозносит семью Ростовых как образец дружелюбного и искреннего отношения друг к другу и к остальным людям, и на такой же точке зрения стоит и официальное литературоведение, я всегда чувствовала какую-то фальшь в этой оценке. Для меня семья Ростовых – это компания очаровательных эгоистов, которые, конечно, могут быть добрыми и радушными со всеми, кого они признают «своими» членами семьи, но которые безразличны к чувствам других людей, особенно если мысленно они занесли их в категорию «чужих» (так случилось с Верой, нелюбимой дочерью в семье, а позднее – с Соней). Да, я всегда чувствовала этот своеобразный «маркер», который Ростовы применяли ко всем членам семьи. «Своими» в этой семье признавались сами старый граф и графиня, Николай, Наташа, Петя. А вот по отношению к Соне и к Вере работал «маркер» «чужой». К ним относились как к не слишком приятным или в лучшем случае докучливым членам семьи.
Впрочем, даже по отношению к «своим» Ростовы могли относиться довольно эгоистично в некоторых случаях. Ярчайший пример – старая графиня Ростова. На протяжении почти всего романа она подталкивает Николая (любимого, кстати, сына, «своего» от начала и до конца) к женитьбе на некрасивой и неестественной, но богатой Жюли Карагиной. Ее не особо интересует, что Николай был бы несчастен в этом браке. Она хочет за счет сына и его счастья поправить материальное благосостояние разоряющейся семьи Ростовых. А когда Николай отказывается ухаживать за Жюли и дает матери понять, что он влюблен в Соню и обдумывает возможность женитьбы на ней, то озлобленная старая графиня обрушивает свое негодование на безответную воспитанницу:
«Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, какой он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детского разорения, и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство — женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда и что если Николай откажется от партии, которую она нашла ему, надо будет навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев.
Графиня писала прямо к Карагиной в Москву, предлагая ей брак ее дочери с своим сыном, и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна, что все будет зависеть от склонности ее дочери. Карагина приглашала Николая приехать в Москву.
Несколько раз, со слезами на глазах, графиня говорила сыну, что теперь, когда обе дочери ее пристроены, — ее единственное желание состоит в том, чтобы видеть его женатым. Она говорила, что легла бы в гроб спокойно, ежели бы это было. Потом говорила, что у нее есть прекрасная девушка на примете, и выпытывала его мнение насчет женитьбы.
В других разговорах она хвалила Жюли и советовала Николаю съездить в Москву на праздники повеселиться. Николай догадывался, к чему клонились разговоры его матери, и в один из таких разговоров вызвал ее на полную откровенность. Она высказала ему, что вся надежда поправления дела основана теперь на его женитьбе на Карагиной.
– Что ж, ежели бы я любил девушку без состояния, неужели вы потребовали бы, maman, чтоб я пожертвовал чувством и честью для состояния? – спросил он у матери, не понимая жестокости своего вопроса и желая только выказать свое благородство.
– Нет, ты меня не понял, – сказала мать, не зная, как оправдаться. – Ты меня не понял, Николенька. Я желаю твоего счастья, – прибавила она и почувствовала, что она говорит неправду, что она запуталась. Она заплакала.
– Маменька, не плачьте, а только скажите мне, что вы этого хотите, и вы знаете, что я всю жизнь свою, все отдам для того, чтобы вы были спокойны, – сказал Николай. – Я всем пожертвую для вас, даже своим чувством.
Но графиня не так хотела поставить вопрос: она не хотела жертвы от своего сына, она сама бы хотела жертвовать ему.
– Нет, ты меня не понял, не будем говорить, – сказала она, утирая слезы.
«Да, может быть, я и люблю бедную девушку, – говорил сам себе бедный Николай, – что ж, мне пожертвовать чувством и честью для состояния? Удивляюсь, как маменька могла сказать мне это. Оттого что Соня бедна, – думал он, – так я и не могу любить ее, не могу отвечать на ее верную, преданную любовь? А уж наверное я с нею буду счастливее, чем с какой-нибудь куклой Жюли. Я не могу приказывать своему чувству, – говорил он сам себе. – Ежели я люблю Соню, то чувство мое сильнее и выше всего для меня».
Николай не поехал в Москву, графиня не возобновляла с ним разговора о женитьбе и с грустью, а иногда и с озлоблением видела признаки все большего и большего сближения между своим сыном и бесприданной Соней. Она упрекала себя за то, что не могла не ворчать, не придираться к Соне, часто без причины останавливая ее, ворча на нее и называя ее «вы, моя милая». Более всего добрая графиня за то и сердилась на Соню, что эта бедная черноглазая племянница была так кротка, так добра, так преданно-благодарна своим благодетелям и так верно, неизменно, с самоотвержением влюблена в Николая, что нельзя было ни в чем упрекнуть ее.»
В этом пассаже все прекрасно. С одной стороны, старая графиня готова пожертвовать счастьем сына и толкнуть его на брак без любви с некрасивой, немолодой и главное – насквозь фальшивой Жюли. С другой стороны – графиня уверяет саму себя и сына, что желает ему счастья. На самом деле если кому и желала старая графиня счастья, то больше всех самой себе. Чтобы не расставаться с богатым образом жизни, к которому она привыкла, она готова продать сына богатой, неприятной и некрасивой Жюли. Про отношение к Соне и говорить нечего: старая графиня начинает уже откровенно ненавидеть и мучать ее. И она знает, что ненавидит и мучает Соню, знает, что Соня полностью зависит от Ростовых и от самой старой графини, и графиня пользуется зависимостью воспитанницы.
Очень отчетливо эгоистичность старой графини проявилась и в знаменитой сцене с ранеными, где именно она не хотела отдавать подводы раненым, а требовала от мужа вывозить имущество, хотя старый граф желал спасти раненых бойцов. Если бы Наташа не пристыдила мать, то, скорее всего в этом споре победила бы старая графиня, потому что ясно, что в семье именно у нее более твердый характер, а не у ее слабовольного и мягкотелого мужа.
И наиболее ярко эгоистичность старой графини заметна в конце романа, когда Ростовы окончательно разорились, старый граф умер, Николай вышел в отставку и должен был жить с матерью и Соней в Москве в очень стесненных обстоятельствах. Статская служба, на которую он поступил, не приносила много денег, а ведь Николай принял на себя обязательство выплатить все долги своего отца. И как в это время ведет себя его матушка?
Николай:
«чтобы за оставшиеся долги не быть посаженным в яму, чем ему угрожали кредиторы, он снова поступил на службу.
Ехать в армию, где он был на первой вакансии полкового командира, нельзя было потому, что мать теперь держалась за сына, как за последнюю приманку жизни; и потому, несмотря на нежелание оставаться в Москве в кругу людей, знавших его прежде, несмотря на свое отвращение к статской службе, он взял в Москве место по статской части и, сняв любимый им мундир, поселился с матерью и Соней на маленькой квартире, на Сивцевом Вражке...
Положение Николая было особенно дурно потому, что своими тысячью двумястами рублями жалованья он не только должен был содержать себя, Соню и мать, но он должен был содержать мать так, чтобы она не замечала, что они бедны. Графиня не могла понять возможности жизни без привычных ей с детства условий роскоши и беспрестанно, не понимая того, как это трудно было для сына, требовала то экипажа, которого у них не было, чтобы послать за знакомой, то дорогого кушанья для себя и вина для сына, то денег, чтобы сделать подарок-сюрприз Наташе, Соне и тому же Николаю...
Положение Николая становилось хуже и хуже. Мысль о том, чтобы откладывать из своего жалованья, оказалась мечтою. Он не только не откладывал, но, удовлетворяя требования матери, должал по мелочам».
Здесь старая графиня предстает в очень и очень неприглядном виде. Вместо того, чтобы помочь сыну справиться с тяжелым материальным положением, как-то уменьшить свои хотелки, графиня демонстрирует полное наплевательство по отношению к трудностям Николая. Вместо понимания и помощи сыну ограничением своих запросов – капризы, нежелание понять трудное положение сына, любимого, как никак, требования привычной роскоши... Как хотите, но я вижу в этом эгоизм просто высшей пробы.
Когда Николай все-таки женился на богатой невесте Марье Болконской, и они всей семьей переехали в Лысые Горы, старая графиня почему-то невзлюбила свою невестку. Да-да, ту самую Марью, к женитьбе на которой, как на богатой невесте, она усиленно подталкивала сына. Толстой пишет, что когда графине:
«нужно было язвительно поговорить, тогда предлогом была графиня Марья».
Или вот:
«Николай жил с своей женой так хорошо, что даже Соня и старая графиня, желавшие из ревности несогласия между ними, не могли найти предлога
для упрека; но и между ними бывали минуты враждебности».
Понятна ревность Сони, все-таки она не каменная, хотя Наташа обвинила ее в бесчувственности, называя «пустоцветом». И, конечно, у Сони, которая должна была смотреть на семейную жизнь любимого человека с другой женщиной, могла время от времени проявляться ревность. Но что заставило старую графиню невзлюбить невестку? Эгоистическая ревность к сыну, не иначе.
Так что в романе достаточно примеров эгоистичности старой графини Ростовой.
Теперь о старом графе. Он более добродушен и производит более приятное впечатление, чем его жена. У него, что говорится, широкая душа. Но широта души не означает способности любить и быть внимательным к другим людям, даже к членам семьи. Скорее широта души означает потакание своей слабости к роскошному образу жизни, к которому старый граф привык. И это главное, в чем проявляется его эгоизм. Он получил в наследство от предков неплохое имущество, и все, что от него требовалось – это сохранить его и передать детям. Но он так любит веселье и широкий образ жизни, что все пускает по ветру. В первом томе романа описывается, как широко и разгульно он отмечал вообще-то самое обыденное событие – именины жены и дочери. Сначала обед почти на сотню гостей, потом бал, потом ужин с таким же количеством гостей и продолжение бала. Что-то поскромнее, вроде небольшого обеда для самых близких знакомых и родни – нет, это не в характере и не в привычках старого графа. Даже понимая во втором томе, что скоро разорится, он не может изменить привычный образ жизни и продолжает мотать деньги, как ни в чем не бывало. Он даже не хочет поступить на службу, чтобы хоть как-то поддержать семью, хотя неясные намерения об этом у него были:
«Единственная помощь, которая очевидно представлялась старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места».
Но тут Наташа подцепляет богатого жениха князя Андрея и старый граф, очевидно, решает, что служить ему необязательно и отказывается от всех
своих планов. По крайней мере больше нигде Толстой не пишет о том, что старый граф искал бы себе службы. Об этом забыто прочно и основательно.
Старый граф не умеет вести дела и только мотает семейные деньги (которые не им были заработаны, они достались ему по наследству от богатых предков и его обязанностью – единственной в его привольной, богатой и сытой жизни – было сохранить это достояние и передать его своим детям). Но он ни на минутку не задумывается, чтобы это достояние сохранить. Он мотает, не задумываясь, потому что ему это приятно. Он привык жить на широкую ногу и не желает ни в чем себя урезать, когда денежный ручеек постепенно начинает уменьшаться. Он и сам понимает, что делает не то и не так. Но при этом не желает и не хочет ничего изменить. Ему эгоистически хочется продолжать дальше жить на широкую ногу и не отказывать себе ни в малейшем удовольствии и развлечении. Он даже не может себя заставить не играть в карты, хотя постоянно проигрывает и немалые суммы:
«...те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская веером всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду».
«На сотни обыгрывать соседям»... хочу сказать, что знатоки цен тех времен подсчитали, что сто рублей в начале 19 века – это как 50 тысяч современных рублей. Если старый граф проиграется на сто рублей хотя бы пару раз в месяц, то это уже сто тысяч на наши деньги. А я почему-то думаю, что проигрывал он и больше. Недурные суммы для разоряющейся семьи!
Старый граф сам понимает, что он:
«...виновен в расстройстве дел только один он с своим Митенькой и с своими непреодолимыми привычками...»
Митенька – это управляющий старого графа, который, судя по многим намекам из текста, изрядно обкрадывает своего доверчивого хозяина, но старому графу лень и не хочется разобраться даже со счетами, которые подсовывает ему на подпись ушлый управляющий. И в результате старый граф не изменяет привычке к широкому образу жизни практически до самого разорения семьи.
Или вот очень ярко эгоизм старого графа показан в его поведении с Наташей после попытки ее бегства. Он приезжает утром после попытки побега, застает дочь больной и расстроенной и не предпринимает ровным счетом ничего, хотя чувствует, что что-то случилось с ней нехорошее:
«Граф, судя по мнимой болезни, по расстройству дочери, по сконфуженным лицам Сони и Марьи Дмитриевны, ясно видел, что в его отсутствие должно было что-нибудь случиться: но ему так страшно было думать, что что-нибудь постыдное случилось с его любимою дочерью, он так любил свое веселое спокойствие, что он избегал расспросов и всё старался уверить себя, что ничего особенного не было и только тужил о том, что по случаю ее нездоровья откладывался их отъезд в деревню».
Любой действительно любящий и действительно заботливый отец не отстал бы от дочери, или на худой конец, от Марьи Дмитриевны или Сони, но добился бы правды – почему у дочери такой больной и ужасный вид. Но старому графу не хочется никакими хлопотами себя обременять, и он просто махнул рукой на это дело. Потому что «он так любил свое веселое спокойствие». В результате его веселое спокойствие оказалось ему дороже любимой дочери и ее отчаянного положения.
Эгоисткой неоднократно в романе выглядит и Наташа. Очень явно это прослеживается в ее поведении с Борисом Друбецким, когда она встречается с ним в 1809 году в Петербурге. Борис снова увлекается ею, и Наташа, пользуясь этим увлечением, играет им, словно куклой, которая предназначена для ее развлечения. Это ясно видно из ее разговора с матерью, которая замечает, что Наташа Борису «совсем вскружила голову». Она пытается образумить дочь и отказаться от этих игр, но Наташа тянет свое – «я хочу»:
«– ... Это не хорошо, мой дружок.
– А если я хочу... – сказала Наташа.
– Перестань говорить глупости, – сказала графиня.
– А если я хочу...»
Как ребенок, у которого отнимают игрушку! Мать продолжает:
«– Но вот что, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так часто ездить...
– Отчего же не надо, коли ему хочется?
– Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.
– Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Что за глупости! – говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность.
– Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. – Наташа улыбаясь поглядела на мать.
– Не замуж, а так, – повторила она.
– Как же это, мой друг?
– Да так. Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а... так.»
«Так»... опять словно Борис игрушка для развлечения Наташи. Хорошо, что старая графиня, блюдущая свой интерес не меньше остальных членов семьи,
отвадила Бориса. Он ведь беден, а бедные женихи для своей дочери старой графине ни к чему.
Еще сильнее эгоизм Наташи проявляется в сценах перед неудавшимся побегом с Курагиным и после неудавшегося побега. Наташе нет дела до репутации семьи, если она сбежит с Курагиным. Нет дела, что из-за этого может случиться дуэль между ее любовником, с одной стороны, и старым графом, а также братом Николаем. Да и князь Андрей тоже может пойти на дуэль с Курагиным (он и собирался это сделать, только война помешала). Об этом говорили Наташе и Соня, и ее крестная Марья Дмитриевна Ахросимова, но Наташе даже слушать ничего не желала: она рыдала, что ей не дали убежать с Курагиным и оказаться в его постели. Влюбленность в него и жажда оказаться в его объятиях перечеркнули в ней любую привязанность к семье и заботу о репутации семьи.
« – Наталья!.. — сказала Марья Дмитриевна. – Я тебе добра желаю. Ты лежи, ну лежи так, я тебя не трону, и слушай... Уж я не стану говорить, как ты виновата. Ты сама знаешь. Ну да теперь отец твой завтра приедет, что я скажу ему? А?
Опять тело Наташи заколебалось от рыданий.
– Ну, узнает он, ну брат твой, жених
– У меня нет жениха, я отказала, – прокричала Наташа.
– Все равно, – продолжала Марья Дмитриевна. – Ну, они узнают, что ж, они так оставят? Ведь он, отец твой, я его знаю, ведь он его на дуэль вызовет, хорошо это будет? А?
– Ах, оставьте меня, зачем вы всему помешали! Зачем? зачем? кто вас просил? – кричала Наташа, приподнявшись на диване и злобно глядя на Марью Дмитриевну.
– Да чего ж ты хотела? – вскрикнула, опять горячась, Марья Дмитриевна. – Что ж, тебя запирали, что ль? Ну кто ж ему мешал в дом ездить? Зачем же тебя, как цыганку какую, увозить?.. Ну, увез бы он тебя, что ж ты думаешь, его бы не нашли? Твой отец, или брат, или жених? А он мерзавец, негодяй, вот что!
– Он лучше всех вас, – вскрикнула Наташа, приподнимаясь. – Если бы вы не мешали... Ах, Боже мой, что это, что это!»
Тут Наташа ведет себя вообще как капризное эгоистичное дитя, которое не получило желанную игрушку – любовные развлечения с Курагиным, о которых она возмечтала, влюбившись в красивую физиономию этого подлого и глупого человека, вот дитя и плачет. А то, что ее прихоть могла окончиться дуэлью и смертью для ее отца, или брата, или бывшего жениха – это ей совершенно неважно. Только известие о том, что Анатоль женат и не собирался честно и законно стать ее мужем, а собирался обмануть ее и сделать просто любовницей, а не законной женой, как надеялась Наташа, только это известие и приводит ее хоть к какому-то отрезвлению. До этого ей и в голову не приходило подумать, что будут чувствовать люди, например, ее жених князь Андрей, когда она сделает ему больно своей изменой. Задумалась об этом лишь тогда, когда убедилась в низости и обмане Анатоля.
И, наконец, Наташа совершенно нетактично и эгоистично в присутствии Марьи, которая продолжает горевать по брату Андрею, отдается новой любви к Пьеру (какой, кстати, по счету любви? Кажется, восьмой за время действия романа с самого начала, т.е. с августа 1805 года до замужества Наташи ранней весной 1813 года. За семь с половиной лет она «перелюбила» восемь раз, хотя двух мужчин (Бориса и Андрея) по два раза). И вот Толстой описывает встречу Наташи и Пьера в доме княжны Марьи в начале 1813 года. Со смерти князя Андрея прошло от силы 3-4 месяца, Марья еще в горе, а Наташа уже цветет новой любовью и даже не пытается этого скрыть от горюющей Марьи:
«Все: лицо, походка, взгляд, голос – все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой – сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла все то, что с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах и губы морщились странной улыбкой.
Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», – думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была, очевидно, так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.
Наташа с такой полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.»
Толстой в этом пассаже много оправданий вставил для Наташи, даже устами и мыслями Марьи, но меня, признаюсь, покоробило это описание. Хоть бы для приличия перед горюющей Марьей Наташа могла вести себя более сдержанно в своей новой любви...
Наташа и сама понимает, что эгоизма в ней предостаточно, недаром в эпилоге, называя Соню пустоцветом, она подчеркивает, что в Соне эгоизма нет: «в ней нет, может быть, эгоизма...» Признавая, при этом, что в ней, в самой Наташе, эгоизма хватает.
Про еще одного члена семьи – старшую дочь Веру – даже сами члены семьи говорят, что она «злая». Но Вера хотя бы не прячет свой эгоизм под маской обаяния. Что касается Пети, то он погиб слишком юным и незрелым, трудно сказать, что бы выросло из него потом. А про эгоистичность Николая я напишу отдельно.
Таким образом, лишь эпизод, когда Ростовы отдают подводы ранеными, показывает их для меня в хорошем свете. Но это практически их единственный неэгоистичный поступок за весь роман. И то старая графиня была против. Так что обаятельность Ростовых я могу признать, но не могу не отметить и эгоистичность, скрытую под маской обаяния. А что касаемо эпизода с ранеными... ну что же, даже испорченные часы один раз в сутки показывают правильное время.
На фоне обаятельного эгоизма большинства членов семьи Ростовых я даже как-то по другому начала оценивать откровенную эгоистку Веру. Вера в романе – тоже законченная эгоистка, но которая, в отличие от остальных Ростовых, не считает даже нужным скрыть свой эгоизм под маской обаяния и очарования. Она, можно сказать, «честный» эгоист. Правда Соне от этого не легче. Хотя... я в этом месте всегда думаю о своеобразной честности Веры. Если бы другие Ростовы так же честно показывали свой эгоизм, как Вера, Соня бы точно не привязалась бы так к ним. Не пыталась бы заслужить их расположение и любовь (ведь не пыталась она сделать это с Верой), думала бы, как поскорее сбежать от них, не стала бы отказываться от себя и своих интересов ради их блага. И, возможно, ее судьба сложилась бы счастливее. Такой вот парадокс, но это было всегда в жизни. Откровенные эгоисты, которые не прячут свой эгоизм под маской обаяния и очарования, на мой вкус, менее опасны, чем эгоисты типа Ростовых. Откровенные эгоисты имеют намного меньше шансов использовать других людей, ударить им в спину, потому что люди опасаются их и стараются не поворачиваться к ним спиной. А вот скрытые эгоисты, да еще которые прячут эгоизм под маской обаяния, они-то как раз имеют гораздо больше шансов нанести удар ничего не подозревающему человеку. В этом смысле я лучше отношусь к Вере, чем к Наташе, Николаю и старой графине. Вера была честна с Соней с самого начала, ненавидела ее и не скрывала этого. Уже очень много. Другие же притворялись, что «любят» Соню и тем самым обманывали ее. На самом деле Ростовы Соню не любили. Они любили сами себя и тех членов семьи, которых они признавали «своими». Соню же они «своей» так и не признали. И поэтому Соня стала своеобразной жертвой этой семейки. Она долго верила, что они любят ее, что она обязана им всем и должна всем жертвовать ради любящих ее людей. Поэтому с горем и болью, но отказалась от любви к Николаю ради материального благополучия разоренной семьи. Но никакого спасибо за это не получила. Получила участь приживалки в этой семье после женитьбы Николая, роль бесплатной компаньонки при старой графине и такой же бесплатной дополнительной няньки при детях Николая и Марьи. Ах, да, еще унизительное прозвание «пустоцвета» от бывшей подруги Наташи. Очень «щедро» со стороны Ростовых, особенно со стороны Наташи, которую Соня спасла от явной гибели репутации в глазах всего общества в том случае, если бы Наташе удался побег с Анатолем.
Мне понравилось!