Блоги | Статьи | Форум | Дамский Клуб LADY

Далекое и близкоеСоздан: 30.01.2012Статей: 61Автор: miroslavaПодписатьсяw

"БАБЬИ СТОНЫ" (часть 3)

Обновлено: 24.01.25 18:22 Убрать стили оформления

«БАБЬИ СТОНЫ»
(о семейном насилии над женщинами в прошлом)
(часть 3)


Примечание: название взято из статьи известного российского общественного деятеля конца 19 века Якова Ивановича Лудмера «Бабьи стоны», которая была напечатана в 1884 году в журнале «Юридический вестник», впервые в России поставила вопрос о семейном насилии над женщинами и получила широкий общественный резонанс)

Эпилог
«Мой постылый муж
Да поднимается,
За шелкову плетку
Принимается...
Плетка свистнула,
Кровь пробрызнула...»
(Русская хороводная песня)


Все предыдущие примеры жестокого обращения с женщинами в семейном быте России относились лишь к 17-18 веках. И в это время вопрос о защите женщин от жестоких мужей даже не поднимался, побои жены мужем считались нормой семейной жизни. Ситуация переменилась лишь во второй половине 19 века. Общественное мнение наконец-то хотя бы обратило внимание на эту проблему.

Причины подобного внимания исследователями отмечаются разные. Но главным, скорее всего, стало то, что в образованной и интеллигентной среде такой способ обращения с женой, как ее избиение, стал считаться позорным и отвратительным явлением. Если в 17-18 веках на жестокость мужей могли жаловаться даже женщины дворянского сословия (даже высокопоставленные из числа знати), то в 19 веке бить жену перестало быть нормой для образованных слоев населения. Хотя такое еще встречалось, но об этом, по крайней мере, истязатели не говорили публично как о чем-то нормальном, скрывали свои «подвиги» над теми, кто слабее и беззащитнее. А если такое поведение становилось известным, то истязателя осуждали, а не пожимали, как раньше, плечами: что ж, муж имеет право бить жену. Например, на привычку распускать руки жаловалась младшая дочь А.С.Пушкина Наталья Александровна, в первом браке Дубельт. Дубельт, ее первый муж, мог вполне ударить ее. Но когда его поведение с женой стало известно, все его осудили. И Наталья Александровна смогла получить развод и потом выйти замуж второй раз.

Но это касалось лишь образованной среды. А вот среди простолюдинов, особенно среди деревенских обитателей семейное насилие продолжало процветать. В крестьянском сословии битье женщин не считалось чем-то жестоким или особенным, для таких действий была даже своя терминология – в Рязани говорили «опять он над женой мудрует», на Урале – «бабу расписывает», а повсеместно говорили, что мужики баб не бьют, мужики «баб учат».

В конце концов, общественное мнение должно было обратить внимание и на эту проблему, прежде всего из-за обилия преступлений, совершавшихся в деревнях на «бытовой почве», толчком к которым было именно семейное насилие. Особую роль здесь сыграли так называемые мировые судьи, которые появились после судебной реформы 60-х годов 19 века. Должность эта была выборной и на нее избирались в основном люди честные и справедливые, имеющие авторитет и уважение в обществе. В разных публикациях конца 19 века мировые судьи не только описывали случаи жестокого обращения, но – что было самым главным – подняли вопрос о том, что побои мужем жены должны стать уважительной причиной для развода.

Развод в России вплоть до начала 20 века был делом трудным. Православная церковь, которая одна заключала браки путем венчания, только она имела право разводить супругов. И церковь упорно стояла на том, что побои и истязания, даже самые жестокие, мучительные и отвратительные, причиной для развода супругов быть не могут. Тем временем случаи жестокого обращения с женой, чаще в пьяном виде, все больше и больше попадали под прицел общественного мнения. Об этом писалось даже в литературе того времени. У А.П. Чехова в рассказе «Мужики» есть образ Кондрата, который приходит домой и бьет жену Марью, а никто из членов семьи даже не решается за нее заступиться. Ситуация была вполне распространенной. Вот отрывок из письма крестьянки Марьи Васильевны Татариновой, представленного архиепископом Антонием (Храповицким) императору Николаю II:

«Страшно вспомнить свое несчастное детство, когда являлся отец пьяный, избивал нашу мать и все, что было в доме, не щадя даже нас, малюток, а какую мы несли бедность, питаясь чуть не подаянием, потому что наша мать содержала нас своими трудами, а пьяный отец, доходивший до озверения, отнимал у нас все побоями, силой и негде было искать защиты; так велось всюду».

Владыка Антоний представил это письмо императору, потому что в нем, как написал издатель, содержались «верноподданнические чувства и великая благодарность... за прекращение продажи спиртных напитков» и просьба закрыть «всякие хмельные производства». Однако для нас важно, что в нем действительно выражена та безысходность, в которой оказывалась русская женщина, когда благоверный супруг начинал избивать ее.

Первым поднял проблему семейного насилия над женщинами именно мировой судья Яков Иванович Лудмер, напечатавший в 1884 году в «Юридическом вестнике» свою прогремевшую на всю Россию статью «Бабьи стоны». Он двадцать лет потратил на попытки внушить недопустимость битья и истязания женщин в небольшом уезде Рязанской губернии. Но убедился в том, что всегда во всех подобных случаях закон был не на его стороне и не на стороне избитых и изувеченных женщин, а на стороне истязателей. Эта статья получила широкий отклик и не встретила ни одного опровержения. На основании своих многолетних наблюдений за жизнью крестьян он писал:

«Многие наблюдатели современной народной жизни констатируют нам факт ожесточения, подчас и просто озверения народной массы... Ни одно судебное учреждение не может в пределах нашего законодательства оградить женщину от дурного и жестокого обращения с нею».

Лудмер указывал, что крестьянская женщина жаловалась на мужа властям очень редко, прежде всего, потому что такое обращение не давало ей право на развод. По приговору мирового суда муж мог получить короткое тюремное заключение, по приговору волостного – «холодную» (то есть, короткую отсидку в помещении для арестантов) и телесное наказание.

В результате любые попытки защитить женщин от истязателей-мужей оказывались бесплодными. К тому же окружные, волостные и мировые суды неохотно принимали дела «о дурном обращении» только когда врач относил побои к тяжким и «носящим характер истязания». Но и тогда наказания мужьям-истязателям были такие малые и смехотворные, что их и наказанием назвать нельзя было. Разве что кратковременное помещение в тюрьму, буквально на несколько дней, что-то вроде предварительного заключения, пока идет разбирательство. Но спустя несколько дней истязателя все равно отпускали, ибо, если он не причинил видимого увечья или смерти своей жены, то законов против него не было.

«Непригодность этих мер, – пишет Лудмер, – испытывает прежде всего сама жалобщица, которой муж не простит, разумеется, вынесенного им из-за нее наказания».

Мировой судья с горечью пишет, что жены не любили обращаться к властям прежде всего потому, потому что суды постоянно становились на сторону мужей:

«И только когда терпеть уже нет моченьки, когда на ней нет ни одного живого места, она, избитая и изможденная, нередко с вырванной мужем косой в руках, плетется к мировому судье в надежде, что он защитит ее если не формально, то хоть своим авторитетом...

После первого избиения крестьянка редко является с жалобой к мировому судье. Обыкновенно в таких случаях жены утешаются тем, что избиение может быть более не повторится. Крестьянка Яковлева однако не хотела мириться с первым боем и заявила мне, что муж ее, придя домой «по неизвестной причине» бил ее по голове и по всему телу кулаками так, что она теперь страдает головокружением и чувствует ломоту в руках и ногах, почему и просить защитить ее. Между тем однократное избиение по закону ненаказуемо: в такой потасовке жена должна видеть только увещания со стороны своего руководителя – увещание, которое она должна принимать «с покорностью и почтением». А чтобы судья имел право посадить тирана-мужа в кутузку, нужно постоянное, разновременное и часто повторявшееся причинение мужем жене своей побоев, оставлявших на ее теле следы и знаки, и употреблением в дело палки, ремня, кнута и т.п... Пока, следовательно, жена не изувечена она не может надеяться даже на временное удаление ее от мужа».

Именно этим и занимался Я. Лудмер – в его записках бесконечная вереница поездок по деревням. В одной он заступается за крестьянскую молодую женщину, избиваемую мужем и свекрами до полусмерти. Муж говорит, что изводит ее «за непослушание». Неповиновение мужу (или то, что он считал сам «неповиновением») было самой частой причиной истязаний, на втором месте стояла ревность.

Лудмер приводит примеры из своей практики, когда к нему обращались женщины, чьи мужья зверски их избивали, но помочь он им не мог: единственное, что он мог сделать как мировой судья, это приговорить мужа к нескольким дням ареста. Но после такого ареста муж мог, как правило, еще сильней избить жену.

А уж «неповиновением» муж-истязатель мог объявить все, что его душеньке угодно. Например, Лудмер описывал совершенно дикий случай с женщиной, которую избивал муж-сифилитик со словами: «Иссушу тебя, буду сушить, пока в землю не вколочу, из моей власти не выбьешься». Избивал он ее потому что она, узнав, что муж заразился сифилисом во время его пребывания в городе, отказалась исполнять с ним так называемый «супружеский долг», вполне резонно предполагая, что и она заразится от него. Это и было сочтено мужем как «неповиновение». Она попробовала просить защиты от побоев у мирового судьи, каковым тогда был Лудмер. Но он сам был в отчаянии от невозможности помочь бедной женщине:

«Я объяснил ей всю безысходность ее положения, в смысле абсолютной невозможности развода».

При этом он все же сделал попытку спасти женщину, взяв с мужа подписку оставить жену в покое вплоть до излечения, однако вышестоящая судебная инстанция признала подписку незаконной. Далее Лудмер горько пишет:

«И только когда я объяснил ей всю безвыходность ее положения она согласилась на примирение, другими словами, на сожительство с трупом и на дальнейшее распространение сифилитического яда».

Судья попытался обратиться хотя бы в санитарный надзор, но и там столкнулся с тем, что «мужнее право по закону – какая-то неколебимая святыня. Другими словами, дан был полный простор насильственному и при том сознательному заражению одного лица другим во имя «святости брака».

Далее в своей статье Лудмер писал, что знает аналогичный случай в соседнем уезде, где судья заставил обвиняемого подпиской оставить в покое жену. За это судью подвергли дисциплинарному взысканию, а подписку объявили недействительной.

В другой деревне ему поднесла записку крестьянка Степанова: «Муж мой жизнь виде со мною несогласную и всегда постояна миня мучил побоями, что моего тирпения нидостае. Вчера бил миня так жыстока почти на смерть отъ чего износа из гортани шла кровь и натели поделалъ синия багровыя пятна и от вышеупомянутыхъ побой посие время чюстую болезнь в сибе».

Это дело имело судебную перспективу – муж отобрал у жены ее имущество, именно для его возвращения Лудмер вызывает всю семью на судебное заседание. Там удалось примирить семью на таких условиях: муж обязан возвратить жене имущество, а побои она ему прощает, если он позволит уйти в больницу залечить их и «впредь не драть чресседельником». На заседании у Степановой хлынула кровь горлом, полученному имуществу она порадоваться не успела, потому что через два дня умерла в больнице.

Что могла сделать женщина, кроме обращения в суд, горестно вопрошал Лудмер в своей статье? Предполагалось, что может помочь сельское общество, управляющее делами крестьян. Крестьянке Елене Ивановой оно не помогло – муж кидался на нее и пытался буквально откусывать куски от лица. Она успела закричать «заступитесь, детки, он меня загрызет», старший сын кинул в отца щепкой, за что был страшно избит. После муж выгнал семью из дому, и они пошли к волостному старшине, который сказал: «Убирайся прочь, мне какое дело, ночуй, где знаешь». Муж поразил судью одичалым выражением лица. На расспросы, зачем он так истязает свою семью, он только тупо водил глазами и бормотал: «Евто действительно...». После разных переговоров семья примирилась и обещалась в суде «жить хорошо». Дело было якобы «благополучно» закончено и «украшено соответствующей обложкой», а через неделю Иванову вытащили из петли и секли (!!!) за попытку самоубийства.

Не помогло сельское общество и крестьянке Антоновой. Муж бил ее вместе с матерью кулаками, надевал на шею петлю и стегал чресседельником. Односельчане сбежались и с интересом через окна наблюдали за экзекуцией. После этого муж снял с избитой жены одежду и пропил вместе с ними же. К судье крестьянка пришла в рубище «пренаивно требовать развода», которого, разумеется, не получила. Сразу после заседания по этому делу судья едет в деревню, где арестована еще одна крестьянка за уход от мужа к матери. Лудмер попытался выяснить причину ареста: «Спрошенный по этому поводу десятский объяснил, что он посадил Иванову по требованию мужа, у них, дескать, всегда так делается, ежели баба супротивничает... по-ихнему, по-деревенскому, каженный мужик свою бабу должен учить».

Лудмер приводит и другие случаи жестокого обращения мужей с женами, но по существующему тогда законодательству все, что он мог сделать, как мировой судья – это лишь увещевать мужей прекратить побои. Попытки их как-то запугать вызывали лишь смех: истязатели прекрасно понимали, что по закону они ненаказуемы. Поэтому попытки судьи «примирить супругов», имевшие неоднократное место и в других случаях, после жалоб женщин на чудовищные издевательства над ними, имели, как правило, неутешительные финалы. В статье Лудмера эти финалы описаны коротко и горько:

«Через несколько дней Степанова умерла в больнице, несомненно, вследствие беспрерывных побоев в продолжение трех лет своего замужества... А через неделю я слышал уже, что Иванова вынута из петли, которую она добровольно на себя надела, не вынеся новых варварств своего благоверного».

Именно страшный быт русской деревни, где избиение жен являлось нормой, и заставил Лудмера поставить вопрос о разводе. О том, что побои наконец-то должны быть признаны церковью уважительной причиной для развода:

«Приведенных фактов, не подкрашенных и взятых прямо из жизни, вполне достаточно, чтобы доказать, что «бабьи стоны» имеют право претендовать на самое серьезное внимание к ним законодательства... Возлагать надежды в деле улучшения положения женщин только на общее смягчение нравов, на распространение образования и благосостояния – немыслимо, ибо, пока это смягчение нравов станет непреложным фактом, пройдут еще многие годы... Необходимо прибегнуть к ... допущению в подобных случаях развода, необходимость этой меры стала уже достоянием общественного, даже более, общенародного сознания, и санкционирования ее русская женщина имеет право ожидать от законодателя».

Статья Лудмера вызвала такой мощный отклик, что редакция «Юридического вестника» выразила надежду, «что и другие лица, стоящие близко к народу, отзовутся на ее приглашение и сообщат данные, характеризующие современное правовое и бытовое положение русской женщины», после чего появились новые статьи, которые сообщали ужасные подробности из реального быта деревни. Писали в основном мировые судьи или судебные следователи и врачи, которые, как и Лудмер, часто становились свидетелями жестокого обращения с женщинами в крестьянской среде.

Н. Добротворский в своем отклике на статью Лудмера подтверждал его свидетельства и сам писал о жителях окрестных деревень той местности, где он служил:

«В обращении мужа с женою здесь, как и везде среди крестьянства, господствует принцип: «хочу с кашей ем, хочу с маслом пахтаю», те же странные понятия – «жену не бить – значит, и не любить», слышатся те же бабьи стоны и слезы».

Д. Бобров, имевший пятнадцатилетний опыт работы судебным следователем, писал об отсутствии у женщин, да и у судей, к которым они обращаются за помощью, законных возможностей для борьбы с жестокостью мужей.

«Я состою с 1870 г. исправляющим должность судебного следователя, и первое время своей служебной деятельности употреблял много усилий к тому, чтобы поддержать женщину в борьбе с извергом-мужем. Но что значит усилие подобных мне деятелей против условий жизни! Сама жизнь поставила женщину в зависимое положение, и мать семейства вынуждена переносить самый грубейший деспотизм ради сохранения главного добытчика, хотя бы и изверга-супруга...
Скоро мне пришлось убедиться в бесполезности своих усилий, и я вынужден был сознаться в бесцельном идеализме: так что жалобы крестьянок на своих мужей почти никогда не доходили до судебного разбирательства – мирились с мужьями даже бабы с выкушенными бровями; были примеры, что наказанные судом мужья не выходили лучше после отбытого наказания, и, следовательно, у баб останется, в конце концов, прежний муж плюс неизбежный упадок в хозяйстве. Надежда на исправление мужа никогда не оставляет женщину, особенно если муж доставляет семье кое-какие средства к жизни, даже если просто заменяет работника в страдную пору. Как известно, большинство крестьян настолько бедно, что лишение самого ничтожного заработка одного из членов семьи нередко влечет за собой полный упадок домашнего обихода, и вся семья прибегает к прошению милостыни».

В качестве примера полной безнаказанности мужей Д. Бобров привел расследование по делу одной крестьянки, которая была похоронена как умершая от простуды. Лишь по настоятельным жалобам ее снохи было произведено вскрытие могилы и обнаружилось, что у умершей была выдрана со скальпом половина косы (лежала рядом), крестец в нескольких местах был проломлен тяжелым острым предметом, переломаны ребра, да еще к тому же она была больна брюшным тифом. Священник, чтобы не иметь лишних хлопот, похоронил замученную мужем женщину, не возбуждая никакого дела против мужа-убийцы. Приводятся и примеры преступлений, на которые иногда решается женщина, чтобы отделаться от разорителя-мужа.

Множество фактов, когда мужья забивают своих жен до смерти, приведено и в статье судебного врача Н.Н. Верещагина «О бабьих стонах». Он рассказывал, как осматривал тело крестьянки, якобы умершей от простуды, покрытое кровоподтеками и ранами до костей, с «подобием косы» на одном виске. Выдранные волосы семья заплела в косу и положила с ней в гроб. Крестьянка еще до своей гибели от побоев мужа жаловалась на жесточайшие побои десятскому, сельскому обществу, волостному старшине, но безрезультатно. Муж ее сел на скамью подсудимых, но ненадолго: множество свидетелей подтвердили, что «коса была цела и до смерти».

Далее Верещагин описывал, как к следователю пришла избитая женщина и просила избавить ее от мужа. Когда тот разъяснил, что это не в его власти, женщина сказала: «За кражу двух куриц в Колоскове сослали мужичков в Сибирь, как же за бабу-то следователь не может? Это не закон». Признавая глубокую правду этих слов, Верещагин, цитирующий эти слова в своей статье, тем не менее помочь ей так и не смог.

Еще своей статье Верещагин отметил, что жестокое обращение с женами характерно именно для русских крестьян:

«Посмотрите теперь, как татарин холит свою жену: дома – лучшее ей помещение и всегда ей перина, почему и не валяется она на полу на чем пришлось; чистота везде и почет, а не то, чтоб бить с утра до утра. Едут в гости – муж усадит жену на подушки и не позволит встать отворить полевые ворота. Подобное же отношение между супругами и у чувашей и черемис (только живут они очень грязно). Процессов или жалоб на жестокое обращение, по крайней мере, я не слыхал. Не то у русского. Баба паши, баба коси, баба сгребай сено, баба жни, баба правь все женские работы и убирай все по хозяйству, даже дрова руби. Едут в гости – баба отвори ворота, поправь лошадь, пьяного спать уложи... Хорошее и гуманное отношение с женой у русского – исключение, а у иноверцев наоборот».

Кстати, на что-то подобное указывал и Лудмер в своей статье «Бабьи стоны», отмечая, что у староверов, хотя они и составляли значительную часть населения земель его округа, нет случаев избиения жен.

(Вот тут я должна согласиться с мнением Якова Ивановича. Мои предки по обеим линиям – поморы-раскольники из Архангельской губернии. И мои бабушки со слов моих прабабушек (своих матерей) тоже составили себе вполне положительное впечатление о положении женщин в этой среде. Во-первых, они почти все были грамотные наравне с мужчинами, старообрядцы учили и мальчиков, и девочек читать по «древлеславянски» (чтоб разбирать раскольничьи богослужебные книги) и русской грамоте. Во-вторых, мужья практически не пили, а если пили, то слабенькую брагу или домашнее пиво, тоже слабое, но пить водку считалось для раскольника позором и грехом. И не курили – это у староверов вообще было запрещено. В-третьих, поморы мужики часто уходили в море на ловлю рыбы, даже зимовали на островах и тогда вся семья и хозяйство были на женщине. Это тоже давало женщинам силу и уважение к себе. Недаром мужики поморы не любили, когда их жен назвали «бабами», всегда приговаривали: «бабами сваи забивают, а у нас жонки». Уважение в семьях было взаимным. Поморские «жонки», если муж вел себя с ней плохо, вполне себе ведали «в каку Норвежину за хлебушком его послать» (это аналог знаменитому русскому «пошел на три буквы», ибо раскольникам тоже материться запрещалось, а «послать за хлебушком в Норвежину» – это вроде как послать в пустоту, потому что Норвегия была всегда северной страной, хлеб там не родился, там и для своих жителей не хватало, не то что посланному женой мужу).

Множество случаев жестокого обращения с женами привел в своем отклике на статью Лудмера и Н.Лазовский. Он отмечал, что единственной общественной организацией, которая могла хоть как-то влиять на семейную жизнь крестьян, были волостные суды, но они не справлялись с ситуацией.

«Против подобных, чисто бесчеловечных поступков мужей волостные суды употребляют карательные меры: арест, наказание розгами и др.; но эти наказания мужей приносят чрезвычайно мало пользы: во-первых, боятся жаловаться на мужей, а, во-вторых, самые меры, принимаемые волостными судами в случае таких жалоб, до того непрактичны, что скорее ожесточают мужей, чем облегчают положение жен».

Кроме того, как отмечал Н. Лазовский:

«Волостные суды имеют еще очень патриархальный взгляд на семью, считая ее чем-то изолированным: «кто их там разберет, прав ли муж или жена», поэтому подобные дела стараются или кончить примирением сторон, или ограничиться одними внушениями обвиняемой стороне..., если же обиженная сторона не соглашается на примирение и требует суда, то волостное начальство нередко прямо отказывает в дальнейшем разбирательстве дела и отсылает тяжущихся к высшему начальству. Так, жена жаловалась на мужа, что он ее постоянно бьет, и даже наказал розгами в присутствии всего сельского общества; волостной суд затруднился решить это дело и предоставил его мировому посреднику... Волостные суды иногда отказываются от разбирательства самых очевидных дел, руководствуясь тем патриархальным принципом, что «муж считается старшим над женой и имеет право ее наказывать» и что «муж даром бить свою жену не станет, а если бьет, – значит, она того стоит». Другая причина отказов в разбирательстве жалоб жены заключается в том, что волостные суды разделяют преобладающий в народе взгляд на жену как на животную рабочую силу, поступающую в собственность мужа, как на рабу, вещь; поэтому и наказание мужа за жестокое обращение с женой приноравливается так, чтобы не слишком унизить его в глазах жены, а также не повредить его экономическим интересам».

Бытовавшее среди крестьян представление о неограниченности власти мужа над женой и являлось наиболее важным препятствием для работы волостных судов, как писал Н. Лозовский:

«В некоторых местностях крестьяне говорят, что «на дела между мужем и женой нет суда». Один муж выколол глаз жене, суд не наказал мужа за это. В других местах общество дурно смотрит на жену, которая жалуется на мужа, и потому никаких жалоб от жен на мужей там не встречается. Точно также волостные суды оставляют без разбирательства жалобы тех жен, которые подавали мужу сами повод к жестокому обращению. Так, крестьянка М. жаловалась на мужа за то, что он бил ее кулаками, таскал за волосы, причем вырвал из головы много волос, по той причине, как заявил сам подсудимый, что она оказывает ему непокорность; волостной суд, видя, что она в его присутствии обращается с мужем дерзко и грубо, отказал ей в иске».

Попытки вмешательства родителей жены в защиту своей дочери вызывали сопротивление со стороны волостных судов, что тоже указано в статье Н.Лазовского:

«Волостные суды не делают различия и в том случае, когда жена, уйдя от мужа, живет в доме родителей: ее точно также обязывают возвращаться к мужу, а родителям запрещают давать приют дочери и принимать на жительство без ведома и согласия мужа, исключая того случая, когда мирской сход признает уважительными причины, побудившие жену оставить дом мужа. Если же родители жены позволяют себе продолжать удерживать свою дочь у себя в доме, то волостные суды прибегают к наказанию их самих, нередко даже телесному (до 20 ударов розгами)».

И все же даже волостные суды приговаривали иногда супругов к раздельному жительству. Н.Лазовский писал, что такое может произойти в двух случаях:

«Это бывает: 1) в случае окончательной неспособности мужа к брачному сожительству, 2) в случае совершенной растраты имущества и невозможности содержать семью».

Именно в надежде на такой исход и обращались женщины к судьям. Обращаясь в суд, крестьянки надеялись не на «перевоспитание» мужа (как свидетельствуют все авторы, обращались лишь тогда, когда всякая надежда уже потеряна и следующая стадия – петля), а на возможность получить развод, но в этом им отказывали. Битые и даже изувеченные мужьями женщины должны были до смерти (пусть и насильственной) соблюдать так называемую «святость» брака.

Пыталась ли бороться церковь с этой бедой? Увы. Свидетельств подобной борьбы практически нет. Характерно, что мы не находим в многочисленных публикациях мировых судей и судебных следователей упоминаний о вмешательстве церковной власти в защиту истязаемых женщин. А вот свидетельств того, что в ряде случаев священники покрывали убийства мужьями своих жен – такие свидетельства есть. Так, например, поступил священник в приведенном выше случае из статьи Д.Боброва, когда муж вырвал жене волосы и переломал кости, а потом выдал ее за умершую якобы естественной смертью. Священник при отпевании не мог не видеть следов побоев, но не дал знать властям, а похоронил несчастную как умершую своей смертью.

Известны лишь редкие церковные определения по поводу жестокости мужей. Но и они связаны не с самим жестоким обращением с женщинами, а с попытками наказать тех женщин, которые в отчаянии от издевательств и побоев пытались свести счеты с жизнью – ведь самоубийство считалось грехом. Таково было дошедшее до нас определение Самарской духовной консистории. Поводом для его появления на свет было не само жестокое обращение мужа с женой, а покушение женщины на самоубийство, так как этот случай подлежал ведению духовного суда. В резолюции архиерея было сказано, что наказанию должна быть подвергнута не только несчастная, доведенная до отчаяния, но и ее муж, которому вменяется в обязанность класть в день по три (!) земных поклона:

«Чтобы он помнил всегда, что он своими побоями жену свою едва не подверг вечной пагубе, от которой и сам не освободился, если бы она лишила себя жизни; – пусть он ежедневно, во всю жизнь свою, в чувстве покаяния и благодарения Господу, полагает по три земных поклона или сколько пожелает, по мере возможности, только не менее трех поклонов... Это будет его удерживать от строптивости в отношении к жене».

Да уж, наказания «страшнее» не придумаешь для истязателя, который довел жену побоями до попытки самоубийства – отвесить три земных поклона в день!

Вопрос жестоком обращении с женщинами в семье с середины 19 века стал не только темой общественного обсуждения, не только темой многих произведений русской литературы, но и предметом ученых дискуссий с участием представителей церкви. Две противоположные позиции по этому вопросу представлены в диалоге юриста и священника, который был опубликован еще в 1888 году в «Руководстве для сельских пастырей»:

Юрист: «До какой бы степени ни обострились взаимоотношения супругов, каким бы адом не являлась для них их безотрадная жизнь, – они налагают на себя руки из-за этой жизни, – но наше брачное право твердит им одно: «А вы все-таки не смейте искать развода! Топитесь, вешайтесь, стреляйтесь, но не помышляйте о получении другой руки, которая могла бы восстановить ваше разбитое сердце».

Священник в возражение этим словам обращал внимание на высокое понятие брака, он считал невозможной ситуацию, при которой «наши церковные законы допустили развод кроме вины любодеяния». Побои, понятное дело, в число таких уважительных причин для развода, не входили.

Юрист: «Я не знаю ваших богословских тонкостей; с своей стороны я могу лишь констатировать факт, что там, где развод допускается легко, и семейные нравы чище, и бесчеловечных тиранств не так уж много».

Священнику и юристу не удалось найти общий язык. Главной бедой священник называл то, что в обществе забыли о важности и святости браков. Как ни настаивали свидетели жестокого обращения с женщинами на необходимость развода в случае избиений жен мужьями, православная церковь упрямо стояла на своем: жестокое обращение мужа с женой не может служить поводом для расторжения брака.

Результатом стало то, что в Западной Европе в конце 19 века распространился термин «русский развод». Это означало мужеубийство. Женская природа, не выдерживая издевательств и мучений, искала выхода хотя бы таким образом. Многие женщины, истязаемые мужьями, в отчаянии решали: пусть лучше каторга, чем такая жизнь. В самих европейских странах, или, например, в Северной Америке развод хоть и не стал распространенным явлением (это случилось позже, лет через 70-80), но случался чаще, чем в России. И – самое главное – жестокое обхождение мужа с женой считалось уже уважительной причиной для развода. А в России по-прежнему церковь не допускала развода по причине побоев и истязаний. Поэтому разводов было намного меньше, зато случаев убийства мужей-истязателей женами было больше. Более того, в это время начали появляться первые статистические исследования. И согласно статистике того времени Россия в начале 20 века занимала первое место в Европе по количеству мужей, убитых женами. Эти выводы статистики подтверждал и А.П. Чехов в своем сочинении «Остров Сахалин», где описывал сахалинскую каторгу и ее обитателей:

«... они (т.е. женщины-каторжанки) поступают в колонию в сравнительно молодом возрасте; это в большинстве женщины с темпераментом, осужденные за преступления романического и семейного характера: «за мужа пришла», «за свекровь пришла»... Это всё больше убийцы, жертвы любви и семейного деспотизма».

(продолжение следует)



Комментарии:
Поделитесь с друзьями ссылкой на эту статью:

Оцените и выскажите своё мнение о данной статье
Для отправки мнения необходимо зарегистрироваться или выполнить вход.  Ваша оценка:  


Всего отзывов: 0

Список статей:



Если Вы обнаружили на этой странице нарушение авторских прав, ошибку или хотите дополнить информацию, отправьте нам сообщение.
Если перед нажатием на ссылку выделить на странице мышкой какой-либо текст, он автоматически подставится в сообщение