Дотронуться до неба. Ретро-роман. Часть 2. Главы 11-12

Глава одиннадцатая

(глава написана совместно с Идалией фон Тальберг)

К моменту окончания спектакля приступ мигрени у графини усилился настолько, что пришлось отбыть домой ещё до того, как на сцене опустился занавес, а в зрительном зале грянули восторженные аплодисменты. Впрочем, это не уберегло Марго от иной нежданной напасти: едва устроившись рядом с ней на заднем сиденье их автомобиля, Николай с энтузиазмом принялся делиться впечатлениями о только что увиденном, расточая похвалы исполнителям заглавных партий. Не имея ни физических, ни моральных сил даже для того, чтобы просто попросить его умолкнуть, Маргарита лишь изредка кивала, с раздражением пытаясь понять, как, при наличии такого тонкого музыкального слуха, он может страдать столь же абсолютной душевной глухотой.

«Его адюльтер обсуждают в свете, словно дешёвый водевиль, а он, как ни в чём не бывало, говорит об ариях и декламациях!» – думала она, стараясь не вспоминать о роли, которая при этом выпала в данном «спектакле» ей самой. Как и о том, что исполнять её оказалось куда унизительнее, чем представлялось изначально...

По возвращении домой они сразу же разошлись по своим покоям. Оказавшись в будуаре, графиня в первую очередь приняла лекарство, чтобы поскорее унять боль, и только потом позволила камеристке раздеть себя и распустить волосы. Переодевшись в ночную сорочку и кофту, она отослала девушку спать, оставшись, наконец-то, одна и в долгожданной тишине. К несчастью, совсем ненадолго. Ибо, спустя всего несколько минут, в её комнату вошёл Николай Карлович.

Маргарита Михайловна вскинула голову и резко поднялась с пуфа, на котором до того сидела перед зеркалом.

 – Вам что-то угодно, граф?

– Нет... пришёл узнать, как ты себя чувствуешь.

– Тогда благодарю за заботу, – отозвалась графиня с плохо скрываемой иронией. – И сообщаю, что уже приняла лекарство, а теперь собираюсь лечь спать. Немедленно, – прибавила она, надеясь, что её слова будут услышаны и восприняты единственно верным образом – как вежливое предложение поскорее отсюда убраться.

Николай Карлович, явно обескураженный столь холодным приёмом, по счастью, понял всё, как нужно. Тем не менее, он выглядел весьма недовольным и, заложив руки за спину, отправился восвояси, сухо пожелав ей спокойной ночи.

Когда дверь за ним закрылась, Маргарита Михайловна облегчённо выдохнула и переместилась в спальню, где зажгла ночник, а после сразу же скользнула в постель, показавшуюся сегодня особенно холодной. Дрожа всем телом, она поджала ноги и свернулась калачиком, плотнее кутаясь в пуховое одеяло, а затем смежила веки, намереваясь тотчас уснуть.

Однако сон не шёл. Вместо него, пространство в голове, оставленное отступающей под действием лекарства болью, стремительно наполнялось абсолютно сторонними мыслями, вроде воспоминаний о сегодняшней встрече в опере с доктором Басаргиным и баронессой фон Кейтриц... Об их взглядах друг на друга там, в партере, ещё до начала спектакля... О том выражении спокойного счастья на их лицах, что выглядело как совершенно явное свидетельство близкого знакомства. «Но где же? А главное, когда они успели его свести?! – с какой-то ревнивой злостью спрашивала себя Марго, дрожа уже не от холода, но от внутреннего напряжения. – Не прошло ведь и полугода с тех пор, как он уверял меня в своей любви!..» Вот оно! Лишнее доказательство тому, сколь верно она поступила, отвергнув тогда все его притязания.

С последней мыслью и порождённым ею чувством глубочайшего удовлетворения Маргарита снова закрыла глаза. Но уже через мгновение опять широко распахнула их, желая прогнать не к месту явившийся ей образ склонившейся над умывальником стройной и подтянутой мужской фигуры, которой она, со сладко замирающим сердцем, тайком любовалась из-за двери госпитальной ординаторской минувшим днём.

И почему только Николай не таков? Почему давно уже выглядит, особенно с боков, несколько оплывшим?! «Словно... свечной огарок!» – с лёгкой брезгливостью поморщилась Маргарита, удивляясь, почему прежде совсем этого не замечала.

Образ мужа вновь стремительно исчез из её головы, а думы направились в куда более привлекательное русло фантазий. И, весьма невинные вначале, довольно скоро они пересекли заветную грань приличий. Лёжа в полной темноте, Марго явственно представляла, как, уехав после окончания спектакля вдвоём («Интересно, к нему или к ней?»), Басаргин и баронесса сразу же отправляются в постель, где он покрывает жаркими поцелуями её прекрасное лицо, шепчет на ушко что-то нежное, зарываясь пальцами в её рассыпанные по подушке белокурые волосы, она же смеётся в ответ и обнимает его за шею. А потом её руки скользят по его обнажённой спине, и их тела сплетаются в единое целое в сладостной судороге...

Едва не застонав, сжимая зубы, Маргарита в отчаянии уткнулась лицом в подушку, испытывая неимоверный стыд – не только потому, что вообще об этом думает, но и оттого, как её собственное тело реагирует на подобные воображаемые картины. А потом вдруг тихо заплакала, чувствуя себя самой несчастной и одинокой женщиной на земле.

И лила слёзы до тех пор, пока её, совершенно измученную, наконец, не сморил тяжёлый предутренний сон.

***

Шумно и весело, почти как до войны, за новогодьем миновали Святки; за ними отпраздновали Богоявление – на сей раз без Большого парадного выхода Государя из Зимнего: по ведущей к крещенской купели Иорданской лестнице во дворец по-прежнему доставляли раненых бойцов.

Почти так же, без особых перемен, с началом года потекла и домашняя жизнь самой графини Кронгхольм. Относительным разнообразием отличались лишь дни дежурств в госпитале, где в огромных залах-палатах, на двести солдатских коек каждая, Маргарита Михайловна вместе с другими сиделками всё так же ревностно следила, чтобы раненые содержались в чистоте, помогала сёстрам милосердия раздавать им еду, питьё и назначенные докторами лекарства. Со временем этот труд, казавшийся поначалу весьма тяжёлым, сделался ей привычным. Чего, однако, всё ещё нельзя было сказать о моральных тяготах постоянного созерцания человеческих мук в их непосредственной близости – несмотря на то, что обыденная жалость в стенах госпиталя быстро сменялась подлинным состраданием и профессиональным стремлением максимально их облегчить.

Именно это напряжение душевных сил теперь истощало более всего.

Маргарита Михайловна уже не помнила, когда садилась дома за любимый рояль, потому что музыка была столь же требовательна, как медицина, и не прощала небрежности.

– Ну, ты как? Справляешься? – порой спрашивала у неё при встрече графиня Бобринская, и Маргарита всегда отвечала «да»: ныть о страданьях души перед приятельницей-коллегой было неловко, да и не были они, в общем, настолько близки. А в остальном она, и на самом деле, чувствовала себя уже гораздо спокойнее и увереннее, чем в первые дни, хотя заимствованный у Ольги потрёпанный учебник Бильрота*, полный полезных советов в духе «как нужно поднять слабого больного» или «как поставить мушку», всё ещё оставался её настольной книгой.

Басаргина за время, что прошло после их случайной встречи в театре, Маргарита Михайловна не видела в госпитале ни разу, хотя с тех пор миновало уже больше недели. По всей видимости, не совпадали их рабочие расписания. Так часто случалось и прежде. Но тогда она даже этому радовалась, а нынче... подобное отчего-то не на шутку её расстраивало.

В последние же дни графиня и вовсе довольно часто ловила себя на мыслях об Артёме Глебовиче, думая о нём, кажется, гораздо больше, чем следовало. И потому, когда одним утром он вошёл вместе со старшей сестрой отделения в палату, где на тот момент находился её пост, Маргарита Михайловна буквально вспыхнула и расцвела от этой неожиданной радости, которую, впрочем, тотчас пришлось погасить, вернув на лицо прежнее выражение серьёзного спокойствия – вокруг было так много чужих глаз! Она продолжила, как ни в чём не бывало делать свою работу, пока доктор занимался своей во время обхода, ради которого, собственно, здесь и находился.

Украдкой наблюдая, как, проходя вдоль тесных рядов кроватей, он расспрашивает и бегло осматривает раненых, а затем тотчас отдаёт распоряжения следующей за ним с тетрадью и карандашом палатной сестре, Маргарита Михайловна невольно прислушивалась не только к словам Артёма Глебовича, но и просто к его манере общаться с пациентами. Он говорил со всеми одинаково, не повышая голоса, спокойно и доброжелательно, изредка даже шутил. До Маргариты долетали какие-то обрывки фраз, и когда она вдруг улавливала знакомые интонации, сердце её слегка замирало.

Саму же её Басаргин будто и не заметил. Вернее, входя в палату, он, конечно же, поздоровался с ней и остальными присутствующими, но с тех пор ни разу даже не глянул в её сторону. И это почему-то кольнуло самолюбие Марго. Настолько, что, улучив удобный момент, когда доктор оказался рядом без своего сопровождения, она даже решилась вдруг поинтересоваться, понравился ли ему недавний спектакль.

– В общем, да... довольно неплохо, – с лёгкой заминкой ответил Артём Глебович, взглянув на неё, как показалось, с некоторым недоумением.

– Прежде я никогда не встречала вас в опере.

– Это была не моя идея, – слегка снисходительно улыбнулся он, ничего более не поясняя.

– Разумеется, – тихо заметила Маргарита, не зная, что на это сказать.

Басаргин же вовсе промолчал, явно давая понять, что считает тему исчерпанной. Ощутив себя от этого ещё более неловко, она кивнула и поспешно вернулась к своим обязанностям, испытывая, однако, странное чувство, словно только что потеряла что-то важное, без чего совершенно невозможно жить.

Тем временем, Артём Глебович уже беседовал со следующим пациентом, немолодым ефрейтором, которого буквально вчера успешно прооперировал по поводу проникающего ранения грудной клетки.

– Ну, и как нынче твои дела? Болит?

– Болит, ваше благородие... Мочи нету терпеть! Помру, видать... – с трудом выговорил тот в ответ, едва шевеля сухими от лихорадки губами.

– Ну-ну, братец! Какое ещё там «помру»?! Вылечим тебя непременно! Ещё царю, вон, о подвигах своих рассказывать будешь! – прибавил Басаргин с едва заметной усмешкой, имея в виду, конечно же, активно бродившие в стенах госпиталя слухи о скором визите самого Государя-императора с целью «осчастливить своим посещением раненых, и изволить милостиво расспрашивать их о здоровье».

Однако, откинув край одеяла и едва взглянув на пропитанную кровью повязку, доктор быстро сделался серьёзен и, повернувшись к замершей подле него сестре, тихо распорядился:

– Этого на перевязку, срочно!

– Хорошо, – сосредоточенно кивнула та. – А ещё вы просили напомнить, что вас ждут в «чистой» перевязочной...

– Да-да, я не забыл, спасибо, уже иду... – поднявшись с края ефрейторской койки, Артём Глебович стремительно направился к выходу из палаты.

– Доктор-то наш, по всему видать, хорош, вона-таки, прямо нарасхват! – тем временем, заметил рядом с Маргаритой Михайловной кто-то из прочих раненых. На что молоденькая сестричка, только что помогавшая при обходе, даже руками всплеснула:

– Не то слово хорош! Замечательный просто! А уж человек какой чудесный!

Маргарита Михайловна выслушала их краткий диалог молча, но с большим вниманием, хотя, подобного рода отзывы долетели до неё не впервые. И если раньше она воспринимала их несколько скептически, относя восторги молоденьких сотрудниц к проявлениям отнюдь не врачебных талантов Басаргина, то в последнее время, начав замечать, как уважительно пожимают ему руки коллеги-врачи, как ждут его обхода больные, которые успокаиваются и преисполняются надеждой от одного лишь общения с ним, признавала, что была к нему прежде несправедлива. Будто бы заново рассмотрев Артёма Глебовича через призму его общения с другими людьми, Маргарита Михайловна, в конце концов, вынуждена была честно признать, что за привлекательной наружностью и столь смутившей её настойчивостью, выглядевшей порой почти нахальством, оказывается, не разглядела до обидного много хорошего и настоящего. А ведь всю жизнь искренне полагала себя весьма проницательной особой!

Теперь же – поздно.

Соблюдая здесь, в Петербурге, то, что назвал «перемирием между ними», доктор вёл себя с ней подчеркнуто любезно. Но так отстранённо, что это выглядело скорее равнодушием. Отчего сердце Марго всё больше обволакивала какая-то серая, пыльная грусть, спасение от которой она находила нынче, пожалуй, лишь только в работе, отдавая той всё больше своего времени, всё глубже вникая в дела и судьбы подопечных – будто стремясь заполнить заботами о них ту пустоту, что с некоторых пор слишком отчётливо ощущала в собственной жизни.

Особенным же расположением и сочувствием, неожиданно для себя, Маргарита Михайловна вскоре прониклась к тому самому ефрейтору по фамилии Кузьменко. Измученный тяжкой раной, он, тем не менее, отличался, по мнению Марго, каким-то особенным стоицизмом и смирением. А может, просто слишком стеснялся просить помощи у «благородных барышень», хотя в его положении это было совершенно естественно. Иногда, когда боль немного отпускала, он, обычно молчаливый, становился разговорчивее и рассказывал о своей большой семье, оставшейся в каком-то забытом богом городишке, название которого графиня никогда даже не слышала. В эти минуты лицо его светлело и преображалось, а глаза, почти выцветшие от страданий, вновь наполнялись живым блеском.

– Пешком бы домой потопал! Больше году своих не видал! Сынок младший, поди, сильно подрос за столько-то времени! А старшие девки и вовсе невесты, небось... – вздыхал он с неподдельной тоской в голосе и тотчас спрашивал: – А что ж нынче сверху-то сказывают, сестричка, не скоро ли война кончится?

– Всякое сказывают, – и сама толком не ведая, как ответить на этот наивный, почти детский, вопрос, отвечала Маргарита Михайловна. – Только вам всё равно спешить некуда: прежде поправиться нужно! А там, может, и кончится всё, и домой всех отпустят, – успокаивала она то ли внимательно слушавшего её собеседника, то ли саму себя. Не очень-то, однако, в это веря...

Впрочем, сам Кузьменко к концу января, наконец, пошёл на поправку. Наблюдая с каждым своим следующим дежурством, как он постепенно набирается сил, как вновь пытается вначале просто вставать, а затем и понемногу ходить, пусть пока и с посторонней помощью, Маргарита Михайловна искренне радовалась.

Доктор Басаргин тоже, кажется, уделял своему пациенту чуть больше внимания, чем прочим. Потому и наведывался к его койке немного чаще. Вероятно, всего лишь из-за сложности случая. Но Маргарите Михайловне всё же хотелось надеяться, что настроение Артёма Глебовича при этих кратких визитах заметно улучшается не только от того, что так хорошо заживает рана ефрейтора... Хотя, между собой они по-прежнему не общались. Во всяком случае, ни о чём, за пределами сугубо рабочих вопросов. Но даже этого Марго теперь хватало, чтобы после подолгу перебирать в памяти каждый его взгляд и жест, каждое сказанное ей слово, отчаянно терзаясь гордыней, по-прежнему не позволявшей признать, что она уже не на шутку увлечена этим мужчиной – не просто чужим, но ещё и любовником другой женщины. Что выглядело особенно постыдным.

Тем не менее, понимание, что пытка эта, несомненно, закончится, как только Кузьменко окончательно выздоровеет и будет выписан, вызывала не облегчение, а лишь ещё более щемящую сердце грусть.

Но в один день всё неожиданно изменилось.

Заступив с утра на свой пост, Маргарита Михайловна сразу обратила внимание, что ефрейтор, обычно больше остальных пациентов в палате радовавшийся её приходу, нынче не так бодр, как всё последнее время. При расспросе, он нехотя признался, что ещё с прошлой ночи его беспокоит небольшая одышка и боль в груди, «но это ничего, пустяки, сестричка, видать, погоды нонешние так действуют».

«Погоды» сегодня, и верно, стояли не лучшие: день выдался пасмурным и метельным, на смену недавним крепким морозам шла первая в наступившем году оттепель. Столь резкий перепад и для здоровых людей нелёгок. Именно так сказала пожилая, строгого вида, сестра из ночной смены, внимание которой на происходящее с этим пациентом Маргарита-таки решилась в итоге обратить.

– Но, может, лучше всё же позвать к нему кого-то?

– Зачем, когда я и так вижу, что ничего угрожающего жизни нет? Или у наших докторов других дел мало, чтоб отвлекать их по пустякам?

С этими словами она ушла. А Марго на некоторое время отвлеклась на заботы о других своих подопечных. Когда же вновь вернулась к Кузьменко, то обнаружила, что ему гораздо хуже: одышка стала сильнее, на шее отчётливо набухли подкожные вены, а лицо приобрело синюшный оттенок.

Вновь подойдя к посту палатной сестры, которая за это время успела смениться, Маргарита Михайловна описала свои наблюдения. На сей раз уговаривать никого не пришлось: опрометью бросившись к Кузьменко, самой Марго сестра велела как можно скорее бежать в ординаторскую.

- А если Артёма Глебовича нет на месте, то ведите сюда немедля любого доктора, кого застанете!

* Имеется в виду книга «Уход за больными» выдающегося хирурга XIX века Теодора Бильрота, учебник был предназначен для сестёр милосердия.

Глава двенадцатая

Очередное ночное дежурство подходило к концу. Протекало оно относительно спокойно. Удалось даже немного вздремнуть на кургузом ординаторском диванчике, который был Басаргину совершенно не по росту, потому, чтобы на нём поместиться, пришлось изрядно скрючиться. Закономерной расплатой была ноющая боль в затёкших шее и пояснице, которую Артём, поморщившись, ощутил поутру, как только вновь сел, свесив ноги на пол, ещё несколько заторможено пялясь в тёмный проём огромного трёхстворчатого окна. За ним, как и весь вчерашний день, напропалую мело и вьюжило. Так, что уличные фонари через дорогу смотрелись скорее мутными жёлтыми пятнами.

Окончательно проснувшись, растерев как следует шею, чтобы та вновь обрела способность двигаться относительно свободно, доктор мельком глянул на наручные часы: начало девятого, пора вставать: скоро в ординаторскую начнут подтягиваться первые коллеги из дневной смены.

Затем, поднявшись, зажёг электричество и побрёл к умывальнику, из зеркала которого наружу тотчас выглянула весьма помятая физиономия с взъерошенными волосами. В связи с чем вспомнился что-то недавний шутливый спор с Элизой: может, она и права, стоит начать действительно чуть меньше работать... С другой стороны, прежде бывало и потяжелее, а этаким вот чёртом по утрам отродясь не выглядел. «Не иначе, возраст, Артём Глебович!» – криво усмехнувшись отражению, подумал Басаргин, тяжело вздохнул и открыл кран, пуская в эмалированную раковину струю холодной воды.

Спустя несколько минут, как следует освежившись и переодевшись в чистую сорочку и чувствуя себя от этого полноценным членом человеческого социума, он переместился за письменный стол, намереваясь дописать кое-что из оставленных накануне пациентских дневников. И уже почти полностью погрузился в это «увлекательное» занятие, но затем вдруг вновь опустил перо и прислушался к звуку шагов – явно приближающихся и весьма торопливых. Именно последнее и привлекло его внимание, породив нехорошие предчувствия, практически сразу же подтвердившиеся. Перед этим, правда, не обошлось без некоторого удивления, когда, заручившись его разрешением войти после стука в дверь, на пороге ординаторской возникла графиня Кронгхольм. Но уже в следующий миг, отметив её крайне взволнованный и напряжённый вид, Артём Глебович понял, что она здесь определённо не за тем, чтобы пожелать ему доброго утра. Да и само это утро сразу же утратило подобную перспективу, как только Маргарита Михайловна, чуть сбивчиво, но всё равно довольно толково изложила причину своего необъявленного визита.

 – Как давно это началось? – детали Басаргин выяснял у неё уже, разумеется, на ходу, пока они чуть не бегом направлялись в Александровский зал, где находился ефрейтор Кузьменко, которому, по мнению палатной сестры, пославшей Маргариту Михайловну в качестве гонца, внезапно сделалось плохо с сердцем.

 – Не знаю точно, он говорил, что ещё прошлым вечером чувствовал одышку и тяжесть в груди...

 – Прошлым вечером?.. Прошлым?! – переспросил Артём Глебович, слегка замедлив ход и грозно уставившись на свою спутницу. – И какого же тогда, спрашивается, дьявола я узнаю об этом лишь сегодня утром?!

 – Не... не знаю, я сообщила палатной сестре, правда... – откликнулась Маргарита Михайловна чуть дрогнувшим голосом: прежде в подобном гневе она наблюдала его лишь однажды при других обстоятельствах. – К тому же, я ведь всего час, как пришла...

 – Да, разумеется... простите за резкость, – будто опомнившись, доктор кивнул и вновь ускорил шаг. Графиня поспешила следом.

Когда они, наконец, вошли в палату, от прежней сонной утренней обстановки уже не осталось и следа. В помещении дали полное освещение, а койку ефрейтора отгородили от остальных несколькими ширмами.

Сам он к этому моменту находился уже в бессознательном состоянии, его беспорядочные метания в постели пыталась, как могла, сдержать молоденькая сестра милосердия, которая при появлении доктора тут же вскочила, уступая ему место.

 – Какова частота дыхания и сердечных сокращений? – не посмотрев в её сторону, первым делом уточнил тот, тотчас же опускаясь на край койки и тревожно вглядываясь в синюшное, одутловатое лицо больного, одновременно и сам уже укладывая ладонь на его грудь для подсчёта. – Как давно измеряли кровяное давление?

 – Минут пять назад пульс был сто двадцать, дыхание более тридцати в минуту, поверхностное. Давление не успели... он мечется, я отойти совсем не могла, а тонометр на посту, – развела руками сестра.

 – Ясно, – коротко бросил Басаргин, хотя, на самом деле ясного пока было не так уж и много. Предварительный диагноз острого приступа стенокардии, который первым делом возник в ответ на словесное описание Марго, опровергался тем, что он видел сейчас собственными глазами. А это была классическая картина острого и крайне тяжёлого нарушения дыхания. Но откуда оно взялось, с чем связано?! Очевидно же, что нет никаких препятствий прохождению воздуха через предназначенные ему анатомией пути... Что тогда?

«... Внезапная закупорка arteria pulmonalis характеризуется нарастающей одышкой с переходом в удушье – более или менее стремительным, в зависимости от места и степени выраженности обтурации сосуда, общей синюхой, потерей сознания, тонико-клоническими судорогами, с дальнейшим и неизбежным exitus letalis в течение нескольких ближайших минут...»

Отрывок вызубренного наизусть в ночь перед очередным университетским экзаменом почти полтора десятка лет тому назад текста из учебника всплыл в голове так легко, что было впору восхититься причудам памяти, сохранившей его в своих недрах с такой скрупулёзной точностью... Если бы это в итоге хоть что-нибудь изменило для несчастного ефрейтора, ставшего, по всей видимости, очередной жертвой всё ещё необъяснимого медицинской наукой, самоубийственного манёвра человеческого  организма, однажды почти буквально внезапно выстреливающего себе в грудь образовавшимся в собственных недрах кровяным сгустком, перекрывающим затем ведущий к лёгкому жизненно-важный сосудистый ствол, лишая его, а следом и сердце, способности функционировать...

Между тем, частота дыхания, которую Басаргин всё ещё зачем-то машинально подсчитывал, достигнув критических сорока в минуту, внезапно пошла на спад. Однако в данной ситуации это означало лишь дальнейшее ухудшение – которое не замедлило проявиться в виде выступившей на губах розовой пенистой мокроты и развившихся почти одномоментно судорог, верного признака начавшейся агонии:

 – Бромид калия, немедленно! – обернувшись, рявкнул он сестре, уже понимая, что ничего не сможет здесь сделать, но отчего-то не желая сдаваться.

Возможно, оттого, что помимо неё, застывшей рядом в сиюминутной готовности исполнить любое распоряжение, здесь, в этом маленьком пространстве, отъединённом от остального мира белыми хлопчатыми полотнищами, присутствовала та, перед кем ему меньше всего хотелось бы потерпеть поражение. Пускай даже и в подобной, практически безвыигрышной, баталии.

Не видя её лица, не слыша голоса, он всё равно, буквально спиной, ощущал исходящую от неё безмолвную мольбу помочь этому несчастному, спасти которого теперь мог бы разве Христос, в которого сам он, к сожалению, давно уже не верил.

Сестра вернулась скоро, буквально через минуту, но для умирающего ефрейтора счёт шел теперь на секунды, потому введение противосудорожного средства, ничего уже, в общем, не изменило. Как и дальнейшее, после остановки, введение адреналина прямо в сердце. Как и его непрямой массаж, который Артём, затем усердно проводил ещё больше четверти часа, пока его, взяв за руку, не остановил прибежавший на подмогу  он – даже не запомнил, когда конкретно, – Аглинцев, только что прибывший из дому и от кого-то услыхавший, что за драма разыгрывается прямо теперь в одной из палат.

 – Всё! Всё, Артём! Прекращай! Он ушёл. Ты сделал, что мог!

 – Да. Всё, что мог, – наконец оставляя безвольно распластанное на койке и уже обмякшее тело, тяжело дыша, сквозь зубы зло процедил Басаргин. И обернулся туда, где, как всё это время думалось, молча находилась та, кого больше всего на свете теперь хотелось в этом убедить. Чтобы даже не подумала в нём усомниться.

Но там никого не было.

 – Всё, – повторил он тогда, обращаясь к этой пустоте. А, далее констатировав вслух время смерти, закрыл глаза покойному и натянул на его лицо простыню. – Распорядитесь, чтобы тело своевременно транспортировали в морг, – это было сказано уже сестре милосердия, которая всё ещё была здесь. – И передайте патологоанатомам мою личную просьбу непременно сообщить о дате аутопсии этого пациента. Хочу там поприсутствовать.

Она кивнула и отправилась было исполнять распоряжение, но, будто вспомнив о чём-то еще, Басаргин остановил её, слегка тронув за плечо.

 – Ещё минуту, прошу. Как ваше имя?

 – Моё? Лида... – ответила девушка и тут же смутилась. – Сестра Званцева, я хотела сказать. Лидия Прокофьевна.

 – Очень приятно, Лидия Прокофьевна. Я лишь уточнить: вы ведь из утренней смены?

 – Да, сменилась сегодня в семь утра.

 – А до вас кто был?

 – Сестра Карпова.

 – Благодарю. Можете идти, – кивнул Артём Глебович и тоже вознамерился уходить.

– Куда ты сейчас? – спросил у него Аглинцев, до того наблюдавший за происходящим с молчаливым сочувствием.

 – Да так... есть там одно дело, – чуть поморщившись, уклончиво ответил ему Басаргин. – Разберусь с ним, а потом в ординаторскую. Папки с историями захвачу. Мне ведь ещё по ночному дежурству отчитываться...Кстати, спасибо, что пришёл помочь!

 – Толку-то! – вздохнул Константин Данилович, досадливо махнув рукой. – Ладно! Тогда увидимся позже. Я там тебе место займу, если хочешь.

Расставшись с коллегой прямо у выхода из Александровского зала, Басаргин сразу же отправился на первый этаж, в ту часть дворца, где ныне располагались служебные помещения, включая кабинет начальника госпиталя, а также прочего руководства, включая предводительницу всей здешней армии сестёр милосердия, Марию Петровну Матюшкину. В её распоряжение, впрочем, были отведены отнюдь не такие солидные апартаменты, как у Рутковского, а совсем небольшая комната, путь к которой пролегал мимо общей сестринской, в которой сотрудницы переодевались в форменные платья, да коротали краткие минуты отдыха – если те удавалось улучить и не попасться при этом на глаза строгой начальнице. Которая и сама усталости не знала, и подчинённых своих держала в таком чёрном теле, что слухи о том долетали даже до врачебной части коллектива.

Собственно, именно к Марии Петровне Басаргин ныне и направлялся, желая обсудить действия неведомой доселе сестры Карповой, вопиющее самоуправство которой возмутило его. Учитывая, к чему оно привело в итоге, давать подобному спуска не следовало. Хотя обычно Артём Глебович был весьма лоялен к сёстрам, бесконечно уважая их тяжёлый, самоотверженный и часто неблагодарный труд.

Увы, Матюшкиной у себя не оказалось. Дверь кабинета была заперта. Дёрнув ещё раз для верности её ручку, Басаргин разочарованно вздохнул, ждать ему было некогда. Однако и затею свою оставлять не хотелось.  Потому он решил непременно попробовать зайти ещё раз позже. А пока, и в самом деле, надо было успеть забежать перед планёркой в ординаторскую.

Прошлый раз, заряженный своей идеей, он буквально проскочил по коридору, однако теперь поостыл и потому назад шёл спокойнее, с интересом осматриваясь по сторонам. Так как в этой части дворца, по сути, прежде и не бывал – не было надобности.

Поравнявшись с сестринской, он внезапно услыхал доносящиеся оттуда сдавленные звуки горестных рыданий. Решив вначале, что ему просто показалось, Артём Глебович, задержавшись на миг, двинулся дальше. Но, сделав ещё пару шагов, вновь остановился, прислушался и – всё же вернулся. В конце концов, ничего страшного, даже если померещилось. Это лучше, чем пройти мимо, оставив кого-то в беде.

Дверь в помещение оказалась чуть приоткрыта, но в щель было ничего не рассмотреть. Да и странно казалось тайком в неё пялиться. Потому он вошёл сразу, скорее для проформы стукнув прежде костяшками пальцев по деревянному наличнику. И точно так же сразу увидел стоящую спиной ко входу, а к окну лицом женскую фигуру в форменном платье и апостольнике.

 – Сударыня! У вас всё в порядке? Может, нужна какая-то пом...

Остаток фразы застрял комом в горле в тот самый миг, когда она обернулась.

 – Маргарита Михайловна! Боже мой, что стряслось?! – воскликнул доктор, тотчас же устремляясь к ней под действием естественного душевного порыва всякого нормального мужчины, узревшего перед собой плачущую женщину или ребёнка, а лицо графини было залито слезами и выражало неподдельное страдание. – Кто вас так обидел?

Подойдя ближе, он, тем не менее, остался на некотором расстоянии, памятуя о том, что общество его не было графине особенно приятно.

Впрочем, сама она сейчас об этом, кажется, ненадолго забыла. Потому как никакого неудовольствия его приходом не выказывала. Скорее, растерянность. Но Артём и сам, признаться, был растерян не меньше и молчал, внимательно вглядываясь в её глаза, словно надеясь прочесть ответ на свои вопросы в их влажной янтарно-ореховой глубине.

 – Нет-нет, никто не обидел, – проговорила она, наконец, опомнившись первой и первой же отводя взгляд. – Мне просто... жаль этого бедного человека... Кузьменко...

Губы её вновь заметно дрогнули, а с ресниц сорвались и покатились по щекам крупные слёзы. Но она будто бы этого не заметила:

 – Я знаю, подобное глупо звучит, здесь... где смерти каждый день... Много! Но я никогда прежде не видела подобного своими глазами. И это ужасно, так ужасно!

Графиня сокрушённо покачала головой и закрыла лицо ладонями.

А Басаргин, до того слушавший её, затаив дыхание, наконец-то, посмел сделать вдох. Хотя, что сказать в ответ, по-прежнему не знал. Несомненно, следовало как-то её утешить. Но все слова, что приходили на ум, казались слишком плоскими, картонными... Неправильными.

 – Я вас понимаю.

Это было, по крайней мере, правдой. Он действительно понимал, что она чувствует. Вернее, так ему казалось.

 – Нет! – отдёрнув руки, она внезапно посмотрела на него с каким-то вызовом. – Не понимаете!.. Ведь, это я виновата в его гибели!

 – Ну что ещё за глупости? Вы совершенно не при чём! Да и никто, в общем... если на вскрытии подтвердится мой предварительный диагноз, то это, увы, его судьба, злой рок, назовите как хотите... – попробовал было возразить Артём Глебович.

 – Не спорьте! Вы ничего не знаете! – глядя него всё с тем же странным блеском в глазах, вновь горячо воскликнула Маргарита Михайловна. – Это я не хотела, чтобы он поправлялся настолько...  быстро...

 – Но почему?!

 – Потому что тогда... – с этими словами графиня опустила глаза и запнулась, а потом продолжила, очень тихо, практически шепотом: – Тогда бы у меня почти не было возможности видеть вас...

И вдруг, громко всхлипнув, порывисто прижалась к груди совершенно обескураженного подобным оборотом событий Басаргина. А ещё через мгновение он ощутил на своих губах вкус её поцелуя, совершенно солёного от слёз. Поцелуя, на который, растерявшись отчего-то, точно неопытный юнец, он не успел даже толком ответить, прежде, чем обмерший от неожиданности рассудок не включился вновь и не приказал немедленно всё это прекратить. Прежде – в другом месте, в другое время... в другой жизни он, верно, был бы счастлив подобному признанью. И расценил бы его как долгожданную победу.

Но теперь... воспользоваться минутной женской слабостью было бы даже более омерзительно, чем не прийти на помощь, окажись всё же в этом необходимость. А с её стороны сейчас, это несомненно была лишь слабость. Выплеск эмоций на фоне сильнейшего душевного потрясения.

 – Маргарита Михайловна! – выговорил Артём как можно мягче, затем осторожно взял её за плечи и, мягко отстраняя от себя, заглянул прямо в глаза. – Вы очень расстроены сейчас и не совсем осознаёте, что делаете. Потому после непременно станете обо всём жалеть и корить себя. А я... больше не хочу быть причиной ваших страданий.

Отодвинувшись ещё на полшага, он коротко, чуть виновато, улыбнулся и покачал головой:

 – Простите!

А потом, ощущая в душе невообразимую смесь убеждённости в абсолютной правильности своего поступка и – столь же абсолютной его глупости, развернулся и, не оглядываясь, вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

 – Доктор Басаргин?! – требовательный оклик, от неожиданности резанувший слух, заставил Артёма Глебовича вскинуться и оборотиться к источнику неприятного звука. Это оказалась приближавшаяся со стороны лестницы сестра Матюшкина. – Что вы здесь делаете? – удивлённо спросила она, поравнявшись с ним, так и оставшимся стоять на месте, невольно загораживая своей спиной вход в сестринскую.

 – Да я... собственно, вас дожидаюсь, любезная Мария Петровна! – если и растерявшись, то лишь на самую долю секунды, ответил доктор. – Даже в сестринскую решился вот заглянуть в поисках! – и развел руками: представляете, дескать, до чего дошел?!

 – Но что мне там делать? И, главное, для чего я так неотложно понадобилась? На совещании всё равно бы увиделись.

 – Вот в том-то и дело, что там, при всех, я совсем не хотел бы обсуждать то, ради чего пришел. Тут видите ли, что...

Очаровательно улыбнувшись, Артём Глебович осторожно, но крепко взял почтенную матрону под локоток и, увлекая прочь подальше от комнаты, в которую ей сейчас совсем не следовало попадать, неторопливо повёл в сторону её же собственного кабинета, попутно излагая известные ему детали служебного проступка сестры Карповой.

 – Как вы понимаете, я не мог оставить это вообще без продолжения, – закончил он, когда они, наконец, пришли.

 – Да, разумеется. Это возмутительное самоуправство с её стороны. Тем более неожиданное, что я лично знаю Клавдию Ивановну много лет, ещё с Японской кампании. Что ж, доктор, спасибо, что сообщили, разберёмся! И спасибо, что не стали, как говорится, выносить сор из избы.

 – Именно этого мне меньше всего и хотелось, дорогая, любезная Мария Петровна. А теперь позвольте откланяться. Должен идти!

Проходя мимо сестринской, и заметив, что дверь её вновь приоткрыта, а значит, Маргарита Михайловна  всё поняла и сделала правильно, Артём с облегчением перевел дух: «Ну, вот и умница!»

Остаток дежурства – точнее, самый его финиш в виде доклада на рабочем совещании в Аванзале, прошел, слава богу, без дополнительных приключений. 

Сменившись, Артём Глебович поначалу хотел было сразу поехать домой. Но передумал. И, поймав такси, назвал шофёру иной адрес, хотя не был вполне уверен, что поступает правильно. Ибо текущий отрезок дня госпожа фон Кейтриц – в отличие от сугубого большинства дам её круга, проводила обыкновенно не в томной утренней неге, а в напряжённом труде. В прямом смысле собственноручно, с помощью телефона и телеграфа, управляя из домашнего кабинета делами своей железнодорожной империи. И очень не любила, когда ей кто-нибудь мешает. Прекрасно об этом зная, Басаргин был готов к тому, что его не примут. И даже вовсе бы на это не обиделся.

Тем не менее, дворецкий, через которого он на сей раз объявил о своём визите, хотя давно уже имел свободный и беспрепятственный доступ в этот изящный особняк на Каменном острове, вернувшись, сообщил, что баронесса скоро освободится. А пока просит подождать себя в одной из гостиных или в библиотеке – на выбор гостя. Артём Глебович, разумеется, выбрал библиотеку, что была, по его мнению, главным украшением этого дома. Не считая, разумеется, его хозяйки.

О чём он сразу же и заявил Элизе, когда та, наконец-то освободившись, вошла в эту уютную книжную обитель своей легкой, стремительной походкой.

 – Покойный муж говорил, что её основал его дед. Иными словами, данному собранию сейчас не меньше ста лет. Полагаешь, что я выгляжу именно на такой возраст? – усмехнулась она, впрочем, с удовольствием принимая его краткое объятие и приветственный поцелуй в губы.

 – Всегда поражался твоему парадоксальному мышлению! – восхищённо рассмеялся Басаргин. – Видимо, в нём и состоит залог твоих успехов во всех начинаниях.

 – Далеко не во всех, не преувеличивай! Однако кое-что мне несомненно удаётся, да! – с довольным видом откликнулась баронесса, предложив после им обоим сесть. Затем взглянула на Артёма вновь серьёзно и вопросительно. — У тебя что-то случилось?

 – Почему ты так решила?

 – В ином случае, ты не пришёл бы сюда в такое время.

 – Я всё же оторвал тебя от дел, прости...

 – Нет! Скорее спас. От крайне нудных телефонных переговоров с владельцем одного вагоностроительного завода, который никак не поймет, что по той цене, которую он хочет за свою продукцию, никто у него ничего не купит... А, неважно! – сердито сдвинув соболиные брови, Елизавета Антоновна раздражённо дёрнула уголком рта, но потом опять посветлела лицом и улыбнулась, отчего черты его сразу же сделались мягче и теплее. – К тому же, Тёма, сам знаешь, что тебе я рада всегда... Однако ты так и не ответил на мой вопрос!

 – Да... – поняв, что отвертеться, видимо, не получится, Басаргин тяжело вздохнул. – Я больного сегодня потерял. Неожиданно. Сложную операцию до того ему сделал, причём, так успешно, что самому любо-дорого... Знаешь, нечасто так бывает! А он нынче взял да умер от того, что тромб внезапно  оторвался и в сердце попал. Чёрт его знает, почему. Вроде, и нет моей вины или ошибки, а всё равно обидно.

– Ну, тут любой бы расстроился! А тем более такой, божьей милостью хирург, как ты, – сочувственно кивнула Елизавета, ласково беря его ладони в свои руки. – Правильно сделал, что приехал! В таких случаях лучше побыть с кем-то, даже если в остальное время больше предпочитаешь уединение... И, знаешь, что мы сейчас сделаем? Сперва как следует поедим... нет-нет, даже не спорь, я распорядилась, в столовой уже накрывают. А потом – потом станем остаток дня предаваться вопиющему безделью! Считай, что это и есть исполнение моей давней угрозы запереть тебя в этом доме!

«Всё-таки, она очень хорошая! Настоящая, тёплая, живая... Красавица, верный и понимающий  друг, великолепная любовница, в конце концов... Так чего же ещё-то надо, спрашивается в задаче?!» – размышлял Артём Глебович несколько позже, когда, и верно, великолепно отобедав, они с Элизой вновь переместились в библиотеку, которую баронесса, по её давнему признанию, и сама любила больше всех прочих комнат в особняке, так как испытывала здесь максимальное спокойствие и умиротворение.

Те же ощущения желал бы ощутить на душе и Басаргин. Но по-прежнему никак не удавалось. И виной тому, разумеется, был далеко не только трагический случай с ефрейтором Кузьменко. А может, даже и не столько... Потому как, отдав хирургии уже немало лет, Артём, в общем, давно уже научился мириться с непреодолимыми обстоятельствами и роковыми «сюрпризами», вроде сегодняшнего. Они давно не вызывали по-настоящему сильных переживаний и воспринимались, как неизбежная часть профессии. И был это отнюдь не цинизм, которым так любят порой попрекать докторов, а, вероятно, та высшая степень самозащиты сознания от перегрузки эмоциями, что не позволяла до сих пор возненавидеть своё дело, людей вокруг и весь мир в целом.

Однако же в остальных сферах столь крепкой душевной «брони» — несмотря на выработанную со временем привычку к чуть ироничной внешней невозмутимости, отрастить к тридцати пяти годам так пока и не удалось. Иногда на счастье, но чаще на себе на беду.

Вот и теперь, вместо того, чтоб наслаждаться прекрасным ликёром в наиприятнейшем обществе дамы, продемонстрировавшей своё совершенное воспитание, ум и такт даже в том, чтобы не искать нынче любовных забав, а без всяких сожалений свести их редкий совместный досуг исключительно к обещанному до того dolce far niente*, он думает о той, которая его вначале отвергла, потом насмерть возненавидела, а теперь, выходит, отчего-то вдруг кардинально переменилась во мнении... Или как всё это, чёрт возьми, иначе и понимать?!

 – Ты почему так на меня смотришь? – тихо спросила Элиза, мигом выдернув доктора из размышленческих дебрей, в которые он умудрился погрузиться с головой буквально за пару минут.

 – Любуюсь тобой. Нельзя? – усмехнулся он, приподнимая брови и салютуя ей рюмкой, которую из-за этого прежде даже запамятовал осушить до дна.

 – Врёшь. Но мне приятно, – грациозно склоняя голову набок, откликнулась она. Потом немного помолчала и проговорила вдруг: – А давай будущим летом съездим вдвоём куда-нибудь на юг? В Ялту или Ливадию... А ещё лучше – в самую тамошнюю глушь, Коктебель! Познакомимся с кем-нибудь из постоянно толкущейся там в это время столичной богемы, накупаемся в море, вдоволь наедимся рапанов в масле... Жареных прямо на пляже, на костре!

 – Рапаны? – удивлённо переспросил Басаргин. – Это ракушки, что ли, такие? Их ещё вечно детям как сувениры «с шумом моря» привозят?

Баронесса кивнула.

 – А внутри там моллюск, на вкус вроде кальмаров. Очень-очень вкусный!

 – И откуда же такие познания, позволь поинтересоваться?

 – Из детства, – чуть пожав плечами, просто проговорила она. – Я ведь выросла в Крыму. Матери у меня не было с рождения, а отец – офицер флота, служил в Гельсингфорсе, хотя родом был из Севастополя. Собственно, поэтому я там и оказалась. Мне финляндский климат совсем не подходил, болела часто, и доктора даже опасались чахотки, хором рекомендовали мягкий южный климат. Вот он и отправил меня тогда, через пару лет, в свои родные края. Там в то время жила его сестра, моя тётя. А у неё было трое сыновей-погодок, моих кузенов. И почти что ровесников. Вот и представь, в каком окружении я росла! Рапаны, которых мы с ними ловили сами и жарили прямо на пляже – это лишь самая мелкая шалость, среди всех наших прочих...

 – Представляю! Хотя и с трудом верю, глядя на тебя нынешнюю! – рассмеялся Басаргин. – Почему ты никогда мне об этом не говорила прежде?

 – Ты не спрашивал... Впрочем, не так уж это и интересно...

 – Да нет же, напротив, это безумно интересно! – тут же возразил он. – А расскажи ещё что-нибудь о своём детстве? Пожалуйста!

 – Давай в другой раз? Ты ведь помнишь, что я не любитель ретроспектив и куда больше ценю настоящее, верно? – тонко улыбнувшись, баронесса поднялась со своего кресла, забрала у Басаргина его пустую рюмку и, вновь наполнив, протянула обратно: – Держи! Если так хочешь увлекательных историй, то давай лучше поведаю тебе самую популярную светскую сплетню этого сезона.

 – Вообще, я не любитель подобного, но из твоих уст – что угодно!

 – Вот и славно. Помнишь, наш с тобой недавний выход в оперу? В антракте, в фойе, мы ещё встретились там с одной прелестной великосветской парой?

 – Разве только с одной? Я помню целую толпу...

 – Нет, на этих ты точно не мог не обратить внимания. Супруги Кронгхольм.

 – А... почему, собственно, я должен был, по-твоему, их непременно запомнить? – тотчас вновь внутренне напрягаясь, проговорил Басаргин, внимательно вглядываясь в лицо собеседницы.

 – Ну, например, хотя бы потому, что графиня – одна из первых красавиц на Неве. А ты всегда любил красивых женщин!

 – Прости, что-то по-прежнему не понимаю. Впрочем, ладно, воля твоя!.. И что же эта... госпожа Кронгхольм? – сообразив, что, верно, выглядит несколько странно в своём внезапном волнении, которое Элиза, особа крайне внимательная, наверняка успела заметить, Артём Глебович вновь откинулся на спинку кресла и постарался принять как можно более обыкновенный вид. Хотя теперь это было довольно непросто.

 – Да не она, нет! Её достопочтенный супруг! Третьего дня мне по секрету рассказали в одном доме о том, что он, оказывается, нынче хлопочет у Государя о возможности признать своим по закону ребёнка, рождённого от какой-то посторонней женщины! Ты только вообрази, какая гадость! Унизить законную жену признанием в адюльтере, да ещё и изо всех сил тащить ныне в семью его постыдные последствия... Артём, тебе, что, дурно? Ты так побледнел внезапно!

 – Н-нет! – глядя прямо перед собой, Басаргин залпом осушил свою рюмку, а потом, вновь натянув на губы улыбку, посмотрел на всерьёз встревоженную баронессу. – Просто устал за прошедшую ночь и утро больше, чем думалось изначально. Вот и потерял ненадолго концентрацию... Да, ты совершенно права, отвратительная история, учитывая, что сама-то она от него без ума...

 – Кто? Маргарита Михайловна? Ты разве с ней лично знаком?

 – Да нет, нет, ну что ты! Я ведь в подобные круги не вхож, разве что как доктор, – уже вполне совладав с собой, Басаргин заодно обрёл вновь и способность к самоиронии, хотя внутри по-прежнему бушевала настоящая буря эмоций.

 – А почему тогда так уверен, что графиня без ума от этого подлеца?

 – Ну вот, почему-то мне именно так и показалось. Буквально с первого взгляда... Послушай, Элиза, мне всё-таки что-то не нравится этот разговор. Бог с ними! Пусть сами разбираются в своих семейных дрязгах! А мы... Ну, какое нам дело? Я вот другое подумал: кажется, твоя идея с летним путешествием в Крым на самом деле весьма и недурна! Пожалуй, стоит обсудить её подробнее. Так что давай-ка лучше вернемся, как говорится, к нашим рапанам...

*Dolce far niente (буквально "сладость ничегонеделания, сладкая праздность") - итальянская поговорка.