|
Роман пишется в соавторстве с Идалией фон Тальберг
Глава тринадцатая
Горькое отрезвление настигло Марго, едва Басаргин, бесшумно затворив за собой дверь, вновь оставил её одну в комнате. Спешно достав из кармана носовой платок, она принялась старательно утирать заплаканное лицо, злясь на себя и не понимая, как вообще могла настолько забыться. Но затем вновь зачем-то припомнила оставшиеся безучастными к её отчаянному порыву тёплые губы доктора, потом слетевшие с них спокойные, с лёгким оттенком жалости, слова. Сердце её болезненно сжалось, а из глаз по новой брызнули слёзы. Чтобы поскорее их унять, пришлось собрать остатки сил: нужно было возвращаться на свой пост, да и в сестринскую в любую минуту мог войти, кто угодно. Потому, едва успокоившись, Маргарита Михайловна сразу же направилась к выходу. И уже у самой двери, услышав доносящиеся снаружи приглушённые голоса, она невольно отдёрнула пальцы от ручки. Один из голосов, несомненно, принадлежал Артёму Глебовичу. И последнее выглядело странно, учитывая, что тот должен был бы теперь находиться уже где-нибудь наверху, в палатах или ординаторской, а вовсе не в этом коридоре. Во второй участнице диалога Маргарита, тоже мгновенно, опознала сестру Матюшкину. Как и многие в госпитале, она недолюбливала Марию Петровну за высокомерие и заносчивость, особенно ярко заметные в общении с подчинёнными. Но сейчас дело было в другом. От мысли, что, встретившись прежде с Басаргиным, а после – и с ней самой, заметно заплаканной и расстроенной на вид, сия зловредная особа сможет как-то соотнести между собой два этих события, Маргарите Михайловне почти буквально сделалось дурно. Замерев на месте и боясь даже вздохнуть, она едва смогла вытерпеть, пока шаги и голоса отдалятся и стихнут, чтобы после, выскользнув тенью из сестринской, опрометью кинуться к лестнице. Когда она, запыхавшись от быстрого шага, вновь вошла в свою палату, то обнаружила, что больничные ширмы у кровати несчастного ефрейтора уже убрали, а само тело унесли в морг. – Маргарита Михайловна! Где же вы пропадаете? – завидев её, с упрёком в голосе спросила дежурная палатная сестра. – Мы вас уже обыскались: после Кузьменко постель перестелить надобно! Впрочем, – осеклась она, разглядев чуть припухшее от слёз лицо и покрасневшие глаза сиделки, – это может и подождать... Вспыхнув и пробормотав извинения, Маргарита Михайловна быстро направилась к койке, намереваясь сейчас же исполнить порученное ей дело. – Эх, вот ведь жизня! Тольки что был человек на свете, а и нету... – послышалось за её спиной. – Все под богом ходим, – пробасил кто-то рядом. – Ты, братец, помолись лучше, чтобы самому на тот свет раньше сроку не отправиться! – громко ответили ему с третьей койки. – А так-то чего уж?! Всем когда-нибудь помирать черёд придёт... И солдатам, и генералам. – Это кто же мне тут ещё нынче помирать собрался, а?! – Видимо, потеряв терпение, палатная сестра, подбоченившись, обвела строгим взглядом всех участников разгоревшейся дискуссии. – Ну-ка, живо прекратить упадничество! Не то самой старшей на вас пожалуюсь! Раненые притихли. Маргарита Михайловна же, которая до этой минуты молча невольно подслушивала их разговор, и теперь ничего не сказала, удивляясь про себя, с какой христианской покорностью эти простые люди рассуждают о том, чего сама она принять до сих пор не в состоянии. Хотя полагает себя истово верующей, а потому, вроде бы, тоже должна смиренно соглашаться с Волей Божьей, какой бы та ни была. Те же самые мысли периодически приходили ей на ум и позже, в течение всего этого дня, пока она машинально делала свою обычную работу: подавала, приносила, кормила... Отрешиться от них, впрочем, было чуточку проще, чем от других, куда более настойчивых, воспоминаний. Каждый раз, когда она проходила мимо пустовавшей койки, ей виделся образ Артёма Глебовича. А затем слышались его слова, обращённые к ней уже там, в сестринской.Простые и честные... Но причинявшие боль. Хотя, по его же собственным словам именно этого доктор как раз и не хотел. И вряд ли при том кривил душой. Да только разве ей от этого легче?! Лишь вечером, трясясь в экипаже по пути к своему дому, Маргарита Михайловна почувствовала некоторое облегчение. Вместе с ним пришло и примирение с неизбежностью утраты, будь то жизнь человека или крушение надежды. Экипаж, тем временем, остановился подле ограды её особняка. Быстро прошагав по тщательно расчищенной дорожке до парадного крыльца, графиня вошла в переднюю дома, впуская за собой клубы морозного воздуха. Немного потоптавшись по каменному полу, стряхнула с сапожек успевший налипнуть на них снег. Уже в вестибюле сняла с головы апостольник, высвобождая волосы, стянула перчатки и, расстегнув непослушными пальцами пальто, скинула его на руки подоспевшей прислуге, оставшись лишь в форменном платье. – Николай Карлович дома? – спросила она швейцара, втайне надеясь, что граф нынче задержался в многочисленных кабинетах своего Министерства, и получится не встречаться с ним до самого ужина. Но не повезло. – Точно так-с, дома! Давно уж приехали, да не один, а в компании двух господ. Лакей сопроводил их в малую гостиную... Прикажете сообщить их сиятельству, что вы тоже вернулись? – Не нужно, я сама, – со вздохом ответила Марго и сразу же, не заходя в свои покои, направилась в гостиную. Там её встретили сразу три пары заинтересованных глаз. – Добрый вечер, господа! – проговорила она с любезною улыбкой, в одну секунду привычно переменив недовольное выражение лица на приветливо-светскую мину. – А! вот, наконец, и жена моя! – воскликнул граф, поднимаясь вместе с двумя остальными мужчинами, как только Марго вошла. – Отчего же вы не предупредили, что нынче вечером у нас будут гости, Николай Карлович? – спросила она с лёгкой укоризной, протягивая мужу руку, которую тот тотчас, чуть наклонившись, с чувством поцеловал. – Виноват, – несколько дурашливо, как ей показалось, произнёс он в ответ, и улыбнулся. Маргарита отняла руку и повернулась к гостям. – Господин Нагорский! Вот так неожиданность! Какими судьбами? – Надеюсь, однако ж, не неприятная? – шутливо приподнимая брови, откликнулся тот и тоже, следом за мужем, галантно приложился к её руке. Графиня же в ответ лишь обозначила улыбку, предоставив собеседнику самостоятельно угадать, что она может обозначать. – Маргарита Михайловна! Моё почтение! Поверите ли, мой кузен и я сегодня совершенно случайно повстречались в городе с Николаем Карловичем, и он оказался так добр, что пригласил нас отужинать у вас дома!.. Если вы, конечно, не против нашего общества, – «скромно» прибавил он, безо всякого стеснения при этом пожирая её глазами. – Вижу, вы очень голодны, Владислав Михайлович. Велю подать вам за ужином двойную порцию, – ответила ему Марго, заставив Николая Карловича издать приглушённый смешок. Сама она, тем временем, уже повернулась к кузену Нагорского. Это был высокий крепкого сложения шатен с отчётливой военной выправкой. В чертах его лица проглядывало определённое сходство со статским советником, но выглядело оно несравнимо приятнее – уже хотя бы потому, что не несло, как у родича, заметных внешних дефектов. – Прошу любить и жаловать: Всеволод Николаевич Свентицкий! Ротмистр Семёновского полка в отставке, – отрекомендовал его Владислав Михайлович. – Ваше сиятельство! – Щёлкнув каблуками, ротмистр учтиво поклонился Маргарите. – Рада знакомству, Всеволод Николаевич. И, господа, – обращаясь уже ко всем, сказала она, – прошу, давайте нынче обойдёмся без титулов! – Мужчины кивнули. – Что ж! Теперь позвольте вас ненадолго покинуть: мне необходимо переменить платье и распорядиться насчёт ужина. С этими словами она вышла, вновь оставив гостей в компании супруга.
– Либеральные газетчики заявляют, что реальное лицо войны можно увидеть на вокзале с приходом санитарного эшелона, – заметил Николай Карлович, с видимым удовольствием приступая к бараньим котлетам. – В этом ты наверняка с ними согласна, Марго? – Как же я могу судить? – удивилась она. – Об этом следует спрашивать тех сестёр, которым довелось видеть фронт своими глазами. У нас таких, к слову, немало работает. – Маргарита Михайловна, а не удовлетворите ли, часом, в связи с этим моё давнее любопытство? – внезапно обратился к ней Свентицкий. – Много я читал и слышал про этот новый госпиталь в Зимнем дворце, но так ли он в действительности великолепен, как о нём говорят и пишут? Просьба ротмистра застала Марго врасплох, потому она долго не отвечала, делая вид, что занята едой. Свентицкого, между тем, поддержал граф: – В самом деле, душа моя! А заодно и я, глядишь, хоть что-нибудь о нём узнаю!.. Верите ли, господа, жена почти ничего не рассказывает о своей работе! «Будто бы тебе это хоть на толику интересно! » – тотчас подумала Маргарита, невольно раздражаясь этой весьма неубедительно разыгранной для гостей сценой. – Что бы там ни было, вам, граф, определённо следует гордиться супругой, — ответил ему Нагорский, запивая кушанье вином. – Выполнять по доброй воле и душевному порыву тяжкую, неприятную, а порой и откровенно грязную работу, ежедневно лицезреть людскую боль и страдания, даже смерть... Это ли не современное подвижничество, господа?! – Ну, полно, полно, Владислав Михайлович! – с неожиданной горячностью запротестовала графиня. – Этак вы скоро меня и в святые запишете! А я, уж поверьте, совсем не гожусь. Да и то, что я делаю в госпитале, совсем незначительно, если не сказать ничтожно, в сравнении с вкладом наших докторов и сестёр милосердия. Вы представить себе не можете, сколько работают они! – Так расскажите же нам! – Хорошо, – поостыв, согласилась графиня. – Но уместнее это будет всё же после окончания ужина. Когда все вернулись в гостиную, к Маргарите Михайловне подошёл Свентицкий и, немного смущаясь, сказал вдруг: – Знаете, я чувствую себя виноватым. – Виноватым? Отчего? – Что завёл разговор о вашей работе. А вы, верно, не любите попусту об этом говорить... Я не знал. Простите, ей-богу, не хотел показаться вам праздным интересантом! – Нет-нет, не вините себя понапрасну! — покачала головой Маргарита Михайловна, удивляясь его прозорливости. – Мне лишь с некоторых пор не близка излишняя патетика в разговорах на подобные темы. Каждый из нас делает лишь то, что может. – Разумеется. Прошу ещё раз простить. – Ротмистр учтиво поклонился. Дальнейший общий разговор в гостиной в этот вечер, впрочем, ещё не раз касался темы госпиталя. Однако, следовало отдать должное гостям, остальные их вопросы выглядели весьма уместно и деликатно. И потому Маргарита Михайловна отвечала на них достаточно охотно. Когда же и они, наконец, истощились, часы показывали уже почти десять вечера. Пробыв с самого утра на ногах, да ещё и после всех сегодняшних переживаний, обдумать которые у неё пока даже не возникло возможности, Марго вдруг ощутила, что физические силы её на исходе. И потому, выбрав подходящий момент, когда мужчины вновь заговорили на какую-то политическую тему, которая была ей абсолютно неинтересна, встала с дивана и сообщила, что намерена отправиться отдыхать. – Простите, к сожалению, чрезвычайно устала! Bonne nuit, messieurs!* – сказала она и откланялась. Николай Карлович тоже встал, чтобы её проводить. – Кстати, а вот всё забываю спросить у тебя! – неожиданно воскликнул он тихо уже у самой двери гостиной. – Как там наш общий знакомый, господин Басаргин? – Я вас что-то не совсем понимаю... – Маргарита Михайловна чуть нахмурилась и пристально взглянула на мужа. – Имею в виду, действительно ли он так хорош как хирург? – Один из лучших врачей в госпитале, – ответила ему Марго. Затем ещё раз кивнув на прощание Николаю и гостям, тихо выскользнула вон из комнаты. «... И точно лучший из всех людей – для меня», – со вздохом мысленно прибавила она, неторопливо направляясь в сторону будуара.
* Bonne nuit, messieurs (фр.) – Доброй ночи, господа.
Глава четырнадцатая
Наутро графиня проснулась с ощущением тревоги, которое не отпускало почти до самого полудня. Бесцельно бродя с задумчивым видом по дому, в мыслях своих она раз за разом возвращалась во вчерашний день. И, недолго пожалев о несчастном ефрейторе Кузьменко, почти сразу же полностью сосредоточилась на докторе Басаргине, поскольку истинным виновником овладевшего ею беспокойства был, разумеется, именно он. «Боже мой! Я вела себя, словно une femme exalte!..»* – терзалась она вновь и вновь, испытывая жгучий стыд от одного лишь воспоминания о сцене в сестринской комнате. Ибо женским своим чутьём, а ещё более – воспитанием, понимала, что тот её душевный порыв наверняка поставил Артёма Глебовича в весьма щекотливое положение. Из которого он, впрочем, вышел очень деликатно, не оскорбив ничьего достоинства, хотя его прямые и честные слова, обращенные к ней в ту минуту, и причинили Марго сердечную боль. Тем более сильную, что её собственные чувства к этому человеку за последние несколько недель совершенно переменились. Прежние споры и недоразумения между ними были прощены и забыты. А за привлекательной наружностью Басаргина, без труда располагающей к себе женщин, Марго внезапно явственно открылись редкие душевные качества. Начав из-за этого невольно придавать значение всему, что доктор говорил и делал в её присутствии, и всему, что слышала о нём от других, вскоре Маргарита Михайловна как-то совершенно естественно уверилась, что Артём Глебович и вовсе лучший из людей, которых она знавала в своей жизни. При этом, внешне до вчерашнего дня между ними всё оставалось по-прежнему. И оба они неукоснительно соблюдали установленное однажды «перемирие сторон». Хотя Маргарите Михайловне становилось всё сложнее сдерживать рвущиеся наружу нежность и восхищение. И что же она услышала в ответ, когда казавшиеся прежде незыблемыми принципы светского воспитания всё-таки не выдержали их напора?! Одно лишь короткое и виноватое «Простите...» Так неужели же она опоздала? И собственные чувства Артёма Глебовича к ней (уж коли действительно поверить, что оные существовали там, в Липецке) успели настолько охладеть?! Но даже если и так. Даже так в её глазах он всё равно не заслуживал ни упрёков, ни сдержанной холодности, ни показного равнодушия. «Разве виноват он в моей любви к нему? – говорила она себе с грустью в сердце. – Особенно после того, как я сама сделала всё, что могла, дабы уничтожить его ко мне собственную привязанность...» Лишь только бы её вчерашняя минутная слабость не была воспринята им как попытка вернуть прежнее расположение! Эта внезапная мысль, едва возникнув на горизонте сознания, буквально обожгла Марго. Невыносимо было даже вообразить, что Артём Глебович станет думать о ней столь ужасным образом! Нет! Ей следует при первой же возможности объясниться с ним на эту тему... «И что я ему скажу?!» – в растущем замешательстве вопрошала она себя. Все приходящие на ум фразы казались фальшивыми, пустыми и совершенно неподходящими. Оправдываться перед мужчиной женщине так же унизительно, как и навязываться ему. Да и имеет ли смысл? Как понять?.. Графиня вздохнула.
Следующие несколько дней до очередного дежурства показались ей бесконечно длинными. Но, несмотря на трепещущее от волнения сердце, в госпиталь она ехала всё с той же упрямой решимостью объясниться. Во время традиционного общего утреннего обхода среди вошедших в палату докторов Басаргина, впрочем, не оказалось. Но Маргарита Михайловна поначалу не придала этому значения: практикующий ещё и в больнице Св. Марии Магдалины, он мог просто опоздать к его началу. Истинную же причину отсутствия доктора открыл ей чуть позже случайно подслушанный диалог дежурной сестры из ночной смены и её коллеги из только начинавшейся дневной. Оказывается, ещё накануне Артём Глебович уехал домой сразу после окончания плановых операций, так как с утра чувствовал себя нездоровым. «Инфлюэнца, или что-то в этом роде», – довольно спокойно пояснила она затем в ответ на уточняющий вопрос своей товарки. А вот у Маргариты Михайловны, успевшей, тем временем, буквально обратиться в слух, от подобной новости как будто бы что-то оборвалось внутри. «Заболел... А если опасно?!..» Ну, нет, в таком случае, он бы вряд ли выстоял за хирургическим столом несколько операций к ряду... С другой стороны, это ведь было лишь начало? А что теперь? Да что бы ни было! Несколько дней назад ей, кажется, достаточно ясно дали понять, что её это отныне не касается! И всё же... Вдруг нужна какая-то помощь? «Её наверняка с радостью окажет баронесса...» Противоречивые мысли тревожили, мешая сосредоточиться на повседневной работе, которую Маргарита Михайловна нынче исполняла скорее машинально, чем от души. Кроме того, к этому внутреннему смятению примешивалось ещё и неизбежное разочарование, которое возникает, если не удаётся исполнить нечто, к чему горячо стремился. Всё вместе это совершенно лишило её душевных сил и одновременно удесятерило обычную физическую усталость в конце рабочего дня. Потому домой графиня вернулась в полном изнеможении, но, по-прежнему, – с абсолютной невозможностью перестать думать о докторе Басаргине. «Поеду его проведать. Завтра же. А заодно всё-таки объяснюсь!.. » – решила она, наконец, уже засыпая. Но, вспомнив об этом решении следующим утром, Маргарита погрузилась в трясину сомнений. Явиться без приглашения к человеку, который, скорее всего, будет этому совсем не рад? Да она, верно, помутилась рассудком, даже помыслив подобное! К тому же... Куда ехать?! Ей ведь совершенно неведом точный петроградский адрес доктора! Вернее, всё, что известно – это отчего-то врезавшийся в память отрывок давнего, ещё в Липецке, разговора, где Артём Глебович, со своей обычной самоиронией упомянул как-то, что обитает, «на парижский манер», в мансарде доходного дома на Кадетской линии, неподалёку от церкви святой Екатерины... – Дурно спалось? – внезапно прервал её размышления Николай с противоположной стороны стола: дело происходило во время традиционного совместного завтрака супругов. До этого он, впрочем, довольно долго наблюдал за женой, пока, наконец, не решился осведомиться о причинах овладевшей ею чрезмерной задумчивости. Маргарита вскинула на него удивлённый и несколько настороженный взгляд. – Достаточно хорошо. А почему вы спрашиваете? – Ты нынче молчалива гораздо более обычного... –Мне так не кажется, – качнула она головой, хотя в душе готова была признать, что Николя прав. – Что ж... – Не будучи расположен продолжать этот пустой спор, граф чуть улыбнулся и сменил тему. – Чем собираешься сегодня заниматься? – Хочу съездить в церковь у Тучкова моста, помолиться. Слова слетели с уст прежде, чем Марго поняла, что всё-таки произнесла их вслух: «Зачем?!» Однако обратного пути уже не было: –Вы ведь не против? – прибавила она как бы между прочим и тоже дёрнула уголками губ, обозначая на них тень улыбки. – Это Великомученицы Екатерины церковь, что ли?.. Да, конечно, душа моя, поезжай, если хочется, – произнёс Николай. А затем сразу же встал из-за стола: – Ну, всё мне пора... Подошёл к жене, склонился и как-то неловко, будто стесняясь, поцеловал её в макушку. Марго вздрогнула: «Догадывается, что я задумала? Нет, откуда ему знать... » Она проводила Николая смущённым взглядом и, выждав ещё несколько минут, пока тот не уехал, также покинула столовую, направляясь к себе. Нужно было переодеться для поездки в храм. Ведь она действительно собирается только туда и никуда больше. Как и сказала мужу. Когда графиня, наконец, ступила под храмовые своды, утренняя служба уже завершилась, потому людей вокруг оказалось немного. И это было хорошо. Церковная атмосфера между литургиями с детства казалась Маргарите особенно благоговейной, а само общение с Господом в эти часы – особенно близким и сокровенным. Вот и теперь, лишь немного полюбовавшись художественной росписью стен со сценами из Евангелия и золочёным резным иконостасом, она преклонила колени перед образом Божией Матери* и попыталась сразу же погрузиться в молитву. Но привычного облегчения душе древние слова в этот раз почему-то никак не давали. Мало того, чем истовее Марго их шептала, тем сильнее ощущала, как ускользает от неё смысл. Что-то мешало ей полностью отрешиться от всего мирского. Досаждали звуки, все эти чужие вздохи, шёпот, чихания, и даже бальзамический запах ладана казался ей сегодня особенно пряным. Отчаявшись добиться желаемого, Марго огорченно вздохнула и поднялась с колен. А затем, бросив виноватый взор на облик Богородицы – будто перед ней извинившись, медленно побрела к выходу.
Сердце учащённо забилось. «Должно быть, это и есть тот самый дом», – подумала она. И, помаявшись в сомнениях ещё примерно с минуту, внезапно вздёрнула подбородок, а потом решительно зашагала к дверям его парадной. У перил лестницы посетительницу встретил немолодой швейцар. – Вы, сударыня, позвольте-с осведомиться, к кому нынче будете? – вежливо проговорил он и столь же почтительно поклонился. – К доктору Басаргину. Он ведь здесь проживает? – спросила Марго, взглянув на него сверху вниз и маскируя этой несколько показной надменностью собственное волнение. – Так точно-с, сударыня, здесь. Аккурат на пятом этаже. Услышав это, Маргарита Михайловна тут же внутренне возликовала. Потому с огромным трудом справилась с тем, чтобы немедленно не проявить свою радость и во внешний мир. Последнее было бы совершено лишним. – У себя ли он нынче? – спросила она вместо этого. – У себя, где ж им ещё быть-то?! С самого вчерашнего дня апартаментов не покидали!.. А вы с какой целью спрашиваете? – старик нахмурил брови, точно вспомнив, что вообще-то не обязан обсуждать с незнакомцами жизнь обитателей вверенного ему дома. – И кем ему будете-с? – Я... – Маргарита Михайловна почувствовала лёгкое замешательство, но тотчас нашлась: – Пациентка доктора! Он мне нынче визит назначил... Так в какой квартире, говорите, он проживает? Номер после этого ей всё-таки назвали. Хоть, кажется, и не вполне удовлетворившись объяснением. – Благодарю! – кивнула графиня. И не дожидаясь новых расспросов, она заторопилась наверх, глухо стуча каблуками по застланному ковровой дорожкой полу парадной. Поднявшись на пятый этаж, Маргарита, едва дыша от волнения и быстрой ходьбы, остановилась перед дверью, на которой блестела медная дощечка со знакомой фамилией. Её вдруг вновь стали одолевать сомнения. «А если он там не один? Если он...с баронессой?!» От этой мысли Марго на миг похолодела, но тут же себя и успокоила: швейцар непременно сказал бы, что у доктора сейчас посетитель. Сдерживая биения сердца, она надавила на пуговку электрического звонка. Прошло несколько томительных минут ожидания, но ей никто не открыл. И тогда она тронула дверную ручку, а та вдруг неожиданно поддалась – дверь оказалась не заперта. – Господин Басаргин! – позвала Маргарита громким шёпотом, тихо войдя в переднюю. – Вы дома? На вешалке висели пальто и шляпа, на банкетке под ней стоял докторский саквояж, явно оставленный здесь ещё по приходе домой... – Артём Глебович! Тишина. Маргарита Михайловна стянула перчатки и расстегнула ворот шубы. Страха она не ощущала, только неловкость: было что-то постыдное в том, чтобы вот так, тайно, расхаживать по чужой квартире. Осторожно пройдя по коридору, графиня мельком заглянула в большую комнату, по виду – гостиную, обставленную приличной мебелью. Несмотря на общий порядок, в убранстве явственно чувствовалось отсутствие женской руки. В углу чах в деревянной кадке изрядных размеров фикус. В кабинете пахло книгами, они были здесь повсюду: занимали книжный шкаф, письменный стол, этажерку, а отдельные стопки их, перевязанные ремнями, лежали на подоконнике и даже оттоманке. На стуле аккуратно висел пиджак, но самого его владельца не было и здесь. Следующей комнатой, в которую Маргарита позволила себе заглянуть, оказалась крохотная темноватая кухня. Тоже, разумеется, пустая. А кроме неё в квартире оставалась лишь одна комната. Зайти в которую прежде показалось бы в любом случае немыслимым, но теперь, уже не на шутку тревожась за благополучие доктора, графиня менее всего думала об этикете и приличиях. Потому лишь для проформы ещё раз окликнув хозяина по имени-отчеству, она решительно толкнула дверь и вошла в спальню – замерев на пороге и быстро окидывая её взглядом. Артём Глебович действительно был здесь. Лежал на кровати прямо поверх покрывала, полностью, если не считать оставленного в кабинете пиджака, одетый. И в первое мгновение Маргарита Михайловна с облегчением подумала, что он просто очень крепко спит. А уже в следующее, в сильнейшем смущении, что так нелепо вторглась в чужую приватность, решила как можно скорее ретироваться, пока Басаргин не проснулся, и не пришлось объяснять ему, что она здесь собственно, делает. Графиня успела бесшумно выскользнуть обратно в коридор, когда вдруг услышала, как Артём Глебович что-то произнёс – настолько странное и бессвязное, что это вновь невольно заставило её приоткрыть дверь и всмотреться в его лицо внимательнее, чем прежде. И ужаснуться, внезапно сообразив, что видит она перед собой отнюдь не здоровый крепкий сон, но тяжкое лихорадочное забытье. – Господи, боже! – прошептала Маргарита, тотчас же вернувшись в комнату и метнувшись к кровати, возле которой склонилась над больным (теперь в этом не осталось уже никаких сомнений) с величайшим состраданием и растерянностью. – Бедный вы мой... Услышал ли доктор её слова, или просто так совпало, но в тот же миг глаза его чуть приоткрылись, а с обмётанных жаром губ слетело хриплое: «Пить!», перешедшее затем в приступ тяжёлого, сухого кашля. – Да-да, конечно! – едва разобрав, что он сказал, Маргарита Михайловна встрепенулась и принялась озираться в поисках кувшина с водой. Но его нигде рядом не оказалось, и тогда она кинулась через коридор в кухню. На дровяной плите обнаружился большой медный чайник, к счастью, полный. Налив оттуда почти до краёв воды в найденный здесь же стакан, графиня, стараясь не расплескать, торопливо понесла его в спальню. И там, бережно приподняв одной рукой голову несчастного Артёма Глебовича, другой аккуратно поднесла питьё к его губам. Сделав тут же несколько жадных глотков, он вновь провалился в сон. А Марго тихо присела на край кровати, и вновь с невыносимой тревогой и жалостью вгляделась в его измученное лицо, борясь с желанием прикоснуться губами к покрытому мелкими бисеринками пота лбу или хотя бы ещё раз нежно коснуться ладонью спутанных, влажных от жара тёмных волос. Невероятно, но даже здесь и сейчас, на одре болезни, он был по-прежнему красив. И так непривычно, почти по-детски, беззащитен... В носу внезапно защипало. И Маргарита поспешно возвела взор горе, чтобы сдержать резко затуманившие его слёзы: вот только расплакаться ей здесь ещё не хватало! Собрав все душевные силы, она кое-как преодолела сдавивший горло ком, глубоко вздохнула и замерла, стараясь не шевелиться, чтобы не потревожить больного. Как сиделка Маргарита уже успела немного поднатореть в уходе, в том числе и за температурящими пациентами. Но то была лихорадка после ранений! А как поступать при инфекционной? Здравый смысл и логика подсказывали, что ровно так же. И если бы это был кто-то из раненых солдат, Марго бы даже не сомневалась, но перед ней сейчас был... «Артём...– она попробовала было назвать его вот так, просто по имени, хотя бы мысленно, но почему-то не смогла: – Артём Глебович!» Которому, меж тем, становилось всё хуже: жар, пустившийся, как водится, во второй половине дня в рост, повлёк за собой новый приступ мучительного озноба. Понимая, что вряд ли сможет сама вытянуть из-под него одеяло, Маргарита Михайловна пошла в библиотеку, намереваясь затем укрыть доктора хотя бы его пиджаком. Но потом, подумав, прихватила из прихожей ещё и его пальто. Вскоре после того, как ей удалось соорудить вокруг Басаргина нечто, вроде кокона, озноб вроде бы пошёл на убыль. В отличие от беспокойства самой графини, которая, то и дело поглядывая на циферблат часов на прикроватной тумбе, никак не могла отрешиться от мыслей о том, что же будет, когда она отправится домой, а Артём Глебович вновь останется здесь в совершенном одиночестве. Собственно, Маргарите Михайловне уже давно было пора уходить. Но она всё равно упрямо продолжала оттягивать этот момент. Вместо этого, устав сидеть на одном месте, она ещё раз прошлась по всей квартире, полила фикус в гостиной, потом вернулась в спальню с найденным на кухне полотенцем и, увлажнив его водой, осторожно отёрла им лицо Басаргина. Он больше не дрожал, но так хрипло дышал в забытьи, или так жутко кашлял, что Марго буквально приходила в отчаяние, не зная, что ещё сделать, чтобы ему помочь. Прошёл ещё один час. Откладывать отъезд домой и далее стало никак невозможно. С пудовым камнем на сердце, Маргарита Михайловна поднялась со своего места у постели больного и, перекрестив его на прощание, выскользнула из комнаты, прикрыв за собою двери. Когда она спустилась в парадную, швейцара на его посту, по счастью, не оказалось. Очутившись на улице, графиня направилась к Тучкову мосту – там было легче взять извозчика или таксомотор. Всю дорогу до дома её томили предчувствия. Нет, не беды, но чего-то нехорошего, непоправимого. «Что я могу...что я ещё должна сделать?» – без конца задавала она себе одни и те же вопросы. Решение пришло к ней само. Дома, едва сбросив на руки озадаченному дворецкому свою шубку и муфту, Маргарита Михайловна чуть не бегом устремилась в кабинет графа Кронгхольма, где немедленно отыскала среди прочих бумаг и папок новенький справочник «Весь Петроград»***. Где, пролистав страницы до нужной буквы, нашла точный адрес баронессы фон Кейтриц. А после, написав здесь же, за мужниным столом, короткую записку, вызвала слугу и приказала срочно доставить её на место через курьера, не сообщая никому имя отправителя.
*une femme exalte (фр) – экзальтированная женщина ** В этой церкви находилась копия иконы Иверской Божией Матери в серебре *** Весь Петроград на 1915 год. Адресная и справочная книга. Ежегодный справочник лиц и фирм, издававшийся с 1894 по 1917 гг. |
Я, опять я, и еще раз я • Создан: 15.11.2009 • Статей: 59 • Автор: Vlada • Подписаться
Ужинали в столовой. После обычной светской болтовни беседа очень скоро приняла вполне серьёзный характер: мужчины заговорили о политике и положении на фронтах и в столице. Как водится, ругали городские власти и журналистов, пишущих на злобу дня.
Оказавшись вновь на улице, за церковной оградой, она вдохнула полной грудью бодрящего морозного воздуха и принялась осматриваться
Мне понравилось!