Дотронуться до неба. Ретро-роман. Часть 2. Главы 15-16

Глава пятнадцатая

(главы пишутся совместно с Идалией фон Тальберг)

Наступивший февраль принёс Маргарите Михайловне одно лишь беспокойство. Дни мелькали за днями, приближался пост, а Басаргин в госпитале так и не объявился. Совершенно уверенная в том,  что, получив её записку, госпожа фон Кейтриц немедленно оставила все дела и бросилась на Кадетскую линию, она безропотно оставила Елизавете Антоновне право быть сиделкой у постели Артёма Глебовича и переживать вместе с ним все фазисы его болезни. Потому о нынешнем его состоянии не знала ровным счётом ничего. Справиться у его коллег-докторов было также совершенно невозможно, из-за опасения вызвать ненужные разговоры.

От всех этих тайных переживаний Маргарита настолько истончилась, что в один из наступивших дней, принимаясь за её одевание, камеристка учтиво, но вместе с тем несколько недовольно заметила:

– Платье ушивать придётся, ваше сиятельство...

– Не придётся. Возьми его себе, – вздохнув, проговорила графиня, ответив после на восторженные благодарности Марты, ошарашенной внезапным щедрым подарком, лишь равнодушным кивком.

         Не преминул заметить, что супруга выглядит осунувшейся, и сам граф Николай Карлович:

– Уж не больна ли ты, душа моя?.. Быть может, нужен доктор? – заботливо поинтересовался  он в какую-то из очередных –  и по-прежнему безуспешных – попыток полного и окончательного примирения.

«Если и нужен, то имя ему – доктор Басаргин», –  с горькой иронией подумала тогда  Марго, но мысль эту, конечно же, оставила при себе.

– Я нынче собираюсь в «Шведское общество», – тем временем, продолжил Николя, так и не дождавшись её ответа. –  Встречаюсь с Лидвалем. Он, кстати, сказал, что будет там с женой. А ты не желаешь составить мне компанию?

– Пожалуй, – кивнула она, решив после секундного размышления, что будет неплохо хоть так отвлечься от бередивших душу тревожных мыслей.

 «Шведское общество»** занимало одну из квартир в доме за номером двадцать четыре по Невскому проспекту, а на первом этаже его располагался ресторан «Доминик», где подавали настоящую шведскую еду, здесь же можно было почитать шведские, датские и норвежские газеты.

Обычно Маргарита посещала это собрание вместе с Николаем и старой графиней в дни местных празднеств. Несмотря на подданство Российской империи, давным-давно принятую православную веру и, в целом, образ жизни, присущий русскому дворянству, Кронгхольмы никогда не забывали о своих корнях. Потому, благодаря протекции Эмиля Хейльборна*, а также щедрым благотворительным взносам, Николай Карлович и его мать, также происходившая из семейства обрусевших свеаландских баронов, и оказались некоторое время тому назад среди участников этого своеобразного национального клуба, в который входили самые известные столичные  шведы, включая весьма влиятельного посланника Брендстрёма, чей дом  в Петрограде посещали члены российского правительства, иностранные дипломаты и разного рода коммерсанты: немецкие предприятия с начала войны в России были запрещены, и шведские фирмы успешно заняли их места.

Впрочем, охотно привечали здесь и соотечественников, входивших в культурную элиту столицы.

Так, к удовольствию обеих сторон, Кронгхольмы и свели здесь с некоторых пор близкое знакомство с семейством академика Императорской Академии художеств, архитектора Фёдора Лидваля, чья супруга, к слову, тёзка графини, приходилась дочерью знаменитому садовнику Эйлерсу.

Вот и теперь обе Маргариты при встрече искренне обрадовались друг другу. Оставив мужей в обществе остальных мужчин говорить о делах, они уютно расположились в одной из комнат штаб-квартиры, чтобы поболтать о том, что более всего интересовало их самих.

– Как же давно мы не виделись, Маргарита Германовна! –  покачала головой мадам Кронгхольм, с приветливой улыбкой разглядывая приятельницу.

– Дети были нездоровы. Сначала малютка Ингрид, потом мальчики. Я почти нигде не бывала за время их болезни. Что поделать... К счастью, теперь уже всё хорошо, – столь же добродушно откликнулась госпожа Лидваль. – А вы? Чем занимались вы?

– А я вот уже третий месяц – сиделкой в госпитале Зимнего дворца, – призналась Маргарита Михайловна.

– Сиделкой?.. –  удивлённо переспросила госпожа Лидваль. – Надо же! Но тогда Вы, должно быть, уже слышали, что Эльза Брендстрём и Этель фон Хейденстам***  также отправились сёстрами милосердия в один из сибирский лагерей для военнопленных. Ещё в ноябре...

– Нет, мне об этом ничего не известно, – покачала головой Марго. – Последнее, что я знаю о фрёкен Брендстрём, это то, что она, вроде бы, работала в лазарете для раненых русских солдат****.

 – Поначалу да. Но поскольку её отец руководит попечительством о военнопленных немцах и австрийцах, он помог ей и Этель устроиться в Шведский Красный крест, — пояснила Маргарита Германовна. – Не представляю, как они справляются в тамошнем ужасном климате!

– Храни их Господь! – перекрестилась госпожа Кронгхольм.

Чьи-то незнакомые лица заглянули в комнату, но, обнаружив беседующих дам, тотчас исчезли, чтобы не мешать. Следом за ними  вскоре явились Николай и господин Лидваль. Выглядели они оживлёнными и весьма довольными.

– Фёдор Иванович! Как поживает Ида Балтазаровна? – тотчас же обратилась к последнему Маргарита.

– Матушка Божиею милостью здорова и бодра! – ответил он. – А я вот нынче искренне надеялся увидеть здесь и нашу любезную Анну Фёдоровну, но граф сказал, что её сиятельство очень занята. Маргарита Михайловна, голубушка, не откажите мне в любезности передать ей некоторые бумаги!

– Что за бумаги? – удивлённо спросила графиня.

– Никакой тайны: Анна Фёдоровна доверила мне перестроить один из своих доходных домов! – поведал Фёдор Иванович. – Я рассмотрел все её пожелания и кратко, в виде заметок, изложил собственные соображения по их поводу, дабы её сиятельство могла с ними согласиться... Или уж отвергнуть, если они её не устроят, – усмехнулся он, разводя руками.

– Думаю, последнее просто невозможно! Ведь вы один из лучших архитекторов Европы, – улыбнулась в ответ Маргарита.

- Боюсь, вы несколько преувеличили мои «масштабы», однако благодарю за столь лестную оценку! – Лидваль учтиво поклонился. – Но вернёмся к моей просьбе. Могу ли я надеяться...

- Разумеется! – заверила Маргарита Михайловна. — Завтра же их и отвезу.

– Что ж! Прекрасно. А сегодня я предлагаю всем нам отужинать в «Доминике», – довольным голосом произнёс Николай.

– С удовольствием принимаем ваше предложение! – ответил архитектор сразу за себя и свою жену. – Дамы, прошу!

Так, приятный для всех вечер продолжился вкусной едой и увлекательной застольной беседой.

– Вы бывали на журфиксе у Хейльборнов? – спросила у графини Маргарита Германовна.

– Нет. Мы лишь встречались в Мариинском театре – у них там собственная ложа.

– А вот я пару раз бывал, – зачем-то вмешавшись в их диалог, внезапно признался Николай. – Общество там собирается разношёрстное, но я выиграл в карты приличную сумму!

Маргарита бросила на мужа удивлённо-насмешливый взгляд. «Чего ещё я о нём не знаю?» – пронеслось у неё в голове, почему-то надолго выбив затем из колеи общего разговора, вернуться в которую графине удалось лишь с изрядным усилием.

На другой день, памятуя о просьбе Лидваля, она поехала к Анне Фёдоровне на Каменноостровский проспект почти сразу после того, как Николай отбыл в присутствие.

Надо сказать, что виделись невестка со свекровью теперь довольно редко. При этом, от визитов в основном воздерживалась именно Марго, подозревая, что, оказавшись с нею наедине, старая графиня вновь начнёт уговаривать простить Николая. А она по-прежнему не ощущала себя к этому готовой. Мало того, чем больше проходило времени, тем мучительнее становилось думать, что вся её последующая жизнь может пройти  рядом с человеком, которого она больше не любит. Да и любила ли когда-нибудь вовсе?!

Разумеется, она не могла отказать ему в уме, образованности, в незаурядных деловых качествах. Даже, пожалуй, во внешней привлекательности. Но ведь он, в сущности, никогда её не понимал! А она, выходит, совсем не понимала его... И если раньше с этим было возможно не только мириться, но даже считать их союз удачным, то теперь, когда самое  главное в нём – доверие, – оказалось уничтожено в прах, причём, не по её вине, любые попытки окружающих убедить или заставить примириться с ситуацией, сделав вид, что ничего не произошло, воспринимались Маргаритой весьма болезненно.

Вот и теперь, вновь невольно погрузившись в мрачные размышления обо всём этом ещё по пути к доходному дому, где свекровь занимала целый этаж, она шла вверх по мраморной лестнице не без внутреннего противления. Но обещание есть обещание.

Лакей открыл дверь и впустил графиню в переднюю буквально через минуту после первого звонка, однако сразу  предупредил, что у Анны Фёдоровны посетители:

– Доложить о вашем приходе, мадам? – спросил он, принимая её одежду.

– Не нужно, – ответила Маргарита Михайловна. – Хочу сделать сюрприз.

 – Как вам будет угодно. Её сиятельство в гостиной.

Марго кивнула и направилась туда, отказавшись от сопровождения девушки- горничной, так как сама прекрасно знала расположение всех девяти комнат этой роскошной квартиры.

Из гостиной слышались оживлённые голоса. Ощущая себя заинтригованной, графиня, стараясь ступать неслышно, подошла поближе и заглянула в щель приоткрытой двери. Анна Фёдоровна стояла в глубине комнаты, держа на руках пухлого малыша и забавляя его игрушкой. Мальчик, которому на вид было меньше года, весело хохотал, откидывая голову назад и суча ручками и ножками.

Марго же, при виде этой благостной картины семейного счастья, едва сумела устоять на ногах. «Так вот что за гости у старой графини!» – подумала она, невольно прижимая ладонь к груди, будто боялась, что пустившееся от обиды и возмущения в какой-то неистовый галоп сердце вдруг выпрыгнет из неё наружу.

Единственно правильной  реакцией на происходившее было незамедлительно уйти, не опускаясь до словесных объяснений. Собственно, именно так Маргарита и собиралась поступить. Однако не успела. Анна Фёдоровна вдруг повернулась, и взгляды обеих графинь Кронгхольм, старшей и младшей, пересеклись.

Невольно отпрянув от двери, Марго выронила из рук принесенный пакет с бумагами, так что пришлось замешкаться ещё, чтобы его подобрать. В эту минуту Анна Фёдоровна к ней и вышла. Одна, без ребёнка, которого, видимо, вернула его матери.

– Марго, девочка моя! Почему же ты не предупредила меня, что приедешь? – воскликнула она, тщетно пытаясь скрыть испытываемую неловкость.

– Не беспокойтесь, мадам, я не отниму у вас много времени...

 С этими словами Маргарита Михайловна протянула ей свой пакет.

– Вчера мы с Николаем Карловичем ужинали в «Доминике» с Лидвалями, и Фёдор Иванович попросил передать вам это.

Анна Фёдоровна взяла пакет и быстро просмотрела его содержимое. Потом взглянула на Маргариту и тихо, но внятно сказала:

– Я знаю, что сейчас ты меня  ненавидишь, Марго. Но всё же попытайся понять...

Маргарита Михайловна почувствовала, как у неё задрожал подбородок.

Господи, почему, ну почему она вечно обязана всё принимать и «понимать»?! Даже предательство и вероломство?

– Прощайте, графиня. Бог вам судья! – весьма холодно отозвавшись на страстный призыв свекрови, Марго отвернулась и быстрым шагом направилась обратно в переднюю.

«Спокойно принимать у себя в гостиной содержанку сына, едва ли не кокотку! Какая немыслимая пошлость!» – с отвращением думала она, садясь в свой экипаж.

Дома, чувствуя себя будто бы запачкавшейся от всего увиденного, Маргарита первым делом приняла тёплую ванну. После чего, немного успокоившись, вернулась в свои комнаты, решив не покидать их до самого отъезда в госпиталь: сегодняшнее ночное дежурство оказалось как нельзя кстати. Вернувшись вечером, Николай наверняка вскоре явился бы к ней выяснять, что случилось. Однако видеться с ним лично нынче было выше её сил...

Когда, наконец-то, пришло время собираться к отъезду в Зимний дворец, Маргарита вздохнула с облегчением. Кажется, ещё никогда она не ждала этого так сильно, как нынче, то и дело поглядывая на циферблат комнатных курантов и мысленно умоляя мужа не слишком торопиться домой из своего министерства.

В начале седьмого Марта принесла ей тщательно вычищенное и выглаженное форменное платье. А когда графиня оделась, взялась привести в порядок её волосы.

Глядя в зеркало, как горничная крепит шпильками непослушные кудри, чтобы те не выглядывали из-под апостольника, Маргарита Михайловна внезапно ощутила внутри себя странную пустоту. Новое и пугающее чувство, которому она бессознательно воспротивилась и усилием воли постаралась тотчас же отогнать. 

Госпиталь встретил её уже привычным запахом лекарств, крови и хлорки. Заступив на пост, Марго первым делом прошла по палате между строгим  рядами коек, подмечая новеньких среди раненых  и оценивая состояние тех, которых уже доводилось наблюдать до этого. Вид у неё при этом был самый серьёзный, иначе, по мнению госпитальной  старшей сестры, «поддерживать среди такого количества лиц мужеского пола должный порядок» было невозможно.

А впереди ещё, как водится, был вечерний обход дежурного доктора.

Марго не знала, чья нынче смена. Да это, впрочем, её и не интересовало с тех пор, как заболел Артём Глебович.

Потому она едва не вскочила с места от радостного удивления, мгновенно охватившего всю её сущность, когда в дверях палаты внезапно возник именно он.

Должно быть, это заметно отразилось и на её лице. Так, что, коротко взглянув в первый раз при общем приветствии, доктор затем вновь посмотрел на неё уже более пристально, отчего сердце Маргариты забилось ещё сильнее. Столько тепла в его взгляде она видела  в последний раз, пожалуй, ещё там, в Липецке, в самом начале их знакомства.

Но тогда её, глупую, это лишь раздражало, зато теперь... Теперь она была бы  готова отдать, что угодно, лишь бы это мгновение продлилось вечно.

Увы, подобное было, конечно же, совершенно невозможно. И, пока Марго всё ещё проживала свои эмоции, сам Артём Глебович уже давно  вновь полностью сосредоточился на работе. Перемещаясь от одной койки к другой, он  бегло осматривал пациентов, некоторых о чем-то коротко спрашивал, а затем отдавал  распоряжения ходившей за ним по пятам с блокнотом палатной сестре из ночной смены — которой Марго, наблюдавшая эту обычную, в общем-то, картину со своего поста сиделки, сегодня отчаянно завидовала. За то, что та  имеет право быть ближе, что может не стесняться прямо и открыто смотреть ему в глаза, задавать уточняющие вопросы...

Ах, как и ей хотелось бы вот так свободно поговорить с Артёмом Глебовичем! Спросить, как он себя чувствует... Но здесь, на виду у всех, представить подобный диалог между доктором и простой сиделкой было абсолютно невозможно. В той же жизни, где их не ограничивала жёсткая госпитальная субординация, всё было ещё сложнее.

Оттого и оставалось ей лишь наблюдать со стороны. Да и то осторожно, чтобы не вызвать ненужных подозрений и разговоров.

 Тем более что и  сам  доктор уже, похоже, окончательно забыл о её присутствии. Потому вскоре Марго даже решила, что и тот его взгляд, показавшийся особенным, – тоже лишь плод её разыгравшегося воображения.

Тяжело вздохнув от этой мысли, Маргарита тоже постаралась придать своему лицу максимально непроницаемый вид. А затем и вовсе склонилась над корзинкой с корпией, которую, как и прочие сиделки, обычно  щипала для отделенческих нужд, когда бывала свободна от других дел.

- Сударыня, простите, что отвлекаю...

Прозвучавший, казалось, прямо над ней негромкий оклик  заставил Марго удивлённо вскинуться. Полностью погрузившись в своё занятие, она, оказывается, как-то совершенно  пропустила момент, когда Артём Глебович закончил обход, а после, направляясь к выходу из палаты, внезапно свернул к её посту.

- Не могли бы вы чуть позже заглянуть в ординаторскую? У меня будет к вам небольшое поручение относительно одного из пациентов, – тем временем, пояснил он все так же тихо, явно не желая, чтоб их диалог услышали со стороны.

- Да, разумеется, – не совсем понимая, как ей это воспринимать, Марго чуть заметно кивнула, ощущая, тем не менее, затеплившийся вновь в душе маленький огонёк надежды на что-то хорошее.

___

*Эмиль Хейльборн – шведский предприниматель, заведовал клубом «Скандинавского благотворительного общества» и был одним из руководителей, а некоторое время и председателем «Шведского общества».

** Членами Общества могли избираться «обладающие доброй репутацией как шведские подданные, так и шведы и шведки по происхождению».

*** Эльза Брендстрём и Этель фон Хейденстам:  первая – дочь шведского посланника, вторая – жена советника в шведском посольстве. Как и многие молодые дамы из российского высшего общества, пошли на курсы и получили удостоверения сестер милосердия с правом ношения формы Св. Георгия. Эльзу Брендстрём называли «ангелом Сибири» .

**** Этот лазарет устроило «Шведское общество».

Иллюстрация - картина В.Е. Маковского "У "Доминика"

Глава шестнадцатая

Болел Басаргин крайне редко. С самого детства, когда, довольно легко пережив все положенные этому отрезку человеческой жизни хвори, доставлял тревоги матушке разве что снесёнными в буйных мальчишеских играх локтями и коленками, да временами – разбитым в потасовках носом. Отец смотрел на всё это философски. Причём, не только по профессиональным причинам, но и по глубокому личному убеждению, что для будущего мужчины совершенно нормально постигать этот мир во всей его полноте, в том числе и подобным образом. И что главное здесь – научиться блюсти  разумную осторожность. «Хотя бы со временем», – добавлял он при этом с неизменной иронической усмешкой. Что конкретно имел в виду Глеб Романович, Артём, по малолетству, особо не задумывался. Да и теперь, в общем, как все люди с крепким здоровьем, большого значения проблемам, вроде очередной кратковременной простуды, не придавал.

Оттого и нынешняя сезонная инфлюэнца, настигшая его в самом начале февраля, сперва показалась просто досадной мелочью, заставившей обратить на себя внимание лишь непривычно сильной головной болью, с которой всё, собственно, поутру и началось. Хотя, никаких излишеств накануне не было. Тем не менее, в госпиталь, – приняв предварительно аспирин, в тот день Артём всё же поехал. И даже выдюжил у хирургического стола три, намеченных ранее, плановых операции. Однако после полудня, ощутив, что головная боль вернулась, да не одна, а вкупе с мерзким ознобом, болью в горле и ломотой во всем теле, всё-таки сдался. Не столько даже из-за всего этого, сколько из нежелания становиться источником инфекции для и без того ослабленных своими ранениями пациентов.

 – Конечно же, поезжайте, голубчик, отлежитесь хоть неделю! Ни о чём не беспокойтесь! И уж тем более о наших раненых, за ними тут точно найдётся, кому присмотреть, – уверил Басаргина профессор Рутковский в ответ на высказанную несколько виноватым тоном, вместе со всеми этими соображениями, просьбу отпустить его нынче восвояси пораньше. А затем, взглянув более пристально, вдруг прибавил: – Ну, а за вами-то, коллега, будет, если что, кому присмотреть?

 – Конечно, – с трудом сдерживая сотрясавшую всё тело дрожь, тут же с готовностью соврал Артём Глебович: не пускаться же прямо теперь в никому ненужные рассказы о своей частной жизни? – А кроме того, Андрей Васильевич, почти уверен, что никакого «если что» и не будет. И через пару дней я вновь буду в строю.

 – Дай то бог, дай то бог!

Приехав домой, Басаргин первым делом сунул под мышку градусник и, взглянув на него спустя пару минут, удивлённо присвистнул. Прежде простуды обыкновенно протекали у него либо с совсем небольшой лихорадкой, либо вовсе без оной. Ещё чаще температура и вовсе даже понижалась. А поди ж ты! То-то его с ног валит!

Ну да ладно. Выпьет, вот, сейчас  ещё аспирину, потом сразу ляжет спать. А наутро обязательно станет легче...

Так и случилось. Вот только утро, в которое Басаргин вновь сумел открыть глаза в достаточно ясном сознании, оказалось отнюдь не следующим.

«Но... каким?»

Ответ на этот вопрос вскоре дала Элиза, мгновенно вскочившая с кресла подле кровати, отбросив пяльцы с вышиванием, и радостно засуетившаяся вокруг, стоило ему лишь слегка пошевелиться и повернуть голову в её сторону.

 – Слава богу! – мимолетно тронув губами лоб Артёма, она ласково провела рукой по его спутанным волосами радостно улыбнулась. – Ну и напугал же ты меня, негодник! Трое суток в бреду да лихорадке! Виданное ли дело!

 – Трое суток? – то, что вырвалось из груди вместо обычного голоса, было больше похоже на воронье карканье. – И ты... всё это время... здесь? Спасибо...

 – А надо было поступить как-то ещё? – усмехнулась баронесса, вновь присаживаясь на край постели. – Ты мне скажи лучше, как можно столь легкомысленно относиться к собственному здоровью, Артём?! – взгляд её жемчужно-серых глаз вновь потемнел от гнева. – Что, если бы я не узнала вовремя?!

 – Но ведь ты же всё-таки узнала? – с трудом растянув в улыбке пересохшие губы, Басаргин нащупал и сжал поверх одеяла её руку: сразу в знак примирения и как просьбу простить  за причиненное беспокойство. – К слову, а как? Я что-то пока так и не понял, почему ты здесь оказалась? До этого ведь никогда не приходила...

 – Вообще, это объяснить одновременно проще и сложнее всего.

Аккуратно высвободив свою ладонь, Элиза тут же вновь деловито укутала его в одеяло по самый подбородок, невзирая ни на какие попытки сопротивления. А затем перебралась обратно в своё кресло.

Этим она всегда напоминала Басаргину кошку британской породы, которые, как известно, не слишком-то жалуют избыток нежностей в собственный адрес. И потому всячески стараются их по возможности избегать, но при этом, всегда держатся где-то поблизости от своего человека.

Уяснив это для себя ещё в начале их знакомства, Артём никогда не настаивал на чём-то большем, но и не отказывал в ласке, если Элиза вдруг сама проявляла инициативу. Вероятно, именно это во многом и являлось причиной исключительной крепости и здоровья их нынешних отношений.

Так что и теперь, разумеется, сразу же заметив её маневр, внешне он никак на него не отреагировал. Впрочем, почти сразу же об этом и забыв. Потому что действительно хотел услышать хоть какое-то рациональное  объяснение тому, что пока помнил – или даже, скорее, ощущал на уровне обрывков своего горячечного бреда.

 – Дело в том, что в тот день мне домой доставили записку. Анонимную, – предвосхищая ожидаемый вопрос, прибавила, меж тем, баронесса.

 – И ты даже не попыталась выяснить, кто её принёс? – удивился Басаргин.

 – А какая разница? Говорю же: послание было без подписи! Соответственно, ясно, что его автор вряд ли озаботился бы и личной доставкой, – Элиза недоумённо пожала плечами. Взор её при этом был совершенно безмятежен и прозрачен: ни намёка на ложь или попытку что-либо скрыть. – Да и не до того, знаешь ли, было в тот момент...

 – Ну да, логично. – Артём Глебович смущённо вздохнул, отводя задумчивый взгляд от её лица. – Прости, я идиот... И ещё раз спасибо за всё.

 – О, ну хватит уже, я сказала это вовсе не ради того, чтобы в очередной раз напроситься на благодарность... К тому же, на самом деле, мне не менее твоего любопытно, кто бы это мог быть. Только боюсь, что разгадать сей ребус нам, увы, уже не суждено.

 – Пожалуй, – согласился он.

Однако, больше для виду. Тогда как, на самом деле, твёрдо дал себе слово при первой же возможности непременно постараться это прояснить.

Выдался подходящий случай, правда, лишь спустя несколько дней. К этому времени Артём Глебович полагал себя уже почти здоровым, и потому, как всякий деятельный человек, начинал откровенно скучать в домашнем плену и вновь рваться на службу. Хотя лечащий врач его, приглашённый Элизой известный столичный терапевт, продолжал упорно стоять на том, что о подобном пока не может быть и речи:

 – Нет-нет, ни в коем случае! В лёгких все ещё выслушиваются множественные хрипы, да и дыхание крайне жёсткое.

И не было никакой возможности втолковать, что причиной тому уже скорее всего отнюдь не инфекция, а просто многолетнее бесконтрольное курение табака...

 – Не желаю даже и слушать! Это в своей больнице вы опытный доктор и мой уважаемый коллега, здесь же, на одре болезни, – простой, обыкновенный пациент. Вот и извольте точно исполнять все предписанные вам рекомендации!

То же самое, словно попугай, твёрдо повторяла за ним и предательница Элиза:

 – Иван Ксаверьевич совершенно прав! Необходимо полностью поправиться, прежде чем вновь погружаться в твою обычную круговерть, Артём!

Сама же она, практически переселившись к нему в первые, самые трудные, дни болезни, и теперь проводила здесь большую часть времени, лишь изредка отлучаясь по неотложным делам своего предприятия в домашнюю контору. Но даже в эти часы Басаргин не оставался, по её выражению, «без пригляда».

 – Прости, но я слишком хорошо тебя знаю: сбежишь в свой госпиталь, вновь застудишься, устанешь – и пустишь прахом все усилия доктора, – увещевала она его, словно ребёнка, когда Артём вновь недовольно морщился и сердился из-за того, что в очередной раз придётся коротать бездарно растрачиваемое время в обществе её зануды-дворецкого. До тошноты усердного и готового исполнить любое пожелание. Только, естественно, не его самого, а баронессы. И от этого ощущение пребывания в узилище становилось ещё более отчетливым.

 – Теперь мне всё больше кажется, что ты и не шутила вовсе, когда говорила, что готова запереть меня в своём доме, – ворчал он недовольно.

На что Элиза лишь усмехалась:

 – Конечно же нет! Я вообще, как ты знаешь, довольно редко шучу!

Затем целовала в щёку и в очередной раз исчезала.

Сегодня же его, наконец-то, соизволили оставить без опостылевшего надзирателя. Взяв, правда, при этом взамен честное слово из дому никуда не выходить.

Собственно, он его вполне и сдержал, отправляясь, вскоре после того, как баронесса уехала, лишь в вестибюль парадной на первом этаже. И, уже спускаясь по лестнице, с неприятным удивлением признавая, что в чём-то доктор Рашковский, похоже, был всё-таки  прав. И что возвращаться к обычному труду ему пока ещё несколько рановато.

Голова кружилась чертовски. Ноги казались ватными. И это через полторы недели болезни! Проклятая инфлюэнца, и верно, оказалась какой-то редкостной дрянью, вполне возможно, именно той, о которой писали прошлой весной в «Русском враче» как о весьма опасной и высокоморбидной. Впрочем, откуда бы ей взяться вновь в зимнем, морозном Петрограде?

В залитой электрическим светом парадной навстречу щурящемуся – яркий свет тоже всё ещё раздражал – доктору тотчас с поклоном устремился почтительный швейцар.

 – Доброго здоровьица, Артём Глебович! Сердечно рад, что вам стало лучше!

 – Благодарю за заботу, – кивнул в ответ Басаргин, несколько удивляясь тому, как много, в Петрограде, оказывается, людей, которые в курсе его физического состояния. – Поправляюсь потихоньку... Я, Василий Матвеевич, собственно, что узнать-то хотел. Не помните ли вы, часом, а кто... приходил ко мне в тот день, когда я заболел? Дней десять тому назад это было...

 – Это почто ж?! – откликнулся тот даже немного обиженно. – Память-то у меня преотменная, как увижу кого, после завсегда узнать сумею! Ещё по молодости, во вторую Крымскую, ротный наш командир, помню, дивился, как это я в разведке самые мелкие мелочи, бывало, примечу, а после ему точнёхонько их пересказываю...

 – Тогда, уверен, вы обязательно сможете помочь и мне!

Явно затянувшийся монолог швейцара определённо грозил превратиться в неконтролируемый поток воспоминаний. Оттого Басаргин всё же позволил себе в него вмешаться, что выглядело, быть может, несколько неуважительно по отношению к почтенному ветерану. Однако в любой момент могла вернуться Элиза. А ему бы совсем не хотелось, чтоб она застала его здесь и принялась после выяснять суть и причину этого разговора.

 – Да оно и не трудно совсем! У вас посетители редко, не то, что к иным здешним... Значится, кроме барыни Елизаветы Антоновны, да доктора этого, что сейчас часто приходит, вроде, больше и не было никого... Хотя, постойте-ка! – внезапно перебивая самого себя, Матвеич вновь оживился. А вместе с ним и Басаргин, уже приготовившийся разочарованно вздохнуть: – Была, была ещё одна дама-то! Как же это я запамятовал?! А может, и барышня, она ж молоденькая совсем, так что и не поймёшь слёту! Худенькая такая, в дорогой шубке... Кучерявая! Как раз тогда когда вы и спрашиваете, ага! Пациенткой вашей сказалась. Да, видать, дома вас не застала, раз не встретились.

 – Да-да! Я же потому и спросил, что... назначил, а она не пришла тогда!

С большим трудом сумев сохранить на лице лишь выражение умеренной заинтересованности, Артём Глебович довольно кивнул и, вручив швейцару рубль за усердие и наблюдательность, побрёл обратно к лестнице, едва сдерживая внутреннее ликование. Обусловленное не только – и даже не столько тем, что удалось раскрыть загадку таинственной записки, сколько вмиг наполнившим душу ощущением тёплого и уютного счастья.

Выходит, это был не сон. И не горячечный бред. Марго действительно была здесь, у него дома... После всего, после их последнего объяснения наедине, где он, опешив от внезапности, повёл себя, словно полный кретин, совершенно в духе пушкинского Онегина в первой части романа – успев затем уже сто раз о том пожалеть... А она и после такого  всё равно тревожилась о нём так сильно, что не побоялась молвы и осуждения! Милая, храбрая... ненаглядная его «худенькая кучерявая» девочка...

Оставшиеся несколько дней на пути к полному выздоровлению были наполнены тем же вынужденным бездельем и скукой. Однако ныне каждый из них можно было хотя бы представить как ещё один шаг к новой встрече с Марго, и уже от этого прожить чуточку легче. Хотя и тревожнее – ровно по той же причине. Потому как, страстно желая теперь нового разговора, а вернее, объяснения с этой женщиной, Басаргин впервые в жизни не слишком представлял, как, где и при каких обстоятельствах это могло бы произойти.

Они ведь действительно принадлежали к разным мирам, даже если иногда пересекались. И даже то, что он ещё до болезни случайно узнал о её семейной драме, ничего не упрощало. Скорее, наоборот. Ведь она так горда. И как же, спрашивается, не оскорбить эту гордость намёком, что ведаешь о её «позоре»? Естественно, в кавычках. Ибо по-настоящему стыдно должно быть предателю, а вовсе не его жертве. Однако их  общество, увы, до сих пор настолько дремуче и лицемерно, что в любом подобном случае подвергнет насмешкам и остракизму скорее именно женщину, нежели её неверного супруга ...

Поймав себя на этих размышлениях, Басаргин невольно усмехнулся: эким вдруг стал моралистом, когда дело коснулось, так сказать, собственной шкуры! А не наплевать ли было ему на все эти многочисленные нюансы каких-то полгода назад, когда он задумал приударить за замужней, и как тогда казалось, вполне себе счастливой в браке, Марго?

Воистину, судьба – великая насмешница!

А главное, и поделиться-то этим не с кем! Вот был бы поблизости хоть Ованес, который сперва, естественно, поглумился бы над ним вволю, зато после непременно посоветовал бы, как и всегда, что-нибудь дельное. Но он засел медведем у себя в Липецке. А в форме письма всё это будет слишком отдавать дешёвой мелодрамой и вряд ли воспримется им всерьёз...

Разумеется, немыслимо  было посвятить в данные переживания и Элизу. Которая, конечно, заметила – а быть может, просто почувствовала произошедшую в нем перемену, хотя  Басаргин старательно пытался вести себя как обычно. Но, к счастью, решила, что дело вновь лишь в ухудшении физического состояния. Что было решительно опровергнуто вначале самим Артёмом, а чуть позже и доктором Рашковским, которого она после этого немедленно вызвала.

 – Напротив, готов с радостью констатировать, что наш уважаемый пациент, наконец-то, полностью поправился! Потому в моей помощи более не нуждается. А что же до несколько пониженного расположения духа, то и оно, уверен, полностью наладится, как только Артём Глебович вернётся к своей обычной жизни и любимой работе. Тут уж, ничего не поделать: многие из нас, докторов, в этом смысле изрядно походят на опийных маньяков, никак не умеющих полноценно существовать без своей ежедневной «дозы»...

В этом Басаргин, обязательно согласился бы с коллегой – если бы услышал его слова, адресованные в тот момент баронессе фон Кейтриц.

Впрочем, он и сам давно это знал. Потому, верно, и спешил уже буквально через день на своё первое после болезни ночное дежурство, словно бы на свидание.

Коллеги встретили его радостно. Пожалуй, неожиданно радостно, если учитывать, что основным местом службы своей Артём Глебович до сих пор полагал всё-таки больницу св. Марии Магдалины, а не госпиталь в Зимнем. Так что, первым делом довелось выслушать примерно с десяток поздравлений со счастливым выздоровлением, сопровождавшихся щедрыми дружескими рукопожатиями, а где-то и вполне себе свойскими похлопываниями по плечу. Но оказаться настолько «своим» в столь избранной среде, было, пожалуй, даже лестно. Потому Басаргин, обыкновенно довольно остро реагирующий на любые проявления панибратства, ничуть не ощущал себя задетым и обоюдно радовался этим встречам. Тем не менее, служба есть служба, и вот, спустя некоторое время всё успокоилось. И можно было, наконец, вновь начать вникать в отделенческие новости и прочие рабочие вопросы. Это и заняло доктора ещё примерно часа на полтора – как раз до вечернего обхода, к началу которого удалось бегло ознакомиться со всеми историями оставляемых ныне его единоличным заботам пациентов. Среди них оказалось несколько, требующих более пристального внимания, но в целом, пока создалось впечатление, что дежурство предстоит не самое напряжённое. Хотя, подобные мысли, как известно, никогда не следует высказывать вслух, дабы не притянуть на свою голову неожиданных неприятностей. Ибо, верь, или нет, а подобное, что ни говори, случается. И об этом знает любой из достаточно опытных докторов...

Но пока, как уже и было сказано, всё складывалось вполне мирно. Распрощавшись с последними припозднившимися коллегами из дневной смены, Артём Глебович спокойно отправился на обход. В каждом из госпитальных залов-палат его, как водится, приветствовала сестра милосердия, которая затем шла следом к каждой из пациентских коек, кратко докладывая о состоянии занимавшего её раненого, и записывая для себя новые распоряжения доктора, буде таковые последуют.

Александровский зал не был среди них последним именно по пути, однако точно являлся самым большим и густонаселённым, поэтому Басаргин намеренно оставил его «на закуску», навестив прежде те, что поменьше.

Вежливо кивнув, так же, как и везде до этого, поднявшейся из-за своего стола сестре, Артём Глебович затем повернулся к посту палатной сиделки, чтобы поздороваться и с нею тоже – и вдруг увидел, что это Марго!

Разумеется, он не был в курсе её рабочего графика, и, конечно, ни за что не стал бы им у кого бы то ни было здесь интересоваться. Последнее выглядело бы странно и непременно вызвало ненужное любопытство. Потому оставалось надеяться лишь на удачу. Хотя, отправляясь нынче в госпиталь, Артём намеренно старался этого не делать – дабы после не разочаровываться.

Но, выходит, ему всё-таки повезло. И это была замечательная новость! Но ещё более драгоценным оказалось прочесть в её взоре отражение собственных чувств. И лишь ради этого, не сумев сдержаться – или, скорее, просто желая убедиться, что не почудилось, Артём Глебович позволил себе посмотреть на неё еще один раз. Чтобы после отвернуться и вновь, титаническим усилием воли, сосредоточиться на работе. И не выдать себя с головой не только самой Маргарите, которая, впрочем, наверняка, обо всём догадалась, но и всем остальным вокруг.

Теперь оставалось найти лишь какой-нибудь подходящий повод для разговора наедине, вот только ничего умнее, чем просто попросить её зайти ради уточнения назначений некому пациенту, он так и не придумал.

Да и плевать! Главное, что она согласилась. Сияя глазами, тихо ответила «да», подарив надежду и заставив его, впервые за долгое время, ощутить себя вдруг абсолютно, безоблачно счастливым...

Окончив обход, Басаргин вернулся в ординаторскую. Сроду не страдая отсутствием должной выдержки, в том числе, и в делах любовных, чем втайне всегда особенно гордился, ныне он готов был буквально сойти с ума от нетерпения. Чёрт знает, что это такое!.. Может, какое-нибудь неизвестное прежде науке последствие его недавно миновавшей хвори?

«Ага, „болезнь любви в душе моей“, – тотчас же откуда-то нарисовалась в памяти всем известная строка. – Попался, попался-таки, выходит, чёрт полосатый!» – подумал он следом, тряхнул головой, со смущённой улыбкой встал из-за стола и прошелся по пустой ординаторской. А затем извлек из кармана портсигар, выбрал себе папиросу и закурил. Подобное в госпитале было совершенно запрещено, однако строгость этого «закона», как и во всех прочих местах благословенной Отчизны, в изрядной степени искупалась необязательностью его исполнения. К тому же, Басаргин был отнюдь не единственным нарушителем данного параграфа внутреннего больничного уложения, хотя и, пожалуй, одним из самых злостных. Вот и теперь, всласть задымив всё вокруг, далеко не сразу сподобился даже окно приоткрыть, чтобы проветрить комнату. А вместо этого, просто стоял и мечтательно глядел  сквозь узорную морозную паутину, к сумеркам постепенно затягивающую стёкла, на уже успевшие зажечься уличные фонари, когда в дверь ординаторской, наконец, постучали.

 – Входите! Я ждал вас... – прибавил он, спустя мгновение, с улыбкой устремляясь навстречу тихо заглянувшей в комнату Марго.

«...Причём, похоже, всю свою предыдущую жизнь...»

Но этого он вслух, разумеется, не произнёс.