История 1-26

Кисловодск, 1911 год

День обещал быть по-летнему теплым, хотя на календаре была лишь середина мая. Накануне прошел дождь, но сегодня от него, кажется, не осталось и следа. На небе ни облачка, ярко светило солнце.

На часах была половина девятого утра. Павел Александрович Даненберг, провизор, только что закончил завтракать и теперь с наслаждением пил кофе у окна. Вчера он засиделся в аптеке допоздна, проводя анализы, и потому позволил себе сегодня немного задержаться.

Даненберг перебрался в Кисловодск четыре года назад вместе с матерью и маленькой дочерью. За год до этого у него умерла в родах жена, Вера Викентьевна. Умерла вместе с так и не рожденным младенцем, и смерть их стала страшным потрясением для Павла Александровича. В июле ему исполнится тридцать четыре года, а он все еще пребывает в статусе вдовца.

Даненберги жили в двухэтажном доме на улице Георгиевской. Дом был не новый, но добротный: первый этаж – каменный, второй – деревянный. Павлу Александровичу он достался в наследство от бездетного дядюшки со стороны матери, Аристарха Львовича Кнорринга; кроме дома, покойный оставил племяннику и некоторую сумму денег, на которую тот смог открыть в Кисловодске собственную аптеку и тем самым улучшить материальное положение своей семьи. До того Павел Александрович несколько лет прослужил управляющим земской аптеки в Пензе.

Кисловодск Даненбергу понравился. Расположенный в небольшой уютной долине, окруженный горами город показался ему очень живописным. У Павла с детства были способности к рисованию и живописи, и первое время он часто писал акварели  с видами Кисловодска, которые теперь украшали интерьер гостиной.

За последние годы облик города стремительно менялся на глазах. Железнодорожное сообщение с Петербургом, Москвой и некоторыми другими крупными городами Российской империи в разы увеличило количество приезжающих курсовых. Строились новые отели, пансионы, санатории и дачи, открывались дорогие магазины, рестораны и даже игорные дома. В роскошном Курзале к услугам публики были оперный театр и синематограф, а настоящим украшением курорта стало здание Главных нарзанных ванн. Правда, некоторые из тех, кто побывал в Кисловодске, после язвительно заявляли, что увеселительная сторона тут главенствует над лечебной. Что, разумеется, было не так.  

Чашка кофе опустела, а Даненберг продолжал держать ее в руке, погруженный в свои мысли.

Но тут дверь в столовую с шумом отворилась, и в комнату с возгласом «Папочка!» вбежала девочка семи лет в коротеньком домашнем платье и бантом в светлых кудрявых волосах, очень хорошенькая, большеглазая. Лицо ее сияло неподдельной радостью. Павел Александрович встрепенулся, поставил чашку на стол и подхватил девочку на руки.

– А вот и ангел мой Юленька! – произнес он ласково и, позволив дочери первой поцеловать себя, облобызал ее в ответ с отеческой нежностью.

Вслед за внучкой в столовую вошла Агния Львовна в темном платье с белым воротничком, без привычной кружевной наколки на голове. Волосы ее, уже тронутые сединой, были уложены на старый манер, но это отнюдь не портило ее на редкость моложавого лица, в чертах которого любой вошедший тотчас заметил бы большое сходство с хозяином дома.

– Папочка, бабушка сказала, что ты уже ушел на службу, – проговорила девочка, обнимая своими тонкими ручками шею отца и прижимаясь щекой к его щеке.

– Еще не ушел, Юленька, но мне и в самом деле пора идти, сегодня я непростительно долго задержался дома, – ответил Павел Александрович и, вновь поцеловав дочь, бережно поставил ее на пол и легонько подтолкнул к столу: – Ну-ка, занимай свое место!

Девочка села за стол и, пока никто из домашних не сделал ей замечание, принялась болтать ногами в ожидании завтрака.

– Доброе утро, матушка! Хорошо ли спали? – спросил Даненберг, почтительно поцеловав руку матери.

– Доброе утро, Павлуша! Сон в моем возрасте – одно мучение, – привычно проворчала Агния Львовна. – Ты бы мне хоть капель принес из аптеки, лавровишневых или еще каких.

– Вам следует больше гулять в парке, – с улыбкой заметил Павел Александрович. – Тогда и сон будет долог и крепок безо всяких лекарств. Впрочем, если вам так угодно, вечером принесу флакон капель.

– Принеси, Павлуша. С каплями мне спокойнее спать будет.

– Папочка! Вчера к нам приходила тетя Надя, – подала голос Юленька, которой надоело ждать, когда на нее обратят внимание, – они с бабушкой сидели в гостиной, пока я упражнялась на пианино, и говорили о вас. Вам непременно нужно жениться!

– Юлия! Что за несносная девчонка! – Агния Львовна всплеснула руками. Лицо ее пошло пятнами смущения.

– Да-да, я все слышала, бабушка!

– Ай-ай! Подслушивать нехорошо, ангел мой, – придав своему лицу строгое выражение, сказал Павел Александрович и выразительно посмотрел на мать. – И как это следует понимать, госпожа Даненберг?

– Да что уж тут понимать-то, Павлуша? И понимать нечего. Вчера ко мне с визитом приходила госпожа Вельяшева, – раздосадованная тем, что приходится второпях объясняться с сыном на столь деликатную тему, ответила Агния Львовна. – У Надежды Николаевны, если ты помнишь, три дочери на выданье, все недурны собой и к тому же хорошо образованны. Вот Вельяшева возьми и скажи, мол, до чего у вас, Агния Львовна, сынок красивый и обходительный, жениться бы ему надо!

– Так и сказала? – усмехнулся Павел Александрович, и в темных бархатных глазах его заплясали лукавые искорки. – И на какой из этих барышень я, по-вашему, должен жениться? На Анне, Ольге или ...как ее там... – Он наморщил лоб, припоминая имя младшей дочери Вельяшевых. –  Вспомнил – Ариадна! Так на ком же? Не могу же я как турецкий падишах жениться на всех трех! Нет, это решительно невозможно.

– Ах, Павлуша! Все бы тебе шутить и насмехаться надо мной! – махнула рукой Агния Львовна и, понизив голос, спросила: – Но почему бы тебе и в самом деле не жениться? Твоя жена была чудесная женщина, и видит Бог, я любила Веру как родную дочь, и скорбела вместе с тобой после ее смерти, но нельзя же жить только прошлым! Пять лет прошло, целых пять лет. А ты похоронил себя среди аптечных стеллажей и склянок!

– Хорошо, что не в банке с раствором формалина, – вздохнув, пробормотал Павел Александрович. Разговор начинал его тяготить. И хотя он понимал беспокойство матери и был снисходителен к ее старческим причудам, однако позволить ей вмешиваться в свои сердечные дела не мог. – Увы, матушка, насколько мне известно, Remedium Amoris[1] ученые еще не изобрели...

– Лучшее средство от любви – новая любовь, – патетически вскинув руки,  возразила Агния Львовна. – И потом, Павлуша, девочке нужна мать! – привела она свой любимый аргумент и оглянулась на внучку.

Павел Александрович покачал головой.

– В этом-то и загвоздка, сударыня: найти жену легче, чем мать своему ребенку. И давайте на этом закончим нашу весьма занятную беседу. Она не для детских ушей. Ваш завтрак стынет, – сказал он, кивнув в сторону стола, на котором прислуга молчаливо расставляла тарелки. – Прощайте до вечера!

Даненберг поклонился матери, чмокнул в макушку дочь и быстро вышел из комнаты. За спиной раздался бой настенных часов. «Ну, вот, опоздал», – обреченно подумал Павел, хватая в прихожей шляпу и на ходу нахлобучивая ее на голову. Он терпеть не мог опаздывать.

Даненберг уже ступил на узкий тротуар улицы, как его окликнули. На крыльце противоположного дома одетая в костюм для прогулок и модную шляпку приветственно махала рукой госпожа Полторацкая, эффектная  брюнетка лет двадцати пяти, чрезвычайно живая и кокетливая.

– Павел Александрович! Доброе утро!

– Доброе утро, Мария Григорьевна! – Даненберг приблизился и вежливо приподнял край шляпы в знак приветствия. – Вы нынче непривычно рано.

– Собрались с тетушкой на почту, – охотно пояснила Полторацкая. Даненберг не ответил, и она тотчас продолжила: – А вы, Павел Александрович, совсем забыли нас, не заходите в гости. Нехорошо это. Мы ведь с вами соседи! Вам не нравится женское общество?

Мария Григорьевна смотрела на него столь многозначительно, если не сказать – откровенно, что Павел Александрович на мгновение смутился. Иногда он ловил на себе заинтересованные женские взгляды, но они не задевали его души. А Полторацкая, как казалось Павлу, делала все возможное, чтобы как можно чаще попадаться ему на глаза. «Такую женщину и завоевывать не нужно, в ней нет загадки, вся на виду», – пронеслось в его голове.  

– Мне жаль, что у вас сложилось обо мне такое мнение, Мария Григорьевна, – ответил он со спокойным достоинством. – Но вы заблуждаетесь. А сейчас прошу простить меня, тороплюсь! Всего хорошего!

Откланявшись, он поспешил ретироваться.  

– Приходите к нам в воскресенье вечером! Я буду ждать! – послышалось вослед.

Оставив приглашение госпожи Полторацкой без ответа, Даненберг еще быстрее припустил по тихой улице вниз, почти никого не встречая на своем пути. «Был бы у меня автомобиль, я бы никогда не опаздывал!» – решил он. И тут же, коротко рассмеявшись, отогнал эту мысль как ненужную. Подобную роскошь – автомобиль– в маленьком курортном Кисловодске мог позволить себе разве что неприлично богатый нефтепромышленник и домовладелец Дружинин. Все остальные довольствовались извозчиками и велосипедами или же добирались до нужного места пешком.

Даненберг зашагал по направлению к Ребровой балке; этот район с началом нового века облюбовала обеспеченная публика: особняки и дачи выстроили для себя купцы, преуспевающие инженеры, вдовы генералов и полковников. Посреди тихих семейных гнездышек особо выделялись доходные дома: счастливые владельцы сдавали меблированные квартиры и комнаты курсовым, частнопрактикующим врачам и прочим нужным курорту людям. Спрос на подобное жилье за последнее время вырос, особенно с осени прошлого года, когда прежние Кислые Воды, радушно принимавшие отдыхающихв теплое время года, благодаря стараниям господина Воейкова превратились в первый в Российской империи круглогодичный курорт[2].

В Ребровой балке Павел Александрович Даненберг вот уже четыре года арендовал помещение под «вольную нормальную аптеку»[3] на весьма выгодных для себя условиях. Однако приходилось жестоко конкурировать с другими подобными учреждениями. Самая большая аптека в городе принадлежала сыну бывшего смотрителя кисловодского курорта, профессору фармакологии Дмитрию Ивановичу Цинцинатору. С ним тягаться было невозможно, да Даненберг и не стремился, довольствуясь и помещением  поменьше, и малым штатом, насчитывающим провизора (в лице его самого!), помощника провизора, ученика аптекаря и уборщика. Все работали ежедневно по 12 часов с 8 утра до 8 вечера, кроме воскресных и праздничных дней. Работники имели дополнительно законные полдня в неделю для отдыха, сам Даненберг таким правом пользовался редко. Аптека требовала постоянного контроля со стороны владельца: аптечное дело только на первый взгляд выгодное, любой аптекарь считает его затратным и хлопотным. Хорошо бы, конечно, стать магистром фармации, у которых годовой доход существенно выше и равнялся трем тысячам рублей супротив чуть более одной тысячи провизорских, но для этого требовалось написать диссертацию.

С такими мыслями Павел Александрович добрался, наконец, до места своей службы. Взору его открылась выведенная крупными буквами вывеска «Аптека Даненберга». Через сияющую чистотой стеклянную витрину он разглядел в торговом зале человека в белом халате, склонившегося над конторкой, и посетительницу, в которой тотчас признал госпожу Будняцкую. У него неприятно засосало под ложечкой.

От толчка двери громко зазвенел дверной колокольчик, и человек за конторкой поднял глаза.

– Доброе утро, Константин Андреевич! – на ходу поздоровался со своим помощником Павел Александрович, тщетно надеясь проскользнуть незамеченным мимо пожилой дамы. Увы.

– Доброе утро, господин Даненберг. – Константин Андреевич Осокин поправил очки и невозмутимо взглянул на своего начальника.

 – Господин Даненберг! – воскликнула госпожа Будняцкая. – Как я рада вас видеть! Именно вы сможете помочь мне.

– Разумеется, дорогая Фанни Соломоновна! Я весь к вашим услугам ровно через одну минуту, – как можно вежливее произнес Павел Александрович. В это мгновение ему показалось, что на лицах гипсовых бюстов врачевателей древности, стоящих на шкафах, промелькнула сардоническая усмешка.

Провизор облачился в белый халат и, обращаясь к госпоже Будняцкой, деловито спросил:

– Что на этот раз вам назначил доктор Водзинский: мази, пилюли, микстуры? Мне требуются рецепты Антона Карловича.

– Вот, прошу-с!

Освободился Даненберг только через двадцать пять минут. После общения со словоохотливой дамой он чувствовал себя так, словно с него сошло семь потов.

– Я буду до обеда в кабинете, – сказал он, обращаясь к Осокину. – Если посетителей будет много, возьмите себе в помощь Костылева.

Кабинетом владельцу аптеки служило отгороженное за торговым залом небольшое помещение с окном. Даненбергу показалось, что сегодня тут слишком душно. Распахнув форточку, он застыл у окна, наслаждаясь свежим воздухом и видом.

 На другой стороне улицы располагался «Пансион мадам Пушкаревой».Обычно он был полон постояльцев. Дом был красивый, с резными балконами второго этажа, и взгляд Павла Александровича задержался на одном из них. Его внимание привлекла стройная женская фигурка. Дама была без шляпы, и ничто не скрывало ее лица. Даненбергу женщина показалась знакомой. Но где и когда он мог видеть ее? Здесь, в аптеке?.. Мысль его усиленно заработала, и он вспомнил.

Чтобы проверить свою догадку, Павел отпер ключом верхний ящик письменного стола, где под важными бумагами хранились его рисунки, выполненные карандашом в редкие свободные минуты. Поверх папок завернутая в папиросную бумагу лежала металлическая рамка с фотографией. Даненберг осторожно развернул упаковочную бумагу и провел пальцем по фотографии. Вера... Светлые волосы, такие же кудрявые, как у Юленьки, прелестная нежная улыбка. Фотография раньше стояла на столе, но затем Павел нашел в себе силы убрать ее. Боль от потери любимой женщины притупилась, осталась тихая грусть о том коротком счастье, которое у них было. Может быть, мать права, и ему следует жениться вновь? Он еще достаточно молод и полон сил, чтобы быть мужем и отцом, а женщины считают его привлекательным. Как бы там ни было, Вера продолжит жить в их дочери.

Вздохнув, Павел Александрович вернул фотографию на место, а затем отыскал на дне ящика тонкую папку со своими рисунками. Разложив на столе, он стал быстро перебирать их, пока не нашел искомое. На рисунке была изображена голова молодой женщины. Она! Даненберг был уверен, что не ошибся, но все равно кинулся к окну. Ему хватило одного взгляда. Несомненно, она! Тот же нос, те же глаза и губы. В углу рисунка стояла дата: июнь 1910 г. Значит, эта женщина приезжала сюда в прошлом году и останавливалась в этом же пансионе... Возможно, она приезжала не одна, а с кем-то из родственников, впрочем, это было всего лишь его предположение. Он и видел-то ее тогда всего два раза. Не знал ни имени, ни откуда она приехала. Ничего. Но ее лицо произвело на него столь неизгладимое впечатление, что он зарисовал его по памяти.

 Павел снова бросил взгляд на балкон, но незнакомки уже не было – она скрылась в своем номере. Отчего-то разочарованный этим, он убрал рисунки на место и, наконец, занялся делом: ему требовалось выверить заказы.

Прошло два часа, пока он закончил с ними. Он справился даже быстрее, чем ожидал, но от долгого сидения затекла спина, и Даненберг встал, чтобы размяться. Вспомнив, что обещал принести матери капли, он направился в торговый зал.

         Посетителей в аптеке в этот час не было, его помощник был занят тем, что старательно заполнял сигнатуры[4]: темно-желтые для наружного применения, голубые для подкожного впрыскивания лекарств. Павел Александрович подошел к шкафу, выдвинул один из ящиков и взял оттуда флакон лавровишневых капель. Подумав, взял еще один.

В этот момент звякнул дверной колокольчик. Павел обернулся на звук, и у него на мгновение перехватило дыхание.

– Что вам угодно, сударыня? – спросил он и улыбнулся широко и открыто.

– Здравствуйте, – проговорила посетительница, а потом на какое-то время замолчала, словно собираясь с мыслями. – Голова просто раскалывается. Вот, зашла к вам за какими-нибудь порошками.
– Павел Александрович Даненберг, – запоздало вспомнив о приличиях, представился провизор. – Как я могу к вам обращаться?
– Елена Дмитриевна Вишневская, – легкая улыбка тронула губы дамы. – Я недавно приехала, возможно, мигрень вызвана переменой климата.
– Может быть, и так, – ответно улыбнулся Даненберг. – Я дам вам лавровишневые капли и посоветовал бы крепкий сладкий чай и свежий воздух. У нас тут воздух целебный, всю боль как рукой снимет. А вот лекарствами злоупотреблять не стоит.
– И все же я просила бы обезболивающий порошок какой-нибудь, – покачала головой Елена Дмитриевна. – Непременно воспользуюсь вашим советом относительно прогулок и чая, но сейчас очень устала от мигрени и хотела бы утишить ее хоть на миг. Обещаю, что приму не более одного порошка, – она снова постаралась улыбнуться. Голова у посетительницы и в самом деле болела – от раннего подъема, тряской езды в экипаже, нервного напряжения или еще по какой причине — было ей неведомо, и в другой раз она не стала бы настаивать, потому что и сама не любила разного рода пилюли и таблетки, но мигрень уже измучила женщину, и единственное, что ей хотелось больше всего, – успокоиться и уснуть, а боль, словно иголками коловшая виски, изрядно мешала этому.
– Хорошо, как скажете, – Павел Александрович взял коробочку с порошками из шкафчика на стене и, достав с витрины пузырек с каплями, упаковал все это и протянул Вишневской, озвучив стоимость.
– Благодарю вас, – кивнула головой та, принимая пакет и подавая деньги. – Обещаю быть осторожной с лекарствами.

Звякнул колокольчик, закрывая за Еленой Дмитриевной дверь, и только тогда Даненберг словно отмер и мысленно укорил себя за то, что не попрощался с посетительницей. Он вообще вел себя неподобающим образом – не поздоровался, давал непрошенные советы, не проводил, растерялся, словно мальчишка-гимназист, впервые пригласивший на свидание понравившуюся барышню.

Придя в свою комнату, Елена Дмитриевна приняла порошки и отправилась немного полежать. Проснувшись через пару часов в бодром расположении духа и узнав, что сестра ее все еще отдыхает с дороги, она надела шляпку и перчатки и, взяв зонтик, решила немного пройтись.
– Скажи Катиш, что я скоро буду, куплю к чаю ее любимые пирожные, – сообщила она горничной и вышла на залитую солнцем улицу. Вишневская выросла в этом городе, все здесь было любимо и знакомо, все – родное и близкое. После смерти родителей ей очень не хотелось уезжать из Кисловодска, но тетушка – единственная родственница – не могла оставить девочек одних. И если Элен к тому времени уже сравнялось семнадцать, то есть почти une jeune fille а marier[5], то Катиш не было и двенадцати. Они быстро собрали свои немудреные пожитки и вместе с теткой переехали в столицу. Там младшую определили в Мариинский институт на казенный кошт[6] как полную сироту, а старшую через полгода отдали замуж за дальнего родственника тетки.

Викентий Андреевич Вишневский был бравым офицером, отличившимся в японскую войну под Мукденом[7], где получил тяжелое ранение, вынудившее его подать в отставку. Был он весьма старше невесты, но характер имел спокойный и сам по себе оказался человеком добрым и приятным в общении. Любви между супругами не случилось, но взаимное уважение и доброе отношение друг к другу позволили им жить вполне сносно. В деньгах тоже особой нужды не имелось, потому по окончании Катенькой курса они взяли девочку к себе. Она была слаба здоровьем и нуждалась в поездках к морю или на воды. Так и вышло, что в июне десятого года Элен с младшей сестрой вернулись ненадолго в город детства. Остановились они у мадам Пушкаревой, сняв две комнаты на втором этаже с полным пансионом.

Целебный воздух, минеральные воды, прогулки и отдых – неизвестно, что повлияло на здоровье Катиш, но к концу месяца, когда Элен с сестрой покидали курорт, та чувствовала себя ощутимо лучше. Викентий Андреевич намеревался в сезон найти свояченице мужа, но зима выдалась холодной, и девушка постоянно недомогала, что заставило доктора настоять на очередной поездке на воды. Вишневский предлагал супруге отправиться в Крым, но сестры снова выбрали Кисловодск.
– Поймите, Викентий Андреевич, – уговаривала мужа Элен. – Там не только вода и воздух целебны. Это наш родной город, где все близко и знакомо. Катюша там просто оживает. Да и могилы родительские навестить следует.
– Хорошо, mon ange, воля твоя, поезжайте в Кисловодск, – сдался Вишневский. – Хоть на все лето. Только бы Катюша поправилась. Еще один сезон я потяну, но более – не знаю. Да и не годится сие, надобно партию ей нынешней зимой сделать, у меня и женихи на примете имеются.
– Не торопите события, mon cher, – покачала головой Елена Дмитриевна. – Катиш ребенок совсем, в куклы играет, успеется еще.
– Ты в ее возрасте счастье мое составила, – поцеловал руку жены Викентий Андреевич. – Но будь по-твоему, разве я деспот какой, право слово.

Пасха в тот год была совсем ранняя – одиннадцатого апреля, и погода настала такая теплая, что ехать в Кисловодск решили, не дожидаясь лета, сразу после именин Елены Дмитриевны, но в конце месяца Катиш почувствовала себя хуже, и доктор велел отправляться как можно скорее, так что к середине мая Элен с сестрой были уже на курорте.

Встретив в аптеке Павла Александровича Даненберга, Элен неожиданно пришла в некоторое душевное смятение. Нет, она не была ранее знакома с аптекарем и никогда прежде его не видела, но он отчего-то напомнил Елене Дмитриевне молодого поручика Александра Николаевича Бекетова, с которым танцевала она вальс на своем первом и единственном балу в Кисловодске и в которого была влюблена в свои семнадцать. Тогда ей казалось, что чувство это взаимно, и именно за этого офицера она выйдет замуж и любить его будет всю жизнь. Они ни разу не целовались, и объяснения тоже не случилось, только вальс на бале и прогулка через пару дней в городском саду, когда маменька Элен с тетушкой Бекетова шли следом и зорко наблюдали за молодой парой, так что те даже ничего толком и сказать друг другу не могли. Вскоре поручик отбыл на маневры, потом во время грозы случился пожар в имении, унесший жизни родителей Елены Дмитриевны, и когда Бекетов вернулся в город, ни Элен, ни ее сестры в Кисловодске уже не было.
Оставить свой адрес тетушке Александра Николаевича Элен не могла, потому что в день отъезда сама его не знала, писать же ему первой отчего-то постеснялась. Все эти годы Елена Дмитриевна ничего не знала о Бекетове, и вот теперь неожиданно вспомнила о нем, увидев Павла Александровича Даненберга. Они не были похожи внешне, но что-то в голосе, в манере держаться и говорить напомнило Элен ее первую любовь. Оттого она слегка стушевалась в аптеке, говорила резко и нервно, да и голова разболелась еще сильнее.
Теперь это сходство показалось ей вымышленным, воспоминание – ненужным, и, отогнав от себя мысли о Бекетове, она направилась в кондитерскую за пирожными для Катиш, решив для себя избегать в дальнейшем посещения аптеки, чтобы не бередить сердце.

Курортный город, хоть и не был совсем уж маленьким, но оказался не столь велик, как столица, потому за время пребывания в Кисловодске встречаться Елене Дмитриевне Вишневской с Павлом Александровичем Даненбергом пришлось еще не раз и не два. Они неизменно раскланивались друг с другом, здороваясь и прощаясь, Элен мило улыбалась и даже находила беседу с аптекарем с каждым разом все приятнее, и, возможно, общение это вылилось бы в добрую дружбу или нечто большее, но Елене Дмитриевне пришлось спешно покинуть курорт ввиду болезни супруга, о которой ей сообщили телеграммой.

В следующий раз Элен появилась в Кисловодске весной тысяча девятьсот четырнадцатого года. Она приехала в родной город, чтобы навсегда остаться тут. После смерти мужа и сестры ничто больше не держало Елену Дмитриевну в холодной и неуютной столице, в которой она так и не смогла прижиться за эти годы. Ей хотелось солнца, тепла и добрых воспоминаний, которые были тут – на родине.
Здесь же все пребывало неизменным – тот же «Пансион мадам Пушкаревой», та же аптека напротив. И даже Павел Александрович Даненберг почти не изменился, и он по-прежнему напоминал Элен поручика Бекетова.
– Здравствуйте, Павел Александрович, – Елена Дмитриевна протянула Даненбергу руку и улыбнулась.
– О, мадам Вишневская, – ответно улыбнулся тот, целуя кончики ее пальцев. – Рад вас видеть. Давно не приезжали в наши края. – Аптекарь слегка задержал ее ладонь в своей, и Элен увидела обручальное кольцо на его безымянном пальце.
– Вас можно поздравить? – не удержалась она от вопроса.
– Да, – сдержанно кивнул тот. – Сложно воспитывать дочь без матери. – И голос, и взгляд его не были голосом и взглядом счастливого человека, но кто она такая, чтобы расспрашивать и делать выводы о том, во что не была посвящена.
– Рада за вас и за Юленьку, – слегка наклонила голову Элен, постаравшись придать лицу максимально нейтральное выражение. – Надеюсь, Агния Львовна пребывает в здравии?
– К сожалению, матушка скончалась в прошлом году, – в голосе Даненберга послышалась явная грусть. – Что Катерина Дмитриевна, с вами приехала?
– Катенька не пережила прошлую зиму, – тихо ответила Элен, да и я вдовею второй год, потому и не приезжала.
– Примите мои искренние соболезнования, – Даненберг снова взял руку Елены Дмитриевны и слегка пожал ее. – Понимаю, сколь тяжело вам нынче.
– Благодарю, – кивнула она. – Надеюсь, родной город вылечит скорби душевные. – Я ведь насовсем вернулась.
– Рад слышать, – проговорил Павел Александрович чуть треснувшим голосом. – Дай Бог вам найти спокойствие душе и сердцу.
– Благодарю, – снова кивнула она, высвобождая, наконец, руку. – Лавровишневые капли у вас еще продаются? Я, собственно, за ними зашла.
– Да, конечно, – Даненберг отошел вглубь аптеки и через пару минут принес Элен флакончик с настойкой. – Буду рад видеть вас снова.
– Moi aussi, – легкая улыбка тронула губы Елены Дмитриевны. Она рассчиталась за лекарство, убрала пузырек в ридикюль и вышла из аптеки. Грустно звякнул дверной колокольчик...

А в Небе тихо заплакал Ангел. Нельзя сделать людей счастливыми насильно. Можно познакомить их друг с другом, дать шанс на общение, а все остальное они должны сделать сами, даже если для этого надо изменить свою жизнь или... просто поверить в чудо.

[2] А. Воейков  - известный климатолог доказал, что Кисловодск может использоваться как великолепный зимний климатический курорт и функционировать в течение всего года, а не только в летний сезон.

[3] вольная аптека – частная аптека,  возглавляемая провизором

[4] сигнатура — ярлычок на лекарстве, который содержит надпись, указывающую номер рецепта, дату его изготовления, фамилию больного и врача, состав лекарства и подписи лиц, изготовивших и проверивших лекарство.

[5] une jeune fille а marier (фр.) — девица на выданье 

[6] Попечение государства
[7] Февраль/март 1905 года. Мукденское сражение – наиболее масштабное, продолжительное по времени и самое кровопролитное врусско-японской войне, окончившееся победой Японии.

________________________________________________________________________________________________

 ВНИМАНИЕ! ОТКРЫТОЕ ГОЛОСОВАНИЕ!

Если вам понравилась эта история, проголосуйте за неё ЗДЕСЬ! 

Или нажмите на сердечко "Мне понравилось", при этом не забудьте поставить галочку видимости.

Без неё ваш голос учтён не будет. Спасибо за понимание.

Вы можете проголосовать за 3 истории.

________________________________________________________________________________________________

Читайте также:

История №2 _*_ История №3 _*_ История №4 _*_ История №5 

История №6 _*_ История №7 _*_ История №8