История 2-26

Город стоял на болоте, а болото не прощает.

Луизиана, октябрь 1793 года от Рождества Христова. Год, когда Франция обезглавила короля и утопила аристократию в собственной крови. Год, когда испанский губернатор де Каронделе приказал мостить улицы Нового Орлеана балластным камнем из трюмов прибывающих кораблей. Гранитом из Бретани, известняком из Кадиса, мрамором из Италии, на котором еще виднелись следы древних окаменелостей. Год, когда по реке Миссисипи плыли плоты с хлопком и сахаром, а на невольничьем рынке у реки черные тела продавали по цене хорошей лошади.

Год, когда в доме номер 1140 по улице Роял открылись врата.

Новый Орлеан, октябрь 1793 года.

В тот вечер город пах болотной гнилью и цветущим жасмином. Полыхал закат над Миссисипи. Багровые лучи стекали по шпилям собора Святого Людовика, проваливались в узкие улицы Французского квартала, окрашивали пыль на мостовых в цвет ржавчины и запекшейся крови.

Капитан Элиас дю Валь стоял у окна своей квартиры на углу улиц Роял и Сент-Питер и смотрел, как день истекает кровью. Он любил этот час. Час между собакой и волком, как говорят креолы, - когда свет умирает, а тьма еще не родилась, и мир на мгновение зависает в пустоте, не принадлежа ни Богу, ни дьяволу.

Элиас провел ладонью по лицу, стирая липкую маску южной ночи.Пальцы наткнулись на щетину – он не брился два дня. Сорочка взмокла под мышками, прилипла к спине. Жара стояла такая, что даже мухи дохли на лету и падали прямо в тарелку с супом. Элиасу было сорок три, но выглядел он старше. Тринадцать лет назад он приплыл сюда из Бордо молодым человеком с пустыми карманами и надеждой разбогатеть. Теперь он был королевским нотариусом, человеком, который знал все секреты этого города. Кому принадлежат земли за рекой. Кто из плантаторов на грани разорения. Какая вдова спит с управляющим-мулатом. И кто исчезает в болотах, чтобы никогда не вернуться.

– Месье дю Валь? – голос служанки-негритянки донесся из прихожей, приглушенный толстыми стенами. – К вам шевалье де Розмон.

Элиас не обернулся. Он знал, зачем пришел этот человек. Весь город знал, что происходило в доме на той же улице Роял. На улице двумя кварталами выше, где тяжелые ставни всегда закрыты даже в полуденный зной, а слуги выходят из дома только по ночам, кутаясь в плащи.

– Впусти его, Зоэ, – сказал он, не оборачиваясь. – И ступай спать. Сегодня ты мне больше не понадобишься.

Зоэ замялась в дверях. Элиас чувствовал ее взгляд на своем затылке – липкий, испуганный.

– Месье... – голос девушки дрогнул. Она была родом с Сан-Доминго, из тех, кого хозяева привезли с собой, спасаясь от восстания рабов, и в ее глазах навсегда застыл тот ужас, который не проходит никогда. – Не ходите туда сегодня. Сегодня луна... пустая. Сегодня души выходят из воды.

Элиас усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Вуду, привезенное рабами с берегов Дагомеи, уже пустило корни в этой жирной, маслянистой почве Луизианы. Даже белые начинали верить. Он сам видел амулеты "гри-гри" под порогами самых респектабельных домов. Видел, как богатые плантаторши тайком ходили к знахаркам на берег озера Поншартрен.

– Ступай, Зоэ, – повторил он жестче.

Шевалье Антуан де Розмон вошел без стука, даже не потрудившись снять шляпу. Он был молод, красив и богат настолько, что мог себе позволить не замечать чужой бедности. Белый парик, напудренный до безупречности, алый камзол из лионского шелка, шитый золотом, пряжки на туфлях с бриллиантами, которые стоили больше, чем Элиас зарабатывал за год. Он словно сошел с портрета версальского придворного, хотя никогда не бывал дальше Гавра.

– Вы готовы? – де Розмон говорил отрывисто, не тратя времени на приветствия. – Карета ждет.

Элиас, наконец, повернулся. В сумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня, которым мостят улицы. Серые глаза, глубокие морщины у рта, складки горечи и усталости, тяжелая линия челюсти. Он не носил париков. Седые волосы были стянуты в хвост простой черной лентой. На плечи наброшен темно-коричневый сюртук, заношенный до блеска на локтях.

– Я еще не дал согласия, шевалье. – Голос его звучал ровно, почти скучающе. – Я всего лишь нотариус. Ваши семейные дела – не моя забота.

Де Розмон шагнул ближе. Даже в полумраке Элиас видел, как побледнело его лицо под слоем румян.

– Это не семейные дела, – прошептал шевалье. – Это... Это касается Мадлен.

Элиас знал Мадлен. Мадлен Бруссар, урожденная де Розмон, сестра Антуана. Высокая, статная женщина с глазами цвета болотной тины и улыбкой, от которой у слуг подгибались колени. Три года назад она вышла замуж за Жана Бруссара, дантиста – единственного в городе человека, который умел сверлить зубы и вставлять золотые коронки. Бруссар был стар, богат и, по слухам, неравнодушен к опиуму, который возили контрабандой из Вест-Индии. Идеальный муж для женщины, которая не хочет, чтобы вмешивались в ее дела.

– Что с мадам Бруссар? – спросил Элиас, хотя сердце уже дало холодный толчок. Он знал. Он всегда знал такие вещи раньше, чем ему говорили. Это было его проклятие – или дар, если угодно дьяволу.

Де Розмон оглянулся на дверь, словно боялся, что его подслушивают. Влажный воздух давил на плечи. Где-то внизу, на улице, зазвенели бубенцы – проехала ночная повозкаассенизаторов, собирающая нечистоты. Город жил своей жизнью, вонял, дышал, совокуплялся в подворотнях, рожал в подвалах и умирал на чердаках.

– Она... – де Розмон сглотнул. Кадык дернулся под кружевным жабо. – Она заперлась на чердаке третью ночь. Слуги слышат звуки. Цепи. Крики. Но она никого не впускает. Даже мужа. Даже меня.

– Крики? – переспросил Элиас. – Чьи?

– Откуда я знаю?! – почти выкрикнул шевалье и тут же прикусил губу, испугавшись собственной громкости. – У них есть рабы. Десять, двенадцать голов. Я видел их во дворе. Они все... они все выглядят так, словно...

Он замолчал. Элиас ждал. Тишина в комнате стала густой, как патока.

– Словно они уже мертвы, но еще ходят, – закончил де Розмон еле слышно.

Элиас подошел к секретеру красного дерева, налил себе вина из графина. Гостю не предложил.

– Чего вы хотите от меня, шевалье?

– Вы нотариус. Вы... вы имеете право требовать осмотра. Если есть подозрения в жестоком обращении с рабами... – де Розмон запнулся, понимая абсурдность своих слов.

В Луизиане 1793 года раб не считался человеком. Это была вещь.  С вещами можно было делать все, что угодно – жечь каленым железом, резать уши, выбивать зубы, вешать на цепь в подвале до самой смерти. Закон защищал собственность, но не душу. У раба не было души – так говорили священники, и плантаторы охотно им верили.

– Вы хотите, чтобы я пошел с вами и потребовал открыть чердак? – Элиас сделал глоток вина, чувствуя, как терпкое тепло растекается по груди. – На каком основании? Ваша сестра имеет полное право запирать своих невольников где угодно. Если она их наказывает – это ее право.

Де Розмон поднял на него глаза. В них был ужас – настоящий, животный, тот, что не играют на сцене и не рисуют на холсте.

– Там не только рабы, – сказал он. – Там моя племянница. Ее дочь. Мари. Ей десять лет. Она вчера вошла в дом... и не вышла.

Наступила тишина. Где-то далеко, со стороны реки, донесся протяжный гудок баржи – тоскливый, низкий звук, похожий на стон раненого зверя. В окно ударила ночная бабочка, забилась о стекло, зашуршала крыльями, отчаянно пытаясь пробиться к свече, к верной смерти.

Элиас поставил бокал. Вино плеснуло через край, пролилось на полированное дерево темной лужицей.

– Вы уверены? – спросил он.

Де Розмон кивнул. Слезы текли по его щекам, размывая румяна, оставляя светлые дорожки на бледной коже.

Элиас молча снял с гвоздя плащ из тяжелого сукна, набросил на плечи. Шпага висела на поясе – скорее дань традиции, чем оружие. Он не обнажал ее уже десять лет. До сегодняшнего вечера.

Карета ждала внизу. Лошади нетерпеливо били копытами по булыжной мостовой, их храп вырывался белыми облачками в теплом ночном воздухе. Кучер, негр в ливрее,  смотрел прямо перед собой стеклянными глазами, не оборачиваясь на седоков.

Улица Роял была пуста. Только фонари горели редко – город экономил масло. Тени прыгали по стенам, ломались, складывались в причудливые фигуры. Где-то заиграла гитара, и женский голос затянул старую испанскую песню – тоскливую, тягучую, как река в половодье.

– Дом номер 1140, – глухо сказал де Розмон кучеру.

Карета дернулась и покатила по мостовой. Колеса грохотали, заглушая мысли. Элиас сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в окно на проплывающие мимо дома. Креольские особняки с чугунными балконами, узкие улочки, где два экипажа не разъедутся. Город, где за красивым фасадом всегда прячется что-то страшное.

Карета остановилась.

Элиас вышел первым. Дом мадам Бруссар стоял перед ним. Трехэтажный особняк, из розового кирпича, с тяжелой дубовой дверью, окованной железом. Окна на первом этаже были темны, но на самом верху, под самой крышей, горел свет. Слабый, дрожащий огонек свечи метался за стеклом, словно кто-то ходил там с факелом.

– Подождите здесь, – приказал Элиас шевалье.

– Но я...

– Ждите.

Он поднялся по ступеням. Их было семь. Семь ступеней к преисподней. Сердце билось ровно, но где-то в глубине сознания уже зазвенел тонкий колокольчик тревоги. Так бывало всегда перед бедой.

Дверь открылась прежде, чем он успел постучать.

На пороге стояла мадам Бруссар.

Она была прекрасна. В этом не могло быть сомнений. Черные волосы, уложенные в высокую прическу. Белоснежная кожа, которой позавидовала бы любая версальская герцогиня.  Темные глаза, горящие внутренним огнем,  зеленые, как болотная тина, и такие же глубокие, такие же бездонные, такие же смертоносные. На ней было темно-синее платье из тяжелого шелка, цвета ночного неба перед грозой, туго затянутое в корсете, с глубоким декольте, открывавшим белоснежную грудь, на которой покоился кулон с огромным рубином. Камень горел на ее шее, как капля застывшей крови.

– Капитан дю Валь, – голос ее тек, как мед. – Какой сюрприз. Вы пришли навестить больную?

Элиас поклонился, не сводя с нее глаз.Рука непроизвольно легла на эфес шпаги. Старый рефлекс, от которого не избавиться.

– Мадам. Я ищу вашего брата. Он сказал, что будет здесь.

Ложь была слабой, но она сделала вид, что поверила. Ее улыбка стала шире, обнажив ровные белые зубы. Слишком белые. Слишком ровные. Элиас вспомнил, что ее муж – дантист. Что он умеет делать с зубами все, что угодно. Из чего он делает эти зубы? Из слоновой кости? Из зубов мертвецов? Из зубов рабов, которых продают на невольничьем рынке у реки?

– Антуан? – она приподняла бровь. – Я не видела брата со вчерашнего дня. Но если хотите, можете подождать. Проходите.

Она отступила в сторону, пропуская его в прихожую.

Запах ударил в нос сразу – сладковатый, приторный, тошнотворный. Ладан. Много ладана. И под ним – что-то еще. Что-то, от чего желудок Элиаса сжался в тугой узел.

Гниль. Кровь. Разложение.

– Вы одна, мадам? – спросил он, проходя в гостиную. – Я не вижу слуг.

– Я отпустила их на ночь, – ответила она, закрывая за ним дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине, как выстрел. – Мы здесь одни.

Элиас медленно повернулся.

Мадам Бруссар стояла в центре комнаты, залитой дрожащим светом множества свечей. В руках у нее был маленький кинжал – дамское оружие, тонкое, изящное, с рукояткой из слоновой кости, инкрустированной перламутром. Лезвие блестело в свете свечей, и на нем было что-то темное. Что-то, похожее на засохшую кровь. Она вертела его в пальцах, словно игрушку.

– Вы знаете, капитан, – сказала она задумчиво, – в этом городе так мало людей, с которыми можно поговорить по душам. Все такие... лицемерные. Такие фальшивые.

– Мадам...

– Молчите. – Голос ее стал стальным. – Я знаю, зачем вы пришли. Мой брат – дурак. Он всегда был дураком. Он думает, что может спасти Мари.

– Где девочка? – Элиас стоял неподвижно, оценивая расстояние до нее. Пять шагов. Она успеет ударить, если бросится. Успеет вскрикнуть. Успеет...

– Наверху, – просто ответила мадам Бруссар. – На чердаке. С остальными.

– С остальными?

Она улыбнулась той же прекрасной улыбкой. Свечи отражались в ее глазах, плясали, горели, превращая зелень радужки в адское пламя.

– Вы знаете, капитан, я всегда восхищалась вами. Вы умны. Вы не поддаетесь панике. Вы... любопытны. Пойдемте. Я покажу вам. – Она протянула ему руку, запачканную чем-то темным. В полумраке Элиас не мог разобрать, кровь это или грязь. – Только, ради бога, не кричите. Это так невежливо – кричать в чужом доме.

Она повела его вверх по лестнице. Ступени жалобно скрипели под ногами. С каждым шагом запах становился сильнее. Гниль. Кровь.

Третий этаж. Еще одна лестница – узкая, крутая, ведущая на чердак.

Дверь была заперта на тяжелый засов. Мадам Бруссар достала ключ из складок платья, вставила в замок. Повернула.

– Входите, – сказала она. – Они так давно ждали гостей.

Дверь со скрипом отворилась.

И Элиас дю Валь увидел то, что не забывают до самой смерти.

Тьма чердака была живой. Она дышала. Она стонала. В тусклом свете свечи, которую подняла мадам Бруссар, из мрака проступили лица. Черные лица, с белками глаз, горящими в темноте. Белые лица –  синие, опухшие, с запекшимися губами. Все они были прикованы цепями к стенам, к балкам, к полу. Ржавое железо впивалось в плоть. Кожа вокруг оков была стерта до мяса, и мясо это гнило, и черви ползали по ранам, и мухи с жужжанием вились над живыми мертвецами.

Все они были живы. И все они смотрели на него.

Смотрели молча. Не просили о помощи. Не плакали. Не молились. Просто смотрели. Пустыми глазами людей, которые уже перешагнули черту, за которой кончается надежда и начинается только ожидание смерти.

Из угла донесся детский плач. Тоненький, жалобный, безнадежный. Плач ребенка, который зовет маму, но мама не приходит. Плач ребенка, который понял, что остался один во всей вселенной.

– Мари, – прошептал Элиас, делая шаг вперед.

– Тише, капитан, – голос мадам Бруссар прозвучал у самого его уха. – Тише. Вы же обещали не кричать.

Он почувствовал холодок стали у своего горла.

В ту же секунду внизу, на улице, раздался оглушительный треск. Кто-то колотил в дверь. Мужские голоса, крики, топот ног.

– Именем короля! Откройте! Именем губернатора! Именем закона!

Мадам Бруссар вздрогнула. Лезвие дрогнуло, царапнув кожу. Элиас рванулся вперед, в темноту, к цепям, к плачущему ребенку.

А сзади, в проеме двери, уже вырастали фигуры в мундирах испанской гвардии. И среди них – белое, как мел, лицо шевалье де Розмона, который смотрел на чердак и не верил своим глазам.

Элиас обернулся.

Мадам Бруссар стояла на пороге, прекрасная, как ангел. Кинжал блестел в ее руке. Она улыбалась.

– Вы опоздали, господа, – сказала она тихо. – Уже началось.

И в тот же миг свеча в ее руке погасла.

Чердак погрузился во тьму.

И во тьме этой что-то зашевелилось. Что-то большое. Что-то, чему не место в мире живых. Цепи загремели с такой силой, что, казалось, рухнут стены. Железо заскрежетало по камню, высекая искры. На мгновение вспыхнул свет, и Элиас успел увидеть то, что лучше бы не видел никогда: огромную тень, поднимающуюся из угла, тень с горящими красными глазами, тень, которая была выше человека, шире человека, страшнее всего, что только может родить человеческий разум.

А снизу, с улицы, донесся дикий, нечеловеческий крик.

И Элиас вдруг понял, что самая страшная тайна этого дома еще не раскрыта. Что на чердаке мадам Бруссар есть кто-то, кого не приковывали цепями. Кто пришел сам. И кто теперь смотрит на них из темноты глазами, горящими, как угли в аду.

Где-то внизу закричала женщина. Крик оборвался так внезапно, словно горло перерезали ножом.

– Боже мой, – прошептал де Розмон. – Что это?

Из темноты раздался смех. Низкий, грудной, спокойный. Смех, в котором не было ничего человеческого. Смех, от которого кровь стынет в жилах и волосы встают дыбом.

И чей-то голос – не мадам Бруссар, другой, мужской, с легким карибским акцентом – произнес всего одно слово:

– Gris-gris[1].

В следующий миг тяжелая дубовая дверь чердака захлопнулась сама собой, отрезав их от лестницы, от света, от спасения.

И цепи загремели снова.

Десятилетняя девочка Мари, забившись в угол чердака, смотрела испуганными глазами, как её мать, Мадлен Бруссар, медленно прохаживается около своих узников, держа в руках свечу. Пламя плясало в её руке при движении, создавая жуткие тени на стенах. Это был единственный свет, что освещал помещение чердака — тёмное, пропахшее грязью, потом, кровью и гнилью. В этом месте, на верхнем этаже дома, поселились страх и боль. Боль — нестерпимая, не останавливающаяся, казалось, бесконечная. И страх — парализующий, сводящий с ума.

Мадам Бруссар шептала что-то на пламя свечи— взгляд застывший в никуда. На её груди покоился красный рубин, словно большая капля крови, поблескивая в свете пламени. В другой руке она держала кинжал, на котором ещё не высохли капли крови, — им она только что мучила своих жертв.

Мари знала свою маму как властную и жестокую женщину. Она растила и воспитывала её, но при этом не проявляла к ней никаких чувств: ни ласки, ни любви, лишь строгость и подчинение. Злость и раздражение она срывала на рабах, с остальными — лишь холодная, притворная учтивость. Казалось, эта женщина никого не любила, кроме себя. Мари часто боялась её, но мама не была с ней жестока. Правда, так было до вчерашнего дня.

Мадлен Бруссар — красивая, статная женщина. Многие мужчины готовы были всё отдать, лишь бы она удостоила их своим взглядом, взглядом своих тёмно-зелёных глаз. Тёмных, как болото, откуда можно не вернуться, или одарила их улыбкой — такой холодной, от которой в жилах стынет кровь. Волнующая своей холодностью и возбуждающая неприступностью. Интригующая. Таинственная. Загадочная. Опасная.

У неё не было друзей, зато были тайные посетители, которые приходили под покровом ночи. Люди тихо шептались. Слуги и рабы тихо шептались, что мадам Бруссар практиковала колдовство, поговаривали, что она ведьма. Мари слышала шёпот слуг, когда умер её отец. Они верили, что это мадам наслала порчу на мужа и извела его хворью. Мари скучала по нему. Отец всегда был добр к ней. Он любил её.

Мадлен вдовствовала недолго. Через год после смерти мужа она снова вышла замуж за Жана Бруссара, старого, богатого дантиста. Его она быстро подсадила на опиум, чтобы тот ей не мешал и не лез в её тайные дела. Шептались, что и его она вскоре изничтожит.

Мари помнила тот день, когда мама, казалось, лишилась рассудка. В тот день мадам Бруссар вернулась домой сама не своя: глаза горели странным блеском, она нервничала, охваченная каким-то несвойственным ей возбуждением. Она не пускала в свою комнату ни слуг, ни мужа, надолго запершись там. А потом, на следующий день, она вышла— на её шее сверкал красный рубин, который потом она больше не снимала.

Мари стала замечать, как её мама стала разговаривать сама с собой, будто она слышала чей-то голос и отвечала ему. Но как только кто-то появлялся рядом, она тут же замолкала. Все и так знали, как жестоко она обращалась со своими рабами, но после того дня... После того дня, когда на её шее появился этот красный рубин, она стала запирать рабов на чердаке. Оттуда только слышались крики. Стоны. Вой. И скрежет цепей. Конечно, она отпускала их, и они, словно неживые, ходили, боялись, молчали, не смея поднять глаз. Позже люди оттуда перестали возвращаться.

Трое суток сама Мадлен почти не покидала чердак. Она не пускала туда ни мужа, ни брата. Никого. Парадные двери особняка были закрыты для всех. Она объявила, что больна и ей необходим покой.

Теперь Мари оказалась среди запертых. В тот день, проходя мимо дверей комнаты матери, она случайно услышала её голос. Мари непроизвольно остановилась. И, не сумев сдержать любопытства, прижалась ухом к двери.

«Да, Господин, я всё делаю, как Вы велели, — голос матери был тихим и взволнованным. — Завтра?» — и голос замер, в комнате воцарилась тишина.

Мари не успела отступить от двери, как та распахнулась, и она встретилась с полным ненависти и злобы взглядом матери.

— Ты! — она ткнула пальцем в дочь. — Негодная девчонка! Вздумала подслушивать?! — зашипела она, словно змея. — Шпионишь за мной?! Ты будешь наказана! — и, схватив Мари за волосы, потащила её вверх по лестнице. На чердак.

Мари умоляла её отпустить, плакала, просила прощения, упиралась и вырывалась, билась в истерике от страха. Но мама была глуха к её мольбам. Она держала её крепко, а двери чердака были уже близко, где слышался чей-то тихий, жалобный стон. Связка с ключами висела на поясе мадам Бруссар. Взяв нужный ключ, она открыла дверь и затащила упирающуюся и кричащую Мари в это тёмное, мрачное место. Дверь захлопнулась.

За дверью обитал ужас. Ужас, стоящий в глазах истерзанных людей.

Прикованные цепями. В кандалах. Они сидели и смотрели на неё. Чёрные и белые лица — в ссадинах и синяках, порезах, изувеченные, страдающие и беспомощные. Эти лица ей были знакомы. Рабы — собственность семьи Бруссар, а также простые люди. Вон мальчик, немного старше самой Мари, — сын булочника. Он каждое утро приносил вкусные свежие булочки. Сейчас его рука была сломана. Кость торчала из разорванной раны, а лицо от побоев было синим и почти неузнаваемым. А вот девушка — она была помощницей портнихи, что приходила к ним в дом снимать мерки для платьев матери. На её губах и подбородке была запёкшаяся кровь, и она мычала, будто у неё не было языка. А вот её служанка-рабыня, на чёрном лице которой не было одного глаза. Из пустой глазницы сочилась кровь. В нос бил тошнотворный смрад, исходящий от немытых гниющих тел.

Мари истошно закричала и потеряла сознание.

Сколько Мари была без сознания, она не ведала: может, час, может, два, а может, уже настал другой день? Она очнулась в цепях. За маленьким окошком в небе пылали всполохи заката. И кошмар, который её окружал, никуда не исчез. Сдерживая рвущееся наружу рыдание, она смотрела из тёмного угла на свою мать. «Пресвятая Дева Мария, защити меня!»

Тусклый свет свечи освещал наполненное ещё пока живыми телами пространство. Цепи позвякивали, слышались стоны. На другом конце чердака от Мари в углу на полу что-то лежало — что-то круглое; вокруг него мелом были нарисованы какие-то символы. А на этом круге, словно на алтаре, что-то лежало. Мари щурила глаза, пытаясь рассмотреть в этом неясном свете. И когда наконец разглядела, закрыла лицо ладошками и тихонько заплакала. Заскулила, как щенок. Там были чьи-то волосы, зубы, пальцы, языки и даже глаза.

Её мама сошла с ума! Неужели это её руки всё сотворили?!

Тихо скрипнула дверь. Ключ повернулся в замке, и чердак погрузился в темноту. Всё затихло. Казалось, никто не дышал. Боялись.

Через какое-то время послышались шаги. Тихие шаги мадам Бруссар дополняли тяжёлые. Она была не одна. Ключ повернулся в замке, и дверь отворилась. Цепи качнулись, загремели, тела пришли в движение.

Через порог переступила Мадлен в сопровождении месье Элиаса дю Валя. В сердце Мари зажёгся лучик надежды, но тут же потух. И она опять заплакала от страха и безысходности, от неизвестности.

Месье дю Валь взволнованным тихим голосом позвал её по имени, шагнув к тому месту, где она лежала, свернувшись клубочком, но тут же был остановлен словами мадам Бруссар. Её кончик кинжала упирался ему в шею.

А тем временем с улицы слышался шум. Мужские голоса требовали немедленно впустить их. Внизу колотили в дверь, затем раздался треск и грохот ног по лестнице наверх. В дверном проёме появились фигуры в мундирах испанской гвардии. Среди них был её дядя Антуан де Розмон.

И снова у Мари появилась надежда на спасение. Она сложила руки перед собой и, закрыв глаза, стала горячо молиться.

Свеча погасла. И наступила темнота.

На улице кто-то истошно закричал. Крик оборвался. И сразу раздался другой.

 Мари почувствовала, как что-то вокруг изменилось. Невыносимая духота вдруг сменилась холодком, что заползал под одежду и, словно ощупывал разгорячённую кожу своими холодными щупальцами.

Мари открыла глаза. Волосы на её затылке зашевелились.

Из темноты раздавался смех — зловещий, наводящий ужас, вгоняющий в ступор.

Все замерли, словно вкопанные. Из угла комнаты, где стояла Мадлен Бруссар, что-то росло. Становилось выше и шире. Что-то чёрное, тёмное; нечто страшное и опасное.

Из темноты на них смотрели два красных глаза.

Не было ни лица, ни рта — просто огромный сгусток чего-то неведомого, чего-то потустороннего.

Оно смеялось, высясь над ними.

Рядом с Мари раздался мужской голос с карибским акцентом:

— Гри-гри.

Её рука потянулась к внутреннему кармашку юбки, и пальцы нащупали мешочек, спрятанный там. Талисман, что дала ей недавно её служанка-рабыня, который, по словам той, защищает от зла. Мари сжала его и снова стала молиться.

Дверь с силой захлопнулась, и они остались заперты с этим Нечто. Пленники закричали. Кто-то зарыдал и стал рваться из цепей на свободу. Свободы не было.

А на улице кричали люди, визжали женщины, плакали дети — словно там воцарился хаос. Запахло дымом. Небо за окном стало оранжевым от огня. Что-то горело.

— Месье дю Валь! — закричал де Розмон. — Спасите Мари! Нам надо выбираться!

Он повернулся в темноте в сторону испуганных гвардейцев, которые уже обнажили свои шпаги. Но как противостоять этой тёмной силе?!

Глаза немного привыкли к темноте, и можно было различить одежду и силуэты людей. Капитан Элиас наклонился к Мари, но у него не было ключа, чтобы снять цепи.

— Месье дю Валь, связка ключей на поясе у моей мамы, — дрожащим голосом прошептала девочка. — Но я не вижу её.

— Озеро... Торопитесь... Спасайтесь на озере... — рядом опять раздался мужской голос с карибским акцентом. Он говорил очень тихо, словно слова давались ему с трудом.

Элиас наклонился, чтобы рассмотреть говорящего, и тут же отпрянул: настолько ужасным было зрелище даже в темноте. Лицо говорившего было без кожи, из ран сочился гной.

Он обернулся, выискивая глазами мадам Бруссар. Она лежала на полу в неестественной позе, из её открытых глаз тонкими струйками текла кровь. Мадлен Бруссар была мертва.

Он наклонился к ней, провёл ладонью по лицу, опуская ей веки. Его взгляд задержался на ней. Прекрасная и холодная.

Затем он сорвал с её пояса связку ключей и вернулся к Мари.

А вокруг стоял шум. Замкнутое пространство было наполнено стонами, криками, грохотом. Гвардейцы размахивали шпагами, атакуя тёмную силу, но это было всё равно что рубить воздух.

Неведомая сила поднимала узников в воздух — ломала их, как тряпичных кукол, и бросала на пол их мёртвые тела. Неведомая сила сбивала с ног гвардейцев.

Запах дыма усиливался. Мёртвых становилось больше, а зло с красными глазами продолжало расти, наполняя чердак.

Оковы с Мари были сброшены. Капитан Элиас подхватил девочку на руки и, спотыкаясь, перешагивая через тела, уже спешил к двери. А в это время Антуан де Розмон пытался высадить дверь плечом, которую будто невидимые силы держали, не давая открыть.

Мари отчаянно молилась, сжимая в складках юбки свой амулет. Тёмная тень окутала их своим могильным холодом, лишая возможности двигаться, но потом вдруг отступила, переключаясь на других. Раздался треск. Дверь поддалась. Антуан по инерции вылетел прямо на лестницу.

— Спасайте Мари! — крикнул де Розмон, пропуская капитана с девочкой. — Я вернусь за Мадлен!

— Она мертва. Оставьте. Надо бежать. Там уже никого не спасти... — напряжённо ответил Элиас, сбегая по лестнице со своей ношей.

Антуан не отставал.

Первый этаж уже начали пожирать языки пламени. Они закашлялись от едкого дыма. А со стороны лестницы с третьего этажа тянулись чёрные тени.

Оказавшись на улице, они столкнулись с не менее страшной картиной. Зло заполняло всё вокруг. Мир словно сошёл с ума — воцарился хаос. Мужчины, женщины, дети бежали, кричали, дрались, убивали, прятались, ища спасения.

Со стороны болот тянулся зловещий серый туман и, точно зараза, отравлял всё вокруг. По узким улочкам, словно змея, полз огонь, жадно облизывая всё на своём пути. Не щадя. Не милуя...

Новый Орлеан полыхал в огне и корчился в безумии.

— Боже! Ад случился на земле! — прошептал Антуан, крестясь.

Капитан мрачно осматривался, оценивая ситуацию. Всё это напоминало какой-то кошмарный сон. Такого не может быть. Глядя вокруг, его разум отказывался во всё это верить.

Пот струился по лицу, по спине. Адское пекло.

Он всё так же держал Мари на руках, а та не переставала сквозь слёзы молиться.

Рядом заржали лошади. С выпученными глазами два скакуна выскочили из-за угла. Антуан кинулся им наперерез, не боясь быть забитым копытами. Ухватил за вожжи, останавливая.

Не медля ни секунды, они оседлали лошадей. Капитан усадил Мари перед собой, крепко держа её одной рукой.

— Молись, Мари, чтобы мы выбрались отсюда живыми! Молись за нас всех! — его голос был твёрд и полон решимости. — Мы едем к озеру.

— Но... — Антуан хотел что-то сказать, но капитан перебил его.

— Не сейчас, месье де Розмон. У нас нет другого выбора.

И они поскакали по узким улочкам города. Движение затрудняли беспорядки, пожары и люди, ведущие себя как дикари, будто их разум помутился в одночасье.

Мари одной рукой крепко ухватилась за руку капитана, поддерживавшую её. Другая же рука всё так же сжимала мешочек, спрятанный в складках юбки. И, как и сказал ей капитан Элиас дю Валь, она молилась — неистово, горячо и отчаянно.

Она подняла глаза к небу — оно было чёрным. Даже луна оставила их. Город кричал за их спинами. Наступит ли завтра? Окрасит ли небо рассвет?

На окраине города они наткнулись на огромную свору собак. Их глаза злобно горели, слюна стекала из пастей. Они рычали, обнажая острые клыки. У всадников не было выбора — им надо было двигаться дальше.

Пришпорив лошадей, они свернули на другую улицу. Стая, лая, воя и рыча, понеслась за ними.

Антуан держался позади. Он обнажил шпагу и стал отбиваться от собак, которые оказались быстрее других и уже кидались на лошадь, разевая пасти и клацая зубами.

— Скачите! — прокричал он капитану. — Я задержу их!

Элиас лишь на секунду обернулся, услышав тихое «Берегите её», и ему хватило этого мгновения, чтобы понять: Антуан их уже не догонит. Никогда.

Мари боялась оглянуться, но слышала, как визжали собаки, как кричал её дядя Антуан. По её щекам текли слёзы.

Дю Валь чувствовал, как дрожит тело девочки, слышал её всхлипы. Мари, такая маленькая и хрупкая, в эту ночь потеряла сразу двоих, лишилась дома, видела слишком много ужасного. Не имея детей, он сейчас не знал, что ей сказать, как утешить. Он не знал и того, что ждёт их впереди: жизнь или смерть.

Когда позади всё стихло, Мари выглянула из-за плеча капитана. Она видела пылающий город, а над ним — тягучую чёрную массу, которая разрасталась всё больше и больше. И два красных глаза, которые, казалось, смотрели прямо на них.

Мари перекрестилась и зажмурилась.

Впереди виднелось озеро, на берегу которого горело множество факелов. Мелькали тени. Даже издалека были слышны ритмичные звуки барабанов.

Озеро было излюбленным местом проведения ритуалов вуду. Капитан Элиас дю Валь скептически относился ко всему этому. Но то, что надвигалось сверху, было реальностью. И сейчас он ехал сюда, потому что другого пути пока не знал. Он мог сразиться с любым противником, но его шпага была бесполезна против потусторонней силы.

Вскоре они оказались среди собравшихся на берегу. Здесь были и негры, и белые люди — сейчас все смешались. Все искали защиты. Защиты у королевы вуду, что жила на озере Поншартрен.

— Месье дю Валь! — из толпы выскочила худенькая чернокожая девушка. — Месье дю Валь! — звала она капитана, пытаясь перекричать барабанный бой. — Скорее, сюда!

Это была Зоэ, его служанка.

Капитан спрыгнул с лошади, потом помог спуститься Мари. Крепко держа девочку за руку, а другой рукой сжимая рукоять шпаги, он направился в круг, образованный собравшимися.

Мари испуганно и в то же время с любопытством осматривалась по сторонам.

— Начинается... — сказала Зоэ, когда они оказались рядом с ней.

Бой барабанов зазвучал громче, зазвучали голоса; чернокожие в белых одеждах задвигались в ритмичном, хаотичном танце. В центре ритуального круга, в котором горело множество свечей, была жрица — та самая королева вуду. Двигаясь в танце вместе со всеми и затянув вуду-песню, она рисовала на земле символы, через которые будет призывать духов.

Чернокожие двигались, как сумасшедшие: их ритмичные движения были пугающими; они закатывали глаза, выкрикивали что-то. В руках у жрицы оказалась живая курица. Резким движением кинжала она рассекла горло птицы, и земля окрасилась кровью.

Голоса стали ещё громче.

Жрица закатила глаза, её тело забилось в конвульсиях. Она заговорила на своём языке — но не своим голосом...

— Папа Легба,[2] — с восторгом проговорила Зоэ, заряженная ритмом и песнопением. — Он ответил нам!

Кто-то впал в истерику, кто-то валялся на земле и дёргался под ритм. Испуганная Мари прижалась к месье дю Валю и смотрела на всё это широко открытыми глазами. А рука всё так же сжимала в складках юбки талисман гри-гри, который она, наверное, с самого чердака и не выпускала.

Может, благодаря ему они выбрались и добрались сюда? Ведь эти чернокожие верят в силу гри-гри. Может, духи вуду помогут им?

Жрица замолчала, а потом, опустившись на землю рядом с символами, изображавшими змею, стала шипеть и извиваться.

— Дамбала,[3] — благоговейно прошептала Зоэ. — Он тоже ответил!

Она посмотрела на месье дю Валя глазами, в которых пылала надежда. Она верила, что духи не оставят их.

Ритуал продолжался: жрица обращалась ко многим духам, призывая защитить их от зла.

Капитан всё время молчал. На суровом лице, где пролегли морщины, не отразилось ни одной эмоции. Он наблюдал. Он ждал. Верил ли он? Он не знал.

Чёрное зло с красными глазами почти нависало над ними. Оно смеялось. Но его не было слышно.

И вдруг по небу пронёсся раскат грома — затяжной, оглушающий. По земле прокатилась дрожь. Ураганный ветер рванул застывший воздух. Небесную черноту прорезала огромная, яркая, ослепляющая вспышка молнии.

И полил дождь. Стеной. Он был такой силы, что всё вокруг мгновенно оказалось в воде. Факелы и свечи потухли. Бой барабанов, песнопения стихли.

Всё затихло кругом. Все стояли, замерев, прислушиваясь, приглядываясь. Но за стеной дождя ничего не было видно.

— Смотрите! — кто-то закричал из толпы.

И все увидели, как чёрное небо, извергающее поток воды, прорезал луч света. Люди закричали, возликовали, падая на колени, протягивая руки к небу, веря, что это знак.

Красные глаза больше не смотрели сверху на них, а тучи постепенно стали рассеиваться.

Жрица лежала без движений в центре круга, заливаемая дождём.

А тем временем, в доме 1140 на улице Роял, на чердаке, среди обугленных тел, кровавым пятном лежал рубин, а рядом — кинжал.

Он сверкал.

Он манил.

Он опять ждал...

Наше время.

Меня зовут Мадлен. Я выросла в приёмной семье. Я не знаю, кто я и кто мои родители. Будто я появилась из воздуха, из ниоткуда. С детства я ощущала себя каким-то особенным ребёнком. Меня считали странной, замкнутой и молчаливой. У меня не было друзей. Я хорошо училась и была прилежной дочерью своим приёмным родителям. Меня окружали заботой и любовью, а взамен я им ничего не давала.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я стала видеть один и тот же сон. Раз в год. В один и тот же день. Я в темноте, наполненной тошнотворным запахом, голосами стонущих от боли людей. Я видела множество глаз, которые смотрели на меня со страхом, с мольбой, с ненавистью, с жалостью. Мы заперты. Сначала этот сон пугал меня, а потом я привыкла. Мне хотелось разгадать его, но я не знала как.

После первого сна во мне что-то открылось. Я стала рисовать. Произвольно, не ведая, что во мне был скрыт талант. В один из дней я просто взяла кисть и краски, и словно мою руку вела неведомая сила — по холсту поспешили мазки.

Мои рисунки не были радужными и красочными. Это не пейзажи и не натюрморты. Мои холсты пылали огнём. Мои холсты являли миру мрак и темноту, страдания и боль. Сначала я несмело рисовала их — они меня тревожили. Я долго хранила их и никому не показывала. Но, как оказалось, людям такое нравится. Они видели в моих картинах мистику и тайну, неизведанное и непостижимое. И тогда я уже не скрывала свой талант и с упоением рисовала.

У меня появились поклонники. Я стала устраивать выставки. Мои картины хотели покупать. Мои картины были загадкой. Я была для них загадкой.

Многие мужчины пытались познать мои тайны, разгадать меня, подобрать ключ к моему сердцу. Но никто из них не тронул меня. Мне казалось, я просто не умею любить.

Одинокая. Молчаливая. Неприступная.

Ещё одна выставка — но уже в Новом Орлеане.

Когда я приехала сюда, я почувствовала всем своим нутром — это место силы. Моё место здесь.

Вечером, прогуливаясь по знаменитому French Quarter, по улице Роял, я остановилась около дома 1140 и с замиранием стала разглядывать элегантный фасад с коваными балконными решётками трёхэтажного дома. Мне вдруг отчаянно захотелось попасть внутрь.

Одна пожилая женщина остановилась рядом со мной и заговорила:

— В этом доме никто не хочет жить. У этого дома страшная история. Его считают проклятым. Говорят, там водятся привидения. Не хотела бы я ступить за эти двери.

Я хотела расспросить её подробнее, но она заспешила дальше по улице.

На следующий день была заключена сделка. Я купила этот дом. Мной двигала непреодолимая сила обладать им.

Уже был вечер, когда я наконец вставила ключ в замок и распахнула парадные двери дома 1140 на улице Роял. Дом встретил меня тишиной и запахом нежилого помещения. Вся мебель была завешена белыми покрывалами, на которых скопилась пыль. На высоких окнах висели тяжёлые шторы под старину.

Я прошлась по всем комнатам — заворожённая, очарованная. Внутри меня всё вибрировало. Я была охвачена томительным волнением, предвкушая что-то до сих пор мне неведомое.

Поднявшись на третий этаж, я толкнула закрытую дверь. И, к моему удивлению, она оказалась заперта. Я перебрала все ключи из связки, что у меня были, но ни один не подошёл. Ещё раз подёргав дверную ручку, я развернулась, чтобы уйти.

Позади меня раздался щелчок. И дверь медленно, со скрипом открылась.

Затаив дыхание, я толкнула её сильнее и вошла на чердак. Щёлкнула выключателем — и помещение наполнилось светом.

На полу стояло множество каких-то коробок, а у стены — что-то большое, завешенное покрывалом. Я стянула его. В воздухе закружилась пыль. Это было большое старинное зеркало.

Я открывала коробки одну за другой, сама не зная зачем — словно искала что-то важное. Что-то нужное. Добравшись до самой нижней коробки, моё сердце забилось быстрее. Я открыла её и стала рыться среди какого-то тряпья, пока мои пальцы не наткнулись на что-то твёрдое. Это была резная, судя по виду, старинная шкатулка. Я открыла её дрожащими руками. И наконец нашла его...

Он ждал меня. Он звал меня. Рубин на золотом колье призывно сверкнул.

Позади раздался тихий мужской голос с карибским акцентом:

— Гри-гри.

Я вздрогнула и, отдёрнув руку, резко обернулась. Но на чердаке, кроме меня, никого не было. Мой взгляд прошёлся по стенам, по углам. Я заглянула за коробки. Я была совершенно одна.

Руки вновь потянулись к рубину. И, наконец достав его, я надела колье на шею. Лежавший рядом кинжал следом оказался в моей руке.

Подойдя к зеркалу, я посмотрела на своё отражение. Красный рубин красиво лежал на моей груди. А из зеркала на меня смотрела надменная черноволосая женщина с тёмно-зелёными глазами, словно болотная тина, и холодной улыбкой на лице.

Она была прекрасна.

Теперь я знала, кто я есть...

[2] Папа Легба – лоа (дух вуду) , во время церемонии его вызывают первым, поскольку он открывает духовные врата, отделяющие Лоа от физического мира. Он является хранителем порталов, дверей и перекрёстков.

________________________________________________________________________________________________

 ВНИМАНИЕ! ОТКРЫТОЕ ГОЛОСОВАНИЕ!

Если вам понравилась эта история, проголосуйте за неё ЗДЕСЬ! 

Или нажмите на сердечко "Мне понравилось", при этом не забудьте поставить галочку видимости.

Без неё ваш голос учтён не будет. Спасибо за понимание.

Вы можете проголосовать за 3 истории.

________________________________________________________________________________________________

Читайте также:

История №1 _*_ История №3 _*_ История №4 _*_ История №5 

История №6 _*_ История №7 _*_ История №8