Дотронуться до неба. Ретро-роман. Часть 2. Глава 20

Глава двадцатая

(роман пишется в соавторстве с Идалией фон Тальберг)

Пару лет назад, ещё до войны, Артёму довелось несколько раз посетить невероятно модное в то время, а ныне закрытое уже властями артистическое кабаре «Бродячая собака». Не совсем по своей воле. «Новым искусством», на котором, в различных его проявлениях, специализировалось это заведение, как ни странно для дамы её склада ума и характера, весьма увлекалась баронесса фон Кейтриц, с которой у него тогда как раз завязалась близкая дружба. Сам же Артём смотрел на представителей этих новомодных течений преимущественно с ироническим прищуром, посмеиваясь над их излишней, причём, вне зависимости от пола, экзальтацией, а также неизменным «расчёсыванием» всяких своих причуд и перверсий. Творческие их потуги, демонстрируемые здесь же, были в основном не менее странными и не стоили особого внимания. Однако фрагмент одного из выступлений Басаргину всё-таки запомнился. То был поэт, также из новых, в первом же из своих произведений, декламируемых с драматическим, как водится, подвывом, объявивший, что он «гений». Этого места или в принципе, Артём Глебович так до конца тогда и не понял. Но строки одного из следующих стихотворений отчего-то его всё-таки зацепили. И, видимо, поэтому запомнились. Настолько, что немедленно возникли в памяти, стоило однажды впервые задуматься об их с Марго текущей  жизненной ситуации: «Повидаться не можем. Повидаться нельзя нам. Разве только случайно....»

Хотя особых препятствий для того, чтобы просто «повидаться» у них, разумеется, не было. Однако беда в том, что, миновав, наконец, чрезмерно долгую фазу робости и неуверенности в самой возможности своего существования, объединившее их чувство угрожающе быстро превращалось в настойчивого и требовательного господина, игнорировать приказания которого в обычной, повседневной жизни становилось всё труднее. А местами почти и невыносимо.

Считавший себя всю предшествующую жизнь натурой достаточно страстной, однако вполне способной при необходимости держать свои страсти в жёсткой узде, Артём теперь порой испытывал даже нечто, вроде растерянности, с каждым днем сильнее осознавая, насколько безоружен и слаб перед этой новой  любовью. И при том же — ни в одной из своих прежних историй не помнил себя настолько счастливым.

Испытывает ли нечто подобное его возлюбленная, он, как ни странно, не знал. Немногие свидания наедине, что они смогли себе позволить за те несколько недель, что теперь уже длился их тайный роман, были слишком коротки и исполнены страстью, утолить которую было столь же сложно, как и описать её словами. Да и кому из них нужны были в подобные минуты слова?

Потому, с некоторых пор, самым, можно сказать, заветным желанием Басаргина стало хотя бы раз заполучить любимую женщину в свои объятия не на считанные часы. Но как воплотить его в жизнь, было абсолютно неясно – до тех пор, пока способ вдруг не подсказала сама Маргарита. Причём, совершенно случайно. Просто поделившись в их последнее свидание новостью о том, что в середине марта будет на целых две недели избавлена от общества супруга по причине его служебной поездки в Казань...

Разумеется, сообщила она об этом вовсе не так язвительно. Однако Артём, давно знавший (хотя так до сих пор и не подавший виду – не только из деликатности, но и от неохоты неизбежно раскрывать в дальнейшем источник своего знания) о семейных проблемах Кронгхольмов, всё равно услышал это довольно отчётливо.

Впрочем, сейчас главным было отнюдь не это.

 – Послушай... – задумчиво проговорил он, и Марго сразу подняла уютно покоившуюся до того на его плече голову, глядя вопросительно и, как показалось, слегка настороженно. – Я подумал... может, если так, то и у нас выйдет провести больше времени вдвоём?

 – Конечно! – тут же радостно согласилась она. – Николая ведь не будет, а слугам я просто скажу, что задержусь в госпитале, потому...

 – Счастье моё, ты не поняла, – мягко перебил Артём и усмехнулся, в очередной раз дивясь про себя столь редкой по нынешним циничным временам адюльтерной неопытности своей возлюбленной, что до сих пор не переставала его возбуждать и одновременно умилять до самой глубины сердца. А затем нежно сдунул тонкую тугую спиральку локона, упавшую от слишком интенсивного кивка ей на глаза. – Я не о паре лишних часов сейчас говорю. Давай проведём вместе целую ночь?

 – Но как ты это себе представляешь?! Вернее, как я смогу это устроить...

 – Да очень просто! – воодушевлённый и обрадованный тем, что его идею не отмели априори и сразу же, Басаргин уселся в постели и мягко обхватил Маргариту, поднявшуюся следом, за плечи, разворачивая её к себе. – Очередное «ночное дежурство», только и всего! Разве кто-то в твоём доме знает их точное расписание?

 – Слуги-то, конечно, нет... В отличие от Николая, который может внезапно захотеть телефонировать из Казани домой. А меня там в этот момент не окажется...

 – Ну, значит, это будет внеочередное «дежурство»! Одна из сестёр заболела и попросила тебя её подменить! Можно организовать телефонный звонок из госпиталя...

 – Нет-нет, погоди! – поспешно отозвалась Марго, во взгляде которой в этот момент промелькнуло нечто, вроде смятения, которого её собеседник, продолжая расписывать преимущества своего плана, впрочем, даже не заметил:

 – Ты только представь! Весь вечер и вся ночь в нашем полном распоряжении!.. Как же давно я об этом мечтаю!

 – Я тоже, – с тихим вздохом призналась в ответ Маргарита: – Но всё же, прошу, дай мне время, не вынуждай решать это прямо сейчас!

 – Ну что ты! И в мыслях такого не держал...

Сообразив, наконец, что, верно, вновь чрезмерно на неё давит – а к чему подобное может с этой женщиной привести, с прошлого лета всё ещё помнилось преотменно, Басаргин вздохнул, покачал головой и, притянул возлюбленную к себе, прижавшись затем губами к её тёплой макушке.

Чёрт возьми, ну почему они, в конце концов, просто не встретились на несколько лет раньше, когда не было ещё никакого Кронгхольма, никаких супружеских обязательств и прочих, так мешающих им нынче, преград?!

Вот разве что отдал бы тогда свою единственную дочь блистательный граф Елагин простому петербургскому доктору? Без нынешнего его статуса в профессии, без материального положения, более, чем уверенного, но даже и теперь, пожалуй, всё равно довольно скромного, по меркам людей этого круга...

Он никогда не говорил о подобном с Маргаритой. Однако себе, раздумывая на эту тему, – а также о возможном дальнейшем развитии событий, задавал такие вопросы довольно часто. Как и ещё один: а согласится ли сама Марго настолько поменять свою жизнь, если вдруг однажды...

Впрочем, думать об этом сейчас было, наверное, ещё действительно слишком рано.

 – Хорошо. Оставим. Пообещай мне пока лишь подумать, могу ли я просто надеяться на нечто подобное? А уж как это устроить, если что, мы точно придумаем.

Разговор этот случился у них в конце февраля.

С наступлением марта, казалось, необычно погожего и солнечного, в заиндевевший, усталый от бесконечной зимы Петроград, постепенно начала прокрадываться весна. Ночи всё ещё оставались длинны, темны и морозны, но дни – уже слепяще-яркие, с громкими птичьими трелями в ясном небе, всё отчетливее напоминали: не за горами пора, что привычна для всех, кто родился и вырос в этом городе, но чаще всего так и остаётся навеки  чем-то  чуточку   мистически-необычным для каждого, кто  однажды  перебрался сюда из иных краёв.

Памятуя о данном, пускай и косвенно, обещании никоим образом более на Маргариту не давить, Басаргин вновь решился сделать в их отношениях небольшой «шаг назад» . Впрочем, скорее, лишь его половину, или даже треть – на большее сейчас не хватило бы и его стойкости, не говоря уж о том, что мучить без причины холодностью влюблённую в тебя женщину как минимум недостойно порядочного мужчины... Нет, он по-прежнему был к ней столь же нежен и внимателен, демонстрируя это при малейшей возможности. Просто не настаивал на чём-то большем. Включая и новые рандеву, коих не случалось уже недели две, что, учитывая нынешнюю стадию их романа и общий накал связанных с этим эмоций, вполне можно было бы считать подвигом аскетического самоотречения с его стороны. Тем не менее, давши слово, как известно, следует держаться. Что Артём, собственно, и делал, сублимируя, как выражаются поборники новомодных течений в психологии, свои эмоции в профессиональную деятельность. Благо здесь поле для приложения сил по-прежнему оставалось практически необъятным. Сплошной поток операций в госпитале Зимнего, не менее активная практика в больнице св. Магдалины, возобновленная работа над научной статьёй по пластической хирургии, а по сути, рабочий материал для будущей докторской диссертации...

Вынырнуть вновь из этого потока получилось лишь незадолго до собственных именин, которые Артём Глебович, впрочем, почти  никогда и не отмечал. Да и теперь бы забыл, если б не матушка, регулярно напоминавшая об их приближении в письмах, с явными намёками, что неплохо в связи с этим вновь навестить её в Москве... Увы, даже при всей искренней сыновней привязанности, последнее никак не помещалось в текущие жизненные планы Артёма примерно до Пасхи. Потому в своих ответных посланиях он столь же упорно их не замечал и вообще старательно обходил данную тему...

Зато примерно в это же самое время, наконец, дали щедрые всходы посеянные им ранее семена терпения.

В один из дней, когда они с Марго улучили в госпитале очередной момент наедине, в перерыве между объятиями и поцелуями, ещё более сладкими и острыми от нешуточной угрозы быть застигнутыми и с позором изобличёнными в «ужасном адюльтере», она сказала, что согласна приехать к нему на ночь. А затем вдруг прибавила, робко опуская вмиг затрепетавшие ресницы:

 – Если ты всё ещё этого хочешь, конечно...

Чем в очередной раз позабавила и невероятно тронула Басаргина, шумно выдохнувшего и закатившего в тот момент глаза: дескать, ну наконец-то! И немедленно получившего за это почти непритворную пощёчину и гордое прозвание «дурак».

 – Ну и пусть дурак! Зато самый везучий на свете! – рассмеявшись в ответ, он нежно поцеловал сперва только что покаравшую его длань, а затем, со всей страстью, всё ещё обиженно надутые на него губы...  – Когда?

 – Не знаю... Николай уехал только позавчера, вернётся ещё нескоро, но...

–... всё равно крайне глупо тратить впустую столь драгоценное время, – закончил за неё Артём и вновь коротко улыбнулся.– Я всё понял, дорогая, и всё устрою сам. Ни о чем не тревожься!

Послышавшиеся в этот же момент чьи-то пока отдалённые, но быстро приближающиеся шаги по коридору, заставили их отпрянуть друг от друга и, так же резко прекратив разговор, незамедлительно двинуться в разные стороны.

Впрочем, самое главное всё равно уже было сказано. И теперь, действительно, оставалось лишь действовать. Как? На самом деле, задумка с якобы внезапным ночным дежурством так и осталась у Басаргина основной. Только телефонный звонок в особняк Кронгхольмов, по размышлении здравом, и в самом деле, выглядел совершенно лишним тогда, когда можно было обойтись и простой запиской. Изготовил Артём Глебович её, в итоге, сам, а вот с надписью на конверте непременно требовалась помощь, так как его собственный, решительный и крупный почерк вряд ли мог хоть сколько-нибудь сойти за женский, даже в неискушённых глазах прислуги, к которой записка попадёт, будучи доставленной по домашнему адресу Марго.

Попросить о подобном одолжении – без дополнительных  объяснений и встречных вопросов – он мог попробовать, пожалуй, лишь у одной своей знакомой. Хоть отнюдь и не был уверен, что просьбу удовлетворят.

Однако Мари Блок, а это была именно она, не подвела и не разочаровала. Только чуть бровь приподняла, услыхав имя адресата – но, получив в ответ такой же мимический жест и лёгкое пожатие плечами, тем и ограничилась. Лишний раз подтвердив в глазах Басаргина репутацию настоящего товарища и глубоко деликатного человека.