Душа Пустыни

Остин Дессен:

Остаток дня растворился в работе. После доклада Солтфера и распределения задач Остин не покидал палатку штаба и стул за раскладным письменным столом.
Перед ним лежал раскрытый журнал экспедиции. Один за другим на его страницы ложились события последних недель: неисправность стихий Южного материка; доклад мастера Эдельхардт о попытке восстановить их работу; полученные сведения о Хранителях – древних сущностях, отвечающих за стихии и времена года. Пробуждение Райшшана, Нэхид, Азэрри, Кахррамана. Восстановление воздушных и водных течений, навигации, вулканизма, солнечного цикла, сезона дождей, плодородия и Закона. Явление Бога Предела. Решение, принятое в Храме на вершине «Границы Мира».
Он писал вдумчиво, тщательно подбирая формулировки. Этот документ уже не был обычным отчётом экспедиции. Ему предстояло стать первым официальным свидетельством рождения нового государства.
«Государство Иффат эр’Риэде».
Несколько раз Остин откладывал карандаш и подолгу смотрел на последнюю строку, а потом возвращался к письму.
Следующие страницы уже не описывали прошлое – они были посвящены будущему.
Южный материк ожил. Следовательно, Империи предстояло определить своё к нему отношение. Остин не имел права принимать такие решения самостоятельно. Он не мог заключить союз, не мог определить границы, не мог говорить от имени Императора там, где речь шла о судьбе государств. Но до получения новых распоряжений именно он оставался единственным официальным представителем Империи на Южном материке. Более чем достаточно, чтобы понимать масштаб ответственности.
Он сделал отдельную пометку:
«До получения воли Его Императорского Величества все действия Империи на Южном материке должны быть направлены исключительно на обеспечение безопасности населения и восстановление нормальной жизнедеятельности».
Остин перечитал написанное, зачеркнул и переписал строку:
«…на обеспечение безопасности населения и помощь в становлении государственных институтов Иффат эр’Риэде».
Так было точнее. Карандаш снова замер. Следующий вопрос был значительно сложнее: где заканчивается помощь и начинается вмешательство?
Ответа на данный момент не существовало. Остин на несколько секунд закрыл глаза, мысленно возвращаясь к словам Аэлара Ксаритэля:
«Я был отсечён без выбора. Не позволяйте ни одной новой эпохе начинаться так же».
Остин считал, что понимает его слова иначе, чем это делают другие. Помощь не должна превращаться в зависимость. Империя могла дать инженеров, врачей, учителей, инструменты, семена... Но она не должна выбирать министров, не должна писать законы, не должна править вместо тех, кому принадлежит эта земля. Южный материк уже однажды лишили права выбирать собственное будущее.
Он поставил последнюю точку.
«Цель Империи – сделать собственное присутствие со временем ненужным».
Остин перечитал написанное и неожиданно понял, что сформулировал не приказ и не отчёт, а собственный принцип.
Он аккуратно закрыл журнал, встал из-за стола и растёр лицо руками.
Солнце уже клонилось к горизонту. Между палатками потрескивали костры. Имперцы разговаривали без недавнего напряжения, а со стороны оазиса доносились голоса жителей, ещё не до конца веривших в произошедшие изменения.
Экспедиция закончилась. Работа – только начиналась.


Остин остановился рядом с Тероном.
Взгляд скользнул по купцу, по Беккету, по Эрлу и остановился на Зейне.
– Пытаешься переманить моего снабженца? – он выдержал паузу. – Значит, начинаешь мыслить как правитель.
Все посмотрели на него.
– Государство строится людьми, не зданиями, – он посмотрел на Терона. – Хороший снабженец способен выиграть войну задолго до первого сражения.
Он перевёл взгляд на Беккета.
– Хороший командир способен сделать так, чтобы этой войны вообще не произошло.
Наконец снова посмотрел на Зейна.
– Но пока Терон входит в состав имперской экспедиции, – он кивнул, – а экспедиция ещё не завершила работу. Когда мы поймём, какие задачи стоят перед Империей, а какие – перед Иффат эр'Риэде, каждый сможет принять решение сам. И я сочту это решение правильным, каким бы оно ни оказалось.
Остин легко хлопнул принца по плечу:
– Не торопись, Зейн. Сегодня мы разбудили материк. Завтра начнём строить государство. Это разные задачи.

Остин уже собирался вернуться к палатке штаба, когда краем глаза заметил движение у одного из костров. Антея, устроившись прямо на расстеленном плаще, приветственно подняла двухлитровую бутылку янтарного виски. Рядом сидела Лаура, охлаждая кружки магией.
Остин несколько секунд молча наблюдал за происходящим.
– Интересно, – уголок его губ дрогнул. – Я так и не выяснил, каким образом Антея в который раз оказывается обладательницей стратегического запаса земного алкоголя.
Он посмотрел на Беккета, потом на Эрла, Терона и Зейна.
– Полагаю, нам предлагают обсудить вопросы международной политики в менее официальной обстановке.
Ладонь легла на плечо Беккета.
– Идёмте.
Уже сделав несколько шагов к костру, Остин обернулся:
– Правда, организаторы выдвинули какое-то музыкальное условие участия, – он на секунду задумался. – Поскольку содержание неизвестно, предлагаю сослаться на незнание языка оригинала.
Они подошли к небольшому островку уюта посреди строгого, по-военному упорядоченного лагеря.
Остин опустился на корточки и поставил кружки рядом с бутылкой.
– Если музыкальное испытание является обязательным условием получения напитка, могу предложить альтернативу.
Он устроился поудобнее.
– Эти трое, – кивнул в сторону Эрла, Терона и Беккета, – исполнят гимн Империи. После чего, полагаю, вы добровольно отмените культурную программу.

...

Антея Гея:

В саванне беседуют два льва.
Один:
— Надоели мне эти туристы. Гоняют на джипах туда-сюда, пьют водку, матерятся.
Второй:
— Да-а, а потом мобила в животе трезвонит.

Первые глотки обжигают горло — резко, горячо, будто виски хочет напомнить, что жизнь всё ещё настоящая, осязаемая, даже если вокруг всё кажется сном. Тёплое жжение спускается по пищеводу, и на секунду мир становится чуть проще: есть только этот берег, этот костёр, этот золотой отблеск кружки и тихий, вечный шум океана.
И тут краем глаза замечаю, как к нам подходят мужчины. Остин ставит кружки рядом, но вместо «Ласкового мая» предлагает троим исполнить гимн Ильверима — и я сначала непонимающе хлопаю глазами, а потом вижу, как Лаура, округлив глаза, едва заметно качает головой — и смех сам вырывается из груди, лёгкий, неожиданный, как искра, сорвавшаяся с пламени.
— Можно и без гимна, — говорю я, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно проскальзывает весёлая дрожь. Янтарная жидкость наполняет кружки, а Лаура добавляет льда — тот покрывает дно с тихим, приятным треском, словно ставит точку в споре о репертуаре. — Но точно не без культурных программ.
Мужчины берут свои кружки, а я снова поворачиваюсь к океану, словно вслушиваясь в шум волн, которые разбиваются о прибрежные камни с размеренной, древней настойчивостью. Здесь, в этом ритме, есть что-то успокаивающее: волны не спрашивают, не спорят, не требуют ответов — они просто идут вперёд, снова и снова, будто знают, что время всё расставит по местам.
Сейчас, сидя тут, в окружении друзей, я вдруг начинаю понимать, как сильно скучаю по любителю «Queen». По его упрямству, по его привычке спорить о смысле каждой строчки. По тому, как он всегда знал, что именно нужно сказать, чтобы ты вдруг перестала бояться. Уже несколько дней или даже недель мы вообще не говорили — со всеми этими испытаниями, активациями, пирамидами, выборами и вечными «надо успеть». Время сжалось в тугую пружину, и в ней не осталось места для простых разговоров. А ещё я понимаю, что так и не рассказала Аарону, что на меня сошла благодать Боженьки в виде вернувшейся эмпатии.
Костёр потрескивает, искры взмывают вверх и растворяются в темноте, а океан продолжает свой бесконечный разговор с берегом. И в этом шуме, в этом свете, в этих лицах рядом я вдруг чувствую, что, возможно, именно так и выглядит счастье — не громкое, не пафосное, а тихое, потрескавшееся от усталости, но настоящее.
В голове сами собой возникают строчки из песни Roxette, и я начинаю их мурлыкать себе под нос, тихо, почти беззвучно, так, чтобы никто не услышал, но чтобы самой не потерять этот ритм:
Listen to your heart, when he’s calling for you. Listen to your heart, there’s nothing else you can do.
Слова ложатся на шум волн, сливаются с ним, и кажется, что в них есть какой-то ответ — или хотя бы намёк на него. И пусть я не знаю, правильно ли я всё делаю, пусть впереди ещё столько всего, что сейчас, в этот вечер, мне хочется просто сидеть здесь, чувствовать тепло кружки в ладонях, видеть, как огонь рисует причудливые тени на лицах друзей, и верить, что мы все доберёмся до того берега, где не нужно будет постоянно выбирать между долгом и счастьем.
Оборачиваюсь и вижу улыбающегося комиссара.
— Что?
— Роксет?
— Само как‑то.
— А мне нравится другая.
— М‑м?
И тут происходит невероятное. Остин Дессен, Имперский комиссар, назначенный его императорским величеством, начинает петь, причём почти не фальшивя, хоть и голос у него совсем не похож на голос Мари Фредрикссон. В нём нет той хрустальной высоты, но есть что‑то своё — глубокое, чуть хрипловатое, будто каждая строчка прошла через сотни дорог и битв.
— I’ll tell you what I’ve done, I’ll tell you what I’ll do…
Он поёт, и в этом есть какая‑то странная, почти священная нелепость: посреди чужого материка, у костра, рядом с остывающими после дневной жары пирамидами и мерцающими в темноте огоньками поселения, комиссар поёт поп‑песню, будто это самый естественный процесс.
Я сижу, не шевелясь, и слушаю. И вдруг понимаю: это не просто песня. Это его способ сбросить с плеч тяжесть ответственности, всех тех «должен», что висят на нём, как тяжёлые доспехи. Он поёт, чтобы на минуту стать просто Остином — не комиссаром, не судьёй, а человеком, который хочет, чтобы рядом было тепло.
А он продолжает, уже увереннее, будто голос наконец‑то нашёл свою дорогу в этом воздухе, в этом шуме волн:
— The moon is alright… The freeway's heading south… My heart is going Boom!
И я подхватываю. Мой голос сплетается с его, не идеально, не стройно, но по настоящему и от души. И в этом несовершенстве — своя правда:
— The night is so pretty and so young… The night is so pretty and so young… So very young...
Когда мы заканчиваем, повисает короткая тишина — та самая, которая бывает после чего‑то важного. Потом Лаура хлопает в ладоши, не сдерживаясь, и восклицает:
— Ещё! Давайте ещё что‑нибудь!
Маг тянется к бутылке, доливает в кружки по чуть‑чуть, и этот жест — как знак: вечер только начинается. Пламя костра вздрагивает от лёгкого порыва ветра, и тени пляшут на наших лицах, делая нас на мгновение другими — моложе, свободнее, будто все наши раны и шрамы сейчас не имеют значения.
Я смотрю на океан, и мне кажется, что волны подпевают нам, подхватывают ритм, даже если слов не знают. И в этот момент я вдруг чувствую, как внутри что‑то щёлкает, встаёт на место — будто вернулась не только эмпатия, но и способность радоваться простым вещам: костру, песне, смеху друзей, даже тому, как странно и правильно звучит голос комиссара, поющего Роксетт “про машину” посреди чужого мира.
— Знаешь, — говорю я тихо, почти шёпотом, наклоняясь к Остину, — мне нравится, что ты это сделал. Просто взял и спел. Без повода и без протокола.
Он чуть пожимает плечами, но в его взгляде мелькает что‑то тёплое.
Мы сидим так ещё долго: поём, смеёмся, спорим, кто знает больше старых хитов, и каждый куплет — как маленькая победа над тишиной, которая пыталась нас поглотить. Даже нерпы, кажется, подплывают чуть ближе, будто и им интересно, что это за странные существа так громко и радостно шумят на берегу.
А потом, когда небо станет совсем тёмным и звёзды загорарятся над океаном, как рассыпанные бриллианты, придет пора возвращаться к своим палаткам. Ведь, несмотря на то, что мы включили все пирамиды, работы меньше не стало.

...

Терон Миттар:

До выступления.

Портальная магия Лауры вернула их сюда за час – после недель пути это казалось невероятным. Он все еще не мог привыкнуть к мысли, что они больше не в центре пустыни, а здесь, у знакомого побережья, где воздух пах солью и уже не обжигал горло сухим зноем. Он поднял голову, когда заметил Зейна, стоящего на границе лагеря. Юный эмир выглядел потерянным. Не тем надменным мальчишкой, который требовал уважения к своей крови, а человеком, который только что получил в руки целый мир и не знал, что с ним делать.
Терон стоял у тюков с вяленым мясом, пересчитывая остатки припасов, когда к нему подошел Зейн. Он даже не сразу поднял голову – думал, что юный эмир просто идет мимо. Но голос Зейна, твердый и почти взрослый, заставил его замереть.

Терон медленно выпрямился, держа в руке мешок с мясом, и уставился на Зейна так, будто тот только что предложил ему самому править. Он перевел взгляд на Эрла, потом на Беккета, потом снова на Зейна.
– Главным Управляющим в безлюдной пустыне? – уточнил он, и в его голосе послышалась та самая привычная насмешка, за которой он прятал удивление. – Ты понимаешь, что это значит? Тебе придется строить снабжение и транспортировку с нуля, эмир. Устанавливать нормы расхода воды, копать каналы, организовывать первые караваны. Это очень тяжелая и неблагодарная работа.
Он хотел сказать что-то еще, но запнулся, заметив, как серьезно смотрит на него юный эмир. Ирония застряла в горле. Он вдруг понял, что Зейн не шутит. Он действительно хочет, чтобы Терон стал частью его нового мира.
- Я понимаю, - твердо ответил Зейн. – Именно поэтому она по силам тебе.
– Я буду отчитываться перед тобой? – спросил он, чуть склонив голову набок, и в его голосе появилась уже не насмешка, а настоящий интерес. – Или я буду тем, кто скажет тебе, что ты неправ, а ты будешь делать вид, что слушаешь, и все равно сделаешь по-своему?
Он услышал за спиной шаги и, обернувшись, увидел Остина. Комиссар стоял с тем самым выражением лица, которое он носил, когда собирался сказать что-то важное, но без лишней торжественности..
– Пытаешься переманить моего снабженца? – спросил Остин, и в его голосе послышалась едва заметная насмешка. – Значит, начинаешь мыслить как правитель.
Он перевел взгляд на Терона, и тот почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Остин смотрел на него не как на подчиненного, не как на временного помощника, а как на человека, чья работа имела значение. Как на того, без кого они бы не справились.
– Хороший снабженец способен выиграть войну задолго до первого сражения, – сказал Остин, глядя прямо на него. – А экспедиция еще не завершила работу.
Терон стоял, слушая Остина, и чувствовал, как внутри него смешиваются гордость и легкое замешательство. Он привык быть тем, кто считает, кто следит, чтобы никто не умер с голоду, но никогда не думал, что его работа может значить так много. Никто никогда не говорил ему таких слов.
– Я еще не согласился, – сказал он, но голос его прозвучал мягче, чем он хотел. – Но если соглашусь, ты, эмир, будешь жалеть, что вообще меня знаешь. Потому что я не умею прощать ошибки в учете. Даже если их совершает эмир.

Терон уже опустился на корточки у костра, когда Остин предложил исполнить гимн Империи. Он взял кружку, повертел в руках, принюхался и подозрительно прищурился.
– А это что за зверь? – спросил он, глядя на Антею. – Я, конечно, пробовал разные напитки. Настойки, травяные отвары, даже однажды пил что-то, что кочевники называют «огнем пустыни». Но это... – он поднес кружку поближе к свету костра. – Это выглядит как чай, который не заварили как следует.
Он сделал маленький глоток, и его глаза слегка округлились. По телу разлилось неожиданное тепло, и он снова поднес кружку к лицу, чтобы еще раз вдохнуть запах.
– Ну и ну, – сказал он, облизнув губы. – Вкус странный. Но после первого глотка хочется попробовать еще. Я уже понимаю, почему Антея прячет это от всех.
Он снова отпил, уже смелее, и, чувствуя, как виски разливается по груди, добавил с легкой усмешкой:
– Если я начну петь гимн Империи после этого, прошу заранее простить меня всем, кто будет вынужден это слышать.
Он сделал еще один глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, и подумал, что, возможно, в этом напитке есть что-то магическое. Он еще не знал, что это за магия, но она ему нравилась. Особенно потому, что она не требовала ни заклинаний, ни ритуалов – только кружку, огонь и компанию, которая могла оценить его шутки. Даже если они были не самыми удачными.

...

Остин Дессен:

Прохладный вечерний бриз со стороны океана постепенно выдувал из головы остатки слишком длинного дня. Остин сидел на расстеленном плаще, держа в руках железную кружку с золотистой янтарной жидкостью. На дне плавал тонкий диск льда, созданный магией Лауры. Первые два глотка обожгли горло отборным земным торфяным солодом, оседая в груди глубоким, расслабляющим теплом. Атмосфера с треском костра, заново ожившим шумом волн и усталыми, но живыми лицами вокруг располагала к короткой передышке перед долгим политическим марафоном.
Когда Антея замурлыкала под нос знакомый мотив, Остин слегка повернул голову, слушая её тихий голос. В памяти мгновенно всплыли земные записи, радиоэфиры и текстовые матрицы, которые он когда-то считал просто бытовым шумом.
– Roxette? – тихо переспросил он, встретив её взгляд.
– Само как-то.
– А мне нравится другая.
– М-м?
– Не стоит.
– Почему? – удивилась Антея.
– По соображениям международной безопасности.
Эрл, не произнёсший за всё время ни слова, вдруг спросил:
– О чём песня?
Остин посмотрел на него, перевёл взгляд на сидевших неподалёку Зейна, Беккета и Терона. Молодой эмир и новоиспечённый командир с искренним любопытством ждали иномирную песню, должно быть, ещё помня, как они кричали хиты «Нирваны» и «Металлики» в ночное небо пустыни. Остин за долю секунды оценил ситуацию. Исполнить «Sleeping in my car» в оригинале перед молодым эмиром, Светоносцем и оруженосцем означало создать проблему дипломатического характера. Требовалась срочная филологическая адаптация.
– О сложностях организации ночлега в условиях ограниченной гостиничной инфраструктуры, – ответил он. – Зейн, Беккет, запоминайте и пойте вместе со мной повторяющуюся строчку «Sleeping in my car». Эрл?
Воин поднял взгляд.
– Ты на музыкальном инструменте не играешь?
– Как менестрель?
– Да.
– Нет.
– Поёшь?
– Нет.
Остин сделал небольшой глоток виски, опустил кружку на песок и чуть подался вперёд, уперев локти в колени.
– Тогда хотя бы щёлкай пальцами.
Голос у Дессена был не певчий – с глубокой, чуть хрипловатой низом интонацией человека, который привык отдавать приказы.
– Sleeping in my cart, – выдохнул Остин в тишину костра, переиначивая «машину» на понятную местным «повозку», и щёлкнул пальцами. – I'm gonna kiss you...
Уголок его губ дрогнул, когда он заметил, как вытянулось лицо Беккета, пытавшегося уловить смысл.
– Sleeping in my cart, I'm gonna tickle you... Staying in the back seat of my cart... Fooling 'round, oh... oh...
Остин чуть закинул голову, глядя на проступающие над океаном звезды. Вдохи между строчками выходили естественными, чуть усталыми.
Голос набрал силу, плотность, в нём прорезалась та самая уверенная хрипотца:
– So come out tonight to take you for a road, this creaky old wagon, the fiddler is getting wild...
Он коротко перевёл дыхание, качнув головой в такт:
– Baby babe, we're moving so fast, I try to hang on, oh-oh.
Остин посмотрел на молодых людей и кивнул, предлагая повторить.
И они подхватили:
– I try to hang o-о-оn!
– Yeah! – удовлетворённо кивнув, завершил строфу Остин.
Антея с усмешкой следила за тем, как заменяются понятия, а Остин, уже не скрывая ироничной усмешки, продолжил, выделяя интонацией каждую строчку:
– Sleeping in my cart! I'm gonna impress ya!
Sleeping in my cart! I'm gonna hug ya!
Staying in the back seat of my cart...
С мягким вдохом и едва заметным смешком в голосе:
– Having fun, oh yeah!
Теперь уже Зейн и Беккет не отставали, старательно пропевая призыв провести ночь в повозке. Судя по выражениям их лиц, оба начали понимать, что объяснение Комиссара о «сложностях организации ночлега» было не совсем исчерпывающим.
– Sleeping in my cart! I'm gonna obsess ya!
Sleeping in my cart! I'm gonna cheer ya!
Laying in the back seat of my cart...
Making love, oh yeah!
Антея, больше не в силах сдерживать улыбку, вторым голосом подхватила на взлёте:
– The night is so pretty and so young... The night is so pretty and so young... So very young, yeah!
Их голоса сплелись над костром – её чистый, высокий и его глухой, уставший. В этом действительно была странная правдивость момента.
Строку припева уже запомнили все без исключения и с готовностью и ожиданием прокричали:
– Oh, sleeping in my cart!
Дессен сделал глоток виски из кружки.
– I will undress you, – не пропел, а проговорил он тоном, которым ставят точку. – Всё.
– Эй! – попыталась подстегнуть Антея.
Остин качнул головой.
– Достаточно. Дальнейшее содержание несовместимо с моими должностными обязанностями, – он произнёс это так, словно дочитал параграф суточного отчёта, и заглянул в свою пустую кружку.
На секунду повисла тишина, разбавляемая только тихим треском углей и шумом прибоя.
Он поднял взгляд.
– Лаура, ты, кажется, упоминала Queеn? Твоя очередь.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Реакция Терона заставила Зейна затаить дыхание. Ответный вопрос купца прозвучал не как отказ, а как испытание: «Я буду отчитываться перед тобой? Или я буду тем, кто скажет тебе, что ты неправ, а ты сделаешь по-своему?»
Зейн открыл было рот, чтобы ответить – сказать, что ему нужен человек, знающий свое дело, а не покорный слуга, но появление Комиссара Дессена оборвало разговор на полуслове.

Слова Комиссара о том, что Терон пока остается частью имперской экспедиции, не разочаровали Зейна. Напротив, он услышал в них благоразумие, которого ему самому пока не хватало. Господин Комиссар не отобрал надежду, но указал на рамки Закона и порядка. А его легкое хлопанье по плечу и фраза: «Не торопись, Зейн. Сегодня мы разбудили материк. Завтра начнем строить государство», - сняли с груди неподъемный груз. Завтра.

Комиссар кивнул в сторону костра, где Антея и мастер Лаура снова разложили ковры и разливали иноземное питье, так хорошо горячившее кровь. В первый раз за весь этот сумасшедший день Зейн искренне улыбнулся. Напряжение, сжимавшее обручем виски, окончательно отпустило. Он шагал вслед за Дессеном, Избранным и остальными к уютному огню, не смея пошутить о возможных последствиях пения господина Тайринфера и Терона.
Улыбаясь про себя, Зейн скрестил ноги и опустился на сухой песок рядом с костром, чувствуя, как приятное тепло отгоняет ночную прохладу побережья. Взгляд Зейна задерживался то на открытой бутылке виски, то на смеющихся женщинах, то на суровых воинах, усевшихся рядом. Он перевел взгляд на Терона и негромко вернулся к неоконченному разговору – так, чтобы слышал только он:

- Если ты скажешь мне, что я не прав, Терон... я сначала разозлюсь, потом пересчитаю остатки зерна в амбарах, пойму, что ты прав, и сделаю так, как надо для людей. А если сделаю по-своему и ошибусь — ты будешь первым, кому я разрешу сказать «я же предупреждал». Договорились?

Он открыто посмотрел на купца, а затем перевел взгляд на Антею, напевавшую чужую этой земле песню. Он вспомнил ночь после испытания Огненной птицы и то, как иноземцы кричали звездам что-то тревожаще-завораживающее, так же собравшись вокруг костра мастера Лауры и Антеи. Комиссар назвал пение Антеи словом «Роксет», и она приняла это, предоставив ему право продолжить. Зейн выслушал пояснения Комиссара к балладе с подобающей будущему правителю серьезностью. В конце концов, ночевать в повозке среди песков - действительно не слишком приятно. Но когда Комиссар выдохнул первое «Проведём ночь в моей повозке. Я поцелую тебя...», у Зейна слегка приоткрылся рот. Беккет рядом старательно и с выражением повторял строчку про ночевку в повозке, но с каждой новой строчкой - от «Я впечатлю тебя» до абсолютно недвусмысленного «Заниматься любовью» - и его лицо вытягивалось все сильнее, а в глазах загорался огонек плохо сдерживаемого смеха.

«Сложности организации ночлега?!» - пронеслось в голове у Зейна, но он уверенно вторил вместе с Беккетом «Проведём ночь в моей повозке!». Это было дерзко, двусмысленно и смешно. К ним присоединилась Антея, своим чистым голосом поддержав Комиссара, а в финале Дессен строго отчеканил: «Я раздену тебя. Всё», - и Зейн больше не мог сдерживаться. Он уткнулся лицом в свои колени, и его плечи затряслись от беззвучного, а затем и вполне слышимого смеха.

- Если в Ильвериме так организуют «ночлег» во всех походах и экспедициях, то я понимаю, - кое-как выдавил из себя Зейн, вытирая тыльной стороной ладони слезу с щеки и переводя взгляд на Беккета. - Почему Империя расширяется с такой невероятной скоростью!

Беккет пытался держаться, но, глядя на Зейна, и сам уже покатывался со смеху.
Когда смех утих, а в воздухе повисла пауза предвкушения следующей «земной» песни, Зейн вдруг огляделся по сторонам. Костер трещал, рассыпая искры, море несло свои волны к берегу, уважаемый Комиссар пел песни, великая маг разливала виски, Избранный смотрел на все это, как на что-то привычное, а за их спинами, чуть дальше по побережью, в темноте мерцали огоньки его родного селения.

Его селения. Сегодня Душа Пустыни проснулась, услышав его имя. Сегодня он стал Эмиром Иффат эр’Риэде. И эти великие люди, сделавшие для его народа невероятное, сейчас сидели на его земле. А он... просто слушал? В груди Зейна что-то дрогнуло. На смену растерянности пришло гордое чувство хозяина дома. Они - его гости.

Зейн прищурился, всматриваясь в длинные тени за пределами света костра, и, заметив знакомый, юркий силуэт, негромко кликнул:

- Шван! Я знаю, что ты там спрятался. Иди сюда!

Из тьмы, виновато переступая с ноги на ногу, выскочил тёмноглазый мальчишка из селения. Он с диким восторгом и страхом глазел на великих имперцев и мага, не смея подойти ближе.

- Бегом в деревню, - мягко, но тоном, не терпящим возражений, приказал ему Зейн на родном наречии. - Найди Харуна. Скажи, пусть берет свой ребаб и идет сюда. И пусть захватит из погреба настойку из фиников и дикой фисташки - ту самую, огненную воду, что приберегали для больших праздников. А еще заскочи ко мне в шатер и принеси мою дарбуку. Живо!

Мальчишка просиял, с уважением и трепетом глянул на юного эмира и мгновенно растворился в темноте.

Зейн повернулся к костру. В его взгляде зажегся огонь южного гостеприимства.

- Вы показали нам свои традиции, господин Комиссар, - Зейн открыто и с улыбкой посмотрел на Остина, а затем на Антею и Эрла. - И я невероятно благодарен вам за этот вечер. Но вы - гости этой земли, а сегодня у нее снова появился эмир. Я предлагаю отпраздновать рождение нового мира не только заморским питьем и хлопками!

Спустя несколько минут из темноты прибежал запыхавшийся мальчишка, аккуратно передав Зейну его любимый барабан - туго обтянутую кожей глиняную дарбуку. Вслед за ним к костру, немного стесняясь, подошел горбатый Харун, бережно держа в руках потертый деревянный ребаб, и пара молодых парней с кувшинами крепкой финиковой настойки. Зейн подвинулся, освобождая немного места у огня, а сам уселся поудобнее, уложив дарбуку на колено. Пальцы юноши привычным, ловким движением ударили по мембране, выдав глубокий, сочный, бархатистый бас - «Дум... тр-р-р... так!» - от которого звонко отозвался песок у ног. Харун улыбнулся, провел смычком по струнам ребаба, и над побережьем поплыла протяжная и одновременно невероятно знойная восточная мелодия, оживляющая даже бесплодную пустыню.

Местные налили имперцам в кружки густой, пахнущий пряностями и смолой финиковый напиток, и Зейн поднял свою кружку:

- За то, чтобы на этой земле больше никогда не было засухи. За гостей, ставших друзьями. И за то... чтобы вы узнали, как умеет гулять Юг!

Ладонь Зейна с силой ударила по барабану, задавая быстрый, чеканящий ритм, под который песок вокруг костра сам начинал танцевать.

- Мастер Лаура? - Зейн с азартным любопытством повернулся к магу, подхватывая заданный темп. - Передаю вам ход!

...

Лаура Эдельхардт:

❝— Уже была спета песня, созывается совет братства!
— Ни на одну минуту нельзя оставить вас без присмотра! Как дети малые!❞
Пираты Карибского моря: На краю Света (Pirates of the Caribbean: At World's End)

Хор Реборна и вишневая девятка черный бумер

Раньше Мэхаттэб не закрывали тучи, их здесь попросту не было – только узкие белесые полоски, которые тут же уносил порыв ветра. Теперь в пустыне было… темнее, но уютнее – перекошенные и переплетенные линии маны наконец выровнялись и ощущались как энергия, а не как клубок наскоро скрученных нитей. Даже Земля с Водой стали… роднее, что ли. Но не для Зейна, с Хранителями он получил шанс освоить Элемент Земли нормально, а не коряво, но именно что шанс. Не безнадежен, но ученики – не мое. Усвоит урок – может, толк и выйдет. Нет – так нет. В мире столько островов и вновь пробуждающихся вулканов, трещины в пространстве еще тоже оставались, мало, но были. Больше всего – на Темном и рядом. Кристалл связи завершен, оставался сигнальный – и это сложнее, он должен реагировать на колебания маны и первые признаки аномалий, значит, минимум пять сжатых рунных цепочек по сто связок каждая. Нужно время. И покой. А какой тут покой под «машину»? Это я привыкла к пластинкам с земными песнями, а вот остальные… Я больше Queen люблю и особенно Show must go on и Don’t stop me now, но и в этом есть свой стиль. И если бы это мы с Антеей пели «машину», после «Рюмки водки»-то, но нет, выступил с песней комиссар. Песен Roxette я знаю меньше, но How do you do спою легко. Только… надо ли? «Машины» с головой хватило, ага. В… культурной обработке, правда, и не до конца, но смешно, правда, смешно. Я эти выражения лиц надолго запомню. Философскую отрешенность ко всему мирскому сохранял разве что Идефикс, и то, пока не пришлось одолжить попону, плащ Стрэнджа тоже решил участвовать, шевеля алой тканью.

- Queen, да, конечно! – расставаться с бирюзой не хотелось, и я так ее и ношу, только без накидки – тут и так жарко это раз, а два… теперь я вообще не могу замерзнуть, в принципе. – Антея, часть из чаепития Безумного Шляпника на бис и?..
- I want to break free!
- Принимается. Забирай первый куплет, припев – вместе. Плащ, ты дирижер, никто и не сомневался, - артефакт одобрительно пошевелился и поднял края, как крылья. – Do not stop me now, I want it all? Хором?
- Давай. И Нирвану?
- И Нирвану.

Пить то, что принесли местные... Меня и виски не особо забирает – вкус после пирамиды Азэрри я ощущаю очень слабо – тут, чтобы нажраться как говорят земляне «до зеленых чертей» ящик нужен, не меньше. А вот инструменты – это хорошо, не придется за своими на Темный мотаться. Непривычные, но попробуем. А кто будет тренькать раньше, чем надо, руки в копыта превращу. Повторяю в голос, чтобы не портили мне песни любимой группы. Струны как струны… Вроде. Ну, начали.
- I want to break free
I want to break free
I want to break free from your lies
You're so self satisfied I don't need you
I've got to break free
God knows, God knows I want to break free.
It's strange but it's true
I can't get over the way you love me like you do
But I have to be sure
When I walk out that door
Oh how I want to be free, Baby
Oh how I want to be free,
Oh how I want to break free…
И это они называют ритм? Вот надо было сразу руки в копыта, надо.
- Oh how I want to be free, Baby
Oh how I want to be free,
Oh how I want to break free…
Искры костра, шум волн внизу и что-то похожее на музыку. Пластинка играла бы точнее и голос, голос. У меня совершенно не такой, выше на несколько октав, но какая разница… У Roxette так-то тоже другой.
- Tonight I'm gonna have myself a real good time
I feel alive, and the world, I'll turn it inside out. Yeah!
I'm floating around in ecstasy
So don't stop me now, don't stop me
Cause I'm having a good time, having a good time
Don't stop me now. I'm having such a good time
I'm having a ball
Don't stop me now!
If you wanna have a good time, just give me a call
Don't stop me now (Cause I'm having a good time)
Don't stop me now (Yes, I'm having a good time)
I don't wanna stop at all, yeah!
Хмм… маловато позади скал, маловато, не хватит на полный круг. Хоть какой-то толк от бычары, что Земля теперь со мной почти как Металл до Южного материка. Три плиты хватит, должно, да.
- Вы у Нэхид это же пели?
- Нееееа, - есть свои плюсы в нечувствительности к алкоголю – меня-то на поворотах не заносит. Куда вам столько, в океан грохнетесь, а там не только нерпы. – We are the champions. Но повторяться не стильно. Поэтому... – сделаем звук погромче, меня даже не так сильно раздражает то, что не всегда попадают в ритм. - I want it all. Тут тональность выше бери, ты же не хочешь лягушачьими лапками играть, даа?
Слабый народ пошел, молний они боятся. Всего-то пару разрядов рядом. Надо было еще одну плиту добавить, береговая линия достаточно широкая. В пирамиде была нефритовая пудра, здесь - песок, вместо звона труб музыка народа пустыни.
- Зря мелкий эмир это принес. Как оно там?
- Ребаб.
- Вот.
- Я все вижу. О, это уже можно слушать без кровоточащих ушей. Aааdventure seeker on an empty street
Just an alley creeper, light on his feet
A young fighter screaming, with no time for doubt
With the pain and anger can't see a way out
It ain't much I'm asking, I heard him say,
Gotta find me a future, move out of my way
I want it all, I want it all, I want it all, and I want it now
I want it all, I want it all, I want it all, and I want it now
- I'm a man with a one track mind
So much to do in one life time (people do you hear me?)
Not a man for compromise
and where's and why's and living lies
So I'm living it all, yes I'm living it all
And I'm giving it all, and I'm giving it all!
Подруга по чаю, который был не чай, поделись попоной Идефикса, а? Нирвану я тоже люблю, но под нее меня не уносит так, как под Queen. И этот ребаб ничего, им и врезать можно. Предварительно утяжелив в несколько десятков раз. Мало ли, вдруг мы кому-то в пустыне спать мешаем своим концертом?
- Есть идея.
- Хм? – азарт уступал место привычной лени.
- Фейерверки! Ты же у нас Огонь!
- Как бы да…
В небе Оредеа Зарифф распускаются огненные цветы, золотые, алые, пурпурные. Интересно было экспериментировать с температурой – самые жаркие – те, что ближе по цвету к пурпуру, золотые искры, что таяли в океане, гасли с легким шипением. Может, все же сходить на Темный за ящиком виски, а?..

...

Эрл Тайринфер:

После возвращения Эрл первым делом обошел лагерь. Пока остальные делились впечатлениями и докладами, он привычно проверил караул, склад с припасами, стойла для животных, расспросил оставшихся воинов, не случилось ли чего за время отсутствия. Ничего серьезного: несколько мелких стычек, обычная лагерная рутина. Только убедившись, что все действительно спокойно, он позволил себе минуту покоя и нашел Лауру. Разговор получился коротким, как у них обычно и бывало.
- Как долго?
- День. Может, два.
Эрл кивнул, окинул ее взглядом и вернулся к своей палатке, которую делил с оруженосцем. Он сам перебрал снаряжение, наточил нож, проверил ремни, поменял стертые шнуры на походном мешке, будто экспедиция только начиналась. Для него она действительно снова начиналась.
Голос Зейна заставил поднять голову. Эрл молча выслушал сначала просьбу к Терону, потом предложение Беккету. Когда Зейн заговорил с его оруженосцем, Эрл не удивился. Когда-то мальчишка боялся собственной тени – теперь ему предлагали создать войско. И предлагал это другой юноша, которому предстояло вести за собой целый материк. Будущее всегда начинается с тех, кого еще вчера называли мальчишками.
Он видел, что Беккет растерялся, поэтому сказал только то, что ему сейчас было нужно услышать:
- Твоя учеба окончена, Беккет.
Когда двое пожали друг другу руки, Эрл почувствовал удовлетворение человека, который однажды посадил дерево и теперь увидел, что оно может расти самостоятельно.
Когда подошел Остин, Эрл уже знал, чем закончится разговор. И оказался прав.
Чуть позже они все оказались у костра. Антея достала еще одну бутылку загадочного земного напитка. Лаура охладила кружки льдом. Эрл молча принял свою из ее рук. Когда разговор неожиданно свернул к песням, он искренне не понял, почему Остин начал отказываться. Тогда, в пустыне, ему ничего не мешало петь вместе с женщинами.
- О чем песня?
Ответ Остина прозвучал настолько серьезно, что не поверить было невозможно. Про ночлег, гостиницы и повозки. Дессен организовал себе хор, а Эрл честно попытался выполнить приказ и несколько раз щёлкнул пальцами. Получилось не в такт. Зато Зейн с Беккетом хорошо и с должным усердием выводили: «Sleeping in my cart».
Услышав «заниматься любовью», Эрл посмотрел на комиссара с внезапным прозрением человека, до которого окончательно дошел истинный смысл повествования.
Когда же Остин непререкаемым тоном закончил:
- I will undress you.
Эрл повернул голову в его сторону, потом посмотрел на Антею, следом – на Лауру, и, наконец, снова на комиссара.
Несколько секунд он молчал.
- В вашем мире не складывали песни о героях, легендах и великих битвах?
Остин посмотрел на него поверх кружки.
- Складывали, - он сделал ещё один глоток. – Просто после великих битв героям тоже нужно было где-то ночевать. Эта песня о дороге между подвигами.
Они одновременно сделали глоток виски. Эрл еще раз мысленно повторил: «Sleeping in my cart».
- Странная баллада, но запоминается легко.

Местный финиковый напиток оказался сбивающей с ног, дикой сивухой с густым смолистым ароматом, крепостью вдвое перекрывавшей иномирное питье. Эрл, привычный к тяжелым походным пойлам, выпил предложенную кружку за тост Зейна, не морщась. Финиковый огонь прокатился по пищеводу, приятно добавив огня в грудь. В этот момент Антея затянула первый куплет иноземной «Я хочу быть свободна», и Лаура тут же подхватила. Слова песен Земли звучали для Эрла странно, недушевно, с рваным ритмом, но в исполнении мага и ведьмы, под стон ребаба и ритм дарбуки, в этом появлялась дикая, азартная сила. Лаура, видимо, так не считала, и, раздосадованная фальшью музыканта, отправила пару коротких молний прямо в песок у ног бедного Харуна. Горбатый музыкант от неожиданности чуть не уронил смычок, а столпившиеся на краю света от костра южане испуганно отпрянули.
Эрл молча поднялся, подхватил свою кружку и без лишнего шума сел на «линию огня» между Лаурой и музыкантами.
- Она не со зла, - без лишних эмоций бросил он опешившему мужчине с ребабом, прикрывая того широкой спиной. – Просто выпила лишнего. Играйте дальше.
Песни сменяли одна другую: вслед за тем, что они называли «Квин», зазвучали уже слышанные строки «Нирваны», а Остин снова негромко подпевал на знаковых переходах.
Небо над Оредеа Зарифф вспыхнуло яростными пурпурно-золотыми фейерверками, которые Лаура высекала прямо из воздуха. Эрл какое-то время смотрел на раскрывающиеся в небе купола огненных искр, затем опустил взгляд на Лауру. Красиво.
Он бросил короткий взгляд на молодого принца:
- Играй, Зейн.
В угасающем свете фейерверков, под дробный, знойный мотив дарбуки, маг Хаоса, удерживая в одной руке кружку, сделала шаг в центр круга и со следующим ударом по барабану повела бедром, притягивая к себе все взгляды. Пламя костра дробилось на золотые блики и ложилось на ее кожу живыми мазками света. Каждый изгиб тела рождался из другого: медленная волна проходила от груди к животу и растворялась в плавном движении бедер. Казалось, что музыка звучит не вокруг нее, а рождается внутри, а тело лишь делает ее видимой. Тонкие браслеты тихо позванивали в такт, золотое шитье на поясе вспыхивало огненными искрами при каждом повороте. Ее руки рисовали в воздухе невидимые узоры. Не привычные руны, а мягкие, как дым, или стремительные, словно языки пламени. Временами она замирала всего на миг, и тогда костер задерживал дыхание вместе с ней. Это был не просто танец - перед ними оживала древняя история о земле, огне, ночи и женской силе, которая не нуждается в словах. В улыбке Лауры не было вызова, в ее взгляде – просьбы. Она жила в этом мгновении, свободная и уверенная, позволяя движениям говорить за нее, и пламя костра танцевало не рядом с ней, а подражало ей. Эрл отпил огненной воды, мельком отметив, как одновременно вспыхнули красным его знак на запястье и крылья Азэрри.
С последним ударом по барабану Лаура плюхнулась на песок рядом с Антеей, а хмельной, но оттого лишь более системный комиссар Дессен подсел ближе к Эрлу.
- Ты недостаточно хорошо поешь, чтобы выступать перед публикой, - спокойно сказал ему Эрл.
Остин пожал плечами:
- Это не имеет значения. На Земле все поют. Не о великих войнах, а о том, что задевает нерв.
Эрл посмотрел на него. Остин ответил ему достаточно сфокусированным взглядом.
- Не понимаешь? Смотри. Ты слышишь песню о любви или о зависимости, и ее слова перекликаются с тем, что ты чувствуешь сам. Тогда ты начинаешь слушать внимательнее, узнавать в строках собственные мысли и, не заметив как, уже подпеваешь.
Эрл поднял взгляд на Лауру, но Дессен тут же потребовал вернуть ему внимание.
- Смотри на меня. Сейчас мы с тобой споем.
- Нет.
- Да. Слушай. У каждого человека есть какой-то страх. Умереть, заболеть, потерять работу или близких...
Остин осекся и обхватил рукой бок.
- Как ты.
Дессен посмотрел на Эрла.
- Что ты об этом знаешь?
- Мы все видели их в зале Трона Непринятых Решений.
Остин молчал, пристально глядя в лицо Эрла.
- Кого?
- Твоих дочь и жену.
- У меня есть дочь?
- Да.
- Взрослая?
- Через несколько лет станет невестой.
Остин перевел взгляд на огонь и, грея рукой бок, надолго замолчал.
- Я не помню, - наконец, сказал он.
Эрл кивнул.
- Ты сам так решил, - он немного помолчал. – Ты отказался от памяти о них, чтобы они могли жить счастливо.
Дессен закрыл глаза и, опустив локти на колени, повесил голову.
Эрл уже хотел ободряюще положить руку на его плечо, как вдруг услышал.
- When you feel my heat... Look into my eyes... – не пел, а говорил Остин. – It's where my demons hide... It's where my demons hide...
Он провел рукой по лицу и сделал большой глоток огненной воды.
- Демоны, Эрл. Они внутри. Понимаешь? – Комиссар похлопал рукой по своей груди. – Прислушайся к себе. Услышь своих демонов и повторяй за мной.
- Don't get too closе... It's dark inside. It's where my demons hide... It's where my demons hide... Знаешь, почему эта песня хорошая? – Остин горько усмехнулся. – Потому что она не про чудовищ. Она про то, что человек носит в себе.
Эрл кивнул, все яснее понимая о чем говорит Остин.
- They say it's what you make, I say it's up to fatе, - продолжал Дессен. - It's woven in my soul, I need to let you go. Чувствуешь?
Дессен толкнул его в плечо своим:
- Повторяй: I need to let you go!
- I need to let you go, - повторил Эрл, даже не пытаясь петь.
- Your eyes they shine so bright, I want to save that light, - голос Дессена снова набирал силу, а за их спинами заплакал ребаб. - I can't escape this now, Unless you show me how!
Эрл молчал. Он действительно чувствовал отголоски этих слов в себе.
- Давай вместе со мной, - настаивал Остин. - When you feel my heat, look into my eyes! It's where my demons hide! It's where my demons hide!
Он проговорил эти строки вместе с Остином и замолчал, а комиссар отправился доливать финиковую настойку.
Эрл еще какое-то время смотрел в огонь, а потом тоже поднялся на ноги. В голове стоял легкий хмель, но движения оставались точными.
Он повернулся к новоиспеченному эмиру. Зейн, с сияющими глазами и улыбкой на лице, легко касался натянутой на барабане кожи в ожидании новой песни.
- Зейн, пошли со мной, - коротко, без пояснений бросил Эрл.
Принц поднялся, не задавая лишних вопросов.
Они обогнули костер, Эрл подал руку Лауре и помог ей подняться. Его рука легко коснулась ее поясницы, пропуская женщину вперед.
Втроем они отошли от шумного лагеря метров на сто - в густую, прохладную тьму дюн.
- Куда мы, господин Тайринфер? - спросил Зейн, всматриваясь в ночь.
Эрл остановился и повернулся к эмиру. Его лицо оставалось совершенно невозмутимым.
- Пришло время первого испытания правителя.

...

Аарон Лидий Ваэрон:

«Они писали друг другу об очень интимных вещах, но одно дело писать, и совсем другое — встретиться лицом к лицу, помня о том, что было написано.»
Януш Леон Вишневский (Ван лав)

История 20.
Где ты была? Где ты была?
Все эти дни, все эти дни
Я так скучал, я так скучал
Я так устал быть один
Где ты была? Где ты была?
Все эти дни, все эти дни
Я так скучал, я так скучал
Я так устал быть один (с.)
https://music.yandex.ru/album/23547897/track/107389851?ref_id=4CD82118-855A-4C4B-8374-CEAE8202A300&utm_medium=copy_link
Клипа, увы нет, но я знаю, ты запросто послушаешь))

В моем доме давно не было такого оживления. Знаете, женщины они же… они как волшебная палочка, кидаются преображать и преобразовывать все вокруг себя. А тут… тут еще такое событие.
Я расхаживаю в новых намагиченных розовых шелковых семейках, не понимая, где теперь все мои вещи: их как-то там по-умному разложили, а по факту (допускаю, специально), тупо спрятали, чтобы лицезреть меня полуобнаженным эвери дэй, нот онли эт найт.

Ухмыляюсь. Но все же мне нужны штаны!!!
В итоге они обнаружены заботливо сложенными в платяном шкафу. Ну как обнаружены? Откопаны. Определенно теперь в стопочке, из которой они извлечены, беспорядок. Уныло начинаю ладонями ворошить все обратно, придавая определенный вид не горы чертовой розовой хрени, а стопочки. Кстати, если б я ее принял, стопочку, может дело пошло бы в гору быстрее: под воздействием алкоголя все кажется проще.

Кстати, да. Тогда она пришла веселая и совсем пьяная. Убеждая меня, что дело только в радости от встречи, но никак не в выпитом с Лаурой вискаре. Я покивал: угум.
Именно потому, что была трезва, она начала с порога танцевать, виляя роскошной задницей в полупрозрачных шароварах. Хороша, чертовка! И знает это, как я уже и говорил.

Тогда я подошел и потянул ее к себе, не останавливая движения бедер, а оглаживая их ладонями, почти мурлыча от удовольствия, и поощеряя продолжать. Нужно ли говорить, что только один ее вид приводил в возбуждение? Надо ли объяснять, что она рождает звериное желание сорвать шаровары? В клочки их разорвать одним сильным движением…

- Я счастлив, что пришла … осязаемой. - хриплю на ухо, - как, Боги, снимается эта хрень?

Она улыбается в губы, расстегивая пояс на шароварах. Я торопливо, от того почти неумело, стараюсь расстегнуть пуговицы на камзоле, в итоге вырвав половину с корнем.

Она уже аккуратно переступила легкую ткань. Тяну ее на себя, упав на кровать и улыбнувшись.
Ловя в ответ коварную усмешку, принимая на себя сверху, сжав бедра.

И она, выстанывая имя, садится, танцуя бедрами. Улыбается и наклонившись целует, вырвав стон уже у меня. Нехотя отпустив роскошные бедра, ловлю ее лицо в ладони, углубляя поцелуй, а затем, дразня себя и ее, отстраняясь, покусываю сладкие губы.
Время теряет счет, сила поцелуя нарастает, включая хаотичные движения рук, ладоней пальцев: огладить, сжать, жадно присвоить.

Замирает, глядя в глаза. Крепко вцепившись в ключицы, она начинает снова и снова вести бедрами вниз и вверх. Я жду, давая владеть ситуацией. Затем осторожно, приподнимаю бедра. Поняв, она ныряет рукой к паху, помогая мне и опуская в верном наклоне себя, припав к моей груди. Сильная и смелая, страстная и открытая, какую я ее увидел и какой предстоит узнать.

Выдохнув, толкаюсь раз, удерживая за тончайшую талию: как это возможно? Двумя ладонями могу обхватить.
Она ловит ритм, выпрямляясь. Это та самая возможность быть так, как хочется ей. Снова и снова, до задыхающегося шепота, припав к моей шее: «Еще!!!». Дам. Сжав с силой нежные берда, задержав ее движения, вбиваясь до хрипа и крика, царапин на моей груди. Ей бы попросить прекратить, ведь она взлетела, но ведьма не из тех, кто не берет, отдаваясь, до конца, и она молчит, желая быть разбитой на сотни частниц до предела. Продолжает упрямое движение бедрами на встречу мне. Подначивает, совсем забывшись. Я вбиваюсь в нее. Уже зло. Мне необходимо кончить, иначе я сдохну тут под ней. Да! Раз за разом, совершенно жестоко, до пошлого размашистого соединения тел, сильных восхитительных шлепков и самозабвенного шепота: «Да давай же!». До рыка от нарастающего забвения. Ловя вновь судорогу длинной дрожи, кончив в нее, не зная, чем это будет для нас … по хрен… будет тем, чем станет, я готов.
И будет потом, будет, ведь этого хочу я и она.
Моя лучшая на свете.
Антея.
Ведьма по Природе.

«Мы выбираем не случайно друг друга... Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании.»
Зигмунд Фрейд.
Ведьма всегда была во мне и со мной … наконец-то, она настоящая!
Умница Архимаг, размышляя о бытие и Фрейде, вместо того, чтобы сказать, что, кажется, вдруг, непонятно, неожиданно… влюбился!

...

Лаура Эдельхардт:

❝— На чья ты сторона?
— А где выгодно?
— У меня есть корабль!
— Получается, с тобой выгодно.
— Славный малый.❞
Пираты Карибского моря: На краю Света (Pirates of the Caribbean: At World's End)

От лагеря отошли сравнительно недалеко, я вижу Идефикса, что добрался до очередной колючки, силуэты в их повседневной суете, палатки и огонь костра, который наполовину скрывает камень. В этот раз в темноте пустыни звучал Bon Jovi. Упоминание Трона Непринятых Решений отзывается как старая рана от корней, только та зажила сразу же, а эта… Каждый прочувствовал этот ***** Трон, хоть и не выбирал. Рядом с моей палаткой привычно остается флисса, и пока руны светятся золотом – вообще, в последнее время аномалий попадается мало, то ли на Южном в стазисе им не хватало энергии, чтобы сформироваться – редкий ранг вроде города – исключение, то ли эта часть материка ближе к Центральному и за счет этого более стабильна. Даже в океане ничего пока нет, хотя… теперь я могу просто уйти в иные измерения от Штормовых Мант, а вот ударить оттуда… интересный вопрос. Границы между мирами стали прочнее, и получили почти аналог Сопротивления, пропустят ли они "чуждую" энергию в Эрриштар, или она… развеется, пропадет, будет поглощена? Вопросы – это всегда новые открытия. Но ухожу я не только поэтому. Все ближе к энергии и дальше от человека – пусть трансформация медленная и растянется, как я и говорила упрямым братьям, займет сто лет минимум, так как оболочка – человеческое тело – меняется намного сложнее и более постепенно, чем энергетическая сфера и сознание, и подстраивается под переплавленный наживо в пламени Азэрри Исток. Быстро – только через Ритуал вроде рун или трансмутацию, но высока вероятность того, что человеческий сосуд не выдержит такого объема маны. Людей я всегда сторонилась как маг, исключения – вот они, вместе прошли пирамиды и перестроили мир, а остальные как были нейтрально-раздражающим фактором, так и остались. Океаны и далекие острова интереснее, а сюда всегда можно вернуться – когда наладится торговля и появится сверрркающий розовый шелк. А еще… была у меня одна мысль, но пока для нее рановато – дворцы только поднимались из песков. Ну, и парочку крокодилов поймать, да…
- Ты воспринимаешь птенцов, как родное гнездо, - пусть и Хранительница, но рассуждает, как Птица, и после пирамиды иначе не называет, хотя я так-то даже на птенца не тяну – крылья контролировать сложнее, чем просто Огонь, они или слишком жаркие и буквально выжигают воздух вокруг, или резко заносят на поворотах, и пару раз в океане искупаться пришлось. – А те, что не стая – чужие.
- В этом есть резон, - разделять сознание на потоки дается легче, но больше трех я пока не удержу, хм… через лет десять добавлю еще один.
Мир обрел не только два континента, но и океаны. Порты – вопрос времени, как и караваны. И отдавать кому-то джунгли, острова и открытия? Неееет, обойдутся. Что ж, подъем, мелкий эмир, ты, помнится, хотел научиться магии Земли?
- Итак, - после выступления под Roxette (не вспоминать и не ржать, я смогу) мне стало интересно – получится или нет. – Три ошибки. Ты делаешь три основных ошибки, shen'o'sabbah. Первая – концентрация. Маг, потерявший контроль над потоками маны – мертвый маг. Вторая – не рассеивай энергию, это глупо. Как если бы ты… набрал воду из колодца, и вместо того, чтобы вылить ее в ведра, расплескал по пустыне, - поднять из песка камень размером с небольшую скалу легко, на Южном Элементы больше не упирались, как Хранитель Весны рогами. – Если научишься ощущать линии маны, не будешь тратить до**на самое простое типа этого, - мне хватает одного касания указательного пальца, чтобы плита из гранита рассыпалась крошкой. Раньше, когда я только начинала постигать Элемент Земли, то ударила бы ладонью или кулаком, но и для Воды приходилось прикладывать втрое больше усилий, чем для Огня… - И третье, самое главное. Ты говоришь с Землей так, словно она Вода или Воздух. Земля – упрямая стихия, и уговорами ты не добьешься ни-че-го. Давай, эмир, выбирайся, - пески расступаются и поглощают принца, что стал на путь становления правителем с попытки переманить Терона. Откуда ты слышал, что я ухожу, а, мелочь? Точно не от Идефикса.
- Радикальный подход.
- Ну так. Стал бы Кахрраман спрашивать? Разумеется, нет. Земля – элемент стойкости и, как Огонь, не станет слушать просто "просьбу". Ты или найдешь в себе уверенность, необходимую для Земли, emirr'e'saqir, или застрянешь на песчинках. И в песке.
- А если не выберется?
- Значит, карма такая. Помните переход к пирамиде Райшшана? Что я говорила, а, мелочь? – мне хватит одного движения, чтобы достать emirr'e'saqir из-под земли, но для того, чтобы пробудить Источник полноценно, нужны сильные эмоции, тогда внутренний импульс даст толчок движению магической энергии, что накапливается в Ядре. Пока это, как и сказала тогда, нестабильная структура, что и после стазиса ощущается рывками, а не как ровный поток. – Выброс маны опасен тем, что маг рискует выгореть раньше, чем дочертит заклинание. И да, он может тебя убить. Поэтому давай-давай, думай. Кто ты?
- Зейн Халид, потомок рода Эхнатон!
- А еще? Не-не-не, подсказки - это нечестно.
- У тебя был гнев.
- Все-то ты знаешь, братец… Корнееды, у нас с ними длинная история взаимной ненависти. Что-то я вижу мотивации маловато.
Хмм… трансмутация без касания, так даже лучше, мне после песен Queen лень лишний раз шевелиться. Теперь это не просто песок, а зыбучий песок, теперь будет веселее. Вот, даже мелкий принц это понял.
- Маг Земли!
- Вот и действуй как маг Земли.
Движение песка замедляется, и это уже неплохо. Нагружать только что пробужденный Источник не рекомендуется, так что в этот раз достаю из каменных тисков я.
- Сейчас ты ощущаешь прилив сил, и это нормально. Но не вздумай перенапрягаться – будешь как попона Идефикса валяться потом несколько дней. С пробуждением, Riah'e'shaaqib.
- Лучший способ – закопать Зейна в песок?
- Вообще-то нет, - призывать лук, что ли… чисто попробовать выстрелить без усиления. Но в океане я Левиафоров не чувствую. Странно, где они подевались все. – Но камень он не осилит. Если не будет страдать ерундой – где-то полгода.
Пора обратно, к океану, костру и песням. Песни допели, виски почти не осталось. Все же придется совершить набег на запасы в Южном крыле – я все равно скоро уйду, что им зря пропадать? А мелкий принц… теперь все в его руках.

...

Антея Гея:

Под конец бурной вечеринки.
- Девушка, а Вы сухое вино будете?
- Ннаассыпайте...

Вечер течёт, как густой мёд, обволакивая тёплой темнотой, и кажется, будто время решило замедлиться, чтобы мы успели поймать каждую секунду этой редкой тишины. Костёр весело потрескивает, рассыпая в воздух золотые искры, которые на мгновение зависают в воздухе, а потом исчезают, словно маленькие сгорающие звёзды. Мы сидим плечом к плечу, и в этом тесном круге есть что-то священное — будто сама ночь благословляет нас на эту передышку.
Но вот уже наш алкоголь разбавляют местным напитком. Пахнет лучше виски — сладковатый запах фиников манит, щекочет ноздри, обещая мягкость и тепло. Но стоит сделать глоток — и я понимаю, что это ближе к абсенту, чем к водке: на языке вспыхивает резкая травяная горечь, а следом накатывает обжигающая волна, будто в груди разом разожгли маленький костёр.
Чуть ранее Миттар интересовался, что это за зверь, кивая на «Гленморанджи». Тогда я отшутилась, что это земной вариант «Дубровки». Кстати, в этом была определённая истина: хороший скотч действительно выдерживают в дубовых бочках, и в зависимости от того, сколько раз его заливают для выдержки, он и становится разным на вкус. Мне ближе всего молодой, односолодовый — легче пить, и меньше огня.
Чего не скажешь про местный самогон, именуемый эмиром настойка. Даже мужчины, смело отпившие по глотку, кажется, краснеют — то ли от жара напитка, то ли от света костра, то ли от того, как Лаура устраивает в небе маленький салют под финал исполнения «Queen». Искры взмывают вверх, вспыхивают и гаснут, и на их месте тут же загораются новые — будто сама ночь аплодирует нам.
Договорились до этого, что будет «Nirvana» на бис, но почему-то сейчас, под воздействием не только шотландского виски, но и местной «настойки», да ещё под оркестр местной песни и пляски, в голову приходят совсем другие слова. В них нет той привычной горечи, нет тяжести потерь — только упрямое желание жить, кричать, быть услышанной.
Можно было, конечно, и Лепса затянуть — удивительно, но я уверена, что Лаура бы поддержала. Однако, краем уха услышав разговор двух мужчин, мне вдруг захотелось не про боль, не про потери, а про жизнь. Про ту самую жизнь, которая стучит в висках, горит в глазах и не даёт сидеть на месте.
— This ain’t a song for the broken-hearted… No silent prayer for the faith-departed…
Глаза Остина округляются — он, видимо, тоже ждал «Smells like teen spirit» на бис. Но нет, всё будет иначе.
— I ain’t gonna be just a face in the crowd. You’re gonna hear my voice… When I shout it out loud…
На припеве мой голос срывается, становится хриплым, почти чужим, и я понимаю: завтра буду шептать, потому что голосовые связки просто откажутся служить. Но с этой песней словно что-то невидимое освобождается внутри — будто то, что долго держало меня в рамках жёсткого самоконтроля, наконец-то рвётся на свободу, как птица, слишком долго сидевшая в клетке.
— It’s my life… It’s now or never,
I ain’t gonna live forever… I just want to live while I’m alive.
It’s my life… My heart is like an open highway, Like Frankie said… I did it my way. I just wanna live while I’m alive
It’s… my… life…
Плащ, словно чувствуя мой настрой, едва ли не пускается в верхний брейк, исполняя замысловатые фигуры в воздухе. Он трясёт воротником, как настоящий рокер, будто и сам хочет подпеть, и на мгновение мне кажется, что даже ткань сейчас живёт, дышит, радуется.
Мой голос уносит океан, словно призыв к самим богам. Чувствую, что голова становится лёгкой, почти невесомой, а значит, завтра может быть очень нелёгкой — возможно, придётся расплачиваться за эту свободу головной болью и тяжёлыми веками. Поэтому, допевая и допивая, я шутливо кланяюсь слушателям, раскинув руки, как настоящая дива на крошечной сцене из песка и камней.
— Демо-версия окончена, остальное — при покупке абонемента, — усмехаюсь и поднимаюсь с попоны Идефикса, чувствуя, как песок цепляется за ткань, а прохладный ветер касается разгорячённой кожи. — Всем хорошего вечера, а у меня новое свидание.
И, не дожидаясь возвращения Лауры с принцем и Эрлом, я направляюсь к своей палатке. Пока ещё я отдаю себе отчёт и точно знаю, чего и от кого я хочу, — самое время осуществить это.
На руке у меня теперь добавился ещё и браслет. И тоже неплохо бы проверить, будет ли он работать на Тёмном материке…
Да кому я вру! Меня туда тянет вовсе не жажда знаний, не любопытство исследователя, а совсем другая жажда — по его прикосновениям, по его жарким губам, по этому телу, которое заставляет меня трепетать ещё даже не коснувшись.
Вспоминается разговор до отправки на Южный материк. Тогда мы оба отрицали возможность отношений, говорили, что нам не до этого. Но где и в какой момент я свернула в сторону от этой линии поведения? Где вместо жажды тела заговорила жажда сердца? Сейчас я словно оголённый нерв — ещё яснее чувствую, что мои эмоции с трудом поддаются контролю, что они рвутся наружу, требуя признания, действия, близости.
Поэтому, прежде чем открыть портал, приходится немного помедитировать и выровнять дыхание и сердцебиение, чтобы магия не пошла вразнос, а также сменить наряд. Я это платье присмотрела ещё до начала экспедиции по пустыне, теперь же самое время проверить, работает ли оно не только как одежда, но и как маленькое заклинание уверенности. Прозрачные пайетки ловят последние отблески костра и рассыпают их по коже крошечными звёздами.
Поворот в кольце изумруда, и лёгкая вибрация охватывает тело, сначала едва ощутимая, как дрожь от холода, а потом всё сильнее, пока не становится почти невыносимой. Она усиливается, когда я поднимаюсь и делаю шаг в раскрытое между материками пространство. В этот раз мне нет нужды спешить возвращаться, как и нет такого желания.
И вот снова тёмный дворец, словно спящий зверь, который только и ждёт, чтобы его разбудили. Интересно, как Аарон не сходит с ума в такой мрачной обстановке? Или он уже сошёл, поэтому появилась эта нездоровая любовь к розовому? Ну ничего, если выжил кактус, выживет и роза.
Обязательно посажу прямо под окном его библиотеки целый куст — пусть каждое утро начинается с аромата, который напоминает о жизни, а не о вечном ожидании бури.
Коридор едва освещён, но разве нужно мне лишнее освещение? Я знаю дорогу уже с закрытыми глазами: каждый поворот, каждую ступеньку, каждый едва слышный скрип половицы. На этот раз я шагаю вовсе не в гостиную. Хотя он снова может работать, но почему-то всё моё существо подсказывает, что он в своей спальне. Передвигаясь по коридору, я напеваю строчки — после первой песни на берегу океана они крутятся в голове, словно заевшая пластинка. — This Romeo is bleeding… But you can’t see his blood… It’s nothing but some feelings… That this old dog kicked up…
Остановившись у тяжёлой двери, я делаю глубокий вдох, поправляю платье — если изделие из прозрачных пайеток можно так называть, — и толкаю дверь, скользнув серебряным привидением внутрь.
— And I… will love you, baby — Always… and I’ll be there forever and a day… Always...
Тут так же темно, как и в коридоре, но я чувствую, что Аарон не спит. На белых подушках покоится голова мужчины, однако взгляд устремлён к дверям, прямо на меня. Я чувствую это, знаю так же точно, как то, что солнце всегда встаёт на востоке.
— Я ужасно соскучилась и не хотела больше ждать, — прислонившись спиной к закрывшейся с тихим шелестом двери, произношу я.
— Тогда почему ты ещё там? — в темноте его белоснежные зубы сверкают в улыбке. — А не здесь.
— А может, здесь я и хочу начать? — поднимаю руку, тяну по плечу лямку платья, так что оно сползает с одного плеча. Затем те же манипуляции проделываю и с другой лямкой. Серебристая вуаль повисает только на естественных выпуклостях моего тела. — Поможешь? — и взгляд из‑под ресниц.
Ваэрон усмехается, но качает головой: мол, сама начала — сама и продолжай.
— Мне нравится, как у тебя получается.
Улыбаюсь, поведя плечами, так что платье с тихим шорохом падает к ногам. Теперь же замечаю, что мужчина ёрзает в кровати, слышу шорох постельного белья.
— Почему не розовое? — даже не поняла, как озвучиваю свои мысли вслух.
— Это будет уже перебор розового в моей жизни, — отвечает он, и я останавливаюсь в изножье кровати, рассматривая мужчину на белой постели. Он зажигает рунический светоч, который озаряет спальню мягким золотистым светом. Мужчина в кровати лежит абсолютно обнажённый — я знаю это, даже не смотря на то, что его прикрывает тонкое одеяло. Тело реагирует быстрее сознания, покрываясь мурашками предвкушения, и по коже пробегает горячая волна.
— Ты прекрасна, как сама Природа, — тихо произносит он и поднимается на постели.
— Аарон, — смеюсь, забираясь с ногами на кровать, так чтобы оседлать его бёдра, — я и есть Природа, забыл?
— Тут обо всём можно забыть…





Спустя время, которое мы не считали.





Хорошее утро начинается с кофе, а отличное утро начинается с секса и кофе. Лежа в кровати, я потягиваю горячий напиток и наблюдаю, как Архимаг роется в шкафу, будто в нём спрятан не гардероб, а лабиринт с ловушками. Он дёргает ящики, хлопает дверцами, и каждый звук отдаётся в тишине комнаты, как маленький взрыв. И зачем они ему нужны, эти штаны? Я не против лицезреть его упругий орех и так. Ну ладно, в крайнем случае можно и обтянутым шёлком — пусть будет красиво, но не слишком надёжно.
— Если ты продолжишь устраивать хаос, придётся стрелочками написать указания направления, где лежат твои вещи, — говорю я, стараясь звучать строго, но уголки губ сами ползут вверх, и в голосе проскальзывает смех.
— Так ты специально их убрала? — он замирает на секунду, и в его взгляде мелькает подозрение, смешанное с тем самым озорством, которое я так люблю.
— Но так ведь гораздо лучше, — улыбаюсь и потягиваюсь, позволяя тонкой простыне сползти с груди. Моя фраза звучит двусмысленно — и так и должно быть. Лучше для меня, когда всё сложено по полочкам, а Аарон в трусах или совсем без них — вот это идеальный порядок. Но это уже опасно: вдруг явятся гости, как я когда‑то. А я не готова делить его «персик» с кем бы то ни было. Даже с самой собой прошлой.
— Если ты будешь так улыбаться, я не выпущу тебя из кровати, — голос у него низкий, бархатный, и от этих слов по коже бегут мурашки, а внутри всё сладко сжимается.
— А может, я этого и добиваюсь, — откинув окончательно простыню, поднимаюсь, на этот раз потягиваясь всем телом, будто хочу вытянуть из себя всю усталость прошедших дней. Вижу его жадный взгляд — он скользит по мне, как тёплый ветер, и я намеренно медленно тянусь за шёлковым халатом. Тоже, мать его, розового цвета. Столько розовых шёлков, что впору линию пошива на продажу открывать. Кстати, это мысль: «Стиль от Архимага». Шелковые трусы. Ничего не сковывает, всё проветривается. И Аарона в одних «семейках» крупным планом на фоне замка. Представив эту картину, я начинаю хихикать, уже заранее зная, что Лаура точно оценит такой маркетинг — и возможно предложит добавить к плакату слоган: «Свобода движений и никаких компромиссов!»
— Что тебя сейчас развеселило? — он хмурится, но в глазах пляшут смешинки, и я вижу, что он уже почти сдался, что эта игра ему тоже нравится.
— Ты на плакате в одних розовых…
— Нет.
— Ну, Аарон…
— Нет!
— А ты бываешь упрямым, — подхожу ближе, обнимая его за шею, и трусь носом о плечо мужчины, вдыхая этот знакомый запах — тёплый, пряный, с лёгкой ноткой магии, которая всегда витает вокруг него. — Это был бы лучший пиар.
— Найдите другую модель, — ворчит он, но руками уже притянул меня ближе к себе, и его объятия становятся той самой точкой, где исчезает весь остальной мир.
— Ладно, - киваю, отстраняясь, чтобы видеть выражение его лица, - по возвращении в Ильверим объявлю конкурс, буду рассматривать молодых и обнажённых мужчин, — с полным покерфейсом проговариваю я, стараясь чтобы голос не дрогнул от смеха.
— Ведьма! — он усмехается, кусая меня за шею — не больно, но достаточно, чтобы по спине пробежала приятная дрожь. Я тихо смеюсь, зная, что мои подразнивания он понимает прекрасно. И что за этой шутливой перепалкой прячется нечто большее: мы оба знаем, что, сколько бы мы ни смеялись, ни цепляли друг друга словами, мы всё равно будем держаться за руки, когда снова придётся идти туда, где опасно.
— Сам выбрал такую, придётся теперь жить с этим, милый мой Архимаг, — говорю я чуть тише, и в моих словах не столько игривость, сколько обещание быть рядом до самого конца. Не потому, что так надо, а потому, что иначе просто не получится — я не смогу быть нигде, где нет его ворчания, его упрямства, его тепла, и этой любви, что делает его глаза похожими на теплый шоколад.
Он на мгновение замирает, будто прислушивается к этим словам, а потом прижимает меня крепче, и я чувствую, как его дыхание смешивается с моим.
А я зарываюсь лицом в его плечо, и на секунду всё замирает: нет пирамид, нет выборов, нет монстров тьмы — только мы, этот замок, этот кофе, остывающий на тумбочке, и ощущение, что, пока мы вместе, даже самый тёмный материк будет нам светить солнцем.
А потом он вздыхает, чуть отстраняется и смотрит на меня так, будто хочет запомнить каждую чёрточку, каждую тень улыбки.
— Ладно, — говорит он, наконец, надевая какие‑то первые попавшиеся штаны, но тут же тянет меня за руку, не давая уйти. — Но если ты снова спрячешь мои вещи, я найду способ, как наказать тебя.
— Жду с нетерпением, — подмигиваю я, окончательно запахивая халат и чувствуя, как шёлк скользит по коже, словно продолжение этой игры. — А пока давай выпьем кофе, пока он совсем не остыл. И, может быть, придумаем что‑то менее скандальное для рекламы. Например, «Шёлковые плащи от Архимага: стильно, удобно, скрывает все следы ночных приключений».
Он качает головой, но улыбается, и эта улыбка — как маленький маяк в темноте: она говорит, что, что бы ни случилось дальше, сегодня у нас есть этот момент. И этого достаточно.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Зейн бил по барабану, почти не чувствуя пальцев, полностью растворившись в бешеном ритме южной ночи. И когда мастер Лаура сделала шаг в центр круга... у него перехватило дыхание, а мир сузился до женской фигуры у костра. Все остальное - звездное небо Оредеа Зарифф, запах остывающей пустыни, даже суровый взгляд господина Тайринфера – перестало существовать.
Блики костра скользили по ее коже, превращая ее в живое золото. Каждый изгиб ее тела, каждая плавная волна, проходящая от плеч до бедер, отзывалась в нем томительными, жаркими толчками. Он вдруг перестал понимать, где заканчивается музыка и начинается она. Казалось, сам огонь сошел с костра и принял облик женщины.
Колыхание легких тканей, тихий звон украшений, мягкие, гипнотические волны движений и этот непостижимый, завораживающий взгляд женщины, таящей в себе страсть бури. Ритм дарбуки рождался в глубине его живота, проходил через руки и выплескивался наружу, вторя бешеному стуку его собственного сердца. Огненные волосы Лауры, разметавшиеся по плечам, вспыхивали в свете костра, словно живое пламя, и Зейну казалось, что ничего более волнующего он еще не видел. Но больше всего завораживали ее глаза. В них не было ни вызова, ни кокетства, только чистая, первозданная радость жизни и спокойная уверенность женщины, знающей собственную силу.
Когда она посмотрела на него, Зейну показалось, что он тонет в этом взгляде, и ему совсем не хотелось спасения. Он видел ее руки, рисующие в воздухе невидимые узоры. Это были не боевые руны, которыми она сокрушала врагов, а мягкие, манящие движения женщины, обещавшие рай.
Зейн выбивал дробь, чувствуя, как каждый удар дарбуки рождает новый поворот ее бедер, а каждый ее шаг заставляет сильнее кипеть кровь в его жилах. Он уже не понимал, играет ли для нее или она ведет его руки на коже барабана. Казалось, они оба лишь следовали древнему ритму, который существовал задолго до них. В этот миг Лаура была для него не просто женщиной. Она стала воплощением самой жизни - огня, свободы и той необъяснимой красоты, перед которой мужчина может только склонить голову.
И когда она, запыхавшаяся, с сияющей улыбкой, опустилась на песок, Зейн еще долго не мог отвести от нее взгляд. Его сердце продолжало биться в том же безумном ритме.


Зейна словно окатили холодной водой. Он мгновенно понял, что его реакция на танец мастера Лауры не осталась незамеченной, а господин Тайринфер такого внимания не терпел.
Он поднялся. Голова немного кружилась от огненной воды, ноги сгибались под неслышимый ритм, но перед глазами не двоилось. Когда они вместе подошли к мастеру Лауре, Зейн окончательно уверился, что ничего хорошего прогулка с этими двоими в темноту пустыни ему не сулит.
Они отошли на сотню метров от лагеря в глухую, прохладную тьму дюн.


Зейн прищурился, а в следующий миг земля под его ногами просто исчезла. Песок расступился – словно открылась пасть древнего чудовища, и Зейн со свистом ухнул вниз. Песок мгновенно сковал ноги, талию, грудь, сдавил легкие сухим, тяжелым титаническим прессом. Песок попал в рот, начал забиваться в нос.


... донесся сверху спокойный, с легкой иронией голос Лауры.
Зейн дергался, отчаянно пытаясь вырваться, но песок лишь плотнее сжимал объятия.

«Задохнусь! Они же просто похоронят меня здесь заживо!»

Но слова мага о концентрации, о рассеивании энергии и о том, что Земля – упрямая стихия, пробивали хмельную дымку в голове, как холодные иглы.

- Кто ты? - требовательно спросила Лаура, когда песок превратился в настоящий, вязкий, зыбучий омут.

- Зейн Халид, потомок рода Эхнатон! – выкрикнул он, сжав зубы. Песок давил на ребра так, что трещали кости.


Мысли проносились с быстротой молнии. Воспоминания о засухе, об умирающих от жажды селениях, о шепоте Души Пустыни у пирамид... Остин, певший о повозках, Эрл, прикрывший Харуна от молнии, Лаура, танцующая у огня... Они вернули этой земле жизнь. Но держать ее теперь – ЕГО долг! Не испуганного мальчишки-сироты, а эмира Иффат эр’Риэде.
В глубине груди отозвался жар - не палящий огонь, а густое, тяжелое тепло.

- Маг Земли! – прорычал Зейн.

Он не стал просить песок расступиться, как просят воду течь. Он приказал. Сжал волю в кулак, уперся мысленным взором в песчаную толщу и заставил свое Ядро выплеснуть концентрированную, тяжелую волну маны. Движение песчинок вокруг него замедлилось, давление на грудь ослабло, а в следующий миг Лаура легким пассом выдернула его из каменного плена на поверхность.

Зейн упал на прохладную дюну, жадно ловя ртом ночной воздух. Кашель вырвался из груди вместе с песчинками, но, когда он поднял голову, в его темных глазах больше не было ни хмеля, ни растерянности.


Зейн поднялся на ноги. Руки все еще слегка дрожали от дикого выброса маны, одежда была сплошь в песке, но он стоял твердо, глубоко ощущая под ступнями живую, отозвавшуюся ему плоть материка.

- Полгода, говорите? - Зейн вытер губы рукавом и посмотрел на мага, а затем на молчаливого Светоносца с дерзкой, благодарной улыбкой. - Что ж... У эмира Иффат эр’Риэде есть эти полгода. Но поверьте, мастер Лаура, в следующий раз, когда вы решите закопать меня в дюнах... песок откажется вас слушать.

Он повернулся к свету далекого костра, откуда все еще доносились смех и голоса.
- Вернемся назад к огню, учитель. У нас там еще осталась финиковая настойка.

...

Теодор Шайергер:

Теодор устроился чуть в стороне от шумного круга, держа в руках небольшую чашу. Неизвестное питьё, которое достала Антея, и которое комиссар называл странным словом "виски", оказалось вполне достойным. Крепкое. Терпкое. Почти как старая добрая дубровка, разве что чуть дымнее.
Зато местная финиковая настойка... Он с некоторым подозрением посмотрел в чашу.
— Полагаю, этим можно успешно очищать котлы.
После недолгой паузы сделал ещё один осторожный глоток.
— Или память...

Где-то рядом весело смеялись женщины. Антея уже совершенно перестала стесняться и, подхватив Лауру, увлекла её в какой-то необычный танец. Медленный, плавный, с такими замысловатыми движениями бёдер и кистей, будто они пытались не танцевать, а рассказывать музыку жестами. Через несколько мгновений они дружно попытались втянуть в это безобразие Агнию. Та только рассмеялась, решительно замотала головой и спряталась за собственной кружкой, всем своим видом показывая, что врачом быть значительно безопаснее, чем танцовщицей.
Теодор улыбнулся. Странно...
Наверное, именно так и заканчиваются хорошие путешествия. Не победой или великими открытиями. А моментом, когда люди вдруг перестают быть экспедицией и снова становятся просто людьми.

Любезная моя Талеона,

Местное финиковое пойло пить совершенно невозможно. Оно, кажется, прожигает дыру в желудке и в мозгах... хотя они вроде находятся в разных местах.

Или в мозге?..
Теодор несколько секунд размышлял, потом философски кивнул и сделал ещё один маленький глоток.

Хотя они действительно же находятся в разных местах, и потому совершенно непонятно, как оно ухитряется добираться сразу до обоих.
Подозреваю, именно этим напитком местные жители и объясняют существование своей философии.

...

Остин Дессен:

Дессен с интересом наблюдал, как Зейн перехватывает инициативу вечера. Несколько слов на шипящем наречии и мальчишка умчался в селение. Через несколько минут к костру подошли музыкант с ребабом и юноши с тяжёлыми кувшинами, а сам будущий эмир устроился с дарбукой на коленях.
Остин едва заметно улыбнулся. Правильно. Если государство рождается сегодня, пусть первый его вечер будет праздником, а не очередным советом. Он поднял кружку, молча поддерживая тост Зейна.
Настойка оказалась значительно крепче, чем ожидалось. Эдакая смолистая ожоговая смесь с въедливым ароматом. Остин, впрочем, за свою жизнь видел разную химию, так что его организм принял этот огонь без внешних проявлений. Но внутри, смешиваясь с накопившейся за месяц усталостью, алкоголь сработал как растворитель для его привычных психологических блоков.
Вокруг кипело веселье. Зейн выбивал на дарбуке знойный ритм, горбатый музыкант вёл мелодию на ребабе, а Антея и Лаура затянули Queen.
Остин лишь покачал головой:
– Хороший выбор.
Не любимый, но правильный. Под ребаб и дарбуку английский рок неожиданно ложился совсем неплохо. Лаура добавила к перформансу пару молний. Меркьюри в гробу бы перевернулся, хотя... может, ему бы понравилось.
Первые огненные цветы вспыхнули высоко над побережьем без объявления шоу. Остин поднял голову. Пурпур. Золото. Алые россыпи рассыпались над океаном, отражаясь в тёмной воде. Эрриштар вдруг стал напоминать Средиземье – спасибо, Гэндальф.
Он долго молчал.
– Первый салют новой страны, – Остин проводил взглядом последние золотые искры.
Аэлар, как тебе такое начало новой эпохи?
Когда он сел рядом с Эрлом, настойка уже размыла привычную внутреннюю дисциплину. Он просто хотел уговорить Светоносца спеть с ним. Из принципа. Но разговор неожиданно свернул совсем не туда. Дочь. Жена. Остин замер, механически сжав пальцами кружку. Рука сама собой потянулась к боку – туда, где под ребрами сейчас тупо и больно заныло. Он помнил прохождение испытания Воли, помнил давление Трона, но лицо той, что должна была стать его продолжением... лицо женщины, которая ждала его дома на Земле... Там была пустота. Он сам вычеркнул их из своей памяти.
Остин не стал расспрашивать. Просто смотрел в огонь, удивляясь, что больно не от осознания отказа от воспоминаний, а от их отсутствия.
– It's where my demons hide... – Строки сами сорвались с губ, не как песня, а как определение.
Демоны действительно жили в нём. Сейчас заворочался тот, которого он запер в себе в зале Трона Непринятых Решений. Он не помнил лиц, не помнил голосов, но теперь ясно понимал цену собственного выбора и совсем не был уверен, что смог бы принять его снова.
Он сделал ещё один долгий глоток. Настойка перестала казаться крепкой.
Музыка снова изменилась. Ритм дарбуки стал жарче, ребаб запел призывнее. Лаура поднялась. Остин видел её десятки, нет – сотни раз, каждый день, на протяжении последних шести недель, но никогда танцующей. Пламя костра цеплялось за золотое шитьё, скользило по рыжим волосам, отражалось в украшениях. Она двигалась естественно, как чистая, первозданная стихия. Нет, это не она танцевала под музыку, а музыка нашла себе тело. Остин мельком отметил, как вспыхнул знак на запястье Эрла. Его собственный горел ровно, как было всегда, когда все Аспекты собирались в одном месте. Он с тихой, чуть усталой ухмылкой отметил взгляд Зейна, который смотрел на Лауру как на библейское откровение.
Лаура, смеясь, протянула руку Агнии. Та только крепче обхватила обеими руками кружку с недопитым виски и, улыбаясь, покачала головой.
– Нет...
Слово утонуло в музыке, но легко читалось по губам. Остин невесело усмехнулся – очень в её духе. Лаура только рассмеялась и снова растворилась в танце. Он перевёл взгляд дальше. Зейн продолжал смотреть на Лауру с тем самым выражением, которое невозможно сыграть.
Остин тихо выдохнул через нос.
– Рискует.
Рядом негромко хмыкнул Эрл, проследив тот же взгляд. Они поднялись почти одновременно. Остин услышал, как Эрл окликнул Зейна, потом помог Лауре подняться с песка, и все трое направились в темноту за пределами света костра.
Остин несколько секунд провожал их взглядом, потом заглянул в свою пустую кружку:
– Что ж... Надеюсь, Тайринфер не станет слишком больно объяснять юному эмиру различие между восхищением и ответственностью.
И, решив, что вмешиваться в происходящее – последнее, что сейчас следует делать, он задумчиво подставил кружку под кувшин. Ему тут же долили огневухи.
Удивительно, но выдернуть его из ступора решила Антея. Хотя что в этом удивительного? Ведьма всегда была эмпатична. Энергия Бон Джови в её исполнении пробила кокон фантомной боли. «It’s my life» брызнула над костром чистым, упрямым нежеланием сдаваться. Остин невольно улыбнулся. Раскачивающийся плащ, воротник которого отчаянно «рокерил» в воздухе под припев, только добавил этой сцене здравого земного абсурда. Когда Антея завершила свою «демоверсию» шутливым реверансом и отправилась к палатке, Остин проводил её взглядом с чувством молчаливой благодарности. Она услышала его разговор с Эрлом и напомнила именно о том, что сейчас было нужнее всего – о праве жить дальше.
Остин обернулся и подсел к Агнии. Она мягко улыбнулась, прижалась щекой к его плечу и, обвив руками, сомкнула ладони на его саднящем боку. Остин благодарно улыбнулся, высвободил руку и удобнее прижал её к своему боку. Боль таяла, а в мыслях снова воцарился порядок. Хмельной, но порядок.

С истинно академическим достоинством произнёс Истина, сделав глоток финиковой настойки.
Остин тихо хмыкнул, пригубив из своей кружки:
– Насчёт котлов не уверен, Шайергер, но для растворения мышечных зажимов и нейронных связей продукт идеален. Впрочем, если ты продолжишь употреблять его всухую, твой желудок объявит суверенитет от остального организма ещё до рассвета.
После ещё нескольких глотков Дессен задумчиво посмотрел сначала на океан, потом на кружку Теодора.
– Теодор.
Шайергер поднял на него взгляд.
– Как быстро, по-твоему, алкоголь выводится из организма при охлаждении?
Взгляд Шайергера остановился на нём лишь на мгновение и снова скользнул мимо.
– Что?
– Мы имеем дело с высокой интоксикацией организма смолистыми эфирами финиковой настойки и общим перегревом тканей после дневного перехода. Смолы откладываются на эпителии. Единственный эффективный способ контрастной гиперемии и ускорения выведения метаболитов в условиях отсутствия бани – солевая гидротерапия.
Остин указал рукой в сторону ночного океана, где волны с тихим, шуршащим гулом накатывали на прибрежную гальку.
– В океане сейчас оптимальная температура. Вода насыщена минералами. Протокол простой: три минуты погружения по шею, активные движения для восстановления циркуляции крови, затем – растирание сухим полотенцем.
Теодор удивлённо моргнул, переведя взгляд с чаши на бурлящую тьму воды:
– Ты предлагаешь... купание в ночное время? В океане?
– Я предлагаю применить естественный биофизический нейтрализатор, Шайергер, пока финиковая настойка не начала разъедать твои фундаментальные познания в анатомии, – угол губ Дессена едва заметно дрогнул. - Меня же интересует исключительно практический аспект.
Теодор задумался.
– Хм...
– Полагаю, эксперимент нуждается в добровольцах.
– Комиссар, вы серьёзно? – неожиданно вклинился в разговор Миттар.
– Разумеется.
– Вы хотите проверить воздействие морской воды на алкогольное опьянение?
– Именно так.
Терон задумчиво кивнул.
– Вообще... это довольно любопытно.
– Я предполагал именно такую реакцию, – невозмутимо подтвердил Дессен.
Он потянулся и спокойно забрал кружку из рук Теодора.
– Перед погружением необходимо зафиксировать исходное состояние испытуемого.
Шайергер, предсказуемо, заинтересовался вопросом, который можно изучить прямо сейчас.
– Верно.
– Следовательно, – Остин протянул руку в сторону океана, – море ждёт.
Миттар, следивший за разговором и будучи человеком практическим, заметил:
– Если уж проводить эксперимент, то выборка должна состоять минимум из двух человек.
Остин кивнул, вздёрнув бровь.
– Безусловно.
– Значит, и я... – вздохнул Терон, с готовностью стягивая сапоги.
Когда Шайергер и Миттар нетвёрдым шагом направились к воде, Агния с беспокойством посмотрела на них, потом на Остина:
– Что вы делаете?
– Обычное исследование, – успокоил её Дессен, коротко встретившись взглядом. – Не переживай.
Остин бросил беглый взгляд вслед испытуемым:
– Не забудьте сообщить результаты наблюдений.
Он снова посмотрел в лицо Агнии и отставил кружку:
– Желательно после того, как убедитесь, что способны самостоятельно выйти обратно на берег, – мягко обводя большим пальцем овал её щеки.
В этот момент со стороны дюн возникла процессия.
Зейн выглядел так, будто только что вылез из эпицентра локального песчаного смерча. Молодой эмир был с ног до головы покрыт пылью и песком, но хмель, как и мысли о красоте женского тела, похоже, рассеялись.
«Похоже, методы внушения мага Хаоса и Тайринфера включают обязательное погребение заживо, – мельком отметил Дессен, оценив вид юноши. – Но парень держится, а всё, что нас не убивает...»


Все действия согласованы.

...

Терон Миттар:

Терон привык иметь дело с людьми разными: с купцами, которые улыбались перед тем, как поднять цену вдвое, с правителями, которые обещали больше, чем могли исполнить, с наемниками, которые клялись в верности до первого тяжелого боя. За годы торговли он научился различать красивые слова и настоящие намерения.

А сейчас перед ним сидел человек, который впервые в жизни держал в руках не только власть, но и ответственность за нее.

- Если ты скажешь мне, что я не прав, Терон... я сначала разозлюсь, потом пересчитаю остатки зерна в амбарах, пойму, что ты прав, и сделаю так, как надо для людей. А если сделаю по-своему и ошибусь – ты будешь первым, кому я разрешу сказать «я же предупреждал». Договорились?

Терон посмотрел на него внимательнее.

В словах молодого эмира не было привычной уверенности человека, который уже решил все за остальных. Там было другое – понимание, что власть не избавляет от ошибок, а лишь делает их дороже.

Он сделал глоток виски и почувствовал, как тепло напитка медленно разливается внутри.

– Договорились, – спокойно ответил он. – Правда, у меня есть небольшое преимущество. Если ты ошибешься – я скажу, что предупреждал. А если сделаешь по-моему и ошибешься, я скажу, что предупреждал о риске.

В его голосе появилась легкая усмешка.

– Так что, как видишь, положение у меня почти беспроигрышное. Но есть и кое-что важнее. У тебя будет человек, который скажет правду, даже если ее неприятно слышать. Для правителя это иногда дороже золота.

Он поднял кружку в сторону Зейна.

– Не потому, что ты уже все знаешь. Никто этого не знает. А потому, что ты способен услышать то, с чем не согласен. Это редкое качество.

Позже, сидя у костра, Терон наблюдал за тем, как новый вечер постепенно превращается в нечто, что еще недавно казалось невозможным.

Комиссар и Антея пели.

Язык был ему чужим, мелодия – непривычной, а некоторые звуки и вовсе были принадлежащими не его миру. Но за долгие дни пути Терон понял одну простую вещь: люди из другого мира отличались не только своими знаниями или странными привычками. Они приносили с собой память о месте, которого здесь никто никогда не видел.

Когда-то крики Антеи из палатки заставили его насторожиться. Теперь он лишь покачивал головой в такт музыке и думал, что после всего, что они пережили, удивляться уже почти нечему.

Если люди могут пробудить древний материк, пережить испытания Хранителей и разговаривать с богами пустыни, то почему бы им не петь песни, которых никто здесь не знает?


Виски делало мысли мягче, а огонь перед глазами казался ярче обычного. Терон слушал голос Остина, но слова комиссара вскоре начали превращаться в длинную цепочку терминов, смысл которых ускользал быстрее, чем песок сквозь пальцы. Он сделал еще глоток виски и почувствовал, как виски разливается по телу теплой, ленивой волной. Он смотрел на комиссара, который что-то говорил о смолистых эфирах, контрастной гиперемии и прочей ученой чепухе, и честно пытался понять, о чем речь.

Терон моргнул, пытаясь сфокусироваться на комиссаре.

Он уважал знания.

Но за годы торговли понял: иногда за десятком сложных слов скрывается одна простая мысль.

Он дождался паузы и поднял взгляд.

– Если я правильно понял, – сказал он, – ты хочешь проверить, поможет ли холодная вода быстрее прийти в себя после выпивки?

Он покрутил кружку в руке.

– Все остальное, полагаю, нужно для того, чтобы эта идея звучала как труд великого ученого, а не как предложение искупаться ночью.

В его голосе не было насмешки. Только привычный сухой юмор человека, который видел слишком много странных сделок, чтобы удивляться еще одной.

Потом он посмотрел на океан.

Черная вода спокойно принимала в себя свет костров и звезд. Красиво. Даже слишком красиво.

А Терон знал: самые опасные вещи часто выглядят именно так.

– Однако меня интересует другое, – произнес он, переводя взгляд на Остина. – Почему в эксперименте участвуем мы, а не ты?

Он чуть прищурился.

– В торговле есть простое правило, господин комиссар: если продавец сам не пользуется своим товаром, стоит задуматься, почему.

На его лице появилась легкая улыбка.

– Или ты просто решил проверить, насколько сильно мы тебе доверяем?

Несмотря на сомнения, Миттар все же начал снимать сапоги.

Делал это без спешки, с осторожностью. Он слишком хорошо знал цену хорошим вещам. Мокрая кожа потом долго сохнет, а испорченная обувь в дороге – это не мелочь, а лишняя неприятность, которую приходится оплачивать временем, деньгами, и собственным здоровьем.

Миттар поставил сапоги рядом с костром, закатал штаны выше колен и несколько мгновений смотрел на темную воду.

Море не производило впечатления враждебного. Оно лежал перед ними спокойно, отражая звезды и отблески огня. Но Терон часто имел дело с морем, чтобы путать спокойствие с безопасностью.

– Что ж, – пробормотал он, – иногда приходится проверять чужие идеи лично.

Он сделал шаг.

Холодная вода сомкнулась вокруг ступней, потом поднялась выше, заставляя кожу покрыться мурашками. Через несколько мгновений он уже зашел по пояс, чувствуя, как мокрая ткань тяжелеет и неприятно липнет к телу.

Первые мгновения он действительно отметил про себя, что Остин, возможно, был прав. Холод пробуждал лучше любых разговоров, а голова становилась заметно яснее.

Но вместе с ясностью пришло и другое ощущение.

Что-то было не так.

Сначала показалось, что это всего лишь игра света.

Но Терон слишком часто видел море, чтобы знать: море редко двигается без причины.

Темная линия плавно прошла по поверхности. Потом появилась снова. Плавник.

Миттар замер.

– Чтоб тебя на шашлык пустили – выдохнул Терон, обращаясь к темному силуэту в воде.

Чужое слово, принесенное людьми из другого мира, неожиданно оказалось самым подходящим из всех, что пришло ему на ум. Еще недавно оно казалось ему нелепым и забавным, но сейчас глядя на темный плавник, он понял, что сегодня оно наконец нашло достойного адресата.

Внутри не возникло паники. Паника была роскошью для тех, кто не привык рассчитывать последствия. Терон просто оценил расстояние до берега и понял, что спорить с природой – самая глупая сделка из всех возможных.

Он медленно двинулся назад.

– Вот это уже, – пробормотал он себе под нос, – совсем другой способ проверки крепости организма.

Еще несколько шагов.

Терон выбрался на берег быстрее, чем собирался.

Он не побежал, но и прежней неторопливости уже не осталось. Вода стекала с волос и одежды, сапоги остались у костра, а мокрая ткань неприятно тянула плечи и руки. Он провел ладонью по лицу, вытирая соленые капли, и несколько раз глубоко вдохнул холодный ночной воздух.

Только оказавшись на твердой земле, он позволил себе посмотреть на океан уже без прежнего любопытства.


Миттар подошел к огню, поднял оставленную кружку, но пить не стал. Сейчас ему вполне хватало ощущений. Снял мокрую верхнюю одежду, насколько это было возможно, стряхнул воду с нее и посмотрел на Остина.

– Господин комиссар, вынужден признать: твоя теория, возможно, имеет смысл.

Он стряхнул воду с рук.

– Но должен сообщить, что местные обитатели моря не проявляют никакого интереса к вашим научным достижениям.

Он бросил взгляд в сторону моря.

– Вот только вы забыли упомянуть один важный побочный эффект. Желание проверить, насколько быстро человек протрезвеет, может внезапно уступить место желанию убедиться, насколько быстро он умеет плавать.

Он сел на песок и посмотрел на Теодора.

– Если ты все-таки решишь продолжить исследование, я спорить не стану. Только прошу: когда море вернет тебя без одной ноги, постарайся хотя бы запомнить, что именно ты собирался доказать.

В его голосе звучала улыбка.

...

Теодор Шайергер:

Теодор задумчиво посмотрел сначала на комиссара... потом на чернеющий невдалеке океан... потом снова на комиссара.
— Знаешь... — произнёс он после продолжительной паузы. — Я не уверен, что холодная морская вода вообще обладает... эээ... лечебными свойствами.
Но Терон уже стягивал сапоги и Теодор, вздохнув, последовал его примеру. Нашарив лежащий рядом посох не без труда, но поднялся на ноги.
— Но я абсолютно уверен, что если после столь обстоятельных уговоров я откажусь от эксперимента, ты расстроишься.

Любезная моя Талеона...

Если когда-нибудь тебе встретится человек, способный за пару минут убедительно доказать, что ночное купание после крепкой выпивки — это лечебная процедура, срочно доставай сковородку.
Это комиссар и он опасен.

Мокрый песок холодил босые ноги. Воткнув посох в песок, Теодор аккуратно развесил на нём куфию и пояс. Халат бросил рядом. Вода оказалась гораздо холоднее, чем ожидалось. Теодор вздрогнул, заходя всё глубже.
— Должен признать... — произнёс он, переводя дыхание. — Мыслить действительно стало...
Он осёкся. Неподалёку Терон вдруг очень быстро начал не бежать к берегу, но двигаться именно с той скоростью, когда человек ещё не паникует... но уже очень хочет оказаться в другом месте.
Теодор машинально повернул голову. Тёмный плавник неторопливо рассекал поверхность воды. Он ещё секунду совершенно серьёзно смотрел на плавник.
— Полагаю, дальнейшие наблюдения целесообразнее проводить... с суши.
И только после этого с неожиданной для самого себя скоростью направился к берегу, думая, что морская вода действительно обладает удивительными лечебными свойствами.

Во всяком случае... он никогда ещё не трезвел так быстро.

...