diamond:
В первые минуты бешеной скачки я боялась, что мы никогда не сможем остановить лошадей. Однако вскоре выяснилось, что нам попались те еще ленивые твари. Когда первоначальная паника отступила, а огни скрылись за деревьями, лошади сразу притормозили, и лишь тычки в бока вынуждали их идти быстрее шага. Так мы и ехали почти всю ночь: небольшое ускорение сменялось длительной спокойной поступью. Я даже не представляла, насколько это утомительно. Казалось бы, чего тут сложного — сиди себе и сиди, но я не учла усилия, прилагаемые только для того, чтобы удержаться, не говоря уж о необходимости понукать лошадь, сжимая бедра и колени, и через несколько часов по мышцам разлилась ноющая боль. Шагая, моя лошадь то и дело останавливалась пощипать травы, и мне постоянно приходилось натягивать веревку вокруг ее шеи. А если удавалось пустить ее рысцой, она так подбрасывала круп, что казалось, я вот-вот лишусь зубов.
Я то ли знала, то ли чувствовала, что мы по-прежнему движемся на юго-запад, хотя, выехав из деревни, мы вскоре сошли с дороги. Когда сквозь сумерки начало просачиваться утро, мы достигли широкой равнины, перемежающейся поросшими высокой травой холмиками и мелкими озерцами. Лошади замедлились, пробираясь через болотистую низину. На этот раз я не понукала свою, когда она принялась рвать зубами траву из сырой земли. Кип остановился неподалеку, осматривая широкую равнину.
Франческа Хейг "Проповедь огня"
diamond:
С минуту Дерек нас даже не узнавал. Выглядел он так, словно выступал в рекламе антидепрессантов, только в части под названием “до”. Это меня как раз не удивило. Встреча с нами также не исправила ему настроения - пробормотал приветствие и тут же пошел бы в свою сторону, если бы Лоу его не остановила.
- Стой, я хочу с тобой поговорить. И лучше сразу.
Она повернулась на пятках, после чего зашла в садик при пабе на углу улицы. Там стояли несколько рядов деревянных столов. В такую погоду можно было считать, что во дворе никто нам не помешает. Лоу подстелила пальто и села на него, не желая касаться скамьи. Дерек неохотно притулился на другом конце.
- Тебе удобно, Сэм? – поинтересовался парень, когда я присела на край стола. - Эта древесина немного сырая.
- Вряд ли у нас есть время на эти церемонии, - объявила нетерпеливо Лоу. - Садись и слушай, что тебе скажу.
У него не было выбора. Лоу, с большими сережками, побрякивающими внутри воротника, пригвоздила бы его к месту одним взглядом. Детектив Монро мог бы брать у нее уроки, как проводить допрос.
Лорен Хендерсон "Слишком много блондинок"
Elenawatson:
На раздаче Игорь взял борщ, перловую кашу и стакан с компотом, а затем вернулся на место рядом с Сашей. Обедать одному было неловко.
– Киселёв работал на четвёртом отряде, и тебя туда назначат, – сказал Саша. – А я на третьем. Весь день в третьем корпусе, а живу в четвёртом.
– Почему? – удивился Игорь.
– Не будут же селить парней с девушками. Это разврат.
«Моралист выискался», – подумал Игорь.
– А кто у меня второй вожатый?
– Это ты второй вожатый, – с превосходством поправил Саша. – А первый вожатый у тебя Иринка Копылова.
– Она? – Игорь кивнул на пухлую подругу Димона.
– Она. И ключ от комнаты я тебе пока не выдам.
– Почему? – возмутился Игорь.
– Сначала отнеси свои документы Наталье Борисовне. И справку врачу покажи. В прошлую смену во втором отряде был педикулёз.
– Думаешь, я вшивый?
Саша невозмутимо пожал плечами: почему бы и нет?
Игорь подумал и решил не спорить. Оно ему надо? Его цель – отмотать положенную практику, а не переделывать этот мир к лучшему. В казённой жизни всё похоже на медкомиссию в военкомате: превратись в косоглазого и плоскостопого идиота, и тогда тебя признают негодным к строевой.
Алексей Иванов "Пищеблок"
diamond:
Алейда после обеда сидела со своими женщинами и изнывала за шитьем. Ее муж целую ночь отсутствовал дома, даже нельзя было сказать, что он пренебрег ею и остался спать в зале. Алейда прилагала все усилия, чтобы не думать о том, что все это может означать, но такое поведение было затруднительно, так как в отличие от рук, ее разум был свободен от работы, и, к несчастью, ни одна из женщин не выглядела сегодня особенно словоохотливой.
Предоставленные сами себе, ее мысли ступили на опасную дорожку. Чем дольше она шила, тем большее раздражение испытывала и тем больше ошибок совершала, что в свою очередь делало Алейду еще больше раздраженной. Она в третий раз распарывала шов, когда какой-то голос у дверей рассыпался в извинениях.
Алейда оторвалась от своего шитья и улыбнулась. Вот, наконец-то, появилось что-то, что может отвлечь ее мысли от размышлений о нем.
- Да, Освальд. Что такое?
- Лорд Иво сказал что-нибудь о своей поездке?
Улыбка потускнела, Алейда закрепила иголку в ткани и отложила одежду в сторону.
- Нет, не сказал. Я предположила, что он разговаривал с Вами.
Управляющий покачал головой.
- Боюсь, что нет, миледи.
- А-а. Ну, вероятно, они оказались к одному из имений ближе, чем к Олнвику и решили провести ночь там.
Лиза Хендрикс "Бессмертный воин"
Elenawatson:
С тех пор как я себя помню, меня учили обращаться с калькулятором, компьютером, научили ездить на велосипеде, мотоцикле, машине, и я даже освоил судовождение, однако я до сих пор не знаю, как правильно вести себя с людьми и не прекращаю удивляться поступкам многих. Даже собственного отца я не понимаю. У него денег больше, чем он смог бы потратить за тысячу лет, однако отец продолжает увеличивать капитал, хотя и рискует оказаться в тюрьме.
– «Всадник, который хочет оседлать двух верблюдов, обязательно свалится на землю» – говорит народная мудрость.
– А мой отец перепрыгивает с одно верблюда на другого, как одержимый. Когда он все-таки свалится, страдать будем мы – моя мать и я.
Альберто Васкес-Фигероа "Туарег 2"
diamond:
Ник все это время стоял молча, его вклад в разговор заключался исключительно в закатывании глаз, пока я и новый знакомый предвосхищали разгромную победу «Ред Сокс» над «Янкиз» в предстоящей серии игр. Поскольку закусочная оказалась единственной в городе, здесь мы и поели. Мотельный администратор с гарвардским дипломом любезно потрудился по совместительству поваром, заодно рассказав, как вкалывал менеджером инвестиционного банка, сколачивая и теряя миллионы, а затем пересмотрел свои приоритеты и вернулся домой в Монтану.
– Никогда не чувствовал себя счастливее. Приятного аппетита, – он вручил нам поднос с гамбургерами и картошкой фри и пошел обратно в мотель.
Мы с Ником расположились за столиком для пикников на краю крохотной парковки. Коко сидела рядом со мной как вкопанная в ожидании кусочков гамбургера, жадно заглатывая их одним хлопком маленькой пасти. Время от времени по дороге тарахтел какой-нибудь пикап, но скопления людей мы не увидели.
Кристен Хиггинс "Один-единственный"
ИнВериал:
Никто не разговаривает с детьми. Они сами тоже хранят молчание. Бледные, испуганные, они бродят из комнаты в комнату; встречаясь, смотрят друг на друга заплаканными глазами и не говорят ни слова. Они знают теперь все. Они знают, что им лгали, что все люди могут быть дурными и подлыми. Родителей они больше не любят, они потеряли веру в них. Они знают, что никому нельзя доверять. Теперь вся чудовищная тяжесть жизни ляжет на их хрупкие плечи. Из веселого уюта детства они как будто упали в пропасть. Они еще не могут постигнуть всего ужаса происшедшего, но мысли их прикованы к нему и грозят задушить их. На щеках у них выступили красные пятна, глаза злые, настороженные. Они ежатся, точно от холода, не находя себе места. Никто, даже родители, не решается к ним подступиться, так гневно они смотрят на всех. Безостановочное блуждание по комнатам выдает терзающее их волнение, и, хотя они не говорят друг с другом, пугающая общность между ними ясна без слов. Это молчание, непроницаемое, ни о чем не спрашивающее молчание, упрямая, замкнувшаяся в себе боль, без криков и слез, внушает страх и отгораживает их от всех остальных. Никто не подходит к ним, доступ к их душам закрыт — быть может, на долгие годы. Все чувствуют в них врагов, врагов беспощадных, которые больше не умеют прощать. Ибо со вчерашнего дня они уже не дети.
В один день они стали взрослыми. И только вечером, когда они остались одни, во мраке своей комнаты, пробуждается в них детский страх — страх перед одиночеством, перед призраком умершей, и еще другой, вещий страх — перед неизвестным будущим. Среди общего смятения позабыли вытопить их комнату. Дрожа от холода, они ложатся в одну постель, тонкими детскими руками крепко обнимают друг друга, прижимаются друг к другу своими худенькими, еще не расцветшими телами, как бы ища защиты от охватившего их страха. Они все еще боятся заговорить. Наконец младшая разражается слезами, и старшая горько рыдает вместе с ней. По их лицам, мешаясь, текут горячие слезы — сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Сжимая друг друга в объятиях, грудь с грудью, они горько плачут и содрогаются от рыданий. Обе они — одна боль, одно тело, плачущее во мраке. Они оплакивают уже не свою фройлейн, не родителей, которые потеряны для них, ими владеет ужас — страх перед тем, что их ждет в неведомом мире, в который они бросили сегодня первый испуганный взгляд. Их страшит жизнь, таинственная и грозная, как темный лес, через который они должны пройти…
"Гувернантка" Стефан Цвейг
diamond:
Десять дней спустя Санни так и не нашла способ, как от него отделаться. Может быть, она теряла сноровку, а может, дело было в том, что от рейнджеров, пусть даже и бывших, избавиться не так-то просто.
Они покинули Сиэтл ранним утром следующего дня. Санни не хотела лететь назад в Атланту, опасаясь, что утренние новости будут пестреть кадрами из «настоящего романтического приключения», которое они разделили с Ченсом. Его имя упоминалось, но по какой-то странной случайности, его лицо никогда не показывали полностью: в камеру попадал либо затылок, либо четверть его профиля, в то время как ее лицо запечатлели, как говорится «от уха до уха». Редактор одного выпуска утренних новостей даже выследил их в отеле, разбудив в три часа ночи вопросом: «Не хотите ли прийти к нам в студию и дать интервью в прямом эфире?».
– Дьявол, нет! – прорычал в телефонную трубку Ченс, прежде чем бросить ее на рычаг.
После этого они решили любыми методами избегать средств массовой информации. На рассвете они выписались из отеля и взяли такси в аэропорт. Самолет уже заправили и подготовили к взлету. Еще до того, как солнце взошло над хребтом Каскадных гор, Санни и Ченс были в воздухе. Ченс не предоставил официальным службам план полета, и ни одна живая душа не могла предположить, куда они направляются. Санни и сама этого не знала до того момента, пока они не приземлились в Бойзи, Айдахо, где первым делом обновили гардероб. У нее всегда хватало с собой наличности, как раз для таких случаев.
Линда Ховард "Азартная игра"
Nadin-ka:
«... если в кармане лежит шпаргалка, то она отбивает способность мыслить. Если знать, что спасение рядом, только руку протяни, невозможно бороться до последнего. Мысль о легком пути всегда пересилит. Только от безысходности можно выдернуть себя за волосы.»
«Дорога в Гарвард и обратно» Лана Барсукова
Masjanja:
Ищите людей, разговор с которыми стоил бы хорошей книги, и книг, чтение которых стоило бы разговора с философом.
Пьер Буаст
diamond:
К тому времени, когда они дошли до ее каюты, Дженнер почти задыхалась от страха. Чем страшнее ей становилось, тем больше она злилась. Неважно, как часто и как долго она вынуждена целовать этого бандита на публике, но будь она проклята, если позволит мерзавцу распускать руки, когда они останутся наедине. Ее странное желание прикасаться к нему и жажда его прикосновений испарились у дверей.
Кэйл проявил себя чертовски хорошим актером, что еще сильнее пугало Дженнер, поскольку из-за этого она оказывалась в еще более невыгодном положении. Как теперь понять, чему верить, а чему нет? Он так убедительно играл свою роль, что, не знай Дженнер подноготную, ее сердце наверняка бы учащенно билось от столь яркого проявления мужественности. Новый знакомый не заигрывал с ней, не давал времени узнать его получше. Каждое его движение, каждый взгляд в ее сторону убеждали, что он нацелился заполучить ее во что бы то ни стало.
В обычных обстоятельствах Дженнер бежала бы без оглядки, если бы мужчина повел себя с ней столь захватнически. Ей не нравились властные мачо, и она не собиралась сносить их претензии. Кэйл же был не просто властным, а еще и целеустремленным до жестокости, и понимание этого так ужасало Дженнер, что ее зубы почти стучали.
Линда Ховард "В огне"
Elenawatson:
Вот оно что! Так это он сочинил ту бредовую статью про тайное общество, после которой гимназистки как с ума посходили.
– Вы были правы, – продолжал восторженный Чижов. – Главное – это увлекательная история. Вы не представляете, какой поднялся резонанс! Тиражи были сумасшедшие, пришлось допечатывать. Я так вам благодарен. Давайте я угощу вас кофием? Вот как раз кондитерская по пути.
– Нет, спасибо, – мотнула головой Соня. – Что-то не хочется. Я читала ваш материал. Скажите, а где вы раздобыли сведения, о которых написали? Ну, вот эти – про мистическую секту и их главаря, который якобы красив как Аполлон…
– Знаете, Глаша, один из принципов работы журналиста – не раскрывать своих источников. Но по секрету скажу вам так – мои источники многочисленны и довольно убедительны. Видите, какая шумиха поднялась?
– А если они убедительны, почему вы не поделились информацией с полицейскими? – спросила Соня.
– Полиция? Вы так наивны, милая Глаша. Они же бездельники и тупицы. Полагаете, они ищут душегуба? Смешно. Найдут какого-нибудь бедолагу и повесят вину на него. Сами информацией делиться не хотят. Я уверен, у них просто ничего нет. Сказать нечего. А мои версии по крайней мере складываются в захватывающую историю. Между прочим, даже коллеги из Санкт-Петербурга звонили, интересовались.
– То есть вы просто собрали слухи и выдали их за истинные факты?
– Зачем вы так говорите? Любые догадки имеют место быть озвученными. Это свобода печати, милая Глаша. Вы просто ещё слишком молоды и не понимаете.
Соня резко остановилась и посмотрела на собеседника в упор.
– Знаете, я всегда полагала, что главный принцип работы журналиста – говорить правду.
– Правда, дорогая Глаша, не всегда однозначна. В этом суть нашей работы. Сухие факты неинтересны, безжизненны. Журналист может тасовать их вместе с измышлениями, гипотезами, намёками как карточную колоду. И расклад всегда будет разным.
– Особенно если карты краплёные, да?
– Не ожидал от вас услышать такую бестактность, – озадачился Чижов.
Женя Гравис "Визионер"
diamond:
У дома Бо выпустила Трикси, Морган поплелся следом. Поездка доставила ему истинное удовольствие, хоть он и с раздражением признал, что непривычная активность его измотала. Морган уже привык дремать днем, особенно, если уставал, но сегодня эта роскошь оказалась недоступна, и это определенно отразилось на его состоянии. Он с тоской подумал о диване, желая лишь одного: лечь и закрыть глаза.
Бо отперла дверь, Трикси шмыгнула внутрь.
— Потребовалось больше усилий, чем ты ожидал? — Бо оглянулась на Моргана.
— Ага, — признал тот.
— Отдохни, пока я готовлю ужин.
Бо отступила в сторону, придержала для него дверь, а потом заперла.
Морган направился было к дивану, но вдруг застыл как вкопанный. На спальном месте Моргана, прямо посередине, восседала Трикси, расправив, словно шаль с бахромой, по подушке свой пышный хвост. Псина выглядела так, словно и не подозревала, что в доме есть кто-то еще.
— Или нет, — прокомментировала Бо, замерев около Моргана. — Господи! Ты же занял ее место, в ответ она заняла твое. Я с этим разбираться не стану! Тебе нужно уладить конфликт, как-то загладить вину. Я же говорила: Трикси злопамятна.
Линда Ховард "Возмутитель спокойствия"
Elenawatson:
Иголку в стоге сена отыскать на самом деле крайне просто, если использовать магнит побольше. Наука решила бы подобный вопрос играючи.
Елена Михалева "Красный кардинал"
diamond:
Мэри тихо стояла в сторонке и со слезами на серовато-голубых глазах наблюдала, как ее единственная дочь занималась приготовлениями к свадьбе. Не имело значения, что Марис и Мак официально уже женаты. Только сегодняшнюю свадьбу Мэри считала настоящей. Любимая доченька выглядела прекрасной и хрупкой в серебристо-белом платье, в котором ее светло-каштановые волосы приобрели потрясающий оттенок темного серебра. Мэри вспомнила, как увидела малышку в первый раз, когда той было несколько секунд от роду. Маленькая, хорошенькая, она смотрела на мир серьезными, большими, абсолютно черными глазами. Глазами отца. Припомнились блестящие от слез глаза самого Вульфа, взявшего дочку из рук матери и нежно прижавшего к своей широкой груди, словно самую большую драгоценность в жизни.
В памяти Мэри промчались тысячи других воспоминаний… Первый зуб дочери, ее первый шаг, первое слово, которым вполне предсказуемо стало слово «конь». Вот Марис впервые сидит на пони: ее глазки светятся от удовольствия, а Вульф подстраховывает дочку. Марис – маленькая тень, неотступно следует за папочкой, как прежде делали ее старшие братья. Или вот она в школьные годы отчаянно бросается в каждую драку, в которую ввязывались братья, машет маленькими кулачками в попытке их защитить, совершенно не обращая внимания, что противники вдвое больше ее. Вот Марис плачет над умершим старым пони, а потом светится от счастья на следующее Рождество, когда Вульф подарил дочке первую «настоящую» лошадь.
Линда Ховард "Волшебство Маккензи"