Ронан Сент-Джеймс:
Ронан гордо прошествовал в конференц-зал своего лейбла, располагавшегося в конце «Коридора славы» звукозаписывающей компании. На стенах здесь висели в рамках золотые и платиновые диски самых успешных ее подопечных. «Бременские музыканты» подписали свой контракт со студией и в пятницу ожидался выход первого сингла группы.
В зале Ронан увидел за столом главу лейбла – Дональда Дрейпера, который тепло его поприветствовал и двоих неизвестных ему мужчин в деловых костюмах. Мужчины хранили гробовое молчание.
- Наши юристы – Дон небрежно махнул рукой и достал сигару – Присаживайся. Хочу сказать, цифры по предварительным продажам сингла даже нас шокировали.
Ронан закинул ноги на стол и достал из пачки сигарету.
- Звучит так, будто вы собираетесь поднять на нас хренову кучу бабла. В чем дело? Почему вы хотели видеть меня одного, без остальных ребят?
Дон выпустил облако дыма изо рта.
- Ронан, я давно в этом бизнесе…слишком давно. Я такое повидал…талантливый рэпер, множество перспектив, чистая репутация, и вдруг у него труп в машине находят. Или юный ангелочек, носящая кольцо непорочности, а потом выяснилось, что через нее прошла вся университетская хоккейная команда…
- У меня нет трупов в машине, и увы…я уже отдал свою вишенку – Сент-Джеймс смахнул пепел с сигареты.
- У тебя много чего нет – Дональд поднялся из-за стола нависая над Ронаном - …никто пока не выступил в соцсетях с заявлением, что сидел рядом с малышом Ронни на математике или пересекся в театральном кружке. Какая-нибудь девица не написала, что ты ее обрюхатил в старших классах…
- Я был на домашнем обучении – Ронан затушил сигарету, всем своим видом показывая, что разговор ему неприятен.
- Слушай, мы тут не осуждать собрались и не расследования проводить. Я знаю про документы, которые ты нелегально получил в восемнадцать . У шоу-бизнеса свои законы и все тайное однажды становится явным…
Ронан нахмурился и вздохнул. Выждав паузу, он тихо ответил:
- Они не станут ничего рассказывать…для них я больше не существую.
- Сынок, ты будешь удивлен, что люди готовы сделать за деньги. Поэтому, вот эти парни всех найдут и заставят подписать НДА – соглашение о неразглашении. От тебя нужен лишь список имен.
Ронан Сент-Джеймс притянул к себе ручку и листок бумаги, поданную одним из юристов. Он так давно не вспоминал то время, клялся самому себе похоронить его под толщей других воспоминаний, счастливых воспоминаний…то время…когда он еще не был Ронаном Сент-Джеймсом.
Он щелкнул ручкой и принялся за свой личный список.
Канадская провинция Онтарио, 20 лет назад
Со стороны вполне могло показаться, что где-то неподалеку открылся временной портал. И именно оттуда появилась эта открытая повозка, запряженная цокающей копытами по дороге лошадью, с пятью мужчинами разных возрастов в ней. Точно такой она была сколько сто…двести…триста лет назад?
Он хлопнул дверью старенького трейлера. Пригнал его сюда уже ближе к вечеру, после того как были официально оформлены документы на аренду земли у нотариуса в ближайшем городке. Община амишей располагалась вдалеке от городской суеты, у них во владении обширные земли и фермы. Иногда они сдавали самые отдаленные участки в аренду. Вот и армейский ветеран Ронан Джеймс и решил взять небольшой участок, начать все с чистого листа, заняться пчеловодством в тишине и покое. Разменяв шестой десяток, начинаешь ценить покой. Но глядя на то как мужчина, сидящий на козлах, натянул поводья, заставляя повозку остановиться рядом с трейлером, Ронан уже начал в этом сомневаться.
Знал он только одного этого мужчину, дьякона Фроста, как тот представился у нотариуса. Именно он владел землей. Высокий, с хмуримым лицом, всегда в черном, с этим наглухо застегнутым воротничком и широкополой шляпой, тот выглядел бы комично, но Ронану рядом с ним шутить не хотелось, даже наоборот.
Фрост с важным видом слез с повозки, потом жестом приказал последовать своему примеру остальных. Четверо молодых парней, старшему на вид немногим за двадцать, а белобрысому мальчишке, что резво спрыгнул вниз и тем заслужил неободрительный взгляд дьякона, явно не больше четырнадцати. Одеты они все одинаково – коричневые домотканые грубые штаны и ботинки, белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и подтяжки. Причем у двоих их них, включая младшего, штаны держались на одной поддтяжке. Никаких застежек-молний, футболок или кроссовок.
Ронан провел в городке неделю и уже видел мужчин-амишей, что на повозках привозили в магазины свои продукты с фермы – овощи, яйца, молоко. Все они выглядели практически одинаково в сшитой женами и матерями темной одежде из грубых тканей, с окладистыми бородами, угрюмые и молчаливые. С его участка на горизонте просматривались дальний амбар и курятник общины. Мельком он вчера заметил и одну из женщин – в платье до пят, голова в белом чепце со смешными завязками у шеи.
- Как поживаете, дьякон Фрост? – Ронан постарался быть дружелюбным, приветствуя соседей.
- С Божьей помощью – глухим голосом отозвался тот и опять кивнул парням, быстро разгружавшим повозку – Я привез улья и все необходимое, как мы договаривались.
- Спасибо…надо бы еще расчистить место…там сорняков полно.
- Мой младший сын вам поможет…он хорошо управляется с косой. Заберем его на обратном пути, как вернемся из города.
- Благодарю, я…
Фрост, кажется, его не слушал. Подошел к мальчишке, крепко сжал плечо и что-то сказал на своем языке. Тот кивнул, взял косу и принялся за работу. Когда повозка исчезла из вида, Ронан последовал его примеру.
- С газонокосилкой было бы проще, но ее у меня нет – после пары часов работы он выдохся. Солнце палило нещадно и Ронан отер пот со лба. Вернулся из трейлера с двумя бутылками холодной колы. Электричество ему сюда должны были провести только на следующей неделе, поэтому бензин для генератора и холодильника он экономил.
- Эй, парень… - он окликнул мальчишку, который за все это время не проронил ни слова - …на попей.
Тот отложил косу и опустил глаза. Красивый парнишка, подрастет чуток и от девиц отбоя не будет. Даже пуговицу на воротничке не расстегнул, только рукава рубашки закатал, чтобы не вымазать.
- Нам запрещено разговаривать с энглишами – тихо ответил тот.
- Это кто?
- Все другие…не амиши.
- Ну, отец-то твой со мной говорил, думаю, в этом нет большого греха. Давай передохнем чуток, я подустал…а еще улья устанавливать – Ронан протянул мальчику бутылку, тот с опаской, но все же взял ее и жадно сделал глоток.
- …на сидр похоже…сладкое – он продолжал жадно пить, а Ронан лишь посмеивался. Он стянул свою рубашку и обвязал вокруг бедер. Мальчишка изумленно уставился на его татуировки. На обоих плечах и груди и левой ключице были рисунки.
- Первую набил, когда еще в армии служил…а остальные будучи в группе. Дурость, но мне нравилось – Ронан тоже отхлебнул колы.
- В группе?
- В рок-группе, ну музыка…хотел прославиться, но звезды из меня не вышло.
- Я люблю музыку – мальчишка улыбнулся и закивал – Я пою гимны, прославляющие Господа и у меня хорошо получается. Сильный голос, так все в общине говорят. Еще играю на пианино и скрипке во время музыкальных вечеров. Епископ сам меня научил.
- Здорово – Ронан кивнул – А я только на гитаре. Хочешь, тоже научу?
- Гитара – от дьявола, на ней нельзя играть гимны – погрустнев, сообщил ему мальчик.
В чужой монастырь со своим уставом не суйся – Ронан чтил эту поговорку. Ну, живут люди, как считают нужным. Законов вроде не нарушают, кто он такой, чтобы критиковать?
Ронан забрал пустые бутылки, бросил их в мешок с мусором в трейлере и вернулся с крошечным транзистором, пристраивая его на стуле.
- О ...да …обожаю эту песню – с наслаждением прикрыл глаза, напевая
Highway run into the midnight sun
Wheels go round and round
You're on my mind
Это Journey – лучшая группа в мире. Я однажды выступал у них «на разогреве». Рок-музыка, приятель.
Ронан знал, что мальчишка явно не понимает, о чем он говорит и что имеет в виду. Тот же зачарованно уставился на приемник, словно всем своим существом впитывая звуки, доносящиеся оттуда.
- Это радио? Старшие братья, которых отец берет с собой в город, рассказывали мне о нем и еще о штуке, которая книжки показывает, будто живые картины…
Телевизор. Это он про телевизор. Паренек ни разу в жизни не смотрел телевизор!
- Можно? – дождавшись его ободрительного кивка, он осторожно поднял приемник, провел пальцами по панели, всматриваясь в цифры радиостанций.
- Может, маме твоей замолвить словечко перед отцом, чтобы тоже взял тебя в город? Заодно бы и вторую подтяжку пришила.
Мальчик поставил приемник обратно на стул и выпалил заученной фразой:
- Две подтяжки – это излишнее удобство, а я своенравный и так меня наказывают. Моя мама умерла. Она была пришлой шлюхой из энглишей, поэтому Господь не давал ей больше детей, кроме меня. И отца покарал за это, ведь он нарушил устав Святой церкви, женившись на ней. Они умерли от болезни.
Ронан вспомнил, как продавщица аптеки в городке, с которой он мило поболтал о жизни и своем переезде, сказала, что амиши к ней не ходят – они в своей церкви отвергают любые лекарства и врачебную помощь. В лучшем случае, лечатся какими-то своими травами и отварами.
- Разве дьякон Фрост не твой отец?
Мальчишка кивнул.
- Епископ сказал ему взять меня после смерти родителей и теперь я его сын и ношу его фамилию…так у нас заведено. Но это было давно, я тогда был маленький.
- А зовут-то тебя как?
- У меня еще нет имени. Мы получаем его после крещения, а до него мне осталось несколько лет. Тогда я стану полноценным членом общины! Но до крещения у нас есть прозвища. Меня называют Сент.
- Сент. А я Ронан Джеймс. Будем знакомы – он протянул руку и мальчик, улыбнувшись во весь рот, пожал ее.
Ронан пошарил в кармане джинс и выудил оттуда крошечную пачку дешевых жевательных конфет. Купил их в магазине вчера, чтобы перебивали вкус сигарет, но оказались слишком сладкими.
- Вот возьми. Это конфеты.
- Нам нельзя такое – печально пробубнил Сент.
- Да ладно, я никому не скажу – Ронан подмигнул.
Сент огляделся. Повозка дьякона показалась из-за поворота. Мальчишка тут же вжал голову в плечи, а Ронан успел незаметно положить конфеты ему в карман брюк.
- Прохлаждаешься? – сурово произнес дьякон Фрост, не утруждая себя приветствием.
- Мы сделали перерыв. Сент хорошо поработал, он у вас отличный паренек. Хотите воды или…
Дьякон недовольно покосился на радио и Ронан выключил его.
- Нам уже пора - еще один кивок и Сент уныло побрел к повозке.
- Ты заходи ко мне…в любое время, буду рад компании! Приходи завтра улья устанавливать – прокричал вслед Ронан, еще не представляя чем для него обернется это знакомство с мальчишкой, у которого нет имени.
Но завтра Сент к нему не пришел. По правилам общины дьякон самолично устраивал обыск всех личных вещей своих домочадцев, тогда, когда они меньше всего подозревают. Все вещи тщательно досматривались, делились на те, что остаются и те, что нет. Те, что по мнению дьякона могли вызвать гордыню – уничтожались. В тот вечер Фрост устроил очередной обыск и нашел пачку конфет, которые Сент спрятал под соломенным матрасом. А после дьякон так его избил, что он едва мог держаться на ногах.
Анна Алисия Додсон:
Частная лечебница «W. Rabbit».
«Я не сумасшедший, просто моя реальность отличается от твоей» (с.)
Эндрю Рэдквин родился с талантом.
Но, понятно это стало, как и бывает, далеко не сразу.
Распознать талант не просто, особенно, когда ты растешь на задворках футбольного мира и никак не связан с ним. Да, и когда растешь без отца.
Возможно, будь рядом мужчина, тот бы сразу сказал что-то типа: этот парень из тех, кто покорит футбольный мир. Но его, такого, не было.
Отца Эндрю не знал. Сколько не пытался выспросить у матери, та лишь пренебрежительно цокала в ответ. А порой могла и дать затрещину. Его мать была строгой. Крайне. Порой даже жестокой. Но вот чего не отнять: всегда искала у Эндрю талант. Чем только маленький Эндрю не занимался! Может, поэтому его так привлекла Алиса? Потому, что всегда знала и была уверена в своем предназначении? И в этом до бесячества не было и грамма кокетства. Алиса рисовала и жила этим миром. Ее не волновали мнения. Она просто отдавалась тому, что любила. Не ради и не для чего-то там: от души! Нет, нельзя сказать, что Эндрю не любил футбол. Он, как любой парнишка, обожал гонять мяч на поле. И так случалось, что и бежал он лучше, и обыгрывал, и финтил, и будто считывал траекторию полета мяча, лучше всех. Парни в итоге чуть ли не дрались за него: в чьей команде сегодня играет Дрю. Дошло даже до того, что его не брали в игру: ну какой смысл, если очевидно выиграет та команда, в которой принимает участие Рэдквин? Эндрю не понимал и расстраивался (мать была дико этим недовольна!). «Почему товарищи избегают играть с ним, - задавался вопросом Эндрю. - Ведь, это просто получалось, само собой!». Однако, получалось лучше, в разы лучше, чем у всех! Но это по мнению матери талантом не являлось. Вот стать великим писателем или художником, это да! Может быть, поэтому Рэдквин влюбился в Алису? Ее умение сложить из линий картинку - завораживало Эндрю. Если быть честным, ему нравились ее картины. Они, правда, как ни раз говаривала ему мать, не были гениальным и не стоили внимания, но Эндрю нравились. И она, Алисия, нравилась ему.
Сейчас у него было предостаточно времени подумать. И да, она нравилась ему. Чем? Ну, кроме очевидного... Хм, да, Алиса привлекательная. Не классическая красавица. Но эти скулы, губы, разлет ключиц и улыбка не могли оставить равнодушным. У нее было живое лицо. И бесконечно завораживающее сочетание черт. А еще.
Что еще кроме художественного таланта и внешней привлекательности? Алиса умела любить. Хотя, «умела» не совсем верно. Как и во всем, она отдавалась полностью. Жила этим чувством, наслаждалась и совершенно не требовала ничего взамен. Нет, как любой представительнице женского пола, ей было приятно внимание, ласка и подарки. Но это будто было чем-то само собой разумеющимся. Просто приложением к ее бурлящим эмоциям. Атрибуты, но вовсе не необходимость. И она рисовала. Где-то, в теперь пустующем доме, который Эндрю тогда купил для них, в робкой надежде быть по-настоящему счастливым, в кабинете, который для него обустроила Алиса, в такой же робкой надежде, что Эндрю переживет крах карьеры и займется тренерской работой (а такие предложения имелись) … Да, там в ящике стола, запертые на ключ, лежали альбомы, странички, салфетки, отрывки бумаги, на которых Алисия запечатлела его и их жизнь.
Эндрю никогда бы не признался, что хранит эти рисунки. Тогда бы не признался. А сейчас хотел бы сказать ей. Но не мог. Да и она не станет слушать. И это раздражало Эндрю, выводило из себя! Алисия была его, но отвернулась! И что? Тот случай ничего не менял! Рэдквин любил Алису. До зубовного скрежета хотел, чтобы она была только его. Как тогда! Навсегда! А она? Она стала жить своей жизнью! Отвернулась от него! А ведь ему было так тяжело! Отворачивалась день за днем!
Дрянь, дрянь, дрянь!
Тогда Энтони Додсон чуть не убил его.
Не жалея своих изящных пальцев хирурга, крошил в кровавое месиво красивое лицо Рэдквина.
Их еле растащили. Полиция и врачи.
Рэдквин никогда не забудет этой отчаянной боли в глазах старшего из братьев Додсон. Боли и ненависти. Желания убить… у человека, который каждый день спасал жизни.
И Рэдквин снова, вытирая струящуюся из носа и рассеченной брови кровь, позавидовал. Да, именно так. Он позавидовал Алисе. Тому, что есть человек, так беззаветно любящий ее. Готовый на преступление ради защиты сестры.
Клятая Алиса!
Она завораживала легкостью. Эндрю таким никогда не был. Только рядом с ней. Любым глупостям Алиса находила логическое объяснение. И искренне и ловко избегала условностей. Может, потому, что никто и не заставлял ее по настоящему их соблюдать? С самого детства Алиса росла свободной мечтательницей. Рисовала эти чертовы облака! Мать его так, у нее было несколько альбомов облачных замков! Кто? Кто еще рисует сотни облаков?! Кто еще находит в них прелесть раз за разом? Только не Эндрю. Хотя, тогда, рядом с ней, он почти научился видеть в белой пушистой массе лошадей, драконов и поросят. У Алисы были чудесные родители. Вернее, есть. Такие, что не ограничивали ее «я». Не требовали ничего, кроме быть собой. Он завидовал ей. И в какой-то момент люто возненавидел.
Хоть и желал. Страстно. Эндрю соврал бы, скажи он, что Алиса привлекала его только своим внутренним миром или внешней красотой. О, нет! Она умела любить не только душой, но и телом. Как и во всем, что делала, Алисия отдавалась полностью. Шептала, стонала, целовала, гладила и выгибалась струной под его ладонями. Совершенно по-настоящему. На все сто. Эндрю к такому шквалу и единению, наверное, был не готов. Да и не привык. Вокруг него всегда вились женщины. Этому благоволила не только успешная карьера, но и красивое лицо и тело спортсмена. Эндрю был высок, отлично сложен. Белоснежные волосы, которые он не стриг коротко, римский профиль и голубые глаза. Что еще нужно, чтобы направо и налево разбивать сердца? Эндрю знал ответ. Любить себя. И он, кажется, полюбил. Всеобщие восторги стали привычным делом и Рэдквин уверился. Может, поэтому, тогда, на том благотворительном концерте, решился подойти к ней… а потом и попросить исполнить песню… про сладкую американскую девочку… Эндрю прикрыл глаза: сейчас он не будет думать о том солнечном дне.
За зарешеченным окном солнце в очередной раз клонилось к закату, и действие лекарств притуплялось.
Пора получить новую дозу и забыться сном.
Чтобы любить, а не ненавидеть Алису…
Рэдквин зарычал. Всегда такая милая и хорошая, улыбающаяся и смелая! Как же он ее ненавидел! Особенно, когда понял, что потерял даже свою карьеру, которая делала его в ее глазах особенным! Эндрю хотел быть для нее особенным! Чтобы она им восхищалась! Ну, да, он тогда немного ушел в штопор… но это-то понятно! Она должна была его любить!
Под конец их отношений Алиса раздражала и выводила из себя Рэдквина любым своим жестом, взглядом (таким жалостливым! Она не должна была его жалеть! Ведь, он мужчина!!!). Алиса бесила его даже улыбкой. Он не мог это контролировать. Хотел делать больно. Так она хотя бы смотрела на него. Хотя улыбалась она ему теперь редко… вернее, потом… то есть, тогда… редко… но дарила эти улыбки другим!
Оо! Как же это выбешивало Рэдквина! До зубовного скрежета!!!
Тому, этой прогрессирующей ненависти, безусловно, способствовала и мать. Почему-то она дико не любила Алисию. Даже не приехала на их свадьбу, сославшись, что должна навестить сестру - тетку Эндрю, которую он сам-то видел от силы пару раз. Он вообще был убежден, что мать была в плохих отношениях со своей сестрой. Во всяком случае, она ни раз говорила, что та вечно издевалась над ней в детстве. Однажды даже надавала пощечин при всем честном народе. И все же - они же были двойняшки. А это, как известно, сильнейшая связь, преодолеть тягу которой крайне сложно.
- Ну, что Эндрю, вы готовы? – это в палату вошла медсестра миссис Мэри Энн Сонина, забавная старушка, которая, выпивая чаю, частенько дремала на дежурстве, чем пользовались все без исключения «клиенты» этой частной клиники.
Миссис Сонина подошла к кровати, разложила таблетницы и шприцы. Эндрю сел на край. Привычно смотрел как игла протыкает кожу. Слушал причитания Сониной, что все все будет хорошо. Он лег.
- Сейчас подействует лекарство и вы поспите, милый мой! Все будет хорошо. Ну же, ложитесь, ложитесь, закрывайте глаза, сейчас все будет хорошо.
Это звучало так, будто она его мать. Только та, настоящая, никогда так не говорила. Мать. Да, о ней Эндрю тоже пока не будет думать. Как-нибудь … потом. А сейчас… сейчас станет смотреть в окно на проплывающие облака. И искать там лицо ненавистной Алисы. Может быть, она придет к нему … мать обмолвилась как-то... А ей он - верил.
Изабелла Сноу:
The memory warms you up inside,
but it also breaks your soul apart.
© Haruki Murakami
— Изабелла, иди сюда! — мама, улыбаясь, стояла на балконе и звала дочку домой.
Весна в этот год выдалась на редкость щедрой — такой, какой не помнили даже старожилы. Воздух был густой, медовый, пропитанный ароматами жасмина и влажной земли, а небо над горами казалось вылитым из расплавленного золота. Девочка проводила почти всё время в саду, в окружении роз — тех самых чайно-гибридных роз, которые её мать когда-то сама высадила вдоль южной стены отеля, лелея каждый куст, словно живое существо. Вот и сегодня она сидела прямо на земле, поджав под себя босые ноги и, забыв обо всём на свете, наблюдала, как пчела опыляет цветок за цветком, перенося на своих мохнатых лапках пыльцу. Солнце ласково припекало ей макушку, ветер шевелил непослушные пряди темных волос, и в эти минуты мир казался таким простым и добрым, словно ничего плохого в нём не могло случиться вовсе.
— Сейчас! — отозвалась она, но даже не подумала отрываться от своего увлекательного занятия. Пчела как раз перебралась на новый бутон — бледно-розовый, едва раскрывшийся, — и Белла затаила дыхание, боясь спугнуть.
— Изабелла! — с переменой тональности, девочка поняла, что тянуть дальше не следует. Голос мамы стал жёстче, в нём появилась нотка, которую Изабелла научилась распознавать: не злость, нет — усталость. Тяжёлая, давящая усталость, которая в последние недели всё чаще проступала сквозь мамину улыбку, как вода сквозь тонкую ткань.
— Уже иду, мама, — она поднялась и постаралась стряхнуть с платья следы земли. Но, кажется, сделала только хуже: там, где были крошки, теперь появились полосы от пальцев, тёмные и липкие, словно она испачкалась не в земле, а в чём-то другом, в чём-то, что не отмывается простой тряпкой. Вздохнув, она оставила это бессмысленное занятие. И по гравийной дорожке, хрустевшей под подошвами, как свежий снег, пошагала к отелю.
Это был не первый отель, в котором они жили, но «Winter Light» привлекал какой-то своей особенной атмосферой. Несмотря на все современные коммуникации — кондиционеры, бесшумные лифты, систему умного освещения, — этот отель напоминал старинный дворец. Мраморные лестницы с кованными перилами, лепнина на потолках, тяжёлые люстры, чьи хрустальные подвески ловили каждый луч и рассыпали его по стенам радужными зайчиками. Особенно для девочки, которой только полгода назад исполнилось двенадцать, всё это казалось декорацией из сказки, в которой она сама — то ли принцесса, то ли призрак, то ли ещё не решила.
Мама и бабушка Элеонора что-то громко обсуждали, но Белла не слышала начала, лишь только конец:
— Ты ошибаешься, Адам любит меня.
Голос мамы дрожал — не от слабости, а от отчаянной, яростной убеждённости. Так говорят люди, которые защищают не аргумент, а последний оплот, за которым — пустота.
— Ты такая наивная, Пэм, — бабуля качает головой, — не замечаешь очевидного.
В голосе Элеоноры не было жестокости. Была горечь — тупая, давно носимая, привычная, как старая боль в суставах перед дождём. Она говорила так, будто уже давно знала исход и просто устала молчать.
— Ты не права, мама, я в по… — она отсекается, заметив в дверях Беллу. — Помоги мне, Изабелла.
Мама мгновенно выпрямилась, улыбнулась — быстро, натянуто, как натягивают покрывало на кровать, чтобы скрыть смятые простыни под гладким фасадом. Девочка тогда не обратила внимания на покрасневшие от слёз глаза матери. Не заметила, как дрожали её пальцы, когда она протягивала Белле салфетку, — не для того, чтобы та вытерла платье, а просто чтобы занять руки. Если бы она только знала, что это станет началом конца, она бы все свои минуты проводила рядом с Памелой Спенсер, а не в саду или с друзьями на улице. Она бы запомнила каждую морщинку у маминой улыбки, каждый вздох, каждое прикосновение прохладных ладоней к её волосам. Но двенадцатилетние не умеют бояться потери — они ещё не знают, что потери существуют.
Отец приехал спустя три дня, странно выглядящий, словно чужой мужчина. Под глазами залегли тёмные круги, щёки обросли щетиной, а в движениях появилась какая-то нервная, дёрганая резкость, которой Белла прежде за ним не замечала. От него пахло чем-то unfamiliar — не потом, не одеколоном, а чем-то горьковатым, стерильным, словно он провёл эти три дня в больничном коридоре. Его объятия были привычными, но в них не было той уверенности, которая раньше заставляла Изабеллу чувствовать себя в безопасности. Он гладил её по голове, но смотрел куда-то сквозь неё, и девочка вдруг поняла, что он уже наполовину там, где нет места её детским мечтам.
А ночью родители ругались, причём так громко, что разбудили даже Изабеллу. Голос отца она сначала не узнала — таким он был: низким, хриплым, вибрирующим от ярости, словно не человек кричал, а сам воздух раскалывался. Мама отвечала тише, но от этого её слова звучали ещё страшнее — они были как иглы, тонкие и точные. Затем мама выскочила в слезах на улицу, села за руль и сорвалась с места с такой скоростью, словно за ней гнались тысячи чертей. Фары на мгновение полоснули по окну спальни, как лезвие ножа, и исчезли за поворотом. В тот момент ей показалось, что вместе с машиной уносится и её детство — лёгкое, беззаботное, полное надежд. Потом — тишина, такая оглушительная, что Белла слышала собственное сердцебиение и гул крови в ушах.
Ещё через час отцу позвонили и сказали, что произошла трагедия. На скользкой дороге автомобиль потерял управление и на большой скорости влетел в скалу, снеся отбойник. Белла стояла на верхней площадке лестницы, вцепившись в перила, и видела, как отец выронил телефон. Аппарат упал на мраморный пол и разбился со звоном, разлетевшись по плитке на части. Отец не поднял его. Он просто стоял, глядя перед собой в одну точку, и его лицо медленно, как маска из воска, оплывало, теряя выражение, теряя форму, теряя всё, что делало его лицом живого человека.
Она вернулась в свою комнату, села на кровати, обняв колени, и шептала себе, что это ошибка, что сейчас дверь откроется, мама войдёт, усталая, но живая, и скажет: «Прости, что заставила тебя волноваться». Но дверь не открывалась, а рассвет, который обычно приносил облегчение, только обнажил всю глубину её одиночества. Затем снова легла и стала уговаривать себя уснуть, убеждая себя, что всё это лишь кошмар, что на самом деле она проснётся с утра и родители будут вместе, будут рядом, и будут любить её как прежде, а может, и сильнее. Что у неё будут братья и сестры, и они все вместе будут играть и резвиться в саду среди маминных роз, а после построят целую династию отельеров, и «Winter Light» станет не просто отелем, а домом, из которого не уходят. Но сон не приходил, как и спасение. Часы на каминной полке в холле отсчитывали время внизу — тик-так, тик-так — монотонно, безжалостно, и каждый удар был как маленький гвоздь, вколачиваемый в крышку гроба. Лишь когда солнце начало подниматься над горизонтом, заливая горы мертвенным, синеватым светом, Изабелла вздрогнула от душераздирающего крика. Крик отца на рассвете был таким пронзительным, что, казалось, он расколол не только тишину отеля, но и саму реальность. Изабелла прижала ладони к ушам, но звук проникал сквозь них, заполняя каждую клеточку тела. В этот момент она поняла, что мир больше не будет прежним, а она — уже не та девочка, которая сидела в саду и наблюдала за пчёлами.
Утро было безрадостным, причём для всех. Ведь сердце отеля, его душа, покинула его навсегда. Адама Спенсера не было с момента звонка, как выяснилось, и до рассвета, когда он вернулся с опознания, и тогда-то он и кричал. Белла слышала, как он прошёл через холл — тяжело, неровно, задевая плечом за стену, — и как Элеонора бросилась к нему, и как он оттолкнул её. Не грубо, нет — машинально, как отталкивают предмет, который мешает пройти, не замечая, что это живой человек. Для Изабеллы же всё превратилось в один сплошной кошмар, в котором события наслаивались друг на друга, как кадры ускоренной плёнки: лица, голоса, телефонные звонки, чёрная одежда, запахи лилий, которые она потом всю жизнь будет ненавидеть, пустой мамин стул за завтраком, на который никто не решался сесть. Но как оказалось, проблемы у девочки только начались.
Через полгода всего после смерти матери, Адам привёл знакомиться с маленькой дочкой красивую высокую блондинку. Она идеально подходила по росту, да и внешне они с отцом были как голливудская пара — оба высокое, она светлая, он темный, как день и ночь, как солнце и луна, идеально дополняющие друг друга, с прямыми спинами и ровными зубами, словно сошли с обложки журнала, который Белла однажды видела в салоне у парикмахера. Вот только что-то смущало Изабеллу в Шарлотте Локвуд. Не что-то конкретное, что можно было бы назвать словом, — нет. Это было внутреннее ощущение, как когда заходишь в комнату, где только что кто-то поссорился: вроде всё на своих местах, но воздух другой, тяжёлый, как будто стены впитали в себя что-то дурное. Но та вела себя с девочкой по-доброму, поддерживала, даже пыталась шутить. Однако лишь спустя время Белла поняла, что смех Лотты больше похож на визг — очень громкий и натянутый, словно струна, которую перетянули и которая вот-вот лопнет с оглушительным звоном. А глаза серого цвета, холодного, как камни на дне горного ручья, никогда не были тёплыми. В них читалось то самое высокомерие, которое и проявилось позднее в ней — не сразу, а постепенно, как проступает ржавчина под свежей краской.
Изабелла Сноу:
- А где же люди? В пустыне так одиноко.
- Среди людей тоже одиноко.
© “Маленький принц” Антуан де Сент Экзюпери
Едва лишь только Шарлотта Локвуд стала Шарлоттой Спенсер, необходимость притворяться доброй отпала сама собой, как сброшенная маска после представления. Но убивало Беллу совсем не это, а отец, который словно утратил собственный голос в доме. Он стал тихим, покорным, каким-то обмякшим, как будто из него вынули стержень. Он кивал, когда Шарлотта говорила, молчал, когда она повышала голос, и никогда — ни разу — не вступился за дочь.
Шарлотта действовала тонко — так, чтобы никто не мог назвать её жестокой, но чтобы Белла чувствовала себя лишней в собственном доме.
Она придумала для Изабеллы «особые обязанности» — те, что выглядели как доверие, а на деле были способом унизить. Например, поручила ей вести «Книгу безупречности»: каждый вечер Белла должна была записывать, что сделала не так за день. Шарлотта требовала подробностей: не просто «пролила воду», а «из-за неловкости и невнимательности допустила попадание жидкости на скатерть оттенка слоновой кости, чем поставила под угрозу репутацию отеля». И потом на утреннем разборе при бабушке и горничных зачитывала эти записи вслух, будто это был отчёт о работе, а не список детских промахов.
А каждое утро начиналось с ритуала: Шарлотта запиралась в ванной на целый час. Белла слышала, как оттуда доносится тихий шум фена, позвякивание флаконов, шуршание щёток. Когда Шарлотта наконец выходила, её волосы лежали идеально, ни один локон не смел выбиваться из причёски. Она медленно спускалась по лестнице, будто не шла, а шествовала, и останавливалась на середине пролёта, чуть склонив голову, чтобы свет из витражного окна падал на неё под нужным углом. В эти секунды она словно позировала невидимому художнику, проверяя, достаточно ли эффектно выглядит её силуэт на фоне старинной лепнины.
Она обожала, когда кто-то восхищался её внешностью. Если горничная случайно говорила: «Какая у вас причёска красивая, миссис Спенсер!» — Шарлотта тут же подхватывала:
— Да, я долго подбирала этот оттенок. Он должен гармонировать с интерьером. Всё должно быть в балансе — я, отель, атмосфера.
И смотрела при этом не на горничную, а на своё отражение в стеклянной дверце шкафа, будто проверяя, не дрогнула ли улыбка, не потеряла ли она форму.
В её комнате на комоде стояли три зеркала — маленькое, среднее и большое, развёрнутые под разными углами. Шарлотта могла стоять перед ними по десять минут подряд, поправляя брошь, оттягивая манжету, наклоняя голову то влево, то вправо. Однажды Белла, проходя мимо приоткрытой двери, увидела, как мачеха медленно поворачивается перед зеркалами, словно оценивая себя со всех сторон, и тихо, почти шёпотом, произносит:
— Идеально. Абсолютно идеально.
Эта фраза стала её мантрой. Она повторяла её по любому поводу: когда примеряла новое платье, когда расставляла вазы в холле, когда устраивала очередной «разбор полётов» для Беллы.
— Всё должно быть идеально, Изабелла, — говорила она, глядя не на девочку, а на собственное отражение в полированной поверхности стола. — Если ты не можешь соответствовать этому стандарту, значит, ты просто не стараешься.
Шарлотта коллекционировала комплименты, как другие собирают марки или монеты. Она умела ловко подводить людей к тому, чтобы они её хвалили. Например, нарочно оставляла какую-нибудь деталь «не до конца продуманной» и спрашивала у Адама:
— Дорогой, как тебе эта ваза? Мне кажется, она немного выбивается из композиции… Или я просто придираюсь?
Адам, уставший от бесконечных обсуждений интерьера, обычно отвечал:
— Ты всё делаешь прекрасно, Лотта. У тебя безупречный вкус.
И Шарлотта улыбалась, но не ему, а своему отражению в стекле витрины. Для неё эти слова были не проявлением любви, а доказательством её превосходства — таким же важным, как золотая корона для сказочной королевы.
Ещё Шарлотта стала устраивать «тестовые заезды». Раз в неделю в «Винтер» заселяли «гостей» — её подруг, которые приходили не отдыхать, а выискивать недостатки. Они специально оставляли после себя мелкие беспорядки: чуть сдвинутый стул, едва заметное пятно на зеркале, рассыпанные крошки. А потом громко удивлялись: «Как же так, разве персонал не следит?» И Шарлотта с вежливой, ледяной улыбкой отвечала: «У нас есть ответственный сотрудник, он сейчас всё исправит», — и кивала на Беллу. Изабелле приходилось тут же, на глазах у всех, вытирать, поправлять, извиняться, хотя она ничего не делала.
Однажды Шарлотта решила «обучить» Беллу искусству гостеприимства и устроила для неё «практикум по сервировке». Принесла в столовую три вида вилок и заставила девочку раскладывать их по правилам, которые сама же и меняла на ходу.
— Вот эту вилку сюда, — говорила Шарлотта. — Нет, не сюда. Ты перепутала. Это вилка для рыбы, а у нас сегодня не рыба, у нас мясо. Хотя… сегодня у нас вообще ничего, это тренировка. Но ты уже ошиблась.
Белла пыталась запомнить, но Шарлотта нарочно путала её, меняя последовательность, а потом вздыхала и говорила при Элеоноре:
— Видишь, дорогая, у девочки совсем нет чувства порядка. Ей нужно больше практики. Пусть потренируется ночью, когда в столовой никого нет.
И Белла действительно оставалась допоздна, раскладывая и перекладывая приборы в пустой комнате, пока пальцы не начинали ныть от усталости, а глаза слипаться.
Шарлотта также взяла за правило «перепроверять» всё, к чему прикасалась Белла. Если девочка расставляла цветы, Шарлотта вытаскивала один бутон и заявляла: «Этот уже увядает, ты не заметила. Значит, ты не умеешь видеть детали». Если Белла протирала зеркало, Шарлотта проводила пальцем по стеклу и показывала невидимую, казалось, пылинку: «Вот видишь? Ты оставляешь следы. В нашем деле следы — это непрофессионализм».
Она начала контролировать даже мелочи быта. Заменила Белле постельное бельё на тонкое, жёсткое, «чтобы привыкала к стандартам отеля», а её любимую старую пижаму, которую мама купила в маленькой лавке у моря, «случайно» отдала на благотворительность. Когда Белла спросила, где пижама, Шарлотта пожала плечами:
— Ты уже не ребёнок, Изабелла. Пора носить что-то более взрослое и сдержанное. Я купила тебе комплект из хлопка. Он практичный.
А потом, как бы между делом, предложила Белле «помочь с имиджем»: подстричь непослушные кудри.
— У нас отель высокого класса, — мягко говорила Шарлотта, проводя рукой по своим идеально уложенным волосам. — Персонал должен выглядеть опрятно. Твои волосы слишком… живые.
Белла отказывалась, и тогда Шарлотта перестала говорить об этом напрямую, но начала оставлять на тумбочке журналы с причёсками, где все девушки были с гладкими, собранными волосами, и как будто невзначай замечала:
— Смотри, как стильно. Совсем другой уровень.
Самым изощрённым приёмом Шарлотты было превращать мамины вещи в «проблемы». Она нашла в шкафу старую льняную салфетку с маминой вышивкой и заявила, что та «портит общий вид» столовой.
— Мы не можем подавать гостям что-то с потёртостями, — сказала она, держа салфетку двумя пальцами, будто та была чем-то грязным. — Это снижает класс заведения.
Элеонора хотела возразить, но Шарлотта уже отдала салфетку горничной со словами: «Выкинь, она не подлежит восстановлению». Белла видела, как бабушка сжала кулаки, но промолчала. А ночью Белла пробралась в подсобку, вытащила салфетку из мусорного мешка и спрятала её в жестяную коробку вместе с остальными сокровищами.
Иногда Шарлотта устраивала «внезапные проверки» в самых неподходящих местах. Заходила в сад, когда Белла сидела среди роз, и строго говорила:
— Ты отдыхаешь? В отеле полно работы. Иди проверь, всё ли в порядке в холле. И не забудь протереть перила — на них оседает пыль.
И Белле приходилось уходить, оставляя сад, оставлять тишину, оставлять тот уголок, где она ещё чувствовала мамино присутствие.
Но хуже всего было, когда Шарлотта начинала «включать» Беллу в свои разговоры с отцом. При Адаме она говорила о ней так, будто её не было рядом:
— Изабелла пока не готова к серьёзной работе. Ей нужно время. Мы должны быть терпеливы.
А когда Адам пытался сказать что-то хорошее про дочь, Шарлотта мягко, но твёрдо перебивала:
— Она старается, дорогой, правда. Но старания — это ещё не результат.
И Адам кивал, не спорил, а Белла чувствовала, как земля уходит из-под ног: её как будто стирали из его памяти, заменяя на эту аккуратную, вежливую версию, которую предлагала Шарлотта.
Даже в мелочах она оставалась королевой, для которой весь мир — это сцена, а все остальные — лишь статисты. Когда она проходила по коридору, то будто ожидала, что перед ней вот-вот расступятся стены, а слуги склонятся в поклоне. И если кто-то случайно не уступал ей дорогу, Шарлотта останавливалась, выпрямлялась во весь рост и смотрела на человека так, словно он совершил государственное преступление.
Для Беллы это было особенно мучительно: Шарлотта не просто унижала её — она делала это с видом благодетельницы, которая снисходит до «простых людей», чтобы научить их жить правильно.
— Ты ещё научишься видеть красоту, Изабелла, — говорила она, проводя пальцем по спинке стула и не глядя на девочку. — Но пока ты видишь только пыль. А я вижу стиль. И именно это делает меня хозяйкой здесь.
При этом Шарлотта никогда не повышала голос при посторонних. Она улыбалась, говорила «мы все одна семья», но делала так, чтобы Белла чувствовала: она — лишняя деталь в этом новом, блестящем, холодном порядке, который Шарлотта выстраивала вокруг себя и отца. И каждый день Белла училась быть тише, незаметнее, чтобы не давать повода, но каждый раз повод всё равно находился.
Переломный момент наступил, когда в «Винтере» остановились друзья Шарлотты. Такие же чванливые и высокомерные, как сама мисссис Спенсер, которые чуть ли не под микроскопом изучали интерьер, явно в поисках новых проколов. Они ходили по отелю, постукивая каблуками по мрамору, трогали пальцами лепнину, принюхивались к воздуху в коридорах, заглядывали под мебель — всё с одинаковым выражением брезгливого превосходства, словно были не гостями, а санитарными инспекторами. И как говорится, кто ищет, тот всегда найдёт.
Под кроватью подруги Шарлотты, Мелиссы, нашёлся чужой носовой платок. Сам платок был чистый, даже слишком чистый для того, что пролежал несколько дней под кроватью — отглаженный, белоснежный, с аккуратной монограммой, которую никто из домашних не узнал. Но скандал, который последовал за этим, был куда грандиознее. Дошло даже до рукоприкладства. Шарлотта орала как резаная свинья, метаясь по комнате, и её голос взлетал на такие ноты, что хрустальные подвески на люстре отзывались тонким звоном. А когда Элеонора попыталась заступиться за внучку, сказав, что это она не досмотрела, миссис Спенсер дала такую звонкую пощечину, что у Беллы в ушах зазвенело. Голова мотнулась набок, щёка загорелась, как от ожога, и на мгновение Белла увидела бабушку — ту самую несгибаемую, гордую Элеонору, которая пережила войну, потерю мужа и болезнь, — и та стояла, прижав ладонь к лицу, с глазами, полными такого изумления, будто пощёчина обнулила всю её жизнь и все её заслуги. В глазах на мгновение потемнело от ярости такой силы, что, кажется, кровь вскипела. Дальше Изабелла не помнила, что было — всё слилось в красное, пульсирующее пятно, как будто кто-то выключил у неё в голове свет и включил снова лишь спустя несколько минут. Но вот только когда она пришла в себя, Шарлотта рыдала на плече отца, а тот успокаивал её, прожигая Изабеллу и Элеонору ненавидящим взглядом — таким, каким раньше смотрел только на врагов, а теперь направил на собственную дочь и тёщу.
— Папа… — попыталась Белла позвать, но он лишь поднял руку, приказывая ей молчать.
— Давай продадим этот чёртов отель, переедем в город, ты не останешься без работы, а я не буду здесь сидеть целыми днями, как заложница в клетке.
— Нет… папа… этот отель мы с мамой…
— Я подумаю, дорогая, — казалось, отец перестал видеть Беллу. Он смотрел сквозь неё, мимо неё, как смотрят на предмет, который когда-то был важен, а теперь лишь занимает место. Единственный мужчина, который должен был оберегать и спасать от жестокого мира, оставил её — не хлопнув дверью, не сказав жестоких слов, а просто перестав видеть. И это было невыносимее любого удара.
Но отель сохранили, просто потому что мама в своём завещании сделала своими наследницами её, Изабеллу, и бабулю, что автоматически запрещало отцу распоряжаться самостоятельно имуществом. Юристы — два седых мужчины в одинаковых костюмах — долго объясняли это Адаму в холле, пока он сидел в мамином кресле, сцепив пальцы так, что костяшки побелели, и Шарлотта стояла за его спиной, положив руку ему на плечо — собственнически, как кладут руку на вещь. Тогда новая жена отца уговорила его уехать с ней. И как бы Изабелла ни расстраивалась, ни молила и не упрашивала его остаться — стоя в дверях, вцепившись в его рукав, размазывая слёзы по щекам, — он поехал с Шарлоттой. Машина тронулась, и Белла бежала за ней по гравийной дорожке, пока не споткнулась, пока не ободрала колени, пока красные стоп-сигналы не растворились за поворотом, как две угасающие звезды.
Но даже когда отец уехал, боль не ушла — она просто изменила форму. Теперь это была тоска по человеку, который когда-то был её защитой, а стал чужим. Изабелла училась жить с этим: вставать рано, проверять номера, улыбаться гостям, даже когда внутри всё сжималось от одиночества. Бабушка молча поддерживала её — не словами, а присутствием, тихими вечерами, когда они сидели в гостиной и слушали, как тикают старинные часы. И когда пришло письмо о зачислении в Школу гостиничного бизнеса, Белла не смогла сдержать слёз. Это был не просто шанс — это было подтверждение, что она может продолжать дело мамы, хранить то, что было ей дорого. А в день своего совершеннолетия, когда она стояла в том самом саду, где когда-то наблюдала за пчёлами, и чувствовала, как ветер шевелит лепестки роз, Изабелла поняла: она больше не та маленькая девочка, которая верила, что всё будет хорошо просто потому, что так должно быть. Она стала сильнее, но эта сила была выкована из боли, и иногда по ночам ей всё ещё снилось, как мама зовёт её с балкона, и она бежит по гравийной дорожке, не чувствуя боли от острых камешков под ногами.
Ронан Сент-Джеймс:
Отрывок из пресс-конференции группы "Бременские музыканты"
- Здравствуйте. У меня вопрос для Ронана - симпатичная бойкая журналистка поднимается со своего места и выходит вперед.
- Как вас зовут? - Сент-Джеймс, сидящий в центре среди остальных участников группы, пододвигается к микрофону.
- Люси - та кокетливо поправляет бейдж на груди.
- Привет, Люси - он намеренно понижает голос, делая его звучание сексуальнее - Так, что за вопрос?
- Ммм...в соцсетях обсуждают ваши недавние фото с пляжа...
- Вам они понравились... Люси? - спрашивает Ронан тем же тоном и Дитер, сидящий по правую руку, тычет его локтем в бок. Клавишник Питер начинает ржать.
Журналистка смущается, но все же находит в себе силы задать вопрос:
- На них отчетливо видны шрамы на вашей груди, которые обычно в клипах и во время выступлений замазаны гримом. Много спекуляций по поводу того, как вы их получили...можете пролить свет на эту историю?
Трубадур выдерживает паузу, делает глоток из бутылки воды, словно размышляя над чем-то, потом все-таки продолжает.
- Однажды я гулял по темному лесу в Хэллоуин и встретил стаю волков. Они напали на меня, я отбивался изо всех сил и так получил свои шрамы...но, были последствия. Да, Люси... - Ронан вздыхает - ...я оборотень. Теперь мой голос имеет сверхъестественную силу, от которой у всех девушек мокнут трусики и я *ахаюсь как боженька. А в полнолуние ребята садят меня в клетку и кормят теми, кому не понравился наш альбом.
Смех Питера переходит в истерический хохот.
- Следующий вопрос.
Восемнадцать лет назад. Канадская провинция Онтарио.
- Нет, тут надо другой аккорд брать, повыше...вот смотри... - Ронан показывает как именно нужно ставить пальцы, но Сент, как обычно, все схватывает на лету - Да-да, вот так, молодец.
Мальчишка довольно улыбается.
- Однажды во время песнопений я сыграл гимн на манер Smoke on the water.
За почти два года Джеймс успел прикипеть к Сенту. Никогда не хотел детей, а тут на тебе, стал он ему ближе родственников, запал чем-то в душу. Джеймс всегда считал себя волком-одиночкой: детей нет, две бывшие жены, одна ушла, от другой сам сбежал...жизнь вертела, как хотела, еще один ее этап, может и последний - пасека в канадской глуши. Но надо же, впридачу шел мальчишка-амиш и вот кому нужна эта дружба больше: подростку без имени или ему?
Сент помогал с пасекой, но не только. Сбегал на его участок при каждом удобном случае. Во многом ради Сента он провел себе хоть какой-то интернет, заказывал книжки, которые сам любил читать в его возрасте. Сент любил читать, понятно, ведь других развлечений в общине не имелось, а библиотека там была весьма скудной. Ронан поставил в трейлере крошечный телевизор и удивлялся, с каким благоговейным трепетом парнишка к нему относится. Однажды он прибежал к нему вечером надолго и они смогли посмотреть целый хоккейный матч.
Но больше всего Сент любил музыку. Скорее так, он был одержим рок-музыкой, хотя наверное, неуместно говорить такое про амиша. Но он жадно впитывал каждую мелодию, быстро подбирал аккорды, запоминал ноты и строчки из песен. Он мог вечно слушать диски и записи, даже всегда открывал что-то новое.
- Выпороли?
Сент покачал головой и отложил старенькую гитару Ронана.
- Слушай, я знаю, что в США в некоторых общинах амишей молодежи разрешают пожить в миру до крещения, чтобы принять решение...
Про такое даже реалити-шоу снимали, как он выяснил. И удивлялся, почему парни и девушки в большинстве своем возвращаются обратно в общину? А потом задумался - остальной мир, должно быть, кажется им чужим и враждебным. В него иногда тяжело вписаться даже обычным людям. Амиши слишком отличаются. Тем более, от покинувших амишей свои же отрекаются навсегда, пресекая любые контакты. Лишится возможности увидеть семью, остаться одному без каких-либо перспектив...тут есть о чем подумать.
- У нас такой практики нет - Сент опускает глаза. Его крещение в вере должно случиться совсем скоро, через пару месяцев и обратной дороги уже не будет.
Да и куда он пойдет? Ни денег, ни документов. Амиши не имели паспортов или номеров социального страхования. Все данные о рождениях и смертях записывались в приходской книге. Что касается денег, то еще в первый месяц их знакомства Джеймс поинтересовался - почему Сент не может купить себе что-нибудь или попросить братьев сделать это за него в городе? Оказывается, Сент, который начал работу на фермах еще с десяти лет, наличных денег отродясь не видывал, как и его братья и молодежь общины. Все дети работают, но деньги отдают главе семьи. Именно он сохраняет их для каждого и ведет счет, словно в банке.
- Я получу деньги, только когда решу завести собственную ферму или открыть другое хозяйство, перед женитьбой - пояснил тогда Сент.
Как и будущая невеста. Девушки тоже трудились не покладая рук, но свои деньги получали исключительно после свадьбы, впрочем, распоряжаться ими все равно предстояло бы новоиспеченному супругу.
Зная это, и что любой подарок дьякон Фрост отберет, как греховный, Джеймс неделю назад, на шестнадцатый день рождения Сента, позволил мальчишке сесть за руль своего пикапа. Они катались по проселочным дорогам, потом слушали новый альбом его любимой группы и даже успели съесть магазинный торт, пока Сенту не пришлось убегать. Обычно скудный на проявление чувств и не тактильный парень, крепко обнял его и прошептал, что это лучший день в его жизни. У амишей дни рождения не праздновали в принципе, считая подобное тщеславием.
Грехом, впрочем, считалось почти все. А особенно "мирские вещи", поэтому Ронан, примерно через год их знакомства, притащил коробку, что прятал у себя в комнате под одной из прогнивших половиц. Там были дорогие ему мелочи, какие-то безделушки настоящей матери...боялся, что дьякон прознал про его тайник и выбросит.
Ронан теперь хранил коробку в трейлере. Как и книжки, стопки дисков, конфеты, ноты...
Сент напевая себе под нос, расстегнул рубашку, спасаясь от припекающего солнца. Ронан вспомнил, как тот впервые осмелился это сделать - они разбирались с огородом и мальчишка измазался в грязи. Ронан предложил застирать, чтобы тому не попало. Вот тогда-то Джеймс впервые и увидел шрамы. Они соседствовали с другими синяками.
- На мессу опоздал - Сент лишь пожал плечами на кровоподтек у ребер и понял, что Джеймс смотрит на рваные линии на его груди - А это...это старое, не обращайте внимание.
Джеймс считал себя тем человеком, который никогда не лезет на рожон. Хватило с него уже геройств по молодости. Видя драку, он пройдет мимо, а не кинется разнимать. Но в тот раз Ронан не выдержал и поехал в полицию.
Лейтенант выслушал его с неохотой. Принялся доказывать, что у амишей вообще никакой преступности нет, они тихие и богобоязненные люди. Живут и никого не трогают - у него самый спокойный участок в Канаде.
Джеймс настаивал. И лейтенант съездил в общину. Их разговор позже он начал с еще большей неохотой.
- Никто этого пацаненка не бьет. Он сам сказал.
- Вы спрашивали его в присутствии так называемого отца?
- Он несовершеннолетний, как иначе?
- А шрамы на груди?!
- Напоролся на проволоку когда играл.
- Почему вы других детей не спросили...почему не осмотрели его?
- Это противоречит их религиозным убеждениям - снимать одежду. По закону я не имею права...
- По закону? Вы про закон вспомнили?! У мальчишки нет никаких документов, он нигде не числится. Никто из них. Если завтра дьякон убьет его и закопает за сараем, то никто не хватится - а вам скажет, что мальчик умер от болезни или сбежал...вот вам и нет преступности...лейтенант.
Давно Джеймс так не выходил из себя. Он ведь наконец-то сделал что-то, заявил, проявил бдительность, а в ответ... В ответ - ничего, глухая стена.
После визита полиции в общину, Сент почти месяц не показывался у него. Ронан уже опасался не сделал ли с ним что-то ужасное дьякон или же запер в каком-то подвале. Поэтому, старался больше не задавать ненужных вопросов и лишь подмечал, нет ли новых синяков. Но дьякон Фрост был умен и никогда не бил того по лицу.
- У тебя ведь талант, парень... - Ронан покачал головой - ...я в свое время был хорош, но ты...тебе бы выучиться вокалу, петь на сцене...
Сент опустил глаза, быстренько убрал гитару в кофр.
- Надо бы ульи проверить...
- Постой...каждый раз, когда я заговариваю об этом, ты меняешь тему. Сент, они не могут держать тебя насильно! Нельзя терпеть эти побои от отца, что если однажды он подарит новые ужасные шрамы?!
- Я же говорил вам - это не он! - буркнул Сент и отвернулся, спешно надевая жилет.
- А кто тогда? Только не говори, что неудачно играл...такие шрамы можно было заработать только если тебя по колючей проволоке силком тащили...
Парнишка обернулся и Ронан понял...так все и было!
- Но почему...
- Это случилось давно, еще до вашего приезда...я не могу сказать...
- Я храню твои вещи, Сент! Я учу тебя играть на гитаре...кому еще ты можешь доверять?!
Подросток сделал пару шагов, собираясь уходить, но внезапно остановился. Принимал решение. Вернулся, бросил в траву свой холщовый рюкзак.
- Помните, когда вы нажаловались в полицию и к нам общину приехала их машина? Тогда я видел ее второй раз в жизни. А в первый... - Сент присел на обтесанный пенек, что они приспособили под стул. Каждое слово давалось ему нелегко, но он продолжил - ...их было двое полицейских. Мужчина и женщина. Я так удивился...женщина и полицейский. И та сказала, что обязана уведомить - у нас поселился человек, осужденный за сексуальные преступления. Его звали Шеймус. Он был из нашей общины, но получил от епископа когда-то разрешение на поездки в другие, говорили, что и в миру жил. Поначалу, он остановился на таком вот участке в стороне, как и вы. Посещал службы, я видел его мельком...он мне не понравился.
Сент замолчал, видимо, собирался с духом.
- Мы с Джейни дружили, вместе играли, когда мальчикам и девочкам еще это дозволялось. Потом епископ учил играть меня на пианино и Джейни немного тоже. Девочек такому учить не принято. Но она уже работала у жены епископа, помогала с одиннадцатью детьми...а та очень любила музыку и Джейни ей иногда играла...Однажды Джейни заболела, поэтому я знал, что ее не будет на службе. И сам опоздал, собирал ягоды в лесу...вот и решил занести ей, все равно ведь попадет, а Джейни любит ягоды...я хотел оставить банку с ягодами у входа, но услышал крик..думал Джейни стало плохо, поэтому забежал внутрь по лестнице на второй этаж... - Сент то сжимал, то разжимал кулаки - ...там был Шеймус...он делал с ней то...чего нельзя делать...я запустил в него стеклянной банкой с ягодами, она разбилась, кровь потекла по его лицу...Шеймус погнался за мной, я хотел перемахнуть через стену, напоролся на колючую проволоку, когда он тащил меня за ноги...но все же смог убежать...
Ронан глубоко вздохнул потом еще и еще раз.
- А ты...ты кому-нибудь говорил об этом?
Сент кивнул.
- Я пошел прямо к епископу, положил руку на Библию и поклялся в том, что видел. Созвали совет старейшин...Шеймуса на две недели изгнали из общины. Потом он сказал старейшинам, что больше так не будет и они простили грешнику его слабость.
Ронану стало тошно. Он знал, что как только парень уйдет, вытащит из холодильника припрятанную бутылку с виски и опустошит ее до дна.
- А хуже всего, что Джейни с тех пор со мной не разговаривает. Обвиняет в том, что я все рассказал...наябедничал и ее теперь могут не взять замуж...а она уже прошла крещение во Христе и считается невестой.
Что испытывает девочка каждый день лицезрея своего насильника, ушедшего от ответа, оставаясь там, где самые близкие внушили ей подобное чувство стыда?
- Ты поступил правильно, Сент - глухим голосом произнес Ронан.
Именно тогда он принял решение. Он должен вытащить этого мальчишку из общины амишей.
Изабелла Сноу:
-А если у меня не получится?
-А кто сказал, что у тебя будет всего лишь одна попытка?
Продолжаю жить, эту прекрасную жизнь.
*Расширенная версия ввиду новых деталей.
Тот день начинался как обычный рабочий. Изабелла надела строгий костюм — тёмно‑серый, с лаконичным кроем, который она считала своим «доспехом» для деловых встреч. Поправила волосы, собрав их в аккуратный пучок, брызнула на запястья каплю любимых духов — лёгкий аромат бергамота и жасмина, едва уловимый, но придававший уверенности. В сумочку положила блокнот с пометками по ассортименту чая, ручку с гравировкой «Winter Light» — подарок бабушки — и телефон, заряженный на сто процентов.
Она отправилась на деловую встречу с поставщиками в ресторане отеля, где работала. За столом собрались четверо: Изабелла, менеджер по закупкам Том, представитель чайной компании мистер Харрис и стажёрка Лия, которая появилась в отеле пару недель назад. Белла не помнила, кто именно её нанял — в том месяце было много кадровых перемещений, и Лия затесалась как‑то сама собой, тихо и незаметно, как просачивается вода в щель. Она казалась милой — тихая, старательная, всегда с блокнотом, всегда готовая подать, поправить, принести. Единственное, что немного удивляло: стажёрка слишком часто оказывалась на кухне в моменты, когда готовились блюда для важных встреч. Но Белла списывала это на рвение. Молодые стажёры всегда хотят быть в гуще событий.
Обед шёл в привычном ритме: разговоры о контрактах, смешки над шуткой Тома, лёгкий звон бокалов с белым вином. Изабелле подали салат — свежий, аппетитный, с миксом зелени, тонкими ломтиками груши и горстью орехов. Лия сама расставляла тарелки — Белла заметила, как стажёрка чуть замешкалась у её места, на долю секунды застыв с блюдцем в руках. Потом улыбнулась и поставила тарелку. Изабелла не задумалась, когда положила в рот кусочек грецкого ореха. Раньше аллергии не было. Никогда.
Через несколько минут стало трудно дышать. Мир поплыл перед глазами, в ушах зазвенело, будто кто‑то включил пронзительный сигнал тревоги. Перед глазами мелькнули испуганные лица: Лия замерла с поднятой вилкой, Том вскочил, опрокинув стул, мистер Харрис что‑то кричал в телефон. Последнее, что она запомнила, — глаза Тома, полные ужаса, и чей‑то крик: «Врача! Быстрее!»
И ещё — одно странное, мимолётное впечатление, которое потом будет мучить её ночами: Лия не выглядела удивлённой. Испуганной — да. Но не удивлённой.
Потом — темнота.
Сознание возвращалось обрывками. Голоса пробивались сквозь вязкую тишину, как сквозь толщу воды:
— Стабильно, но без улучшений…
— Она слышит нас?
— Белла, милая, вернись к нам…
Она не могла ответить. Не могла пошевелиться. Только чувствовала, как кто‑то держит её за руку — крепко, будто боялся, что она ускользнёт. Чувствовала, как гладят по волосам — осторожно, почти невесомо. Слышала шёпот: «Ты нужна нам. Пожалуйста, вернись».
Голос был такой мягкий, такой ласковый, что Изабелла не сомневалась — это мама. Конечно, мама. Она ведь всегда приходила, когда было плохо. Когда Белла болела в детстве, мама садилась у кровати, гладила по волосам и шептала: «Всё пройдёт, моя девочка, я здесь». И сейчас — та же интонация, то же тепло, та же осторожная нежность в каждом слове. Белла даже улыбнулась — или ей казалось, что улыбнулась, — потому что впервые за долгие, бесконечные месяцы тьмы почувствовала себя в безопасности. Мама рядом. Мама не ушла. Мама просто ждала, пока дочка вернётся.
Иногда сквозь тьму пробивался свет — слабый, дрожащий, похожий на огоньки гирлянд в «Winter Light» зимними вечерами. В эти мгновения ей казалось, что она снова маленькая девочка, сидит у камина и слушает бабушкины истории. Ей снились странные сны. Она шла по бесконечному коридору отеля, а двери номеров закрывались перед ней одна за другой с глухим стуком. Бабушка протягивала руку, но не могла дотянуться — между ними была прозрачная, но непробиваемая стена. Красные яблоки падали с дерева, но не долетали до земли, растворяясь в воздухе, словно миражи.
А потом она слышала мамин голос снова — совсем близко, почти у самого уха:
— Ты такая сильная, моя девочка. Ты справишься. Я всегда буду рядом.
И Белла верила. Цеплялась за эти слова, как за верёвку, брошенную в колодец. Тянулась к голосу, старалась приблизиться, проснуться, вернуться. Потому что если мама здесь — значит, всё остальное неважно. Значит, можно не бояться.
Пробуждение было резким. Резкий вдох, будто она вынырнула из глубины. Яркий свет ударил по глазам. Чьи‑то лица склонились над ней — размытые, неясные, но в них читались надежда и страх.
— Где я? — прошептала она пересохшими губами. Слова царапали горло, как наждачная бумага.
— В больнице, милая, — голос матери дрожал, и в нём слышалось столько облегчения, что у Изабеллы на мгновение сжалось сердце. —Ты дома. Всё хорошо.
Белла повернула голову — медленно, с усилием, будто шея заржавела — и увидела… Шарлотту.
Не маму. Шарлотту.
Она сидела у кровати, в безупречном бежевом жакете, с причёской, которая выглядела так, будто она только что вышла из салона, а не провела три месяца у постели падчерицы. Её серые глаза блестели — не от слёз, нет, а от возбуждения, будто она играла роль всей жизни и сейчас был её финальный монолог. Рука, которая гладила Беллу по волосам, уже отдёрнулась, но Изабелла ещё чувствовала её холодное, чужое прикосновение — и внутри всё сжалось от омерзения.
Это не мама гладила её по голове. Не мама шептала: «Ты нужна нам, пожалуйста, вернись». Не мама говорила: «Ты такая сильная, моя девочка». Всё это время, все эти долгие месяцы в темноте, рядом с ней была Шарлотта. Та самая Шарлотта, которая превратила её детство в ад, которая стёрла мамин след из отеля, которая ударила бабушку. И теперь она сидела здесь и играла любящую мать с таким усердием, будто репетировала перед зеркалом.
— Воды…
Шарлотта тут же подала стакан, помогла поднести к губам, поддержала за затылок — бережно, умело, словно всю жизнь только этим и занималась. И Белла, беспомощная, неспособная даже держать стакан самостоятельно, была вынуждена принять эту заботу из рук, которые она не хотела чувствовать на себе.
— Я так переживала, — сказала Шарлотта, и голос её задрожал с такой профессиональной точностью, что Белла на мгновение чуть не поверила. — Я ни на шаг не отходила от тебя. Каждый день, каждую ночь. Я молилась, Изабелла. Молилась, чтобы ты вернулась.
А потом Шарлотта чуть повернула голову — совсем чуть, едва заметно — и скользнула взглядом по стеклянной дверце аптечного шкафа. Проверила своё отражение. Мгновение — и снова повернулась к Белле с выражением безграничной нежности.
Бабушка Элеонора появилась в палате через полчаса. Она вошла тихо, как всегда, но Белла увидела, как дрогнули её губы, как она прижала ладонь к груди, как глаза наполнились слезами — настоящими, некрасивыми, не рассчитанными на зрителей. Элеонора не стала говорить длинных речей. Она просто взяла Беллу за руку — ту самую, которую до этого держала Шарлотта — и сжала, и её пальцы были тёплыми, живыми, и в этом пожатии было больше любви, чем во всех шёпотах и поглаживаниях за три месяца комы.
— Ты вернулась, — только и сказала Элеонора.
И Белла впервые за долгое время почувствовала: да, вернулась. Но вернулась не в тот мир, из которого ушла. Вернулась в мир, где даже нежность может быть оружием.
Первые дни в больнице были туманными. Белла училась заново дышать, глотать, сжимать пальцы в кулак. Врачи говорили об аллергическом шоке, об анафилаксии, о том, что ей повезло — ещё немного, и исход мог быть иным. Белла кивала, принимала лекарства, слушала инструкции, но внутри зрело странное, тревожное чувство, которое она не могла объяснить.
Аллергия. На орехи. Которой никогда не было.
Она вспомнила, как в детстве ела мамин ореховый торт — целыми кусками, без последствий. Вспомнила, как в школе подруга делилась с ней гранолой, в которой были грецкие орехи, и ничего. Вспомнила, как сама добавляла орехи в салаты для гостей отеля — сотни раз. И вдруг — аллергия. В день, когда тарелки расставляла стажёрка, появившаяся в отеле непонятно откуда.
Может, совпадение. Бывает так — аллергия спит годами, а потом просыпается от одного случая. Врачи именно так и объяснили: «Иногда организм меняется. Стресс, гормоны, накопительный эффект». Белла кивала, принимала эти объяснения, старалась не думать о том, что беспокойство внутри не утихает, а растёт — медленно, как трещина в стекле, которую замечаешь, только когда она уже слишком длинная.
Шарлотта приходила каждый день. Приносила цветы — чёртовы безупречные белые лилии в хрустальной вазе. Расспрашивала врачей с таким вниманием, словно сама собиралась защищать диссертацию. Каждое её движение было выверено, каждая фраза отрепетирована. Она гладила Беллу по руке, поправляла подушку, говорила: «Ты только не волнуйся, я всё проконтролирую» — и каждый раз Белла замечала, как мачеха незаметно ловит собственное отражение в блестящей поверхности медицинского оборудования.
Однажды Шарлотта пришла с маленьким прозрачным флаконом.
— Это эфирное масло лаванды, — сказала она, ставя флакон на тумбочку. — Помогает расслабиться. Я читала, что после комы важно восстанавливать сон. Капни на подушку — и тебе будет легче.
Белла поблагодарила. Когда Шарлотта вышла, она взяла флакон, повертела в руках. Обычная лаванда. Запах мягкий, успокаивающий. Но что‑то заставило её не открывать его. Она убрала флакон в ящик тумбочки и больше не доставала.
Однажды Белла спросила у Тома — осторожно, как спрашивают о чём‑то, что не хочется называть вслух:
— А Лия? Где она сейчас?
Том помолчал.
— Уволилась. Через два дня после того, что произошло. Даже не пришла за документами — просто исчезла. Позвонила, сказала, что не справляется с нагрузкой, и всё.
— А кто вообще её нанял? — Белла спросила это как бы между прочим, но внутри всё напряглось.
— Честно говоря, не помню. Кажется, она пришла по рекомендации. Позвонили, попросили взять на стажировку, я и не вникал — в тот месяц у меня было полно других дел. А документы оформлял администратор.
Белла замолчала. Пальцы под одеялом сжались в кулак. «По рекомендации». В их мире это слово значило больше, чем любое резюме. Рекомендации раздавали на вечеринках, за коктейлем, между светской беседой и деловым рукопожатием. И тот, кто рекомендовал, никогда не оставлял следов — только имя, переданное по цепочке, и тихое: «Возьми её, хорошая девочка».
Белла молчала. Сердце билось ровно, но внутри что‑то обрывалось — медленно, неотвратимо, как рушится мост, у которого перебили опоры.
— Кто расставлял тарелки? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Лия. Но это… это же не доказывает ничего, правда? Может, она просто перепутала. Может, орехи уже были заражены ещё на складе. Может, это и правда аллергия, а токсин — случайное загрязнение. — Том запнулся и отвёл взгляд. — Я не хочу нагнетать. Но орехи были только в твоем салате. Остальным подали без — мистер Харрис просил убрать, у него якобы непереносимость. Лия орехи не ела, она вообще их не любит. А я уже пообедал раньше.
Получалось, орехи оказались только в тарелке Изабеллы. Только в её. И тарелку подавала стажёрка, появившаяся по рекомендации, которую никто не мог вспомнить. Стажёрка, которая исчезла через два дня. Которую Белла никогда больше не видела и, наверное, не увидит.
Том ушёл, а Белла долго смотрела в потолок. За окном темнело, и палата наполнилась синеватым, болезненным светом, который напомнил ей то утро — когда солнце вставало над «Winter Light» и отец вернулся с опознания, и крик его сотряс стены. Тогда всё изменилось навсегда. И сейчас, кажется, тоже менялось — только Белла пока не понимала, в какую сторону.
Она вспомнила, как Лия теребила край салфетки за несколько минут до обеда. Как её пальцы нервно сжимали ткань, а глаза бегали — не по столу, не по собеседникам, а куда‑то в сторону, словно она ждала чего‑то. Или кого-то. А может быть знала, что сейчас что‑то произойдёт. И ещё вспомнила: когда Белла начала задыхаться, Лия не бросилась помогать. Не подбежала, не подала воды, не вызвала врача. Она просто замерла — с поднятой вилкой, как статуя, — и смотрела. Не с ужасом. С чем‑то другим. С выражением, которое Белла потом будет прокручивать в памяти сотни раз и так и не сможет назвать. Как будто стажёрка ждала, что реакция будет сильнее. Или слабее. Или другой.
И ещё вспомнила: Лия появилась в отеле тихо, без шума, без объявлений, без собеседований. Просто в один день оказалась на кухне — расторопная, вежливая, с мягкой улыбкой и блокнотом наготове. Белла тогда подумала, что стажёрка ей кого‑то напоминает — не внешностью, нет, а повадкой: той же привычкой чуть приподнимать подбородок, тем же спокойным, собственническим жестом, каким поправляют салфетку на столе, словно стол уже принадлежит им. Но тогда Белла не придала этому значения. А теперь — теперь это воспоминание жгло, как тлеющая спичка.
Совпадения. Одно за другим. Как бусины на нитке, которые — если присмотреться — складываются в узор. Но узор этот такой страшный, что Белла не решалась посмотреть на него до конца.
Она повернула голову к окну. За стеклом, в больничном саду, кто‑то посадил розы — простые, неказистые, не чета маминым. Но они цвели. И в этом было что‑то важное — может, единственное важное, что осталось.
Летиция Моретти:
Дворец королевства восточного берега
Мессина, апрель 1996
После возвращения Летиции из Палермо следующим шагом к формальному примирению семей стало приглашение Микеле в поместье Моретти. Это предложение озвучил Даниэле, сославшись на подписание брачного договора, а Лета поддержала, объявив, что должна познакомить жениха со своими бабушкой и дедушкой по линии матери. Шах и мат – такую игру вели дети дона Стефано, скрепя сердце согласившегося принять в своем доме за завтраком парня Антинарри.
Предусмотрительная Летиция – сам виноват, что вырастил такую хитру и балованную дочь, – лисой пришла к дорогому папочке и заставила выйти на террасу, где накрыли стол для завтрака. Обычно Моретти ограничивались кофе, гранитой и еще теплыми корнетто. Их Лета обожала с детства, хотя тогда вместо сладостей и кофе ей предлагали свежевыжатый сок, овсянку и домашний йогурт с кусочками фруктов. Специально для Микеле по ее инициативе на стол подали бриошь двух видов: с креветками и скрэмблом, с беконом и яйцом пашот под соусом голландез.
Присутствие Даниэле и Виолы, по просьбе Летиции сумевшей оторваться от маленького сына, должно было смягчить обстановку, но вопреки надеждам дон Стефано долго не продержался. После пары фраз он решил, что достаточно времени уделил будущему мужу своей дочери. Лета, обиженно сверкнув глазами в спину отцу, хотела было пойти за ним следом и наедине высказать свои недовольства, но поймала на себе взгляд брата, который недвусмысленно покачал головой, запрещая.
В остальном завтрак прошел спокойно. Виола владела вниманием Даниэле, быстро позабывшего о сладкой парочке, занятой распаковкой привезенного Микеле украшения. Тонкое запястье Летиции изящно обвил браслет в виде золотой змейки, в голову которой были встроены часы с искрящимися в лучах солнца драгоценными камнями. Мик обладал талантом дарить не просто красивые вещи, доступные его кошельку, а превращать презенты в особенные символы их отношений.
- Точно такую же благодарность не обещаю, нужно уметь удивлять, - игривым тоном прошептала Летиция в ответ на слова жениха. – И у меня тоже есть для тебя подарок. Идем.
Ей, конечно, очень нравилось после долгой разлуки сидеть на коленях жениха, ощущать близость сильного тела любимого мужчины и ловить каждый взмах его ресниц, но пришлось подняться на ноги. Микеле оставил на столе кожаную папку с брачным договором, бросив на прощанье Даниэле короткое и емкое «Я все подписал», ставящее точку на обсуждениях пунктов, и пошел за Летой. За ними с деловым погавкиванием увязался шустрый Вегас.
Летиция провела Мика через сад к величественному старинному зданию, делясь особенностями архитектурного ансамбля, которые считала интересными. Благодаря тому, что дом перестраивали родители, Лета знала многие его особенности, которые помогли определиться с дизайном находящегося в процессе ремонта уютного гнездышка молодоженов в Палермо. Микеле периодически рассказывал последние новости стройки.
Главный дом встретил их привычным для сицилийской планировки расположением комнат и лестницей на второй этаж. Интерьеры сопровождала присущая аристократии элегантная роскошь, которая осталась за дверью спальни Летиции. Это было личное пространство девушки, которую с детства любили, баловали и привыкли считать маленькой принцессой семьи. Вместе с тем комната удивительным образом напоминала золотую клетку с высокими потолками, двумя большими окнами, пропускающими много утреннего света, и кремовыми, будто бы золотящимися изнутри теплым оттенком, стенами.
- Так вот где ты мечтаешь обо мне, - произнес Микеле, разглядывая сочетание слоновой кости, приглушенной зелени и старого золота, и остановился взглядом на большой кровати с множеством подушек и тяжелым бархатным покрывалом.
Дверь спальни тихо захлопнулась за их спинами, отсекая реалии и оставляя наконец-то наедине. Принцесса Лета повернулась к жениху, темной безмятежности его глаз и изогнувшимся в улыбке губам. Все эти долгие дни с марта в стенах этой комнаты она безумно скучала по Мику, а теперь, сделав лишь небольшой шаг, наконец-то могла обнять, обвив руками шею, прижаться к своему мужчине и поцеловать. Не тем легким, практически невесомым прикосновением, которого на террасе требовали приличия, а со всем накопившимся ожиданием, нежностью и пылкостью. Микеле, перехватив инициативу, ответил медленнее, будто намеренно растягивая мгновения тлеющей страсти, и накрыл губами ее висок.
- На этой кровати я представляла, как твои руки ласкают меня, не пропуская ни дюйма, - чуть сбившимся голосом поведала Летиция, чувствуя, как теплые ладони жениха скользили по материалу платья, крепче обнимая ее за талию. – Но воображение и близко не могло сравниться с реальностью.
- Principessa, значит, придется напомнить твоей фантазии эти ощущения, - он усмехнулся мягко, словно шутя, но выпускать из своих объятий невесту не стал. Вновь потянулся к ее губам настойчиво, жарко, стремясь углубить поцелуй, чтобы тлеющее между ними пламя вспыхнуло и заискрило. Руки Мика спустились по точеному девичьему телу, обхватывая бедра, приподнимая Летицию. В несколько шагов он добрался до кровати и уложил невесту на покрывало, нависнув над ней. – Ты понимаешь, что делаешь со мной?
Принцесса Лета не просто понимала, она чувствовала возбуждение Микеле, и желала продолжить. Пусть бы весь мир задохнулся криками о непристойности, но это было бы потом, после стонов удовольствия и оргазма, после любви. Однако ответить, послав к чертям приличия и принявшись торопливо расстегивать пуговицы мужской рубашки, она не успела, потому что в коридоре жалобно завыл забытый Вегас – этот маленький пушистый обломщик, способный собрать всех у двери спальни. Не заслужил он дорогой ошейник и звание пажа.
- Вся Мессина блюдет мою честь, - виновато улыбнулась Летиция, заерзав под мужчиной, который не позволил ей подняться.
- Поздно, она – моя, - напомнил Антинарри, не спуская с невесты глаз, и скользнул пальцами под платье, вырисовывая кончиками пальцев узоры на внешней стороне бедра. Но все же вынужден был сдаться, когда шпиц заголосил еще жалостливее, и отпустить девушку. – Нет, ну этот пес, определенно делает все, чтобы в Тоскану его не взяли.
Микеле поднялся с постели и подал руку Лете. Она проворно вспорхнула и, поспешив увеличить между ними расстояние, отступила к письменному столу. Ладонями дотронулась до своих алеющих щек, стараясь справиться с внутренней жаровней, где заворочались тяжелые угли, требуя губ и рук возлюбленного. Отвернувшись, Летиция натолкнулась взглядом на упакованный в голубую бумагу увесистый прямоугольник, который напомнил, зачем она привела жениха в спальню.
- Твой подарок, - произнесла принцесса Моретти, протянула его Мику и продолжила говорить, пока жених расправлялся с бантом и лентами. – Это редкое издание середины 19 века. В книге описаны особенности церквей и соборов Италии тех лет, к ним приложены рисунки и чертежи. Я решила, что тебе, как архитектору будет интересно. Хотя 12-ый я не смогу показать в оригинале, потому что собор в Мессине разрушило землетрясение 1908 года. А 3-ий, Санта-Мария-дель-Фьоре, мы увидим уже завтра во Флоренции.