taty ana:
Уставшим от секса
Кончиками пальцев нежно-нежно
Трону твой висок, где белоснежный
Вьется тонкий локон, что был прежде
Черным, как у ворона крыло.
Поцелуем легким сон нарушу,
О любви спою тебе, послушай!
Пусть мой голос тих, ведь я простужен,
Как всегда, зимой не повезло.
Для меня тебя нет в мире краше,
Хоть на много лет ты стала старше
С самой-самой первой встречи нашей.
Помню я счастливое число.
Душами тогда мы стали ближе,
И за ночь в любви сливались трижды,
И сносило нам от страсти крышу,
И на волнах нежности несло.
Сколько вместе нам еще осталось?
С благодарностью приму ту малость.
Помнишь, как ты жарко целовалась?
Пусть все было, было - не прошло!
Кончиками пальцев нежно-нежно
Трону твой висок, где белоснежный
Вьется тонкий локон, что был прежде
Черным, как у ворона крыло.
Solnyshko:
С неба снова падают капли дождя.
Читаю и завидую, что не умею писать вот так, полноценной многогранной историей с органичными деталями.
Восхитительная история.
Бедовая девчонка, всё время ей достаётся несладкая жизнь. Машунь, история - офигенная, и больнючая и переживательная, и горячая, и очень хочется, чтобы она уже получила от жизни выигрышный билет на счастье.
Читаю и понимаю, что у Дональда глаз намётанный.) Может и не жену искал, но выбор сделал верный.)) Посмеялась, представив как застряли колени под подлокотниками, а он застрял в ней.)))) Но да, смех продлевает жизнь.)))) Не за что
Додаю им совместного пусть не в игре, а в зарисовках)))
Надо же, я, конечно, представляла финал визуально, но только после этих слов поняла, как им реально должно быть смешно и сама посмеялась)))
И нет в том тайны и секрета.
Сегодня день трагичных историй?
А по вечерам, сидя у себя на кухне в Москве, Сергей смотрел в окно на огни города и вспоминал ту, которой теперь навсегда принадлежало его сердце.
Как волна с волною сливаются,
Solnyshko:
Стихотворением Лены навеяло. Вернее, я вспомнила, что есть у Белянина вот такое, пронизанное преклонением женскому телу. Чем не эротика? Самая что ни на есть.
Храм мой — тело твое белое…
Вольно трактуя строку Писания, —
Господи, что я с собою делаю
В явном соблазне непонимания…
Читаю ладони твои, как Библию,
Вглядываясь в каждую черточку пристально,
Иду Израилем, прохожу Ливию,
Возвращаюсь в Россию жадно, мысленно…
Лбом запыленным коснусь коленей:
Так, припадая к порогу церковному,
Раненый воин, бредущий из плена,
Спешит к высокому и безусловному Слову;
Наполненные смирением,
Рвутся цветы из под снежной скатерти,
Или осенних лесов горение
Огненной лавой стекает к паперти.
Плечи твои… Не на них ли держится
Весь этот свод, изукрашенный фресками? —
Не Богоматерь, не Самодержица,
Не Баба степная с чертами резкими…
Не нахожу для тебя сравнения.
Сладко притронуться, как к святыне…
В каждой молитве — благодарение
Древне-возвышенной латыни!
Дай мне войти, позабыв уклончивость
Пришлых законов. Взгляни на шрамы.
Время любого бессилия кончилось.
Нужно держаться легко и прямо.
Храм мой — прими меня сирого, серого…
Не с плюсом, минусом — со знаком равенства.
Губ твоих горних коснуться с верою
И причаститься Святыми Таинствами.
(с) Андрей Белянин
Croshka:
СОНЕТ 11
Твой рот, твой голос, твой каждый волос — я голодаю без них,
И по улицам я бреду, несытый и молчаливый,
Мне не поддержка хлеб, меня подавляет рассвет,
Ищу я течение ног твоих в звучании каждого дня.
(Или — Ищу я звучание шагов твоих в течении каждого дня).
Твоего скользящего смеха звук — я голоден без него,
Без рук твоих цвета бущующих зрелых хлебов;
Без бледного камня твоих ногтей — я голоден без него,
Я мечтаю о коже твоей — она как нетронутый миндаль.
Я выпил бы каждый видимый луч палящей твоей красоты,
Нос, царствующий на этом высокомерном лице,
И эту неуловимую тень легких твоих ресниц.
Изголодавшийся, я прихожу, и в сумерках я ищу
Твой запах, твой след, горячее сердце твое
И нюхаю воздух, как пума в пустынном Китратуэ.
Нефтали Рикардо Рейсе Басуальто (куда без него)) даббл Пабло у нас.
--
Только упала, чтение на позднюю ночь есть)
Фройляйн:
О, да это же граф.., барон.., барон.., граф...)))) Никогда не могла запомнить все титулы Маккензи, но там точно на всех сыновей хватит.)))) Хочется надеяться, что Кеннет тут со своей супругой (вот Шарлотту узнаю тут хуже)))))
Таня, нам, наверное, пора снова сыграть пару, ибо этих мне уже складывать некуда.)))) Я шучу.)) Спасибо за них. И спасибо за то, как он держит её руки над головой - напоминает игровое.))
Красотуля и есть.))
*машет рукой*
Некоторым это только на пользу.)
И всё-то ты замечаешь.)) Спасибо за твои слова, Маш.
Даже если ты порой бываешь к некоторым из них слишком критична.))Эльфи, спасибо. Иногда бывает не просто приятно, а важно услышать добрые слова. Твои сейчас подействовали именно так.
А критика. Да, я критична и требовательна, и начинаю всегда с себя.
))
Мега-крут и мега-сексуален осталось в моём раннем игровом периоде. На данном этапе (длится уже некоторое время) глянец перестал быть мне интересен, а "обычный" стал девизом. Поэтому да, они обычные и оттого мне более близкие. Спасибо за твоё мнение.)
Преклоняются без раздумия,
Пусть покой я навеки отдам,
Я тебя хочу... до безумия.
Это четверостишие понравилось, когда было уже решила, что стих так себе.) Но это цепляет.
Общее. Я не отдала безвозмездно, но и забрала взамен.))
Ирония?))
На самом деле, секс, как и всё в жизни, нуждается в разумном дозировании, а за эти дни концентрация явно превышает уровень.)))) Но это сейчас, потому что валом, а пройдёт немного времени и читаться/восприниматься всё будет легче.))
А стих красивый. Я тебе уже говорила.
Восхитительная история.
Я аж подрастерялась. Солныш, ну ты-то точно не обделена фантазией и лёгкостью слога. Ты же пишешь быстро и вдохновенно, а у меня два из трёх раз рождается через кесарево сечение. Но мне приятно очень услышать "офигенно". Спасибо!
И ты знаешь, мне так нравится как ты додаёшь, что я готова читать о них в твоём исполнении постоянно.))
Всё в твоих руках.))
Красивую композицию ты вспомнила, Кать. А мне что-то больше ничего сексуального/эротичного не вспоминается. Даже старьё нет! Оооо, погодите... Hold my body tight!
Клип ни разу не эротичный, а песня ничё.))
med-ve-dik:
Общее. Я не отдала безвозмездно, но и забрала взамен.))
Вечер стал офигительный
Есть повод выпить охлаждённое шампанское
но здоровье не позволяет
А пофиг)) сказал кто-то внутри медведЯ
Угощаю!!!
Peony Rose:
Апельсины и лимоны
Malagueña salerosa
Besar tus labios quisiera
Besar tus labios quisiera.
Malagueña salerosa…
“La Malagueña”
В маленьком патио с зеленой перголой и большим фонтаном сегодня было гораздо прохладнее, чем на улице. Вся Кордова изнемогала: в час сиесты на площадях, в переулках и закоулочках ни души, ставни домов плотно затворили, а там, где их по какой-то причине не было, окна завесили плотными светлыми тканями, смоченными водой.
Дом - такой же прохладный и уютный. Тишину нарушали только лай очнувшихся от сонной истомы псов, воркование голубей на крыше да легкое постукивание прялки откуда-то из соседней комнаты.
Должно быть, его служанка или родственница. Ла Картулина пожала плечами и искоса взглянула на пригласившего ее сюда дона художника. Не обращая на нее внимания, он прошел в угол, что-то переставил там, громко звякнув, и приказал, все так же стоя к ней спиной:
- Раздевайся до пояса.
Легкая улыбка покривила уголки ее красивого рта с ярко-алыми губами, верхняя из которых была немного толще нижней и с явственной ямкой посередине. Эта особенность – и Ла Картулина о том прекрасно знала – сводила влюбленных в нее мужчин с ума.
Но дон художник не принадлежал к числу поклонников знаменитой кордовской танцовщицы. Он всего лишь пришел пару раз в ту бодегу-харчевню, где она обычно выступала, посидел за столиком у задней стены, глядя вроде бы и на нее, а вроде бы и куда-то мимо, а после надолго пропал. Она уж решила, что этот грузный пожилой сеньор не вернется, но вчера снова его приметила – все на том же месте. Дон де Торрес теперь внимательно наблюдал за ее танцем, ни на секунду не отрывая взгляда от мелькавших в вихре красных и черных юбок изящных женских ног. И сердце танцовщицы, любившей привлекать общее внимание, преисполнилось еще большей гордости, и фламенко стал похож на огненный шквал, сметающий со своего пути все живое.
Шли двадцатые годы двадцатого столетия от Рождества Христова, многое менялось: традиции, еще год назад казавшиеся незыблемыми, постепенно ослабевали, а кое-где, например, в прогрессивном и густонаселенном Мадриде, и вовсе сходили на «нет». Однако здесь, в Кордове, сторонники дедовских обычаев были сильны, как никогда. Женщин ее профессии считали ничтожествами. Ла Картулина знала об этом, знала, как о ней говорят в городе. «Бесстыжая вертихвостка», «пожирательница мужчин», «шлюхино семя» и самое обидное для нее «пахнущая чесноком малагенья». Всех не угомонишь, и Ла Картулина стала учиться пропускать сплетни кумушек мимо ушей; и на рынке, и в модных лавках, и на боях быков - везде и всюду она гордо держала идеально причесанную головку, украшенную дорогими заколками и цветами, и шагала по самому центру тротуара. Неважно, что эти жирные курицы кудахчут, пусть лопаются в своих гнездах от желчи, заламывают руки и негодующе трясут головами. Самое главное – их мужья, братья, сыновья каждый вечер приходят на вечернее представление в бодегу и глотают слюну, глядя на стройные, восхитительные ножки знаменитой Ла Картулины.
Женщины могли думать и говорить о ней что угодно. Однажды Ла Картулину даже оттаскала за волосы матрона, заподозрившая мужа в измене, правда, и досталось ей в ответ будь здоров – ушла домой с подбитым глазом и расцарапанной рожей. А вот мужская половина населения Кордовы знала, что ни одному из посетителей не дозволено было даже коснуться пальцем края пышных юбок знаменитости. Хозяин бодеги Луис Алонсо, ее законный муж, давно уже известил всех мужчин о недоступности супруги самым простым способом: он воткнул у входа в дверной косяк кинжал, а под ним прикрепил лист бумаги с надписью «Помни – пока только смотришь, ты жив».
- Чего ты ждешь? Говорю – раздевайся!
Ее мысли прервал голос дона художника, в котором прозвучали уже нотки нетерпения и злости. Однако он тут же вздохнул и исправился:
- Прошу тебя. Мне сегодня неможется, а поработать спокойно я в состоянии только сейчас, во время сиесты… Домашние спят, а вечером проснутся, будет не до того…
- Луис сказал, вы заплатите мне сразу, - она подняла гибкие руки и стала расстегивать крючки и распутывать тугие завязки корсажа. Наконец это ей удалось, женщина с облегчением вдохнула полной грудью и выдохнула. – Звонкой монетой, сеньор. Как договорились. Плату – вперед.
Он повернулся, и Ла Картулина разглядела его веселую ухмылку. В уголках карих глаз и возле пышных усов виднелись морщинки.
- Вот упрямая, - хохотнул де Торрес. И вынул бумажник, послушно отсчитал монеты, протянул ей: - Бери, бери. Вы с мужем из одного дубового корня вырезаны, видно.
Быстро прибрав деньги, она завертела головой в поисках кошелечка «с секретом». Да где он? Ах да, она же сбросила его только что вместе с пояском, дурочка… Поднять и сунуть туда добычу, вот так… Очень хорошо.
Снова выдохнув, она бросила кошелек на пол и тут же швырнула на него снятые верхние юбки и блузку. На ней оставалась лишь нижняя сорочка из тонкого белого льна, простая, даже без вышивки и кружев. Ла Картулина царственным движением стянула со смуглых плеч бретельки и спустила сорочку на талию.
От его взгляда, который, казалось, проникал под кожу, кончики грудей напряглись. Соски отвердели, ореолы стало покалывать, теплая тяжесть разливалась по шее, талии, бедрам. Прикусив нижнюю губу, она встала боком к нему и поправила волосы – лишнее движение, чтобы скрыть проступивший вдруг на щеках румянец. Ла Картулина сама себе удивлялась: ну что такого в этом не особенно красивом, давно не молодом, молчаливом человеке?..
А волна тепла шла все ниже, ниже, захватывая ее стыдное местечко, вызывая давно забытые уже ощущения… Коротко и хрипло дыша, она протянула руку к полке с цветущим деревцем и блюдом с фруктами:
- Красиво. Вы сажали, сеньор?
- Нет, служанка… Готова?
- Минутку…
Она что-то болтала, стараясь отвлечься от возбуждения, такого непрошеного и сильного, такого пугающего.
«Луис Алонсо, ай, какой же ты дурак. Зачем ты согласился отпустить меня к этому мазилке, а? Деньги понадобились срочно, нечем отдавать долг старому приятелю. Долг чести, подумаешь, эта ваша мужская честь. Что, она тебе дороже моей? Ведь за все наши годы я такого не чувствовала, а теперь… теперь… Еще приказал ты, Луис Алонсо, чтобы глаза не смела поднять на чужого и рукавчик стянуть, а этот попросил… и почему-то я не смогла отказать…»
Лихорадочно бежали мысли - как напуганные лошади, вырвавшиеся из горящей конюшни. Она сжала губы, потом кулаки и выпрямила спину.
«Провались все! Согласился – значит, пусть твоя голова и болит, а я просто заработаю денег да уйду…»
- Как мне встать, сеньор? – она более или менее взяла себя в руки и выглядела бесстрастной. Как обычно.
Де Торрес кивнул на полку:
- Вон туда, вплотную, лицом ко мне. И возьми с блюда несколько апельсинов, положи их на руки и подними, прижимая к груди…
Она подняла брови, но повиновалась.
- Вот так?
- Да, именно так… Умница.
От этого краткого, небрежно брошенного «умница» между ее ног потянуло, а глаза сами собой стали закрываться. Опомнившись, Ла Картулина вновь выпрямилась, подняла руки повыше, так, что плотные тяжелые плоды подперли ее нывшие, налитые груди и застыла. Открытый хмурый взгляд женщины, направленный на мужчину, говорил о вызове, в изгибе губ читалась страсть.
- Это будет лучший «бодегон» из всех, которые я писал… Какие лимончики у тебя – только знаток такие оценит… Только не шевелись, умоляю!
Де Торрес уже ставил мольберт с прикрепленным к нему холстом в нужную позицию. Щурясь, он минуту вглядывался в натурщицу, потом схватил кисть, палитру и начал работать.
Спустя какое-то время она устала, и яростный блеск в глазах стал гаснуть, его сменило жалобное выражение несчастного дитяти. Де Торрес писал, переводя взгляд с нее на холст и обратно. Он облизывал пухлые губы и иногда утирал катившийся со лба пот тыльной стороной ладони. Она заметила, что на ней густо росли черные волосы, у Луиса Алонсо все совсем иначе… «Должно быть, и на теле у этого сеньора много волос, везде… Лежать на нем – как на шерстяном коврике». Эта мысль заставила ее хихикнуть.
- Что такое? – художник покосился на нее. Он отошел на шаг и теперь придирчиво разглядывал холст. Что-то ему там, видимо, не нравилось, поскольку густые черные брови сдвинулись, а нос сморщился.
- Ничего особенного, сеньор. Просто подумала…
- О чем же? – уловив в ее голосе необычную интонацию, де Торрес отложил палитру и кисть. Угрюмое выражение слегка смягчилось, в карих глазах заплясали искорки.
Ла Картулина передернула плечами, груди качнулись, апельсины напомнили о себе. Живот словно переполнился медом, во рту она ощутила сладкий привкус греха.
Она решилась. Вот так, мгновенно. Когда еще представится случай.
- О том, что только знаток может оценить мои лимончики. – Вкрадчивый шепот, снова пожатие плеч, но на этот раз намеренное.
Их взгляды скрестились, как два обоюдоострых клинка. Два желания. Две сути – женская и мужская.
Де Торрес шел к ней медленно, на полпути остановился, снова вытер лоб тем же, привычным движением ладони. Она ждала, трепеща, опуская веки, так, что густые ресницы ложились на щеки и вновь взлетали, чувствуя, как бешено бьется в жилках пульс, как тяжелеют ноги и руки от его близости.
- Я не знаток. – Его шепот у ее уха, прозрачной раковины, прикрытой густым завитком волос цвета летней полночи. – Совсем не знаток, милая…
Он тронул левый сосок, и от нежного прикосновения тот совсем сморщился и стал похож на камушек, обточенный водой – она любила собирать такие на берегу реки. Ла Картулина чуть слышно застонала, водя пальцами по его твердым щекам, по усам, губам, шее, мощной мужской шее, от которой так сладко пахло туалетной водой и мылом; воротничок оказался полурасстегнут из-за жары, она рванула его хищно, нетерпеливо.
- Хочу я тебя… - Ее шепот, потом она губами нашла в распахнувшемся вороте рубашки межключичную ямку и припала к ней, вдыхая его, втягивая чуткими ноздрями. – Хочу, но… Нет, не могу… держи меня…
Де Торрес уже мял руками ее груди, апельсины с глухим стуком сыпались на пол, раскатывались по плиточному прохладному полу. Прялка давно замолкла, голуби тоже, а псы, наверное, уснули или сбежали со двора, но она не могла об этом думать сейчас, она снова превратилась в огненный шквал, поднимающийся все выше и накатывающий на партнера, разлетающийся по патио брызгами искр… Влага была на его языке в ее рту, между ее ног, но и той не хватало, чтобы загасить огонь. Не хватало до тех пор, пока они не опустились на пол и де Торрес не познал ее сокровенную глубину, ту ее часть, которую до сего дня не знал никто, даже муж.
Пальцы скользили по влажной коже, где пот смешался с соком раздавленного молодого апельсина, и зернышки кололи спину. Прическа рассыпалась, волны женских волос спутывали их, пеленали вместе саваном. Руки и ноги слабели от наслаждения; она умерла трижды еще до того, как он стиснул, как клещами, ее сильные бедра. Не надо этого, шепнула в лихорадке, синяки останутся. Он только застонал в ответ, нежа ее ртом и вырывая из ее груди вскрики чистейшего удовольствия.
Оле, милый, оле! Иди ко мне, чтобы я сумела убить тебя в ответ блаженством. Глубже, сильнее, горячее.
Два тела танцевали на потеплевших плитках – истово, высекая все новые и новые искры друг из друга. Вел он, потом вела она, и снова двое менялись местами, проверяя, кто главный. Оле, оле, оле! Сталкивались телами, как бык и маха, уклонялись, скользили, падали, вставали, умирали, жили.
А потом на пепелище их страсти наступил покой, и они уснули, мирно, как малые дети, на разбросанной одежде танцовщицы.
Еще дважды они встречались. Тайно. Луис Алонсо уже собрал деньги и отдал долг чести.
На третий раз она пообещала прийти в четверг, поздно вечером, после отъезда мужа к родне в Мадрид, но так и не появилась. На столе остывал праздничный ужин, апельсины и лимоны сияли маленькими солнцами, дорогое красное вино пришлось снова закупорить, чтобы не выдыхалось, свечи де Торрес погасил. Ругаясь на «ветреницу, трясущую юбками перед мужиками», он лег спать и долго ворочался с боку на бок, вспоминая их лучшие моменты страсти. Потом, не выдержав, изласкал себя рукой до краткой судороги наслаждения, вымылся и уснул.
Ему снилась не женщина, а будущая картина. Лучший на свете «бодегон».
Наутро мальчишка-газетчик принес ему свежий выпуск новостей. На первой полосе крупными буквами был пущен заголовок: «Хозяин бодеги убил жену из ревности!».
Долг чести. Мужчина всегда платит по своим долгам, верно?..
В ту ночь он принял снотворное. И ему ничего уже не снилось.
Странно, а может, и нет, но сны не посещали Хулио Ромеро де Торреса до самой смерти в 1930 году.
uljascha:
Написано не сегодня на чужую прозу, но очень подходит к сегодняшней теме.
Потому выкладываю здесь.
Что измеряет любовь, кроме желания выдохнуть
В шею, прижаться неслышно, тихо обнять, умирая,
Чувства струной оголенною, хочется сердце вытолкнуть,
Чтобы босыми пятками снова пройти по краю
Тонкого лезвия бритвы, острого, как осознанье
Самой банальной истины, к которой привыкнуть должна:
С этого дня и далее, хоть до конца мироздания
Ты меня в сердце вычеркнул – я тебе не нужна…
Vlada:
Фро: «Он громко стонет, понимая, что это опять был всего лишь сон. Яркий, цветной, как действительность, но сон»
*голосом царевны Будур* Так это был всего лишь сон?! А я так увлеклась сценкой!
Солнышко, как мне нравятся такие ролевые игры))). Пикантно, чувственно!
taty ana, ваша проза живая, яркая, для меня она «из плоти во плоти». Ничего лишнего, выверено каждое предложение, каждое слово. И, конечно, приходит на память: «Танец – вертикальное выражение горизонтального желания». А если после танца происходит продолжение- значит, танец удался.
Изума, чудное видео, улыбнуло! И к тому же я большой поклонник сериала «Мастера секса», который как раз снят про Уильяма Мастерса и Вирджинию Джонсон.
Croshka, ах, люблю это имя (Малена) по сугубо личным причинам)). Красивая пара у вас получилась в рассказе!
Ирэн, вот это возьму в копилку как афоризм)).
О сексе думать не зазорно,
Пусть даже за просмотром порно.
аnel, очень чувственное видео!
Танюшка, видео, которое посвящается Янушу Берману – здорово!
Пару не знаю, а видео шикарное. Смотрела его во время показа «Рея Донована»))). Старушка в очках – это просто улет!
Ульяша, полюбовалась на Герду с Каем, красивая пара!
Lapulya, по поводу того, что в моем видео мало Патрика – у него большая проблема с видеоисходниками. Фото очень много, а видео мизер, и там он с блондинками))).
**
Леди, еще не все и не всех прочла, завтра наверстаю. А пока -рекламная пауза
Тоже решила вытряхнуть из пыли свои старые строки
Будур писала для Патрика 
.
Черный шелк простыней,
Обнаженное тело.
Я тобою пьяна,
Без вина захмелела.
Отрываюсь от губ,
Жадно воздух глотаю.
Без тебя - не могу,
Без любви - умираю.
Я дыханьем своим
Твое сердце согрею.
Без тебя - не живу,
Без любви – не умею…
И в объятьях усну,
обнимая за плечи.
Только утром пойму -
Время, кажется, лечит...
med-ve-dik:
в молодости) это воспринималось мега-эротично
с дуру вбила секси медведь фото картинка
Библиотекарша:
Маруся, еще одна разношерстная пара) очень понравилось читать о Точо и Даниэле, нравится то, как сделан акцент на их разных звериных сущностях. Ну и, конечно, объятия в самом конце, на самом деле очень нежно)
Да, девочка еще владеет лампой и имеет в распоряжении целых два желания)
Спасибо, Эрика
ты меня захвалила)
Наташа Solnyshko, какая шикарная зарисовка о папе и второй маме) так чувственно и с юмором.
Эрика, а Орш четкий медведь) очень понравилась зарисовка с Софи.
Маруся, бедная Марика, нелегкая у нее жизнь, да еще и любовь ко всему так жестоко потопталась. И все же она сильная, умничка. Верю в то, что она будет счастлива в будущем.
Фройляйн:
Пиончик, красиво очень. Мне нравится что это Испания, и эпоха, и то, что это реальный художник, и, конечно, твой слог. Почему-то не осуждаю супругу-изменницу
, а ведь в другое время - обязательно.)) Красиво, тонко и очень художественно, хорошая моя, но не очень горячо. Только не обижайся. Мне всё ещё нравится как ты пишешь. И рассказик (а это именно рассказ, а не зарисовка) замечательный.
Есть повод выпить охлаждённое шампанское
Неужели температуру, наконец-то, сбили?
*Тут ещё раз зелёный смайл с выпученным глазом*
А чем сегодняшняя тема отличается от вчерашней?)) Нет, стих красивый, но он о расставании. Оно актуально сегодня?
Угу, сон. Такие женщины товарисчу Хаасу только снятся.))
Жадно воздух глотаю.
Без тебя - не могу,
Без любви - умираю.
Любофф, любофф - все ей покорны.)
Спасибо.))
nikulinka:
Не ждали?))) А я пришла)))))
Совсем не успеваю читать вас, что то у меня тут праздник на празднике)))), но прочитаю обязательно чуть позже, первых три работы я прочитала и оценила.
Эрика, Наташ, Татьяна, вы большие молодцы!!!
Алла, я оценилаа)))) спасибо, вот пост я бы тоже почитала)))))))))))))))))
Ну и мой скромный вклад))), концовочку, мне вот кажется, я слила, но иначе я бы просто вообще не успела на фестиваль, не дает мне мой реал развернуться никак)))
uljascha:
Москва, 60-е годы 20 века
– Бабушка, родненькая, отпусти, пожалуйста, отпусти, бааааабушка! Прошу тебя, ну пожалуйста, – совсем юная девушка с длинными чуть рыжеватыми косами сидела на полу, уткнувшись лицом в подол бабушкиной юбки. Ольга рыдала в голос, била кулаками с размаху по этой юбке, кричала, умоляла, просила, требовала. – Я люблю его, понимаешь, люблю и все равно сбегу, ты не сможешь мне помешать. Ты… ты даже не знаешь, что это такое – любовь. В твое время этого не было. – Горькие злые слова сорвались девичьих с губ, и изменилось лицо пожилой женщины. Заострились черты, сжались в тонкую линию губы, потемнели глаза – от обиды, но Гликерия Александровна нашла в себе силы не накричать на растерянно смотрящую на нее внучку, которая испугалась собственной дерзости и прижала ладонь губам.
– Знаю, – тихо-тихо, еле слышно и вздохнула – не то радостно, не то, наоборот, с сожалением. – Во все времена она была, любовь – даже во времена моей бабушки, – пожилая женщина нашла в себе силы улыбнуться. – Как же без любви, my dear (моя дорогая (англ.))? Весь мир на любви держится, Господь…
– Опять ты на английском и о Господе, сколько можно, – Оля перебила бабушку, не дав той договорить. – Как ты не понимаешь? Мы в 20 веке живем, Бога твоего нету. Космонавты летали – они его не видели, значит, и нет его (при этих словах внучки Гликерия Александровна вздохнула и тихонько перекрестила Олю, когда та не видела), прогресс кругом и любовь. – Это слово девушка произнесла мечтательно, чуть прикрыв глаза. – Любовь, понимаешь, ба? Она первична, а семья, брак, это вторично все, это не главное. Мы с Павлом любим друг друга, и я все равно с ним уеду, не удержишь.
– Да что ты, Лелюшка, как можно? Бежать, тайком, без родительского благословения? Грех это, my heart (мое сердечко (англ)), большой грех, – покачала головой бабушка и вдруг замерла в кресле, приложив ладонь к глазам – ей показалось, что чей-то другой голос произносит my heart, мужской, ласковый и такой родной.
– Что, бабуленька, что с тобой? – Ольга встрепенулась, пытаясь понять, что происходит.
– Ничего, моя хорошая, ничего, вспомнилось просто, – Гликерия Александровна встала с кресла. – Пойду я к себе, голова немного болит.
– Не сердце? – уточнила Оля, со страхом глядя на бабушку. – Может, валидол дать или капель?
– Нет-нет, все хорошо, my angel (мой ангел англ.)), все хорошо, – Пожилая женщина пошла по коридору в другую комнату, выпрямив спину и высоко держа голову – привычки, приобретенные в юности, остаются с нами навсегда.
Придя в комнату, Гликерия Александровна прилегла на высокую кровать с никелированной спинкой, с маленькими круглыми шишечками на которой внуки так любили играть, когда были маленькими. Как же быстро они выросли! Лелюшка совсем заневестилась. И такая порывистая! Just like you, dear (совсем как ты, дорогая (англ.)) – услышала она вдруг тот же голос, что почудился в гостиной.
Дмитрий Сергеевич… Митя, Митенька – ее большая и единственная любовь…
Фотография на стене немного выцвела, но Лике не нужно было фото любимого – он и так всегда в ее памяти. Стоит лишь чуть прикрыть глаза…
– Гликерия Александровна, а позвольте, я буду звать вас по имени, и вы меня – Митя, папенька говорил, я вам заместо старшего брата, а какие между родными церемонии? – темноволосый кудрявый мальчик в кадетском мундире подсадил Лику на лошадь и, стоя рядом, держал в руке поводья.
– Хорошо, Дмитрий Сергеевич, je suis d'accord (я согласна (фр.)), мне нравится Митя, зовите меня Лика, только чтобы никто не слышал, это будет notre petit secret (наш маленький секрет (фр.)), и можете говорить мне «ты», – она забирает упряжь из его руки, осторожно расправляет ее и, не дожидаясь, пока Митя сядет на своего коня, дергает поводья. Лика делает это очень неумело, она только учится держаться в седле, но не хочет ударить лицом в грязь перед душкой кадетом.
– Лика, осторожнее, давай мне руки, вот так, шаг левой, шаг правой, и скользи, скользи по льду как по паркету, – шепотом прямо ей в ухо, отчего смешно и щекотно.
– Дмитрий Сергеевич, как можно, а услышит кто? – лукавый взгляд и радостная улыбка ему наградой.
– Митя, скажи «Митя», мы же договорились, что ты будешь звать меня по имени, и не надо «вы», маменька далеко, а боле некому нам нотации читать, – смеется он, крепко держа девушку за руки крест-накрест. Ветер свистит в ушах, за ворот сыпятся снежинки, играет бравурная музыка.
Лика смотрит на Митю и улыбается, а от его ответной улыбки вдруг становится тепло на душе и как-то немного странно. Хочется вырвать у него руки, убежать и расплакаться…
Бальная зала сияет огнями. Немного душно, пахнет жасмином из открытого окна, слегка кружится голова. Лика в смятении – старший Чернышев такой красавец, а Митя, Митя, который кружит ее сейчас по залу – он добрый и надежный, всегда тут и рядом – старший брат, знаток всех ее секретов. Только почему его глаза смотрят как-то по-особенному, отчего она не может отвести взгляда и снова, как когда-то на катке, хочется плакать? Они оба молчат, лишь смотрят друг на друга – две пары темно-карих глаз… И кружатся, кружатся в вальсе пары, и его рука, держащая Лику за талию, вдруг становится такой горячей, а ее, лежащая на его плече, наоборот, неимоверно холодной. Во рту пересохло, или просто нет слов, чтобы высказать то волнение и трепет, что поднимается внутри. Сердце замирает, а потом стучит в ритме этого самого вальса – долго-долго, весь ужин, вечер и даже ночью, во сне Лика кружится в вальсе и никак не может остановиться, а Митины глаза все глядят на нее в упор, словно прожигая насквозь…
А утром он сделал ей предложение и получил отказ от старого князя…
– Сестрица, родненькая, мне бы воды испить, – губы сухие, обветрившие, глаза почти безумные, бредит, мечется на постели.
– Сейчас, сейчас, родненький, – легкие руки девичьи приподнимают голову, вливают немного воды из фарфорового поильника, по капле. – Доктор много пить не велел. Ранение тяжелое.
– Больно, мочи нет, – стонет раненый, пальцы собирают простынь, сжимают крепко, аж костяшки белеют.
– Тихо, тихо, родненький, все хорошо будет, – шепчет ласково, руки его гладит, успокаивая, и затихает поручик, забывшись сном.
Сколько плакала она тогда втихомолку в платок, выйдя из палатки, где лежали раненые, сколько рыдала ночью в голос, уткнувшись в подушку, сколько молилась, а к солдатам приходила всегда с улыбкой и добрым словом, чтоб никто не знал, как ей больно, как сердце разрывается, пока любимый между жизнью и смертью мечется…
– Обручается раб Божий Димитрий рабе Божией Гликерии во имя Отца и Сына, и Святаго духа, Аминь. Обручается раба Божия Гликерия рабу Божию Димитрию во имя Отца и Сына, и Святаго духа, Аминь… Господи Боже Наш, Славою и Честию венчай я…
А после – прикосновение мужских горячих губ – нежное, ласковое, и ее губы трепещут в ответ, слегка подрагивают. Нет, не от страха, просто чувства переполняют…
– Митя, Мииитя, ты сводишь меня с ума, – тихим шепотом в губы, – я так соскучилась.
– Тшшш, милая, не здесь, нас могут услышать, – уводя за руку с балкона через бальную залу, стараясь сделать это максимально незаметно. – Какое счастье этот маскарад.
– Куда мы идем? Уедем скорее, – едва поспевая, путаясь в кринолине маскарадного костюма и чуть не падая.
– Нельзя милая, нельзя, надо будет вернуться, …тебе, а мне – снова исчезнуть, – заходя в какую-то комнату и закрывая дверь на ключ.
– Но как? Митя, Мииитенька. Я не смогу… И… Что ты делаешь? – чувствуя ветерок на обнаженной спине, – не здесь же… как потом?
– Я побуду твоей горничной, милая, – между поцелуями, – я скучал, Господи, как я скучал. Это два месяца показались вечностью…
И больше нет слов, только шорох одежды, скрип мебели, приглушенные стоны, ласковый смех… Один раз чертыхнется он, запутавшись в завязках ее наряда, сдавленно вскрикнет она, вспоминая, как это – снова быть вместе… Сердца стучат в унисон так громко, что кажется, это слышно даже за дверью, дышат они тоже вместе, и он успевает поймать губами крик ее наслаждения, а после резко отшатнуться, чтобы не испортить ее костюм…
Потом он поможет ей одеться, и они будут жадно целоваться у раскрытого окна, не в силах оторваться друг от друга…
– Мииитя!!!! – пальцы путаются в его черных кудрях, надо отпустить, но нет сил…
– Я вернусь, Ликуша, обещаю, все будет хорошо, – отрывает от себя ее руки, целует раскрытые ладони, отстраняясь, вскакивает на подоконник. – Посиди немного тут, потом вернись в залу… Непременно…
Она осеняет его широким крестом, не в силах вымолвить ни слова, и долго стоит, глядя на безлунную ночь за окном…
– Митенька, родной мой, не уходи… Как же я без тебя?
– Счастливо, Ликуша, очень счастливо. Живи и радуйся, а я буду ждать тебя… там…
Из пелены воспоминаний вырвал тихий стук в дверь.
– Баа, можно к тебе?
– Да, Лелюшка, заходи, – Гликерия Александровна встала с кровати, кутаясь в вязаную шаль, хоть на улице и в комнате было тепло. Она почему-то вдруг озябла…
– Баа!
– Ничего не говори, милая, возьми вон в ящике альбом. Да фотографии потом, ты их много раз видела. Там за обложкой письмо. Хочу, чтобы ты прочла, – пожилая женщина подошла к окну и открыла его, впуская солнечные лучи. Она стояла спиной к девочке, не желая мешать ей. Все-таки читать чужое письмо… Оно было очень для нее, личным, слишком личным, но ей казалось, что именно это сейчас нужно ее Леле, потому что это – настоящее…
«Ликуша, радость моя, как я тоскую по тебе одинокими холодными ночами! Никогда не думал, что расстаться будет так тяжело. Очень скучаю по детям и по тебе. По тебе, особенно, радость моя… так хочется прижать тебя к себе. И целовать, целовать бесконечно… губы, глаза, волосы, нежную ямочку в изгибе поясницы, родинку на правой лопатке… Я помню каждую твою родинку и готов целовать их все по одной… И пальцы… Пальцы на ногах, моя хорошая… Как ты смешно морщишь нос и поджимаешь пальцы на ногах, стоит мне слегка пощекотать тебя. Это невероятно мило. Надеюсь, читая, ты улыбнешься… Как я люблю твою улыбку и твой смех. Ты смеешься так заразительно, что мне тоже всегда хочется улыбнуться, а потом и рассмеяться. Ты вся смеешься, в глазах плещется радость, и все естество твое веселится. Это так удивительно. Ты настоящая, моя девочка, и очень искренняя, и это я люблю в тебе.
Ты всегда искренняя, и я благодарен тебе за это… Я помню, как глубоки твои глаза в момент наивысшего наслаждения, какая ты нежная и открытая, когда доверчиво обмякаешь в моих руках после. Твои сладкие губы, чуть кудрявые завитки на висках – как я люблю целовать их, играть твоими локонами… Ты моя. Девочка, любимая. Я очень скучаю по тебе и обещаю, скоро, очень скоро вернусь. Непременно. Ты меня ждешь, я знаю, и это дает силы. Твоя любовь и моя вера в тебя…»
Услышав за спиной тихий плач, Гликерия Александровна резко обернулась и устремилась к Ольге. Присев рядом, обняла ее и стала тихо укачивать, шепча ласковые слова.
– Лелюшка, милая, каждый совершает ошибки, и от всех мне тебя не уберечь, просто постарайся успокоиться и отпустить ситуацию. Твое все равно будет твоим… а чужое – не удержишь…
froellf:
Гвендолин корпела над амулетами и рунами. Орудуя маленькими инструментами, торопилась доделать обереги для детишек брата и подруг. Время их гостевания походило к концу и она, скорей всего уже навсегда, покинет родину вместе с мужем и сыновьями. Оторвавшись от работы, она подняла голову и, взглянув на стоящего у огня мужа, не смогла оторвать глаз от его обнажённой спины. Он вынул щипцами раскалённый рыже-красный пруток из огня и положил на наковальню, тут же короткими, сосредоточенно-выверенными ударами придавая форму, подчиняя металл своей воле. Она мечтательно улыбнулась, обласкав его взглядом. Железная хватка, мощные движения. Он был невероятно силён, её мужчина, её кузнец. Звон наковальни под ударом молота, словно длинный стон, завибрировал в её пересохшем горле и Гвен сглотнула, сжав пальцами край стола. Почувствовала, что внутри растекается желание, как расплавленный металл по форме, наполняя всю её жаром. При каждом движении крепкие рельефные мышцы напрягались, играя со всполохами огня в очаге. И она с любовью наблюдала за ним. Вот он переступил с ноги на ногу, и длинные завязки кожаного фартука мотнулись, скользнув невинной тайной лаской по крепким ягодицам. Ладонь дёрнулась от желания так же пройтись по ним медленно лаская, прижаться к нему.
Слегка расставив ноги, он замахнулся для более сильного удара и ответный звук, стонущей наковальни, спустился ниже, отдавшись пульсацией в её лоне, заставив вздрогнуть и сжать колени. Это невыносимо, желать его так сильно. Чудом вернувшись из тёмного царства Хель, Гвендолин, будто заново родилась. Мир её стал ярче, насыщенней, засверкал новыми красками и в его сиянии она, наконец, обрела уверенность в своей силе, той, которая вела мужа и мужчин рода из леса на помощь, когда варвары напали на их селение. Бьёрн спас её, разрушив пророчество вёльвы и ей нужно было подтверждение, что она жива. Жива... Но муж, когда она оправилась немного, опасаясь повредить рану, ушёл в свою старую кузню и не появлялся в селении уже третий день.
Несколько часов назад, когда она вошла с корзиной еды и мешочком с инструментами, он только раз бросил на неё хмурый взгляд и снова занялся ковкой. Но Гвендолин почувствовала, что он рад ей и стало так легко на душе, муж рад ей... Как же она любила его! Даже была готова выколоть большегрудой Герде глаз, когда та крутилась вокруг её мужа на недавнем пиру. Невольно усмехнулась, надо же, она ревновала к рабыне, которая была ко всему старше неё. Но Бьёрн, беззаботно расхохотавшись за столом над словами Хакона, шлёпнул тогда Герду по заднице, наверное в память о былом, а она взревновала...
Последовали удары помягче и Гвен, прикусив губу, перевела взгляд на клещи с длинными ручками, висящие на стене, на инструменты, лежащие на верстаке. Обежала глазами безыскусную обстановку старой его кузни. Две деревянные бадьи, одна с водой, другая перевёрнута, чтобы можно было сесть, песок, полки, крючья, верстак... В его кузнице в Бирке помещение было больше и богаче, но здесь и сейчас на неё нахлынули воспоминания о том, молодом муже. Муже, который после свадьбы ввёл её в мир страсти, любви и бьющего через край желания. Здесь они зачали своего первенца. Какое же это было сумасшедшее счастье ощущать зарождающуюся в ней жизнь, видеть блеск его глаз, когда он смотрел на неё и дарить ему такое же наслаждение, что дарил он. Ей захотелось хоть на мгновение вернуться в то время вместе с Бьёрном...
Меха пришли в движение, и пламя разбушевалось в горне, бросая яростные огненные блики на другую стену, на которой висели правленые, починенные Бьёрном якорные цепи. Ох уж эти цепи... Она тут же отвела глаза и ощутила, как горячи стали её щёки. Зазвучали слова, туманя разум, зашептала болтушка Эрна, вводя её в краску и рассказывая такие вещи о плотских утехах, от которых всё внутри плавится и трепещет от страха и возбуждения. Она никогда не посмела бы сотворить такое с собой. Но тогда откуда же в ней эти фантазии?
Прикрыла Гвен глаза, мысленно раздевая своего Бьёрна, развязывая завязки, приспуская штаны и лаская упругие ягодицы. Видение словно окутало её своей реальностью. Плотно прижимаясь к нему сзади, она распластала ладони на плоском животе под фартуком, потрогала его мышцы, нащупала пупок. Губами проложила дорожки поцелуев по крепким стянутым напряжением мышцам спины, прижалась к ней щекой. Он не шевелился, замерев и подавшись к её рукам, которые скользнули по животу в штаны, к паху и запутались в кудрявой поросли...
Видения уводили её всё дальше в страну страсти, где не было никаких запретов и смущения. Вот ладонь нырнула ещё ниже, осторожно захватив в плен тяжёлый мешочек, чтобы поиграть тонкими прохладными пальцами с его яичками, исторгнув своей нескромной лаской сдавленный стон из мужниной груди. И мгновение спустя, наконец, коснуться его и, пройдясь по всей длине, обхватить и нежно сжать. Аж закололо ладони от пустоты в них, от желания и, вздохнув глубоко, изнывающая от жара и волнующей неги, молодая женщина, попыталась успокоиться. Словно заворожённая, она могла бы часами любоваться им в работе, правда давно не было у неё этих часов. Переезд в далёкую страну к чужим берегам, обустройство на новом месте, новый дом и рождение сыновей. И вот теперь, на себе испытав, как хрупка жизнь и безжалостна смерть, она хотела наверстать что-то упущенное, возможно утерянное где-то на дороге их жизни... Ту лёгкость и беззаботность, свойственную юности.
Скользнула она рассеянным взглядом по потемневшим стенам и балкам, удерживающим крышу, с небольшими щелями, чтобы выходил жар от горна. Кузня, как старая любовница терпеливо ждала своего кузнеца: он вернулся, и всё ожило вокруг. Рады земляки кузнецу, вон сколько работы принесли, пока не даёт море вернуться домой. Чёткими продуманными движениями Бьёрн увлечённо и страстно творил свой таинственный обряд, нависнув над наковальней. Ударял, постукивал, гнул, опускал в воду и снова разогревал, плавил, ловко управляясь у наковальни, как колдун в своём огненном царстве. Чуть не застонав, опустила Гвен глаза и невидяще уставилась на амулеты, которые сделала для детей своих подруг. Капелька пота стекла по её виску, упав на щипчики, когда она низко склонилась над серебряным мъёльниром, взяв в руки инструмент и стараясь аккуратно выбить на амулете последнюю бороздку обережной руны. Тонкий тихий стук ювелирного молоточка в её руках слился со звуком более мощного в мужских - сильных и натруженных.
О! Его руки... Не в силах совладать с собою, опять отвлеклась она от своей кропотливой работы и затуманенным желанием и страстью взглядом посмотрела на мужа. Широкие, могучие плечи, сильная мускулистая спина, ягодицы, скрытые плотными штанами, крепкая шея и связанные ремешком волосы, повлажневшие от жара. В двадцать один он был гибким, сильным, пышущим молодостью и боевым разудалым задором. Сейчас, разменяв третий десяток, Бьёрн стал как добрый эль, выдержаннее, крепче, интересней. Мужественный, закалённый жизнью и огнём, гордый и уверенный в себе, он был её крепостью, он был её любовью.
В кузнице становилось чересчур жарко. Бросив работы и отодвинувшись к самому краю скамьи, Гвендолин распустила завязки на вороте лёгкой нижней рубахи, в которой сидела у верстака. Захотелось скинуть её, остаться, как и её мужчина у огня, полуобнажённой. Она откинулась на прохладное дерево за спиной и, снова посмотрев на Бьёрна, прижала ладонь к занывшей от жажды ласки груди. Прикрыла ресницами затуманенные глаза, представляя, как она встаёт и идёт к своему кузнецу...
Небольшое помещение старой кузни освещено лишь сполохами огня, отблески которого играют на предметах, лежащих на верстаке, отражаются блеском на цепях висящих на одной из стен и ласкают его обнажённое, слегка влажное от столь близкого жара тело. Тьма таинственно прячется по углам и возможно в его фантазии... Он стоит вполоборота к огню, обманчиво-лениво перебирая инструменты на столе и, выбрав свои кожаные браслеты, наконец, поднимает на неё глаза. Жена поразила его сегодня. завела словно юнца, словно не было этих прожитых вместе лет и он с нетерпением ждёт что же будет дальше. Долгим, ласкающим взглядом смотрит на неё. Она с трепетом, как прикосновение, ощущает его загорающийся неистовой жаждой взгляд, который скользит по её тонким щиколоткам, коленям, бёдрам, поднимаясь выше, зажигает в ней ответный огонь. По её просьбе он снял фартук и штаны, а смутилась она, страшась и удивляясь, как решилась попросить его о таком... Её рука безвольно опускается вдоль тела, комкая только что снятую нижнюю рубаху и это возбуждает его ещё больше. Полено трещит, не выдерживая жара, щёлкает, поджигая лежащее рядом и выстреливает снопом золотисто-красных искр, ярче освещая обнажённую женскую фигуру, из рук которой на пол падает лёгкое белое облако. Гвен вздрагивает, когда на нежную кожу её живота попадает отлетевший слишком далеко маленький кусочек огня, но не шевелится, словно заворожённая взглядом Бьёрна. Он, не сводя с неё напряженного взгляда, оценивает как далеко она позволит ему зайти в своей фантазии и надвигается на неё, заставляя отступать, пока она не упирается спиной в стену, с блестящими в свете огня толстыми цепями висящими на крюках. Остановившись, он почти касается её плеча и, спустившись невесомой лаской к запястью, поднимает вверх сначала одну её руку, затем вторую, просовывая узкие ладони в широкие звенья. Груди её дерзко приподнимаются, заставляя мужа припасть сначала к одной, с силой втянув в рот напрягшийся сосок, потом так же поцеловать вторую и отступить, опустившись на корточки и раздвигая изящные стройные ноги. Бьёрн испытующе смотрит на жену снизу и она опускает глаза, встречаясь с ним взглядом. Дыхание её учащается, но она не останавливает его, когда он, лизнув след от крошечного ожога и нежно поцеловав тонкий шрам на боку и не давая ей свести колени, дует на светлые завитки, так притягивающие его потяжелевший взгляд.
- Венди, ты уверена?.. - Берёт её ступню, уютно поместившуюся в его широкой, мозолистой ладони. Она, вцепившись пальцами в тяжёлую цепь над головой и прикусив губу, отрицательно мотает головой, хрипло шепча.
- Не очень...- Её хриплый шёпот бьёт по нервам, посылая новую волну возбуждения . Волосы, растрепавшись, стыдливо прикрывают налившуюся под его голодным взглядом грудь. Он, уже не давая ей передумать, осторожно прикрепляет ногу мягким кожаным ремнём к кольцам для цепей, вторую, поднимаясь, кладёт себе на талию, раскрывая её полностью, направляя себя рукой и ...
И молоточек выпадает из ослабевших рук размечтавшейся внучки вёльвы, со звоном ударяясь о стальную пластину и стонут пересохшие губы: " Бьёрн..." А в голове бьётся мысль, Фрейя всемогущая, что я задумала!
Заканчивая колдовать у своего горна, Бьёрн опустил то, что выковал в бадью с ледяной водой. Раздавшееся в наступившей тишине шипение прошлось по нервным окончаниям их обоих, когда он увидел, как жена ласкает себя, глядя на него. Расслабленная поза, горящие желанием синие глаза. Одну руку она запустила в волосы, приподнимая серебристую волну и обнажая трогательно-беззащитную шею. Другая же, огладив упругую грудь, начала путешествие вниз, тиская тонкую ткань, сминая её на животе, собирая в кулак короткий подол рубахи, и замерла, дойдя до светлых завитков и спрятанных под смятой тканью... Он глубоко вздохнул и ноздри его затрепетали, видя её, такую по-прежнему и всегда желанную. Что она задумала, колдунья его... Напряжение немного ослабло и на губах Бьёрна появился намёк на улыбку. Но рука Гвен, скользнув по животу вверх, остановилась на тяжёлой груди и сердце его пропустило удар, чтобы в следующее мгновение, оглушить своим стуком. Она была прекрасна в своём возбуждении. Красота её стала более зрелой, чувственной, всегда желанной. Спокойная, уверенная в себе, она твёрдой и ласковой рукой вела его дом, заботилась обо всех, занималась детьми, а по ночам, была полностью в его власти. Он не хотел плыть сюда, на родину, помня слова старой Волкири. И не желая верить, чуть не потерял её…
Она не уставала удивлять его, покорная и отзывчивая на каждую его ласку, или как сейчас, зовущая, желающая его сама, Гвен заводила его с полуоборота, как и в самый первый раз.Тогда, на свадьбе, он в сердцах вытащил из-под неё измазанную кровью шкуру и бросил в Одноглазого Атли, мечтая, чтобы все исчезли вон из комнаты, оставили наедине с Гвен, только что ставшей его женой... Он не заметил, как Атли, подгоняя Торвальда, да и всех остальных заодно, отогнал соглядатаев от ложа новобрачных. Гости шумно и громко хохоча, и выкрикивая на ходу всё более откровенные советы, как лучше ублажить жену, всей толпой вывались в большой зал, чтобы, повесив шкуру на всеобщее обозрение, продолжить свадебный пир. Он не слышал, как скальд начал своё сказание, а большегрудая Герда, вытерев фартуком глаза, тайком опустошила рог с элем и пьяно забормотала, что теперь к кузнецу и не подойти будет, мало ли что сотворит с ней внучка вёльвы, если увидит Герду под своим муженьком.
Всеми его мыслями тогда владела Гвендолин, только что принявшая его семя, смущённая донельзя, ещё не знающая, что делать дальше. Гвен, которая протянула к нему руки и тихим голосом позвала: "- Бьёрн!" И он вернулся на ложе, оставшись наедине со своей юной женой.
Нахлынули воспоминания об их медовом месяце, когда он постоянно желал её под собой, рядом с собой, раскинувшуюся в изнеможении, покорную, смешливую, любознательную, и очаровательно неопытную... Он возбудился так, что член заболел от напряжения, подрагивая и пытаясь вырваться из плотных штанов. Она по прежнему сидела на скамье, терпеливо ожидая его. Бьёрн в два широких шага оказался перед Гвендолин. Скинув ненужный теперь фартук, встал меж её ног, раздвинув их коленом, запустил пальцы в шелковистые волосы, смотря на неё сверху вниз, сжимая голову и не давая отвернуться, поднимая её со скамьи. Она, как часто бывало, смутилась и румянец заиграл на её щеках, но глаз не опустила и теперь затягивала его в восхитительный чувственный омут. Руки её на ощупь освободили его из ткани штанов, коротко приласкав. Губы потянулись к его рту, целуя, пока муж задирал её рубаху.
Он запомнил её позу, чуть позже он сделает с неё всё, что пришло ему в голову, пока шёл к ней, а сейчас нестерпимо хотелось войти в неё, завладеть, захватить с полон, довести до страстного умопомрачения. Того самого, когда Гвен, не отдавая себе отчета, царапается и кусает его за плечо, бьётся в его руках, под ним, вместе с ним и замирает, чуть не теряя сознание и сжимая его так, что освобождение его сродни смерти от наслаждения. Он поднял её на ноги и обхватив за колено приподнял, чтобы одним точным ударом войти в неё, остановившись на секунду и затем, вбиваясь в её лоно, довести их обоих до сладостной, короткой и мощной разрядки. Первый раз, как когда-то в молодости, был для него, иногда и второй, чтобы потом неспешно ласкать, брать, любить... Глаза Гвендолин, затуманенные хмельной негой желания, напоминали ему штормовое море. Обхватив её за затылок и запутавшись в серебристой копне, он, не выходя из неё, губами принялся собирать пот с влажного лба, с виска, снова подбираясь к губам и впиваясь в них, уже припухших от его поцелуев. Теперь можно посмаковать её всю до поджатых пальцев на ногах. Она обхватила его уже обеими ногами, сомкнув их на талии и откинувшись слегка в его руках, нежно улыбнулась, скрывая за опущенными ресницами блеск глаз и зная, что теперь будет её раз...
Расслабленную, будто без единой косточки, он уложил жену на скамью, а сам сел на колени подле.
-Я боялся не успеть... - Он прижался лицом к её мягкому животу, обняв словно укутав её всю в своих объятиях. Уже не боясь коснуться шрама и поражаясь, как быстро затянулась страшная рана от меча германца.- Она сказала, что мне суждено не успеть. - Пробормотал прямо в живот, вспомнил, как сломя голову нёсся в лес, боясь не успеть спасти беременную Рольфом жену, когда за ним на кузню в Бирке прибежала соседка Эрна. И как он мчался совсем недавно и какое неистовство овладело им, когда, подбегая, увидел падающую Гвен, сыновей за спиной варвара и его окровавленный меч. Со стоном Бьёрн зарылся глубже в мягкость её податливого, покорного ему и такого желанного тела. Закрыл глаза, пытаясь не думать о пророчестве старой Волкири, бабки Гвен и Рагнара. Она поднялась, усаживаясь прямо и захватив его в плен коленями, обняла растрёпанную голову, прижала к груди.
- Я не боюсь умереть...- Гвен обхватила ладонями его лицо и прошептала ему в губы, почти касаясь их. - Боюсь жить без тебя. - И, вставая, потянула его за собой, к той самой стене, на которой висели цепи. Он сглотнул, понимая, что боится того же, и чтобы снять напряжение, пошутил.
- Сейчас бы медовухи чарку, жена.- Немного отстранился, с улыбкой наблюдая за её лицом, но Гвендолин, молча зардевшись, прижала его к стене и он, подчиняясь её воле, поднял сначала одну, потом и вторую руку, ухватившись за звенья цепей над головой. А когда обнажённая жена наклонилась, сползая по нему, чтобы расставить его ноги, у него перехватило дыхание и крепче вцепившись в цепь, он, откинув голову, застонал. А Гвенолин, встав перед ним на колени, принялась ласкать ладонями его от щиколоток и выше, целуя дрогнувший живот и взяв его член в обе руки, ртом обхватила головку, слизывая следы, доводя до исступления... И вот уже не выдержав, он меняет их положение и теперь Гвендолин стоит вцепившись в цепи, а он доказывает себе и ей, что она его и только его, и принадлежит ему, покорная и пылкая, смущённая и раскованная, любая, она - его жизнь.
Проходя мимо него, она невольно задержала шаг, ей хотелось пожелать ему добрых снов, почему нет
- Добрых снов тебе, Бьёрн Безбородый, - прошептала она одними губами.
"Я отказался бы от них, если б ты была рядом" подумал Бьёрн, но ничего не сказал, только посмотрел на Гвендолин и кивнул.