Квартиры и Дома

Алеша Лосевич:

Наши апартаменты (коммунальная квартира Мэл и Лося с животинами и Шварцем)).

«Рок — это музыка, посредством которой можно разобраться в своем внутреннем мире и отыскать частичку себя, не убив при этом никого.»
Джаред Лето.

Ужин перетекает в планы на завтра (и чего мою бэсти так тянет к этой ламе?! Может имя Аркадий ей нра?) и болтовню на диване.

Да и! Великая вещь, эта посудомойка! Раз и готово! Нееее, можно, конечно, и спеть заклинание, и она, посуда, как в диснеевском мульте о «Красавице и Чудовище» запляшет и отмоется сама. Но мы тут, в простой (хоть и не очень) гостиной, здесь свой, назовем, земной вайб и уют. И это все сейчас не гоже «ломать» магией. Почему? Магия и так тут: в том, как Мэл, плюхнувшись на диван, высыпает на столик перед ним брусочки из игры «Дженга» (она опять выиграет, мамой клянусь!), в том, как я усаживаюсь на подушку напротив с видом «мы принимаем бой», в пЭсцЕ, который тявканьем (очевидно, замысел Мэл!), отвлекает меня от маневра по высовыванию деревяшек из собранного столба. Здесь два рокса с подтаявшим льдом и тихие насмешки над почивающим под скатертью Карлом.

На третьей партии «Дженги» я сдаюсь. Мэл с видом знатока, пеняет, мол, я не люблю риск…! Ты подумай! Рофлит что ли?! Вот завтра прокатимся - я ей покажу лосиный спидран!

Смеюсь про себя, делая глоток: пу-пу-пу, один лед, надо замутить новый.

А Маг щелкает пальцами и в руках образовывается гитара.Ibanez RGMS7. Черная как ночь! Ее любимая. Мэл нежно пробегает пальцами, будто здороваясь, по грифу, выполненному из клена и ясеня, оглаживает корпус из древесины тропического okoume, мягко касается струн, любовно перебирая. Слушает, настраивая.

Мы с пЭсцОм замираем. Слышно только, как звякает лед в стакане Мэл, когда она делает глоток виски:

- А не спеть ли мне вам, детки? - смеется она, уж и не глядя на нас, лишь все также ласково перебирая струны.

Мы с пЭсцОм прекрасно понимаем, что ответа не требуется. Но тут! Из-под скатерти неожиданно раздается:

- Карррамбааа! Вы готовы дети?! Доооо, капитан!

- Заткнись, Карл! - комментирую гневно вопль попугая. - Спи или молча слушай, а то - ощипаю!

Пернатый паразит, походу, вкурил угрозу и реально не издал больше ни звука.

А Мэл … Мэл взяла медиатор и провела по дрогнувшим струнам, после чего из нутра гитары, сквозь натянутые, покорные ее руке, корды, полилась простая мелодия, мягкий перебор на 1-й, 2-й, 3-й и 6-й, без зажатия ладов, такая знаете, а-ля, Металлика на минималках, ну, это которая, «ничего больше реально не значит». И для нас сейчас действительно нет больше ничего, кроме глубоко, бархатного голоса Мэл и слов, что она сложила в новую песню:

Toki sakura no hana

Wonder soul in the eternity
Old friend and family
Magic flows inside
Hundreds roads lost behind
This world will ask you
This reality will test you
This maze will fool you
This mirror will smile to you
Obsidian black and shining white
Crimson red all fall and hide
Miracles and mysteries
Fairytales and histories
Of millions voices high
Come on, wonder soul, fly
To the sky
So blue so cold so free
Opens you legends you’ve never seen
New player, welcome to the game
Choose your flag and meet the fame
Here you are, put your ivories
Tell the story, win the glory
Let the world know your name
Paint it down in the circle
Burn the blood in your veins
So hot so burst so purple
Fairytales and histories
Of millions voices high
Come on, wonder soul, fly
To the sky

Хлопать даже неудобно, настолько прекрасно то, что я слышал. Нельзя портить легкий флер грусти и радости, сложившийся в узор спетых слов, тонкого и надрывного звучания гитарных струн и ее голоса. Нельзя ломать это такими банальностями, как хлопки в ладоши.

- Спасибо, Мэл, что делишься со мной своими сказками!

- Пфффф! - ей приятно, но она строга к своему творчеству. Эх, жаль, я не какой-нибудь продюсер! Стопэ, это б был лютый кринж! Творчество Мэл нишевое, не каждому доступна эта глубина и смыслы.

- Спой еще, я пока посуду разберу! Пс, Снежок, иди, угощу тебя остатками котлетки, не мешай Магу.

Мэл наигрывает новую мелодию, не столь тонкую и нежную, с уже с иным, более яростным, смыслом, чуть «тяжелее»: немного истинного рока для наших душ.

Пока я разбирался со Снежком и посудой, внимая мелодии, задумавшись о своем житие-бытие, даже не заметил, как стало тихо. Обернувшись, вижу Мэл, уснувшую в обнимку с гитарой. Голова неудобно упала на спинку дивана. Все же и ее можно ушатать, не гитару семиструнную, конечно, а Мага.

Показываю песцу «тшшшшш», приложив палец к губам, и иду к дивану. Осторожно забираю из рук спящей Мэл инструмент и, отложив в сторону, бережно беру на руки. Она, Боги, вообще ни хрена не весит!!! Я уж и забыл.

- Эй, - где-то на скрипнувшей ступеньке сонно возмущается Мэл, - а ну положь, я и сама могу…

- Что ты можешь сама я знаю: я и Люся, - смеюсь в ответ. - Осталось пять метров, и я их осилю.

- Лллладно уж.

Плечом толкаю дверь и укладываю Мэл на кровать.

- Раздевать не буду, - говорю то ли себе, то ли ей, стягивая обувь и подтыкая одеяло. - Хороших снов, май соулмейт.

- Не уходи, посиди, дурацкий день, - шепчет в ответ, повернувшись на бок, - ибать та Люся из головы не выходит…

- Хм…

- Расскажи что-нибудь…

- Окай. О море?

- Хорошо, все что угодно, только, чтобы смыло Люсю!

- Лллладно, - копирую ее и сажусь в изножье кровати. - Когда-то я был на краю самого синего моря в мире, но люди, зачем-то, зовут его Черным…

Утро встречает меня зло: я, свернувшись и уперевшись рогами, ой, ногами, сплю в ногах у Мэл. Тихонько сползаю, разминая затекшие от неудобной позы лосиного эмбриона, мышцы.

Смотрю на Мэл: во сне она совсем молоденькая. И совсем не страшная. То есть, не опасная, да.

Притворяю дверь и думаю о том, что просыпаться вместе, даже вот так, в этом есть что-то сакральное.

***
"Только настоящий байкер на 100% понимает, почему собаки так любят высовывать голову из окон машин" (с.)

Впереди ждал очередной день и построенные вчера планы.

Гонять на мотоцикле - это больше, чем страсть. Не все готовы и к скорости, и к тому, чтобы держать в узде железного коня и собственные эмоции, и, конечно, не все готовы - к риску. Байк - это сплошной кайф. И очевидный риск. Кайф. С привкусом реального стресса. Все водят по-разному. Особо это видно, естественно, на управлении авто. Осторожно, аккуратно, никаких сплошных и проездов на мигающий желтый. И в этом вся сложность для аккуратистов: более маневренный мотоцикл не оставляет возможности, не дает выбора.

С другой стороны, те, кто боится скорости или не доверяет себе, никогда и не сядут на байк.

У нас в гараже, как и упоминала Мэл, они водятся. И да, пылятся, если быть точным, пылится мой. Kawasaki Ninja H2R. Кавасаки - был первым, на котором я начинал свой мотопуть. И остался единственным. Нет, конечно, он вовсе не тот, что был: новее, стильнее и… быстрее. Пуля. Оса. Стрела, разрывающая пространство! Идеальный робот с шикарным острым, рвущим воздух, корпусом. Имбовейший дизайн. Что тут говорить: японцы. Все у них выверено до мелочей и реализовано в стиль! Только люди, истинно ценящие красоту и гармонию, могли создать пруды с карпами и этот байк!

Я осмотрел мотоцикл, реально пуская слюну и завидуя сам себе! Стальная пространственная рама по типу trellis: это сетчатая структура из труб, которая обхватывает рулевую колонку и прячет мощный двигатель, своей точной сквозящей геометрией одновременно и облегчая конструкцию, и придавая нужную жесткость при минимуме веса изделия. В плюс к маневренности и легкости - удачная интеграция двигателя в раму. Да, японцы запихали его таким образом, что он сам становится несущим элементом, тем самым stressed member, принимая на себя нагрузку человеческого тела и общего конструктива мотоцикла. Уууух, а что делает эта система спаянных полых трубочек с управляемостью? Байк отзывчив, как самая нежная любовница. Он - ласковый зверь, решивший покориться, точен в поворотах и, конечно, уникально динамичен!

Аха, знатоки, потыкают в меня, мол, за счет открытости корпуса снижается аэродинамика и, соответственно, скорость… А это уж, кому, что важнее - послушание или дерзкое противоречие… да и так-то, на моем можно выдать 310 км… хм, да, при аж 14 000 оборотов… Однако, это не в минус, не в минус, ребятки. Это говорит лишь о том, что движок сделан на совесть: выжать так и столько с поршней? Почти нереально. Это ли не кайф? Кайф. И, ежели чего, это мое мнение, но это - как с человеческим мозгом. Какой-то выдаст много, а мой - в десятки больше, потому что сеть нейронных связей выше и позволяет мне за секунды решить задачку с сотней переменных… Не, ну а чем? Магичить – это вам не дули воробьям крутить! Боюсь даже представить, сколько оборотов выдает мозг Мэл!

Короче, как и во всем в жизни: свой путь выбирать каждому! На этой светлой мысли я останавливаюсь в своих измышлениях а-ля восторгах, наблюдая как Мэл выкатывает свой байк.

- Давай, помогу?

- Чего это?

Она ставит лапку и смотрит на меня подозрительно:

- А с того, что тяжелый!

- Ну, зарасти!

- Ты почему без «черепахи»? – я окидываю Мэл взглядом, из эндуро-экипа на ней только высокие мотоботы, защищающие голеностоп, и перчатки (уж, их она бы и не снимала!). - Шлем где?

- У меня не сто рук! Он в гараже остался! И в «панцыре» жарко!

- Еще чего! Ща, - я иду в гараж, нахожу ее шлем и снимаю с вешалки облегченную «черепаху» – сеточку (а, ну что за стиль?!), снабженную щитками на груди, плечах, локтях, с защитным поясом на липучках.

Возвращаюсь.

- Хотя бы такую, не зажаришься чай!

- Ты просто невыносимый… Лось!

- И зануда! И педант!

- Ладно, я поняла, что без шансов тебя переспорить… Лось… зануда и педант! – показав мне язык, Мэл все же натягивает на себя «защиту».
Не, ну а че? Магия магией, но по косточкам собирать Мага мне бы не хотелось… да и больно, несмотря на регенерацию.

...

Ганзель Краус:

- Итак, мне нужно твое честное мнение. Вчера я, возможно, не совсем корректно повел себя…точнее, совсем не корректно…расценивается это как приставание или нет? Или она подумала, что я алкоголик? И что, для меня в порядке вещей, вот так приставать к девушкам…это еще хуже. Думаешь, стоит как-то исправить ситуацию? Объяснить, что я не такой? Или же… я все усугублю? Подумает, что я сталкер…
Петух Бронислав недовольно покосился на меня своим беспощадным глазом. Потом перемахнул с жердочки, установленной у порога, на задний двор, где принялся клевать корм, явно предпочитая его нашему разговору.
- Молчание – знак согласия!
Итак, этим очень ранним утром я абсолютно трезв и решаю совершить пробежку, маршрут которой как будто случайно пройдет рядом с домом Кассандры Кинг. Это ложь. Ее адрес я узнал, заглянув в медицинскую карту. Это правонарушение и ложь номер два.
Я не хочу, чтобы она считала меня каким-то назойливым выпивохой. Увижу ее и, пользуясь случаем, объясняю, что ничего ТАКОГО не хотел. Ложь номер три. Я хотел. Очень много всего, о чем ей совершенно не нужно знать. Например, что не желал уходить из кафе, и не дал бы ей уйти. Только вместе с собой. Представлял, как снимаю с нее джинсовые шорты и что делаю потом в самых разных вариациях. Нет, физическое влечение меня ничуть не смущало, оно как раз было понятным – вы видели эти бесконечные ноги, а волосы, а лицо? Если бы только во влечении было дело.
Эта девушка не выходила у меня из головы. Лукавый взгляд бездонных карих глаз, будто знает все на свете и ее нельзя хоть чем-то удивить. Такая сильная, что хочется оберегать ее еще больше. Увести на край света и зацеловать. Узнать о ней все, что можно…ведь я знаю…да ничего я практически о ней не знаю.
Но впервые за много лет я встретил того, кого не хочу тут же забыть и отпустить. Может, проклятие наконец-то разрушено? И мне действительно повезло и я в кой-то веке встретил необычную, но совершенно простую девушку без подводных камней в виде жабр и свирепых демонов?

Еще один квартал по нужной улице, поворот и я совсем рядом с ее домом. Останавливаюсь. Выдыхаю.
- Да твою ж мать! – достаю из кармана спортивных штанов телефон, набираю сообщение сестре - 911 и сбрасываю локацию.
Гретель прибывает спустя считанные минуты – городок маленький, но сестра не на такси. Небрежно хлопает дверцей машины. Замечает дом. Хмыкает. Облокачивается на капот и протягивает мне стаканчик с кофе, второй такой же в ее руках.
Полностью копируя ее позу, я присаживаюсь рядом. Мы молчим. Двойняшкам слова-то и не нужны.
- Чья это машина?
- Августа.
- Он тебе ее дал?
- Я не спрашивала.
- Ты угнала полицейскую машину?!
- Взяла на время. Я же верну – это не воровство. Ты сам прислал – 911, а она с мигалкой.
- Ты и он, вы…
- Сейчас совершенно не время и не место для этого разговора…
Мы пьем кофе. Смотрим на дом.
- Значит… - Гретель выжидает паузу и констатирует факт, – Пряничный домик вернулся.
Пряничный домик из кошмаров нашего детства. Не похожий, нет. Тот самый. В который когда-то давно в лесу нас заманила ведьма Виллина, желавшая полакомиться детскими косточками. На самом деле она хотела перемолоть их, сделав снадобье, чтобы отобрать нашу силу и вернуться обратно в мир Оз…но это уже так, мелочи.
- Я регулярно проезжал по этой дороге на работу пока ремонтировали шоссе. Гретель, могу поклясться, еще месяц назад здесь не было никакого дома…просто пустырь.
- Кто там живет?
- Одна девушка …Кассандра Кинг.
- Кинг?
Она намекает на детектива, чью машину бессовестно угнала.
- Однофамильцы.
- И ты ни свет ни заря бегал рядом с ее домом, потому что…
- Что? – ох уж эти намеки - …а если это все совпадение? И она девушка, которой я интересен и она интересна мне, и эта искра…этот дзынь…случился вопреки всему, а не благодаря черной магии?!
Гретель сочувственно смотрит на меня и опускает глаза.
И я заканчиваю предложение.
- …или, как и прошлая обитательница этого дома…она ведьма, которая хочет убить нас…что, увы, более вероятно.
Сестра поджимает губы.
- Что если эта…Кассандра и есть то самое великое зло? Нас предупреждали, что в Энске появится обладатель чудовищной темной силы, которому никто не осмеливается противостоять.
- Нет, она не такая…она добрая и умная и…у нее отличное чувство юмора…
- Братик, если бы у каждого представителя тьмы на лбу была соответствующая табличка…а ты во всех всегда видишь только хорошее…даже во мне.
- Мы бы с тобой здесь не стояли в противном случае.
Гретель слабо улыбается. Телефон в ее кармане оживает и она быстро пробегает глазами по сообщению.
- Ох, в розыск он подавать собрался! Надо же…всего лишь отправила за мороженым, а не сбежала – сестра вздыхает, а я понимаю, что второй кофе предназначался отнюдь не мне – Кассандра…придется тебе выяснить о ней все, что можно. Только осторожно. Вотрись в доверие. Будь Гансом.
- Что значит «будь Гансом»?
Она уже садиться за руль.
- Ты прекрасно знаешь. И не дай себя убить. Я постараюсь пробить по своим каналам.

Нет, она все-таки слишком красивая. Наверняка ведьма. Иных вариантов и быть не может. Заканчиваю с гирляндами и осторожно открываю входную дверь. Ладно, здесь нет алтарей, пентаграмм, пучков засушенных трав для зелий. Обстановка выглядит старой, но в эти затхлые помещения кто-то вдохнул жизнь. Не кто-то, а Кассандра Кинг, которая суетится на кухне, пока я ловлю свои детские «вьетнамские флэшбеки».
- Какой у вас дом…необычный…
Знаете, что дома не существовало до недавнего времени и он вырос сам по себе?
- Достался в наследство. Снаружи выглядит странно, ума не приложу, кому пришел в голову такой дизайн.
Ее голос звучит правдиво, я не улавливаю в нем фальши.
Кассандра тянется к плите, и рукав ее домашней майки сползает, обнажая тонкую ключицу. Мой взгляд прилипает к этой бледной коже, скользит ниже, к ямочке у основания шеи.
Она у столика, разливает кофе в две симпатичные кружки. Не понимая, что делаю, я придвигаюсь ближе, чтобы вдохнуть аромат, исходящий от ее волос, оказаться настолько близко, насколько это вообще возможно, вторгаясь в личное пространство.
- Это Пряничный домик. Много лет назад за городом была ярмарка и там находилось…несколько подобных строений. Но потом ярмарку перенесли и те дома поглотил лес.
- Да? Интересная история.
Ладно, перестань пялиться на ее тапочки, хотя они такие милые…если она та самая черная ведьма, почувствую ли я это? Возможно, здесь и сейчас я…должен ощутить угрозу. Я умею видеть истинные магические сущности – таков уж дар. Но на данный момент мыслю в совершенно ином направлении. Я не могу сосредоточиться. Потому что желание лишь одно - развернуть ее лицом к себе, прижать к ближайшей стене, целовать так, чтобы забыла, кто она есть и чтобы я забыл…
- Вы пьете с молоком или… - Кассандра резко оборачивается, явно не предполагая, что я стою там где стою, то есть так близко…охает, когда чашка звякает и падает на пол, разбиваясь, предварительно вылив все свое содержимое на мою футболку.
- Ах, черт! – чтобы избавиться от жжения, я сдергиваю с себя сначала толстовку, которую успел расстегнуть во время снятия гирлянд. Жаль, так бы она приняла на себя основной удар, а не футболка. Стягиваю и ее, оставаясь с голым торсом, комкаю в руке, не зная, что делать дальше.
- Мне так жаль…
- Нет, я сам виноват…
Эта жуткая неловкость. Кассандра хватает тканевую салфетку, висящую на спинке стула и осторожно касается ей моей груди, вытирая остатки кофе. Мои мышцы напрягаются и я замираю, тяжело дыша.
- Больно? – тихо спрашивает она.
Я качаю головой. Небольшой ожог – последнее, что меня сейчас волнует. Перехватываю ее взгляд, перехватываю ладонь, переплетая ее пальцы со своими.
- Нет…совсем нет…
Тяжелый, густой воздух кухни становится плотным и осязаемым. Он больше не пахнет только что заваренным кофе— ноздри щекочет лишь сухой жар тел и едва уловимый шлейф ее парфюма. Время замедлило свой бег, растянувшись в тягучую янтарную каплю.
Никогда не чувствовал такого притяжения. Ни к кому. Бешеного желания быть с кем-то. Дотронуться. Провести пальцами по нежной коже, какой я ее запомнил еще во время осмотра. Тишина звенит на высокой, натянутой до предела ноте. Слышно только мерное гудение холодильника где-то за спиной да то, как она медленно сглатывает, проводя языком по пересохшим губам.
Между нами словно протянут невидимый, но физически ощутимый жгут напряжения. Я делаю крошечный шаг вперед. Всего сантиметр, может быть, два. Но для нее это расстояние сокращается до нуля. Она чувствует исходящий от меня жар сквозь тонкую ткань своей майки. Взгляд опускается с ее глаз на губы, затем снова поднимается, затягивая ее в глубину расширившихся зрачков. Весь мир сужается до этого темного омута.
Мышцы живота сводит сладкой судорогой ожидания. Легкие отказываются делать полный вдох, заставляя дышать часто и поверхностно. Губы сами собой приоткрываются в безмолвном вопросе. Она знает, что будет дальше. Эта неизбежность парализует волю лучше любых оков, превращая тело в тугую струну, готовую вот-вот лопнуть от одного прикосновения.
Моя рука тяжело ложится на холодный гранит столешницы рядом с бедром Кассандры, отрезая путь к отступлению.
И вот тогда все рушится. С грохотом звенят чашки. Вся посуда, до этого мирно стоявшая в кухонном шкафу, разбивается на мелкие осколки. Распахиваются окна, запуская внутрь чудовищный ветер, хотя на улице солнечная прекрасная погода. Вот оно. То самое. Магия.
Мы оба замираем на долю секунды дольше приличного, прежде чем разорвать контакт, оставляя после себя фантомное ощущение ожога, который гораздо больнее реального. Думаю, если я прикоснусь к ней здесь, то дом что…убьет меня?
Набрасываю толстовку прямо на голое тело.
- Ганс…футболка…
- Мне…мне уже пора… - ветер буквально бьется мне в спину, выталкивая в холл и шумом захлопывает входную дверь за моей спиной.

...

Изабелла Сноу:

На минуту я подумала, что проиграла. Но вспомнила, как сильно я умею любить, какие сюрпризы делать,
какой заботливой, верной и нежной я могу быть.
Вспомнила, что могу отдать последнее ради счастливых глаз.
И вдруг поняла: похоже, проиграла не я.

Апартаменты в высотке.

Утро накрыло Изабеллу не солнечным светом, а тягучей полутьмой — шторы в комнате были задёрнуты, и только узкая золотая полоса пробивалась по краю, резала воздух и падала на пол тонкой линией, словно лезвие света, рассекающее густой сумрак.
Она лежала, не открывая глаз, и пыталась собрать себя по частям. В голове гудело, будто кто‑то оставил внутри клуба тот самый плотный ритм — и теперь он пульсировал отдельно от музыки, отдельно от времени, отдаваясь в висках тяжёлым, вязким эхом. Во рту был сухой, неприятный привкус, в висках стучало, а тело казалось тяжёлым, будто за ночь оно успело обрасти лишними килограммами усталости, налилось свинцовой тяжестью.
Изабелла всё‑таки приоткрыла один глаз — и тут же пожалела. Свет ударил резко, как вспышка, и заставил снова зажмуриться. «Ладно, ещё пять минут». Но пять минут не получилось: реальность настойчиво стучала в сознание мелкими деталями, цеплялась за неё, не давая ускользнуть обратно в спасительную темноту.
Изабелла медленно села, прислонившись к изголовью кровати. Комната была знакомой, но сегодня выглядела чуть чужой — будто она вернулась в неё после долгого отсутствия, и теперь каждая вещь смотрела на неё с молчаливым укором: «Ну и где ты пропадала?» На полу валялось её вечернее боди, скомканное, как смятый лист бумаги, — на ткани ещё угадывались блёстки, которые вчера переливались в неоновом свете, а теперь казались тусклыми и немного жалкими, словно потухшие звёзды. Рядом — туфли, сброшенные в спешке, когда она наконец переступила порог и поняла: она дома. И она одна.
На тумбочке стоял стакан воды — она сама поставила его вчера вечером, ещё до того, как ушла в клуб, будто подсознание знало, что утром ей будет отчаянно не хватать влаги. Она сделала глоток, потом ещё один, чувствуя, как вода смывает этот неприятный налёт бурной ночи, растворяет сухость во рту, словно стирая следы вчерашнего безумия.
Первые мысли были о том, что не надо никуда бежать, можно просто лежать в кровати и не шевелиться, и это сравнимо разве что с оргазмом — такой чистой, ленивой, всепоглощающей неподвижностью. В глубине души Изабелла даже усмехнулась этой мысли — в её стиле: смешивать поэзию с дерзкой прямотой, не давая себе утонуть в саможалении.
Телефон дзинькнул сообщением. Изабелла посмотрела на экран, и сердце на секунду замерло. Потом она выдохнула и просто прочитала. Одно сообщение было с кучей эмодзи и коротким: «Видела твои вчерашние сторис. Ты жива? Если да, скинь хоть смайлик, чтобы я не волновалась». Ещё одно — от незнакомого номера: «Это бармен из „Семи гномов“. Классный был вечер. Если захочешь повторить — мы всегда рады) ».
Она улыбнулась. Не натянуто, не из вежливости, а искренне. Кто‑то заметил её не как чью‑то «Беллу», не как проблему, которую нужно решать, а как человека, который умеет зажигать, который оставляет после себя искры. В памяти тут же вспыхнули обрывки вечера: смех, музыка, чей‑то голос, кричащий ей что‑то сквозь гул басов… и те самые зависающие в воздухе предметы. Изабелла на секунду задержала дыхание, будто боялась спугнуть воспоминание, а потом тряхнула головой — не время сейчас рассыпаться на осколки прошлого.
Она уже хотела последовать совету подруги и остаться лежать в кровати, но тут же вспомнила, что именно сегодня она хотела наведаться на ферму, где, если верить рекламе, были самые лучшие продукты в городе и по доступной цене. Отрыв отрывом, но работа никуда не девается. И к своей работе даже с похмелья Изабелла относилась и продолжает относиться серьёзно — это было её якорем, тем, что держало на плаву, когда всё остальное грозило унести течением. Её внутренний голос звучал твёрдо и чуть насмешливо: «Даже если мир сегодня шатается, твои расчёты должны стоять как бетон».
Но внезапно сквозь туман похмелья прорвались новые мысли и ощущения. Вчера в клубе что‑то произошло, и это что‑то абсолютно выбивалось из привычного восприятия мира. Все эти зависающие в воздухе бутылки, трубочки и стаканы — они повисли, будто время на секунду споткнулось и дало ей заглянуть за кулисы реальности. Она прижала пальцы к вискам, стараясь унять пульсирующую боль, но это плохо помогло.
Она поднялась. Ноги слушались не сразу, будто напоминали: «Эй, вчера ты выпила коктейль с названием „Мозговыдераловка“. Мы имеем право возмущаться». Она дошла до окна и чуть приоткрыла штору. Улица была обычной: машины, прохожие, кто‑то спешил, кто‑то просто шёл, не глядя по сторонам. Город жил своей жизнью, и сегодня ей не нужно было подстраиваться под его ритм — она могла идти в своём, медленном, осторожном темпе.
Писать что‑либо в блокнот сегодня у Изабеллы не было никакого желания, поэтому вместо этого она направилась в душ.
Тёплые струи ударили по лицу и голове, а затем бриллиантами стекали по телу, принося с собой такое желанное освежающее чувство, смывая остатки ночи. Открыв глаза, она попробовала повторить фокус уже с водой, мысленно приказывая той изменить траекторию. И вода сначала каплями, а потом и струя изменила направление, закрутившись в небольшой водоворот. Но удержать так получилось совсем недолго — сила будто ускользала сквозь пальцы, как песок, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание в кончиках пальцев и странное ощущение, будто мир на мгновение приоткрыл ей свою изнанку. Изабелла хмыкнула — даже в этом хаосе она умудрилась найти долю иронии: «Ну вот, теперь я ещё и фокусница. Осталось только придумать сценическое имя».
По‑прежнему до конца не понимая, что случилось и почему вдруг физические законы мира стали подвластны изменениям, Изабелла приняла душ и собралась. Её ждала загородная ферма, свежий воздух, который, как она надеялась, поможет ей прийти в себя окончательно и разложить по полочкам то, что никак не хотело укладываться в привычную картину мира.
Для фермы она выбрала красный шёлковый сарафан в белый горох — сама себе не могла объяснить, почему именно платье, а не джинсовые шорты, но в этом выборе было что‑то бунтарское, словно она хотела сказать миру: «Да, я с похмелья, да, я едва стою на ногах, но я всё ещё могу быть красивой». На ноги она надела босоножки. Да, пусть не совсем логично, но она же не на пикник едет, а по делу. Составив статистику в Cloud и имея уже чёткое понимание, сколько будет посадочных мест, у Изабеллы были почти готовы расчёты поставок продуктов. Осталось только обсудить, сможет ли господин Репин поддерживать нужные объёмы продуктов бесперебойно.
Кухня встретила её тишиной и запахом вчерашнего дня — смесью аромата остывшего кофе, лёгкой сладости фруктовой нарезки и едва уловимого шлейфа парфюма, который она распылила перед выходом. Изабелла поставила чайник, достала кружку, насыпала кофе — не потому что хотела, а потому что знала: кофе поможет собрать мысли в кучу, выстроить их в ровные ряды, как солдат на плацу. Пока вода грелась, она выглянула в окно.
Когда кофе был готов, она села у окна и сделала первый глоток. Горький, крепкий, он обжёг язык и тут же принёс странное облегчение. Голова всё ещё гудела, но теперь это был не глухой, давящий гул, а что‑то вроде эха — отголоска вчерашнего вечера, который уже не владел ею, а лишь тихо шептал где‑то на краю сознания.
Телефон снова пискнул. Пришло ещё одно сообщение — мем с котиком и подписью: «Когда пытаешься встать с кровати, но тело говорит: „А может, не надо?“». Изабелла рассмеялась, и смех отозвался в голове лёгкой вибрацией, но уже не болезненной, а живой, настоящей.
Она встала, потянулась, чувствуя, как мышцы медленно просыпаются, как кровь разгоняется по венам, возвращая телу ощущение жизни. Потом подошла к зеркалу. Под глазами залегли тени, волосы были слегка растрёпаны, будто их трепал ночной ветер, но в глазах было что‑то новое — не усталость, а решимость, упрямый огонёк, который не хотел гаснуть.
«Сегодня я никуда не бегу», — повторила она вслух, будто закрепляя это правило. — «Сегодня я просто живу. По чуть‑чуть. По глотку кофе. По одному вдоху».
Она вернулась к окну, посмотрела на город. День только начинался. И впервые за долгое время он принадлежал только ей — со всеми его странностями, загадками и неожиданностями. А где‑то внутри, под слоем усталости и иронии, уже шевелилось любопытство: «Что ещё сегодня подкинет мне этот мир?»

...

Кассандра Кинг:

«Проживая различные жизни, мы ходим по одному и тому же кругу, состоящему из родственников, друзей и даже врагов. Вот почему наши души узнают и находят друг друга. Это и есть родственные души»
Зачарованные.

Я потрясённо сажусь на стул, предварительно обойдя лужу, и ошарашенно смотрю на проём двери, где исчез Ганс. Характерный звук закрывающейся двери оповестил о том, что в доме я осталась одна. Одна ли? Вот вопрос, до сих пор мною не раскрытый. Но страха обитать в этом доме нет, и это не может не радовать. Может, на мне какая-то защита, которая не даёт покалечить? Потянувшись к чашке с кофе, делаю глоток уже не такого горячего, горького напитка. Единственное, я хочу понять: что сейчас здесь произошло? Мне точно не привиделось, и все действия нельзя объяснить спецэффектами, которые управляются людьми. Я оглядываюсь, ища невидимые глазу нити; в душе всё же скребёт недоверие — может, всё-таки кто-то так шутит? Но ничего нет. Вообще, когда приглашала доктора-красавчика в дом, не думала, что будет такой итог.
Мы оба понимали, что кофе — это только причина зайти, а следствие должно быть совсем другим. Ещё мгновение назад я была словно натянутая струна в ожидании того, когда Ганс появится в импровизированной кухне. Тогда казалось, время тянулось томительно долго, но прошло совсем ничего: вода ещё даже не закипела.
Я гадала, следя за туркой, что же привело Ганзеля в такой ранний час, ну не гирлянды же тому причиной. Или всё же дело в них? Если да, то разочарование будет нести некую грусть, но если подумать с другой стороны, возможно, он это делает из лучших побуждений, заботясь обо мне? Значит, не надо сразу к этому относиться в штыки, а необходимо дождаться доктора-красавчика и послушать его объяснения. Придя к таким выводам, настроение даже улучшилось. По большому счёту, со мной такое впервые, чтобы потерять бдительность и ждать, что же будет дальше. С бывшим, прежде чем подпустить к себе, я сходила на парочку свиданий, наняла детектива — спойлер: это никак не помогло выявить профессионального альфонса. Вот с Гансом на второй день знакомства целовалась у всех на виду, например. Чем это объясняется? Не знаю, но мне так от этого кайфово, от нашего взаимодействия. Вся в своих мыслях, я не слышала, как он вошёл в комнату, но всеми клетками тела ощутила его присутствие. Магия, никак иначе. Не подаю вида, разливая горячий кофе, и стоит только повернуться, чтобы поставить чашку на стол, как все летит к чертям. Я тупо стою и смотрю, как Ганзель в спешке снимает толстовку, а затем и футболку, и открывшаяся картина мне очень нравится. Разбитую чашку совсем не жаль, можно и купить, вот только это уже проблемы новых владельцев. У меня тут другие проблемы.
Я внимательно слежу за каплями кофе, которые скользят по коже груди и могут оставить ожоги. Приходится мысленно дать себе подзатыльник, чтобы очухаться и схватиться за салфетку. Дыхание сбивается, когда я убираю эти самые капли с голой груди, боясь поднять глаза на Ганса. Они могут выдать моё волнение и не очень приличные мысли, возникшие по мере того, как рука с салфеткой ползла всё ниже, к накачанным мышцам живота. Невооружённым взглядом было видно, что для доктора спорт не пустой звук. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым. Слышала, как бьётся его сердце — или это было моё собственное, отдающееся в висках.
Мы оба знаем, чем закончится это утро. Губы покалывают от ожидания поцелуя, кажется, я сама тянусь к мужчине, пристав на цыпочки. Ганс наклоняет голову, и всё заканчивается так же внезапно, как началось. Сама собой вылетающая из шкафа посуда, разбивающаяся около нас, непонятный ураган, ворвавшийся в дом, как будто гонит мужчину отсюда.
Не знаю, что и думать и какие выводы делать. Я даже не могу предположить, что это было, но знаю, кому могу задать все необходимые вопросы.
- Ну раз разбились, теперь соберитесь обратно.
Вся разбитая посуда возвращается на свои места, даже та, что упала на пол. Очевидно же, что в доме творятся не совсем нормальные вещи, и главное — необъяснимые мне. Родительнице звонить рано, придётся потерпеть. Сил ждать их приезда нет, а значит, надо донажать и узнать все ответы на свои вопросы по телефонному разговору.
Теперь я точно не удовлетворюсь загадочными ответами, а потребую, чтобы рассказали честно, что же здесь происходит.
После утренних событий по плану в первую очередь заехать в администрацию, чтобы решить насущные проблемы с документами и коммунальными услугами. Я не думала, что задержусь здесь надолго, ну максимум на полчаса. Вместо этого прошло два часа в поисках документов о доме в архивах; естественно, ничего не нашлось. Работники вообще сказали, что не помнят, чтобы на этой улице был дом с таким номером. Вспоминаю, что Ганзель говорил о пустыре, где внезапно выросло здание, которое стояло совсем в другом месте. Естественно, не озвучиваю его слова вслух, чтобы не казаться сумасшедшей. Мне обещают, что разберутся с этим вопросом и обязательно уведомят. Странность связана с домом №50, и досадно от того, что неизвестность начинает пугать, а спросить здесь не у кого. Оставляю свои координаты и в смешанных чувствах заказываю такси, чтобы поехать в больницу. По дороге набираю маму, но разговор не клеится. Родительница ещё не собралась с ба в поездку, а на вопросы были уклончивые ответы, что меня разозлило, и я, не договорив, закончила на неприятной ноте.
В смешанных чувствах захожу в больницу для планового осмотра и перевязки.
Место Забавы Трупик сегодня занято другой старшей медсестрой. Немного досадно от этого, я бы с удовольствием поболтала с ней, и подняла себе настроение, отвлеклась от неприятного разговора. Чудесная женщина, которая может поднять настроение мигом. Вместо этого иду в кабинет, где быстро обрабатывают и перевязывают рану. Я благодарю доктора и выхожу, делаю пару шагов, останавливаюсь, ища в приложении такси, чтобы поехать в дом, которого по сути нет.
- Мисс Кинг, какая неожиданная встреча! Не думал, что наше расставание будет таким недолгим. Соскучились?
Я поднимаю голову и утыкаюсь взглядом в доктора Ганзеля, а потом совсем зависаю от его улыбки. Честно, думала, что первое время он будет обходить меня стороной. Не знаю, почему возникли такие мысли, но они возникли. Теперь для меня удивительно, что мужчина стоит напротив в своём медицинском костюме, который ему очень идёт, пробуждая не совсем праведные картинки из серии «доктор и пациент». И вообще, будто бы не было утреннего происшествия с выдворением его за дверь — это вызывает во мне диссонанс. А ещё чувство радости от того, что он не шарахается от меня. Нельзя быть таким обаятельным и заставлять трепетать моё сердечко.
— Не обольщайтесь, доктор Краус, так у меня плановый осмотр и перевязка.
Отвечаю дерзко, немного равнодушно. Как будто бы я в такси не воспроизводила картины нашей случайной встречи, если вдруг она состоится, не проговаривала диалоги и тому подобное.
— Отлично! А теперь и я хочу осмотреть вашу рану и настоятельно приглашаю в свой кабинет.
Я не успеваю что-либо ответить: меня берут за локоть и ведут по коридору. Проходя мимо поста медсестры, улыбаюсь ей, а доктор Краус останавливается и ведёт недолгий диалог. Не вникаю, просто любуюсь мужчиной, который так гармонично смотрится в этих стенах. Больнице очень повезло с таким чутким доктором, ведущим меня сейчас в свою обитель.
Не успела дверь закрыться, как рука Ганса легла на мою талию, настойчиво притягивая ближе и стирая последние миллиметры сомнения. Я подняла глаза, встречая его взгляд, тёмный и глубокий, в котором читалось всё то, что он не решался произнести вслух.
Мир вокруг исчез, остались только мы вдвоём.
Поцелуй начался стремительно. Ганс притянул меня ближе, я ответила, обвив руками его шею. Дыхание смешалось, а сердца забились в одном стремительном ритме. Запах его парфюма, смешанный с теплом кожи, дразнил, пьянил.
Поцелуй становился всё более глубоким и страстным — в нём звучали желание и долго сдерживаемое чувство. Не состоявшийся утренний поцелуй, стоил долгого ожидания. Пальцы скользнули по плечу Ганса, задержавшись на ткани рубашки, чувствуя напряжение мышц под ней.
Поцелуй углубился, стал требовательнее, и я растворилась в нём, забыв, где заканчиваюсь я и начинается он. В нём было обещание, страх и нежность, сплетённые в один отчаянный, сладкий миг.
Но наше единение нарушается стуком в дверь и голосом старшей медсестры, вызывающим доктора Крауса срочно куда-то. Ганзель продолжает обнимать меня, извиняющее целует в щёку. Я понимаю, что у него профессиональный долг, и отстраняюсь сама, делая пару шагов назад. Не знаю, какой срочный случай его ждёт, но он не спешит покинуть кабинет, просто отзывается, что подойдёт.
— Иди, Ганс, может, что-то серьёзное, тем более ты в любой момент можешь со мной встретиться.
— Обещаешь?
— Обещаю, иди уже!
Говорю настойчиво, осталось только топнуть ногой, показывая своё нетерпение. Краус улыбается и стремительно идёт к двери, обернувшись в последний момент.
— Ты пойдёшь со мной на свидание?
— Ганзель! Нашёл время об этом спрашивать! Иди уже!
— Пойдёшь!?
— Пойду.
— У нас в городе в одном пляжном клубе традиционно устраивают проводы лета. Я там не был, но в прошлом году откачивал двух перепивших подростков, и те утверждали, что это главная вечеринка сезона. А я склонен верить шестнадцатилеткам под капельницей.
И он уходит, оставив меня в своём кабинете, полном экспонатов и плакатов, взяв обещание о свидании. Я улыбаюсь, поражаясь тому, как при такой серьёзной профессии он может быть таким непосредственным и таким милым. На экране смартфона появляется сообщение, и я автоматически бросаю взгляд на время, понимая, что мне необходимо торопиться. Когда ехала в этот городок, побросала только универсальные, удобные вещи — кто же думал, что я буду ходить на свидание? Я спросила у девушки, которая сидела на посту, где находится ближайший ТЦ, и заказала прямо туда такси.
К тому времени, когда приходит сообщение с неизвестного номера, во сколько мне выходить, я уже практически готова. Тут же сохраняю контакт как «sexy doctor».
Кручусь вокруг зеркала во весь рост, обрамленный в узорчатую резьбу из дерева, что стоит в гостиной. Наряд мне очень нравится, и хочется верить, что его тоже не оставит равнодушным.

...

Анна Алисия Додсон:

Гараж Макса.

Была я юною дурёхой
И остужала чей-то пыл.
Но вот, отдавшись вдохновенью,
Из мыслей, чувств, фантазий, снов
Вяжу себя как откровенье,
Как новый смысл старых слов.
Я в зеркале – совсем другая,
Стряхнула капельки обид.
Смотри, душа моя нагая
К тебе по-прежнему летит…
(Давид спасибо за слова! Сердечко))






Я смотрю и внутри словно все каменеет. Смотрю на фотографию с оторванным куском. Я смотрю будто сквозь пелену. Нет. Не слез. Хотя плакать мне ужасно хочется. Но я смотрю сквозь сетку из тысячи кусочков. Сквозь треснувшие на осколки розовые очки. Неужели снова?!
Макс молчит. Почему же он молчит? Зачем он молчит? Разве это не простой вопрос? Если у тебя есть фото человека, то ты знаешь кто он такой. И знаешь почему или откуда у тебя это фото…
Внутри разливается знакомый страх…
Внутри все настолько леденеет, что я обхватываю себя руками, боясь даже дышать, потому что каждое лишнее движение отнимет силы, и я тоже раскрошусь на сотни осколков.
Утону в этом страхе.

Это фото из другой, когда-то счастливой жизни. Из той, где мы с Эндрю вроде как любили друг друга. Где мой бывший муж был на пике своей футбольной карьеры, где я восторженно внимала его рассказам о себе и хвалам моему таланту. Из времени, которое я упорно хоронила. Закапывала глубо. Заталкивала на самое дно души. Забывала каждый день проведенный без него, хоть он и был рядом, каждое злое слово, каждый уничижительный взгляд, каждое злое касание, от которого на моих плечах, шее, запястьях расцветали багрянцем следы, через день превращаясь лиловые синяки.

Я хочу вздохнуть и не могу. Горло перехватило от ужаса происходящего и страха снова столкнуться с Рэдквином.
Я думала, что растворила это всё, все эти три года… растворила в теплом испанском море, расчерченном золотым солнцем, закопала в бело-золотом песке…
Таком же светящемся, как и волосы мужчины, которого я сегодня обнимала.
Которому пела, рассказывая, как меня любить.
Глупая дурочка, Эл.

Я прикрываю глаза, пытаясь скрыть слезы.
Да, вот, знаете от чего я страдала сильнее всего?! И страдаю до сих пор…
От непонимания. Самое страшное, с чем я не могла (да и до сих пор не могу, что уж) нет, не справится, нет. То, с чем не могу мириться и то, что не могу принять … это … Я не могу понять, как можно относиться с нежностью и доверять человеку, рассказывать самое сокровенное, делить неудачи и радости, постель, тело и душу, открывать сердце и мечтать о многом, обещать счастье и защиту, а потом люто ненавидеть …
Впрочем, даже сейчас к Редквину я не испытываю ничего, кроме горечи. Горечи от того, что его судьба, казалось бы благовядящая ему удачей, сложилась так… да, горечи, сожаления и злости пополам с обидой, что она, это его злодейка судьба, затянула на орбиту и меня, топча все светлое, что всегда было внутри безумной Элли. Я не ненавижу его. Жалею. Злюсь. Не люблю. Но не ненавижу.
И боюсь.
Я ничего не могу поделать.
Я до дрожи его боюсь.
Именно его. Я не утратила веры в людей. В доброту и искренние улыбки. Но страх цепко держит меня за горло, скручивая позвонки, отнимая способность мыслить рационально.

Что он еще задумал?
Как может Макс быть связан с ним?!
Но он ведь защищал меня?!
Это была игра?
Я так ошиблась?
Может быть, Лео был прав?!

- Элли…, - мне хочется закричать, чтобы не звал меня ласково, но я молчу, кусая губы, не глядя на него, пытаясь найти ответы на все эти роящиеся в голове вопросы и связать их со стоящим рядом Максом.
- Эл, я понятия не имею, о чем ты. Вернее, о ком.
Мне хочется поверить тут же, хочется вернуться обратно к чертовому крыльцу «места, где даже можно жить» и целоваться.
Вот теперь точно хочется плакать.

Я шмыгаю носом, пытаясь сдержать волну яростной обиды за то… За что? За доверчивость? За чрезмерную чувствительность? За то… что он мне очень нравится? За несправедливость?!

За то, что я не могу поверить, что это случайность. Случайности не случайны. Нет. Не бывает рандомного выбора, все, что происходит подчинено нашему решению… или… может все же… случайность?! Пусть это будет так, прошу Боже, пусть он не соврал мне! Если окажется сейчас или в дальнейшем… О, нееет!

Я молчу, не в силах говорить. Если заговорю - расплачусь. Если буду спрашивать - будто уверюсь в своем недоверии. А я не хочу. Сказанное упадет камнем.
Стеной.
Я чуть пошатнувшись, отступаю на шаг назад, украдкой (что вряд ли) стирая слезу.

- Эл, - Макс делает шаг ко мне, - это просто глупо! Прекрати. Я серьезно не знаю, кто на этом фото, да оно и вовсе не мое! С чего ты вообще решила, что фотография принадлежит мне?!
- А ккомму? - все таки, выдохнув со всхлипом, спрашиваю … с надеждой.
Нет, нет, как же страшно услышать ответ!

И тут же срываюсь с места. Как же мне страшно услышать ответ. Страх и Рэдквин идут рука об руку рядом со мной. Красной нитью тянутся, врезаясь под кожу, рождая недоверие и опасения, убивая все светлое, что есть во мне, заменяя черной безнадежностью.

Мне страшно, и я хочу убежать.
Но Макс, верно угадав мое намерение, удерживает меня, схватив за предплечье, что тут же вызывает во мне волну паники, почти лишившей разумного восприятия и взметнувшей желание не дать себя в обиду снова.

Меня нельзя хватать. Я … вообще всегда не любила, когда мои границы нарушали без спроса. Нет, я люблю прикосновения. Но когда хочу их. И когда их не боюсь.

Вырываюсь отчаянно, но в итоге оказываюсь прижата к боку ядовито-зеленого Спарка.
Замираю. Будет бой? Снова? Опять? Нет… неееет…страшно…

Дышу через раз, закрыв глаза и ожидая худшего.
- Эл, Элли, посмотри на меня.
Я мотаю головой. Макс берет в ладони мое лицо, я кручу головой как маленькая, но что мне остается, кроме этого детского противостояния, когда я зажата между холодным боком машины и теплым телом Макса?
- Ну-ка, немедленно на меня посмотри и послушай!
Снова мотаю головой.
- Пусти меня. Не надо меня держать. Не надо меня хватать.
- Эл, ты должна послушать и посмотреть на меня. Я вообще не понимаю, что сейчас происходит. Ты можешь объяснить?
- Нне знаю, нет. Не держии меня.
- Не могу, иначе ты сбежишь.
Именно это я и хочу сделать. И спрятаться с головой под одеяло. И там плакать навзрыд от страха и сожаления.
Мотаю головой.
- Смотри, - Макс убирает руки от моего лица, поднимая их вверх и чуть разводя в стороны, открытыми ладонями ко мне, но не отодвигается, - Я не держу.
- Ты меня прижимаешь.
- Ты сказала не надо «хватать» и «не держи», а не «не прижимай», - он старается шутить, и это немного, самую малость, меня расслабляет. А может, меня успокаивает, что он сам спокоен и … уверен в том, что говорит, несмотря на то, что обескуражен и явно в недоумении. И еще он очень теплый. И пахнет приятно очень, мне нравится. И хочется прижаться самой… снова, как в танце или там, в такси, и чтобы он меня обнимал и гладил.
- Элли.
- Я … я…это фото. Там я.
- Мм?
- Ну. Вернее. Там была я, Макс. На том оторванном от фотографии куске: я. Анна Алисия Редквин.
- Что?
- Да. Это фото из нашего с бывшим мужем прошлого. Он очень любил эту фотографию. Носил всегда с собой… Вернее, он любил не именно эту фотографию, где мы вдвоем. У нас была серия, - я сбивчиво тараторю, погружаясь в старые воспоминания об ушедшей любви. - Это.. мы случайно ехали мимо, увидели указатель… это был просто городок, через который мы проезжали, отправившись на вечеринку к друзьям, унылый и серый… я стала петь… сказала, надо хоть как-то поднять настроение… и тут…вывеска: «Ботанический сад». «Ну, ничего себе!»: воскликнула я, смеясь, и предложила посмотреть. И там было столько зелени… Там … были всякие растения, но я… я очень отчего-то люблю папоротники. И мы вот, там их было целое множество всех видов… и водные, и древесные… а я люблю такие, как павлиньи перья. Они даже так и называются. И вот Рэдвкин меня в них и сфотографировал. А потом и мы вместе сделали селфи. И вот… да ничего и не было особенного в том моем фото… как и в этом… но он его отчего-то любил… «Алиса и папоротник»: смеялся Эндрю… ну, помнишь, как у … в общем, неважно. Да, он звал меня Алисой. Только он. Ненавижу это имя… теперь…
Я сбилась с мысли и откинула голову назад на крышу Спарка. По-моему, у меня сейчас будет или обморок, или сердечный приступ от обилия эмоций всех мастей.
- То есть ты хочешь сказать, что в моем гараже стоит авто, в котором валялось твое фото? Вернее, ваше совместное?
- Ты нашел его в машине?
- Ну да. И понятия не имел, кто на нем изображен, пока ты не сказала.
Мотаю головой, пытаясь удержаться и не поверить. Но это звучит совершенно правдиво.
- Чья это машина? Как она сюда попала? Кто владелец?! О Б О Ж Е…, - мне снова захотелось плакать от кучи каких- то несвязных случайностей! Ну, так не бывает! Даже в моей сумасшедшей реальности!
- Так не бывает, - вдруг озвучивает мои мысли Макс, - я расскажу тебе о машине, если ты обещаешь не убегать. И сначала выпить чаю и успокоиться, тебя трясет.
- Я… я боюсь, Макс.
Выпрямляюсь и смотрю на него прямо.
- Меня?! - Макс выглядит возмущенным, по-настоящему, это тоже … успокаивает. - Эл, если бы я хотел сделать тебе что-то, согласись, у меня была сотня возможностей. Ты, черт подери, дома у меня одна была! Только в шортах!
С этим сложно поспорить.
- Ты прав, да, но…
- Но ты мне все равно не веришь?
- Я не тебя боюсь.
- Ты не ответила. Хотя, ладно. Идем отсюда. Я сделаю тебе чай.
- У меня нет чая. Я не пью его. Ненавижу чаепития. У меня только кофе, йогурт и вино.
- Идем. Разберемся.
Он отстраняется и протягивает мне руку. Я смотрю на раскрытую ладонь. Затем на него. В глаза, которые он не прячет. Смотрит прямо. Уверенно. Спокойно.
Вздыхаю. И вкладываю свою ладонь в его. «Я верю, Макс, но боюсь»: так мне хочется сказать. Но лишь молча сжимаю его пальцы, крепко, надеясь, что этот якорь снова не даст мне сорваться в шторм…

Макс отбирает у меня ключи и сам открывает дверь «места, где даже можно жить». Щелкает выключателем и свет теплом разливается по маленькой комнатке.
- Садись.
Я послушно опускаюсь на диван. Он, присев, снимает с меня босоножки, аккуратно держа в теплых ладонях мои щиколотки и стопы, одну за другой.
Подтягиваю ноги к себе.
- Принесу тебе одеяло, сиди тут, поняла?
- Хорошо… (Да и куда мне деваться? Куда бежать? Да и хочу ли?).
Через пару минут мне на плечи ложится мое новое одеяло в новом идеально подходящем к нему пододеяльнике, который я вчера постирала и высушила в лаундри, и он еще слегка пахнет лавандой.
- Чая точно нет?
- Неа.
- Тогда, - Макс заглядывает в холодильник. - Где штопор?
- В ящике у плиты.
- Отлично. Лечиться алкоголем не совсем верное решение, но тебе не помешает, - он откупоривает припасенную совсем для другого случая бутылку. Наливает белое сухое в кружку с котятами. Протягивает мне:
- Пей.
- Я не очень-то хочу.
- Тебе надо успокоиться.
- По… посиди со мной?
- Хорошо, - он присаживается рядом, но не совсем близко. Я делаю глоток. Вино приятно разливается на языке терпкой сладостью, пьяня. Его планировалось пить вдвоем, обнявшись…
- На, … что ж я пью одна…
- А, давай, - он делает большой, немного отчаянный, глоток.
Мы молчим. Но эта тишина успокаивает. Пока я, наверное, и не готова слушать о владельце машины, где валялось то фото.
Придвигаюсь ближе.
Мы также сидим в абсолютной тишине.
Макс делает еще глоток.
Я придвигаюсь еще ближе.
Он смотрит на меня.
Я откидываю край одеяла, положив его на плечо Макса.
Он смотрит на меня.
Я придвигаюсь совсем близко, чувствуя исходящее тепло. Силу и уверенность.
Он чуть приподнимается.
Я смотрю на него и укутываю оба плеча краем одеяла, потянув с себя.
Улыбается.
Я вздыхаю и прижимаюсь близко, положив голову на предплечье, обняв.
Мне хорошо быть рядом с ним.
Он обнимает меня в ответ, чуть наклонившись, неуклюже ставя кружку на деревянную ручку дивана.
И я закрываю глаза, опустив голову на его грудь и слыша, как мерно стучит сердце.
Оно же не может врать, а? Макс?

...