Игровой клуб "ОПГ" [АРХИВ 1]

опоздали
Джек посылал воздушечку ведущей

- Рома поздравляю!!!! - кричат цыгане, которые заняли чуть ли не всю половину зрительного зала
"Ай-нэ-нэ ай-нэ-нэ" - идут в пляске к сцене, своих провожают

- Удивительный народ цыгане, согласись? - Она невольно хлопает в ладони глядя на радость пришедших поддержать своих номинантов цыган.- Такие яркие, красивые. Мудрый народ, хотя мне кажется, что во многом наивный. Посмотри, они счастливы и ликуют! Генри, а тебе самому что думается об этой номинации? Приходилось ли тебе быть виновником таких моментов?

- Перейдём к следующей номинации?

- Эта мне нравится значительно больше. - Ей кажется удалось не покраснеть от двусмысленности фразы.

- И у нас следующая номинация - «Лучшая сцена близости». И наш блестящий и всё ведающий ведущий назовёт номинантов. Генри? Тебе слово.

Чезаре Форца писал:
Он видел, как она двигалась в танце, с выражением во взгляде, показавшимся герцогу для нее совершенно чуждым. Отстраненность совсем не была чертой монны Марии. Ее чертами были открытость и восхищавшая его смелость. Даже если, они это знали оба, его общество совсем не стоило подобной честности и бесстрашия.
- Как кардинал, - Форца чрезвычайно редко вспоминал о сане, - должен вас заверить в том, что вера в гадания - это очень, - герцог не улыбался, выдавал его только взгляд, - очень грешно. Боюсь, монна, - Форца все же улыбнулся, - если первая карта - подарок, за вторую рыцарь желал бы попросить что-нибудь взамен.
В одеянии цвета зрелого вина или темной крови она напоминала ему римлянку, дочь старого, Древнего Рима, времен, когда к ногам женщин бросали города и провинции. Времен, когда воля женщины перед желанием мужчины не стоила ничего.
Мария Тереза Пацци писала:
Его улыбка покоряла и это было так потрясающе. Ощущения напоминали состояние после бокала ещё играющего молодого вина в жаркую итальянскую ночь, но как бы не было это приятно, по утру голова за это расплачивалась.
Смогла ответить не отводя взгляда от его глаз:
- Монна хотела бы услышать, что рыцарь желал бы попросить взамен, чтобы понимать чем для неё это может обернуться, - появившееся желание обвести пальцем его губы, заставили голос стать стать ниже, но уверенности от этого он не потерял, - И раз это так грешно, ваша преосвященство, может стоит найти другую забаву и Бог с ней - второй картой? - посмотрев на явно прислушивающуюся к разговору тётушку Лукрецию, негромко договорила, - Просто отдадим судьбы в руки Господа, - практически не дыша в ожидании ответа герцога.
Чезаре Форца писал:
Она смотрела, глаз не отводя, как будто заколдованная им, не ведая, что это герцог не может отвести от нее взгляд.
- Взамен? Немного вас, - проговорил Форца, - отнятой у самого Господа Бога, - герцог коснулся костяшками пальцев щеки прекрасной монны, мягко обводя линию скулы, вниз к подбородку. Слова ее пьянили крепче вина, к которому герцог еще не притронулся. Слова монны Марии способны были заставить потерять голову человека и менее искушенного в удовольствиях.
Они были вдали от всех, они просто не могли оставаться не замеченными - к ним то и дело возвращались взгляды всех в этом зале.
- Уходите прочь из зала, как только кардинал отправит донну Фелису к себе, - твердо, тихо, не позволяя женщине впереди него обернуться. Герцог только приподнял руку, поморщившись от того, как заныла царапина под повязкой, скрывай их обоих на мгновение тканью плаща. Привлек Монну Марию к себе и коснулся ее губ своими. Горячо, желанно, мягко обводя большим пальцем в уголке. Будто обещая себе что-то. Украденный поцелуй был сладок. Сладок, но слишком короток. Герцог опустил руку, взглядом указывая на кардинала.

***
Мария Тереза Пацци писала:
Положив герцога, капитан выскользнул из комнаты.

Трясущейся от волнения рукой придавила края раны и немного вдохнула, когда поняла, что выделяется только кровь.
Если бы показалось содержимое кишок шансов не было бы совсем, а так пусть маленький, но шанс есть. Скомкав тяжелый край платья, сильно прижала к его ране и уже смотря на его лицо, нежно гладила смоляные волосы, слегка щетинистую щеку и тихо шептала:

- Вы просили немного меня, а теперь передумали, ваша светлость, - всеми силами пытаясь сдержать слёзы, - Пожалуйста, останьтесь, не смейте меня покидать, - шептала и ждала помощи.

Понимание, что на мой шёпот никто не ответит было медленным и ужасным.
Чувствуя, как дыхание уже не греет губы, как сердце не стучит в груди и тело стынет ощутила рвущую боль.
Никто не пришёл на помощь. И я не смогла ничем помочь.
Тихие слёзы текли по щекам, когда сложив его руки на груди, коснулась губами лба и губ.
Горько.
Медленно проведя пальцами по бровям, закрытым векам, очертив края губ, негромко произнесла:

- Боже, у Которого вечное милосердие и прощение!
Смиренно молю Тебя о душе раба Твоего Чезаре,
которого ныне призвал Ты от мира сего,
да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее во веки,
да повелишь святым Твоим ангелам
принять ее и ввести в райскую обитель,
чтобы, веровавшая в Тебя и на Тебя уповавшая,
она не подверглась мучениям адовым,
но получила вечное блаженство.
Через Христа, Господа нашего.
Аминь.

Окинув последним взглядом мужчину, который заставил меня гореть, вышла из комнаты, прикрыв дверь.

– Не хочу делать тебе больно.
Орш серьёзен – случаи были. Он обводит гараж глазами, пытаясь понять как вообще получилось, что он собирается трахнуть Софи. Девушку, которая избегала даже флирта, а сейчас, раскинув ноги, трётся о его член. Он не находит ни одной свободной поверхности, кроме седла Харлея. Не на нём же. Неустойчиво. Но мысль неожиданно нравится.
Он резко ставит её на ноги и, вопреки своим словам, спускает с её плеч куртку.
– Не сделаешь, – шепчет, переводя дыхание Софи.
Его бесит её уверенность. Он сдерживает грубое, грязное. Какая ему разница, каков её сексуальный опыт. Раз уверена – ей лучше знать. Стягивает через её голову шёлковую блузку, игнорируя ряд мелких пуговок, придуманных явно не для его пальцев, и на мгновение прилипает взглядом к груди. Не смотря на миниатюрность девушки, грудь у неё округлая, тяжёлая, с крупными тёмно-розовыми сосками. Он срывает с неё лифчик и, подхватывая, сжимает груди. Грубо. Оставляя на коже тёмное пятнышко масла. Софи прячет глаза за полуопущенными веками, снова кладёт руки на его плечи, тянется, прижимается губами к ключице. Орш расстёгивает её джинсы, встаёт на колено и тянет ткань вниз вместе с трусиками. Софи замирает, прикрывает рукой треугольник, украшенный выстреженной полосой курчавых волос. Орш выпрямляется, скидывает грязную рубаху, игнорируя жест скромности, берёт её руки и кладёт на пояс своих джинс. Сам стягивает майку и ждёт. Софи опускает молнию, ведя костяшками пальцев по внушительной выпуклости. Орш смотрит в её лицо. Она чувствует его взгляд и от этого смущается ещё больше. Ведь не маленькая, не безопытная, но когда он смотрит так пристально, словно испытывает, что делать не знает.
– Орш, – в её голосе просьба.
Он почему-то улыбается, тянет к себе ближе. Путается пальцами в её волосах, распускает их по её плечам. Она стоит так близко, что груди касаются его торса. Он склоняется к ней, слитным движением спускает джинсы и трусы со своих бедёр и приникает губами к её шее. Член стукается об её живот и Софи вздрагивает. Орш обхватывает ладонями её ягодицы, без слов приказывая развести ноги. Она ищет опору в его плечах, послушно поддаётся его рукам, обхватывает ногами талию мужчины. Украдкой смотрит вниз и вспыхивает ещё сильнее.
Он видит всё и не реагирует. Перебросив ногу, садится на байк. Как тогда в лесу, твёрдо упирается ногами в землю. Головка члена, дразня, касается нежных складочек – Орш ловит взгляд Софи, видит как она прихватывает нижнюю губку зубами. Немного перемещает руки на её попке, максимально раздвигает. Опускает Софи медленно, давая почувствовать давление, привыкнуть. Она мокрая для него, но он заставляет себя не торопиться. Медленно. Чертовски мучительно медленно, несмотря на то, что тело рвётся вперёд. Между её бровей залегает тревожная складочка. Орш цедит сквозь зубы ругательства и снова приподнимает её.
– Нет, – глаза Софи округляются, когда она понимает, что он собирается остановиться. – Нет, – повторяет мягче, приникает к его губам и двигает попкой, пытаясь насадиться на член.
Она так крепко насажена, что придётся вытягивать. Он как будто вбит в неё, заполняя до отказа. Его прошибает пот, потому что долго в её тисках он не выдержит. Сорвётся.
Орш целует её в горячий рот, с пересохшими от дыхания губами. Софи выгибается, позабыв о смущении, оставляет на его спине глубокие полумесяцы от ногтей и отметины зубов на ухе. Елозит, трётся, бездумно подталкивая его к грани, за которой он не сможет сдерживаться. Ему это нравится. Нравится, что её не пугают его грубые ласки и рычание, что не надо заставлять молчать зверя.
Жар лижет обоих, тела блестят от пота, сокрытые в это серое утро от взглядов случайных прохожих лишь стеной дождя.

Рубина писала: Снова плечи её расправлены, снова голову выше.
- Ну пойдём, гаджо, в табор, спляшу тебе... - Поняла Рубина, что за холод ей сердце сжимал, он сейчас в глазах у него, - или ночью прийти, чтобы сладилось?
Генри Глинкерик писал:
- А ты придёшь? - Он в миг рядом оказывается, подбородок рукой сжимает, лицо поднимает. - Скажи, придёшь?
Она смеётся над ним, он знает. Не верит, что придёт. Но сердце из груди вырваться хочет и он говорит быстрее, чем думает.
- Рубина, я любить тебя буду. Всё отдам, что имею, если ты со мной будешь.
Прижимает её к себе крепко, губами губы находит. Целует жарко, голову теряя. Руки по гибкому телу скользят под косу толстую, чтобы прижать ещё ближе. Она всё "нельзя" твердит, а он отпустить не может. Губы сладко пытают, ответ требуют. Не дождётся он ночи, сейчас в ней сгореть хочет.
Рубина писала:
Он шепчет ей слова безумные, что голову кружат и сердце плакать заставляют. Снова целует, как тогда. Хоть цыган ворами кличут, но он дыхание её крадёт сейчас. И горько, и сладко, и беда кричит уж отчаянно. Надо вырваться, убежать, соврать. Только руки свои же не пускают, а губы не хотят кричать, и мысли греховные тянут. Она снова шепчет:
- Нельзя! Нельзя! Нельзя!
Но шепот этот, кажется, оба не слышат. Опозоренная Рубина и бесстыжая, видно знал Господь за что кара ей вчера была. Она вздыхает тяжело и всё-таки просит его, хоть и не хочет, чтобы отпускал:
- Пожалуйста, Генри...
Генри Глинкерик писал:
Её "нельзя" его поцелуи заглушают. Не слышит он, и не хочет слышать. Она сейчас его. Пусть и не надолго. Он рубаху на ней мнёт, завязки корсета дёргает и губами по шее спускается. Смуглая кожа как атлас гладкая. Горячая, нежная. Он тянет лиф вниз, руками груди ласкает, к губам её снова склоняется. Рубина шепчет "пожалуйста" и имя его. Хочется верить, что просит не останавливаться, но Генри понимает, что мольба её о другом. Посреди бела дня за чьей-то кибиткой стоят, он с неё одежду спускает - позорит перед родичами. Горда его Рубина, как царица, не может её честь в грязь втоптать. Он одежду поправляет неумело, к себе её прижимает, желание успокоить пытается. Целует медленно в висок, у ушка, о любви шепчет, лицом в волосы зарывается. Замирает, руки размыкать не хочет - вдруг не вернётся в его объятия.
Вспомнив, опускает руку в карман и подарок нащупывает. Тяжёлая золотая монета, на цепочке от его нательного креста, секундной прохладой ложится на её грудь и сразу нагревается жаром тела. Не выпуская Рубину из объятий, защёлкивает замочек под косой и заглядывает глаза, что огнём своим согревают.
- Ты их любишь, - объясняет, что это не плата, - монеты. Пусть она тебе обо мне напоминает.
Рубина писала:
Она своё "нельзя" мешает с их поцелуями. В губы его шепчет и не отрывается. Где же гордость, честь? Всё смешалось в пожаре его губ и её шепота. Его руки наглые, и Рубине их остановить бы надо. У него чести больше, чем у неё теперь. Отпускает, даже сам поправляет её одежду. Рубина стыдливо глаза прячет, как посмела себя позорить? Целует Генри её волосы, говорит, что любит. Только вот знает Рубина, что любовь она жизни рушит. И от того так горько, и сладко и беда кругом ходит.
Рубина чувствует приятную тяжесть на шее и слышит щелчок замка. Ей дарили подарки раньше - Рустэм оплачивал любый браслет, Бар приносил подарки на именины. Даже гаджо стыдливо прятали, пытаясь засунуть в руку и нашептать плохое. Рубина поднимает глаза на Генри. Снова думает, что нельзя ему в глаза смотреть. Он говорит, что душу Рубина украла у него, а она знает, что свою теряет в синем море. Рубина хочет сказать, что не надо. Не надо ей подарков, не продаётся она, нельзя ей помнить. Пусть отпустит, раз она сама уйти не может. Но на её шее монета. Рубина вскидывает руку, накрывая его подарок, потом смеётся неожиданно и счастливо. И радоваться нечему, но в крови словно хмель от вина разливается.
Глаза сияют, Рубина смотрит на Генри и делает пару шагов назад, придерживая юбки. Она понимает, что это не всерьез, что не знают гаджо обычаи рома, что нужна она лишь покудова. Но из глаз счастье плещется. Первый раз сама шаги навстречу делает, в ладони его лицо берет и сама целует отчаянно. Снова отпрыгивает скоро, не давая притянуть к себе.
- Я носить буду, Генри, - говорит она о его подарке, - а теперь пойдём, не позорь меня...

Роберт писал:
Бобби чешет щеку и говорит, что стоит подняться. Несмотря на то, что девчонка помогает, его сворачивает почти пополам. С*ка, как же дьявольски больно. Мексиканочка помогает идти... Слишком медленно, слишком... Бобби не слышит звон стекла, но чувствует толчок. Нашли, твари... Они с девчонкой сползают по стене, Бобби улыбается. Умирать, оказывается не столько больно, сколько обидно.
-Бобби, - зачем-то называет он свое имя. - Через окно и на гараж.
Может, у нее получится... Он протягивает раскрытую ладонь с гранатой в ней.
Бонита писала:
- Я не хочу к ним в руки живой, Бобби, - Бонита упрямо качает головой и смотрит в глаза Бобби, подёрнутые красными прожилками лопнувших сосудов. Утыкается лицом ему в плечо. То, о чём она думает, страшно. Но если не это - что с ней сделают те? лучше сейчас, пока рядом хороший человек. Она обнимает его со спины здоровой рукой, крепко прижимается, по телу пробегает дрожь. К ней снисходит состояние, когда уже всё неважно.
Она улыбается его шутке, кивает Бобби и ещё раз целует. И с плеча мужчины смотрит, как его пальцы с усилием выдёргивают кольцо из гранаты.
...Три, два, один.

- Перейдём, - многозначительно улыбаясь, подвигается ближе.
Лея писал(а):
- Эта мне нравится значительно больше. - Ей кажется, удалось не покраснеть от двусмысленности фразы.

- И иногда даже без прелюдии, - подтверждает, что запомнил её слова и, приобняв, кладёт руку на бедро Леи.

- Генри! Это я! Я иду к тебе-е-е-е!
- Отпустите меня, гады! - откуда они вылезли, не было же никого! - Генрииииии! Ты всё равно будешь мооой!

- Ко мне или к тебе? - начинает смеяться, видя как распахнулись глаза Леи. - Наши номинанты! - обращаясь к залу.