Князь Мстислав:
Сюжет
В Тридевятом царстве, Тридесятом государстве стоит стольный Энск-град. Правит им справедливый князь Мстислав. Вотчина у князя загляденье, леса вокруг широкие, реки вьются полноводные, горы высокие - земля богатая. Да к тому же, на пересечении всех торговых путей находится, отчего Энск-град большую торговлю ведет, а гости туда съезжаются аж с самой Тмутаракани.
Да, много у князя радостей, но и забот много. Посбегались с Лукоморья да окрестностей в град дивьи люди, нечисть всякая, поди разбери, да сосчитай существ этих, думай с добром или лихом пришли? Вот в лесах разбойник-Соловей объявился, Баба Яга в избушке окопалась. Еще и печенеги, да басурмане на границах не дремлют. Вещуны говорят, лихо идет большое – прилетит, дескать, Змей Горыныч, да и спалит весь град, если жертвы ему не будет…
Вот и созывает князь Мстислав большой совет, чтобы обсудить, так сказать, текущую политическую ситуацию, закатить пир на весь мир, а попутно глядишь и княжон замуж выдать. Хорошо, что волноваться пока не о чем – княжество его защищают богатыри, мужи честные, каждый из которых десяти стоит.
Справка: время действа – лето, когда все цветет и пахнет. На старославянском языке никто не настаивает, пишем, как умеем. Помните, главное – удовольствие.
План игры
Богатыри возвращаются в Энск-град после небольшой стычке на заставе с печенегами.
Первая общая сцена для всех участников после вводных постов - Богатая широкая торговая площадь – базарный день. Жители града выходят за покупками, себя показывают, людей смотрят. Прибывают последние гости, приглашенные князем на встречу. Возможно, Соловей-разбойник что-то крадет на торговых рядах.
Вечер. Общая сцена – пир у князя Мстислава. Гости представляют себя, рассказывают о своей родине (песня-танец, речь, стих). Пьем-едим-танцы.
После пира на следующий день князь занемогает. Богатыри идут к Бабе Яге за советом. Та утверждает, что помочь могут лишь молодильные яблоки, да настойка на живой и мертвой воде. Желающие собираются в отряд (возможно, два отряда) и отправляются за данными предметами, попутно переживая отдельные приключения.
Квест для отряда – отплытие на драккаре викингов на остров Буян, после на Летучем корабле путешествие в Лукоморье.
Цель достигнута – участники возвращаются в Энскград прямо к Ярилиному празднику (а-ка Ивана Купала).
Общая для всех героев сцена. Венки, пир на берегу реки, хороводы, прыганье через костер. Напитки покрепче, слова покороче итд итп.
Ночью некоторых девушек похищает Соловей-разбойник и его шайка. Желающие отправляются вызволять девушек в лес.
Общая сцена. Богатырские игры – желающие показывают силушку молодецкую да удаль. Состязания на лучшего лучника, конного ездока, стрельба по мишеням, джигитовка, борьба, бои на мечах итд итп.
Приходят тревожные вести – на Энск-град летит Змей Горыныч. А с Востока на княжество наступает Идолище Поганое с войском. Говорят, надо принести одну из княжон в жертву Даждьбогу, а другую отдать в гарем Идолищу. Героям нужно объединиться для решающей битвы, чтобы добро восторжествовало над злом.
Вишлист персонажей:
Богатыри:
Добрыня Никитич - бронь
Илья Муромец - бронь
Алеша Попович - бронь
Можно также еще дополнительно:
Микула Селянинович
Святогор
Вольга Святославович- бронь
Княжны 3 штуки (две дочери князя Мстислава и племянница)
Княжна-племянница - бронь
Княжна раз - бронь
Княжна два - бронь
Молодой князь (сын и наследник Мстислава) - бронь
Хенрика, сетра конунга Ульфа
Баба-Яга - бронь
Кощей Бессмертный - бронь
Травница и знахарка, по желанию - ученица Бабы Яги или родственница - бронь
Соловей-разбойник (глава шайки лесных разбойников из дивьих - Людей-птиц, по желанию эдакий славянский Робин Гуд, возможно незаконный сын Мстислава ибо же сын бывшего князя Энска) – персонаж очень важный, обратите внимание! - бронь
Купеческая дочь – богатая девушка, подруга княжон - бронь
Дворовая девка (искусная художница, повариха, возможно с какими-либо суперспособностями ибо же просто хорошая девушка) - бронь
Леший по совместительству Бард - бронь
Гости князя, прибывшие на Совет:
Оборотень-князь – гость Мстислава, богатый князь, как понятно из написанного, скрывает, что превращается в волка. - бронь
Варяжский конунг – викинг из Северных земель, храбрый конунг, можно с дружиной или без. - бронь
Шамаханская царица - правительница Тмутараканского княжества, восточная колдунья. - бронь
Девица-Синеглазка - девушка-воин, славянская амазонка. Может быть гостьей из другого княжества или же местной жительницей, которая желает попасть в отряд богатырей. - бронь
Вы, разумеется, можете придумать любого персонажа помимо этих, подходящих по тематике. Также придумать сюжетный поворот, чтобы дополнить план игры.
Если определились с персонажем – напишите в какой мере готовы участвовать и сможете ли взять на себя задания, необходимые для развития сюжета.
Стартуем предварительно 11 мая.
Некоторые ориентировочно забронированные внехи:
Мэделин Пэтш
Мэтт Смит
Милли Олкок
Питер Клэффи
Константин Плотников
Эмилия Кларк
Дарья Цыберкина
Трэвис Фиммел
Софья Шуткина
Майкл Тревино
Александра Даддарио
Алеша Попович:
Широки да бескрайни земли наши. Краше их не сыскать в мире этом.
Поля колосятся словно золотое полотно, что вышито узорами из васильков и маков - на них урожай поспевает. Реки текут полноводные, незнамо, где начинаются и за горизонтом заканчиваются. В заводях кувшинки прячутся, а по ночам над гладью реки огни танцуют — говорят, то русалки хороводы водят.
За долинами, лес начинается. Он стоит стеной — величественный и сумрачный. Могучие дубы, словно древние богатыри, хранят под своими кронами тайны веков.
Но то деревья, а по лесу едут богатыри самые настоящие - Илья Муромец, Добрыня Никитич, Вольга Святославович и Алеша Попович.
- А я думаю враки все это, не летает он вовсе, разбойник Соловей. Вон про Картауса Рыжего-Уса тоже чего только не сказывали...
- Которому ты на спор усы оторвал? - рассмеялся Вольга.
- Усы я ему оторвал случайно...
- Так уж и случайно? - усмехнувшись спросил Илья, а Алеша покачав головой, продолжил.
- Не, я же после бани был. После бани вообще никого не трогаю. Чистый же. Иду себе спокойно, и тут он навстречу усами шевелит...
Добрыня вдруг резко натянул поводья коня и жестом приказал товарищам остановиться.
- Че такое? - Алеша подъехал поближе.
- Уж больно тихо стало...птиц не слышно...- задумчиво произнес Добрыня.
Неспокойно в этих лесах. Люди, говорят, стали пропадать. Вот и отправил князь Мстислав своих верных богатырей узнать.
- Может, Леший водит или... - договорить Алеша не успел.
Прямо перед их с Добрыней конями взметнулась вверх веревочная сеть. А с деревьев попрыгали наземь те, кто и устроил им засаду. Лошади испуганно заржали, конь Алеши встал на дыбы, скидывая седока.
- Печенеги! - закричал богатырь и мигом поднялся, хватая меч - Илюша, держи их, уйдут!
Довольно скоро поняли вражины, что с богатырями им не совладать. Да поздно. Быстро Добрыня, Вольга и Алеша с ними расправились, хоть и жестокой битва была.
Последний печенег думал наскочить на Добрыню сзади, но тот повалил его наземь да так, что уже не встать.
- Ты пошто на нас напал - жить надоело? Зачем с богатырями связался?
Вольга увидел, как Алеша впечатывает в дерево своего и небрежно отбрасывает в сторону, так что он сам едва успел увернуться, а опосля потирает ладони.
- ...все вы, урусы, скоро подохните...- сплевывая кровь, обессилено произнес печенег - ...не стоять Энск-граду... идет на вас Идолише Поганое и...
- Отведай-ка силушки богатырской! - с ревом метнулся Алеша к нему, да и всадил меч так, что печенег замолчал навсегда.
- Рубаху мне порвали - с обидой произнес Попович, поднялся и почесал репу - А что за Удолище Поганое? Удилище что ли? Эх, печенеги, язык наш учить надобно. Рыбу не поделили?
Добрыня огляделся с немым вопросом в глазах. Вольга покачал головой, убеждая, что все напавшие на них печенеги - мертвы и, вздохнув, хмуро произнес:
- Идолище...это они так Орду называют. Да хана тамошнего. Эх, надо было в живых оставить, да расспросить...
Алеша виновато опустил глаза.
- Может, Илья двоих тех догнал?
Но возвратился Илья Муромец с пустыми руками.
- Ушли, поганцы - тяжело дыша, произнес богатырь.
- Наврали, наверно, от страху-то - Алеша пожал плечами.
- Хорошо бы. Только в город надобно, князю обо всем доложить - резко ответил Добрыня.
Орда — бесчисленная, как осенний дождь, и беспощадная, как зимний мороз. Сказывали, не войско это, а сама тьма, обретшая плоть и железо. Словно туча саранчи, она накрывает города и деревни. Где проходит Орда, там остаются лишь пепелища да обугленные остовы домов...и если идет Идолище Поганое на город...
Делать было нечего - ясно одно, не тех новостей ждал Мстислав от своих богатырей.
Вернулись в Энск-град они как раз к базарному дню. Чудеса вокруг такие, да и люд веселый, суетливый.
Алеша спешился и привязал коня у лотков.
- Добрыня, Илья, Вольга - князю и опосля доложить можно. Перед пиром - успеется еще. А вы поглядите, какова красота! Давайте погуляем – на лице младшего богатыря появилась улыбка во весь рот - Я пятушка себе куплю. На палочке.
Князь Мстислав:
На просторной торговой площади Энск-града кипит жизнь. Вдоль широких деревянных настилов, утоптанных тысячами ног, тянутся ряды разноцветных палаток и прилавков, украшенных резьбой, лентами и оберегами.
Над каждым торговым местом — вывеска с символом ремесла: калач у пекарей, кованый меч у кузнецов, бочонок мёда у медоваров.
В воздухе смешались ароматы: пахнет свежим хлебом, жареным мясом, пряностями и лесными травами. Слышны звонкие голоса зазывал, смех детей, перезвон монет и гул разговоров.
В центре площади — высокий помост, где выступают гусляры и скоморохи, а рядом — шатры с заморскими купцами. Они привезли диковинки: шёлковые ткани из далёких земель, стеклянные бусы, серебряные зеркала, пряности в расписных коробах.
Местные ремесленники гордятся своим товаром: расписными глиняными горшками, резными деревянными игрушками, льняными рубахами с вышивкой, коваными украшениями и оберегами. В мясных рядах висят связки колбас и окороков, а в рыбных — блестит чешуёй свежая рыба. Тут же продают мёд в сотах, ягоды, грибы, орехи и душистые травы.
Жители города — от знатных бояр в богатых кафтанах до простых селян в домотканых одеждах — неспешно прогуливаются вдоль рядов, торгуются, пробуют угощения, слушают байки купцов и выбирают подарки. Ярмарка живёт своей жизнью: здесь встречаются друзья, заключаются сделки, рождаются легенды и передаются новости со всех концов света.
Веселина:
Челядь и холопы на княжеском дворе поднимаются с рассветом. Покудова князь со своими приближенными греют ложе в опочивальнях и видят сны, по подворью снуют дворовые и сенные девки с плетеными корзинами и глиняными кувшинами, наполненными водой. Тихо ржут кони и вяло побрехивают собаки в ожидании, когда приставленные к ним конюхом отроки вычистят псарни и конюшни, из погреба в кухню дюжие холопы перетаскивают кожаные мешки со снедью и корчаги.
Дворовая девка Веселина невольно залюбовалась их крепкими молодыми телами. В груди у ней сладко екнуло, и не только в груди.
Из сеней светлицы выскочила тетка Радомила, прозванная из-за длинной морщинистой выи «гусыней», и, широко раскрыв очи, так, что они стали похожи на медную поясную бляху, оглядела подворье. Нрава Радомила была строгого, от того сам огнищный тиун* и доверил ей приглядывать за женской половиною челяди. Девки и бабы все как одна побаивались «гусыню» и не перечили.
За теткой Радомилой показалась сенная девка Малка с корзиною, доверху наполненной нижними рубахами и портками. От них исходило такое зловоние, что хоть нос затыкай. Даром что из парчы и объяри**.
Глядя, как от корзины воротит нос портомойка Малка, Веселина не сдержалась и прыснула со смеху.
- Веська! – окликнула девку тетка Радомила, а когда та приблизилась и поклонилась ей в пояс, велела: – Возьми корзину у Малки и ступай к реке. Смотри, не утопи исподнее! И чтобы ни одного пятнышка не осталось!
- Как же можно… – токмо и вымолвила Веселина. – Не хворая я! Справлюсь.
Она взяла корзину - Малка злорадно ухмыльнулась ей. «Да чтоб тебе пусто было!» - мстительно подумала в ответ Веська.- «Вот ужо погоди: подложу тебе жабу в глечик с молоком!»
От княжьих хором к реке Веселина спустилась знакомой тропинкой, которая вывела ее прямиком к дощатому мостику, далеко уходившему в воду. В такой час у реки уже терли грязь и дышали исподней вонью энские девки - и бабы-портомойки. То и дело, крякнув, из зарослей по берегам взлетали потревоженные людьми утки.
Веська разложила на мостике исподнее и полюбовалась. Дух, конечно, от него исходил ужасный, но зато ткань узорчатая, привозная, иноземной работы. Из такой шьют одежду князьям да боярам. А кому еще, то ей, дворовой девке, неведомо.
Привычная к тяжелой женской работе, Веська споро взялась за дело: терла исподнее руками, ударяла его о камни, выбивая въевшуюся грязь. Словом, старалась.
Где-то невдалеке одна из портомоек затянула песню. Веселина, хотя и не любила печальные, невольно прислушалась. Уж больно жалостливо звучал голос.
Ты не плачь, не кручинься, девица…
Вьется-стелется по реке туман.
Милый твой на чужбине женится,
Знать, любовь его - не любовь, обман.
Не лети вслед за милым горлицей -
Песней жалобной не вернуть назад.
Он чужим богам ныне молится,
И с другой не сводит бесстыжий взгляд.
Голос внезапно смолк, потом раздался всплеск воды, словно скинули в реку большой камень.
Веселина хмыкнула. «По мужику, видать, убивается…Лоха!».
Она склонилась над мостиком, немного полюбовалась на свое отражение («Я ль не хороша?»), и только после принялась полоскать исподнее в прохладной речной воде. Долго полоскала, ажно рамена*** болью отозвались, а когда закончила, сложила портки и рубахи назад в корзину и пошла той же тропою на княжий двор.
"Надобно еще жабу поймать", - вспомнила Веселина.
* Огнищный тиун - должностное лицо, отвечал за дом и двор
** объярь - плотный узорчатый шелк
*** рамена- плечи
Морана:
Морана подъехала к воротам Энск‑града на своём коне по кличке Буян — здоровенном жеребце, который больше походил на передвижную кузницу, чем на боевого скакуна. Буян, заметив возле ворот бочку с яблоками, тут же решил, что это знак судьбы, и решительно направился к лакомству, таща за собой упирающуюся хозяйку.
— Буян, стой! — воскликнула Морана. — Мы приехали не за фруктами, а чтобы меня взяли в дружину!
Буян лишь фыркнул, как бы говоря: «А что, нельзя и то, и другое?»
У ворот стояли два стража. Первый, здоровяк с бородой, напоминающей метлу, сонно почесывал бок. Второй, щуплый паренёк с копной рыжих волос, увлечённо рассказывал:
— …и вот я ему говорю: «Это не щит у тебя кривой, это ты криво стоишь!» А он… Ой, — паренёк заметил Морану. — К нам гостья!
— Я прибыла, чтобы вступить в дружину князя Мстислава! — торжественно объявила Морана, стараясь не обращать внимания на то, как Буян уже наполовину засунул морду в бочку.
Здоровяк‑страж отмер и громогласно расхохотался:
— В дружину? Девку? Да ты шутишь, красавица! У нас тут не девичьи посиделки, а серьёзное дело!
— А я не на посиделки приехала, — Морана с достоинством слезла с коня. — Я умею владеть мечом, луком и топором. И даже копьём — хотя однажды случайно снесла им крышу с бани. Но это был учебный бросок, и баню потом починили!
Рыжий страж подавился смешком:
— Учебный, говоришь? А если не секрет, сколько бань ты так «потренировала»?
— Всего одну! — Морана гордо вздёрнула подбородок. — Зато теперь я точно знаю, что надо целиться пониже.
Здоровяк снова расхохотался:
— Ну, с такой‑то квалификацией тебя точно возьмут! Может, сразу главнокомандующей назначат — чтобы все бани в округе заранее эвакуировали.
— Очень смешно, — Морана скрестила руки на груди. — Если не верите, давайте испытание. Пусть самый сильный воин дружины сразится со мной. Если проиграю — уеду и больше не потревожу ваш серьёзный мужской клуб. А если выиграю…
— То получишь почётное звание «разрушительницы бань»? — подмигнул рыжий страж.
— То войду в дружину на равных правах, — твёрдо закончила Морана.
В этот момент Буян, покончив с яблоками, решил, что неплохо бы познакомиться со стражами поближе. Он подошёл к здоровяку и деликатно ткнулся мордой ему в плечо, едва не опрокинув могучего воина.
— И этот зверь тоже с тобой? — страж поправил пояс, приходя в себя.
— Да, — кивнула Морана. — Буян — мой боевой конь. Он очень ласковый, просто немного… настойчивый в проявлении чувств.
— Ласковый, как медведь в брачный сезон, — пробормотал рыжий.
— Зато у него отличный нюх на неприятности, — добавила Морана. — И на яблоки. В основном на яблоки.
Здоровяк вдруг хлопнул себя по лбу:
— Слушай, а давай так: если твой конь сможет добежать до того дуба и обратно быстрее, чем я досчитаю до пятидесяти, я лично провожу тебя к князю. Идёт?
Морана прищурилась:
— Хитро. Но Буян быстрый. Правда, Буян?
Конь, услышав своё имя, радостно заржал и переступил копытами.
— Раз! — начал отсчёт здоровяк.
— Два! — подхватил рыжий.
— Три! — крикнула Морана и хлопнула Буяна по крупу.
Конь рванул с места так резко, что едва не унёс с собой половину ворот.
— Сорок девять! Пятьдесят! — закончили стражи.
Буян вернулся, тяжело дыша и с прилипшим к губе листом. Морана торжествующе улыбнулась:
— Ну что, ведёте к князю?
Здоровяк только покачал головой:
— Ладно, упрямая. Пошли. Но предупреждаю: князь ещё более суров, чем мы. И у него аллергия на пустые обещания.
— У меня не пустые, — Морана поправила меч на поясе. — У меня полные решимости. И ещё немного яблок в седельной сумке — на случай, если Буяну станет грустно.
Рыжий страж хохотнул:
— Кажется, дружина уже не будет прежней…
И все трое направились в город, а Буян на ходу успел стащить булку у торговца пирогами — просто из принципа, едва они оказались вблизи ярмарки.
Соловей-разбойник:
Словно тень, что отделилась от самой ночи, сотканная из мрака и предрассветного тумана, Соловей на своём вороном коне ступал почти бесшумно по окольным тропам, ведущим к Энск-граду. Его широкий плащ сливался с бархатом ночной синевы, скрывая могучие очертания фигуры, а капюшон был глубоко надвинут на лицо, не позволяя ни единой искре света выхватить черты.
Город спал, окутанный предрассветной тишиной, лишь изредка нарушаемой далеким лаем пса да мелодичным скрипом старого флюгера на ветру. Соловей, чутко ловя каждый шорох и дуновение ветра, избегал прямых, мощеных дорог и отблесков редких факелов, мерцавших у сторожевых башен. Он скользнул в город через один из давно позабытых проходов, словно призрак из глубокого прошлого, чье появление никто не ждал и не должен был заметить.
Едва конь пересек незримую черту городских стен, Соловея охватило двойственное чувство: чуждости и одновременно какой-то древней, неизбежной принадлежности к этим камням. К земле, что отвечала ему лишь молчаливой, глубокой тишиной.
Выбрав самый невзрачный и захудалый постоялый двор "У Седого Коня", притулившийся на пыльной окраине, подальше от глаз и шума центральных улиц, Соловей спешился. Приземистое строение с бревенчатыми стенами пропахло кислым пивом, мокрой шерстью и потным людом. Казалось, оно специально было создано для тех, кто искал забвения и не желал привлекать внимание.
Внутри, в сумраке залы, огонь в огромном очаге лениво лизал поленья и отбрасывал причудливые тени на грубые деревянные столы, за которыми сидели немногочисленные путники.
Соловей, не поднимая головы, скользнул в самый дальний угол и сделал заказ у седовласой служанки. Знал, что выглядит одним из многих, тех, кто спешит по своим делам и не желает общения, и это устраивало его как нельзя лучше. Сидел неподвижно, лишь изредка поднося ложку ко рту, но все его чувства были обострены, впитывая обрывки фраз, словно нити из пестрой канвы чужой, суетной жизни.
— Эй, Кузьма! – окликнул толстого купца с рыжей бородой, что сидел за соседним столом, подмастерье. – Слыхал, почем нынче заморский бисер берут? Невидаль! Весь городок завтра сбежится, помяни мое слово!
Купец, крякнув, вытер усы рукавом:
— Да что бисер! Мой товар завтра как горячие пирожки разберут, помяни мое слово, Яшка! Золото потечет рекой, ей-богу! Дай срок!
Мальчишка, названный Яшкой, мечтательно вздохнул, поглядывая в сторону очага.
— А скоморохи какие будут! Говорят, сам Ивашка-Весельчак пожалует! И гусляры! Сердце замирает от их песен, ей-богу, Бурый!
Старая Матрена, хозяйка постоялого двора, подбрасывая поленья в огонь, проворчала, смахивая несуществующую пыль с грязной юбки:
— Эх, Яшка, лишь бы не было худа! Прошлый раз вон как подрались у мясных рядов, поди разбери потом, чья правда! А воришек сколько набежит, прости Господи, глаз да глаз нужен! Люди нынче злые, да и жадные до чужого добра.
— Да что там злые! – отмахнулся седоусый возница, поправляя пояс. – Главное, чтобы Барин наш, что в соседнем уделе правит, пожаловал. А уж он, говорят, щедрый, коли по нраву что придется! И Князь, шепчутся, быть может, почтит ярмарку своим присутствием. Тогда уж точно развернутся, не поскупятся!
Соловей слушал, слегка ухмыляясь, но не встревая в разговоры. В этой болтовне, в суетливых разговорах о ценах, сплетнях и грядущем веселье были лишь отголоски поверхностной жизни. "Наивные," – пронеслось в его мыслях. – "Ничего-то они не подозревают, суетятся о своих монетах да шелках, о том, кто какую сделку завтра обернет, а о главном и помыслить не смеют." Звонкий смех и праздные разговоры казались ему легким пухом, что вот-вот развеется от дуновения ветра.
Вкус у похлебки был такой, что и собака не всякая примет. Соловей скривился, понимая, что надо доесть, дабы восполнить силы. И тут же осадил себя. Не время было думать о прихотях желудка – впереди дело стояло куда важнее, чем плохо сваренное месиво. Надобно дело вершить, а не язык тешить.
Отодвинув опустевшую посудину, вытер рот и встал, движением бесшумным, словно тень, что отделилась от самой тьмы постоялого двора. Ни одна душа, что коротала там ночь, пакы* не заметила его ухода.
Выскользнув наружу, оказался в объятиях еще спящего Энск-града. Улицы были глухими, темными, пропитанными запахом сырой земли и вековой древесины. Легкие, уверенные шаги коня почти не нарушали тишины. Лишь редкий скрип кованой подковы о мощеный камень нарушал безмолвие.
Соловей двигался через лабиринты узких переулков, направляясь к определенному месту. Место это он знал, чувствовал его, как чувствует старый волк тропу в дремучем лесу. Там ждал тот, чье появление было столь же необходимым, сколь и его собственное.
"Да, именно здесь," – прошептал Соловей. Его голос был тих, но отчетлив в ночной пустоте, словно шелест ветра в густой листве. – "Именно здесь, до первых петухов, пока город еще дремлет, и ничья глазастая не видит." Он слегка погладил коня по широкой холке. Верный спутник, словно понимая безмолвный приказ, тихо фыркнул. "Скоро... скоро всё иначе заиграет," – продолжил Соловей, его голос стал чуть более твердым, наполненным предвкушением. "Ярмарка зашумит, люди засуетятся... а потом..." Он запнулся, и тень улыбки мелькнула на его устах, оставаясь незамеченной в темноте. Потянул поводья, направляя коня дальше, в самое сердце просыпающегося Энск-града.
*пакы – снова
Борис Северин:
Тридевятое Царство, Тридесятое государство. Волконское княжество. Ночь перед походом в Энск-град
Я видел свет в глазах,
Как же жёг всё этот свет…
Видел, как он потух,
Упал и разбился о снег.
Разрез луны молчал
И наблюдал этот побег.
Он верил в новый день.
Тима ищет свет – Новый день
Волконское княжество, расположенное на северо-западе от Тридевятого царства, Тридесятого государства, со всех сторон окружали древние густые леса. После коротких междоусобных распрей на этих землях стало спокойно. Наплодилось всяких зверей, птиц, рыб. Живность не били бездумно, так как это противело природе. Почва, что издревле славилась плодородием, хоть климат и не позволял растить особо теплолюбивые культуры, всё же приносила грибы, ягоды, корнеплоды и яблоки. А благодаря грамотному управлению рода Севериных изобилие этих земель приумножалось.
Солнце, нежаркое, но приветливое как старый пёс дворянской породы, днём облизывало кроны могучих елей и сосен, а ночью менялось местами с сестрицей Луной – девой переменчивой, пританцовывающей под свой завораживающий, уникальный ритм. Она словно чёрная кошка тёрлась блестящей шерсткой о ноги жителей княжества, пробуждала в них животное начало и ускользала с первыми лучами рассвета, обещая вернуться уже в другом настроении и состоянии.
Лес поглотил сумрак вечера, но это не мешало Борису видеть дорогу – он с рождения знал здесь каждую пядь земли, каждое дерево и нору. И все же с недавних пор наследник княжества не любил находиться в лесу один – так он вновь оставался наедине со своими мыслями.
«Выбор есть всегда, а если его нет, то ты просто плохо смотришь», поговаривал отец, главный человек Волконского княжества Аркадий Северин. Не совсем человек. Оборотень. Ведь все, кто жил на этих землях, рождались волками и до 5-6 лет крепли и росли в зверином обличии. Все, кто проходил через первые болезненные трансформации и научался контролировать агрессию, получали возможность жить праведно и, главное, охотиться. Это было нужно не только для развития навыка у молодняка, но и выброса лишнего адреналина, освобождения «внутреннего зверя». Жажда крови и охоты у волков в генах. Лес каждый день звал их запахами и звуками, возможностью погоняться за теплой плотью, ощутить ее вкус на языке. В младшем возрасте оборотням сложно справиться с этой жаждой, их обучают взрослые, опытные, старшие по иерархии. Им объясняют цену любой жизни, рассказывают как держать баланс в каждом звене пищевой цепочки. Мясо можно вырастить и купить, но азарт первой охоты, радость от нее, спектр ощущений не приобретешь ни за какие деньги.
В Волконском княжестве было спокойно. Все, кто осознал, принял, научился грамотно применять свои силу, скорость и мастерство боя, защищали это место. Кто знал, что княжество - земли оборотней, молчали. А кто совался со злобой или по жадности, не возвращались.
«В лесу есть только ты и твой волк. Тебе нельзя бояться ни себя, ни его, ни других», часто повторял отец. Но именно страх убил в Борисе желание идти за своей мечтой. Надежда стать главой не только княжества, но и большой крепкой семьи, желание иметь светлый уютный дом осталось позади, где-то в прошлом. Сейчас он выстроил свою жизнь из кусков разорванной плоти врагов и осколков души, потерявшей истинную вторую половину. Жизнь неплохая. Почти нормальная.
Оборотень продолжил постигать науку вождя стаи, разбираться в минералах и древесине, помогал добывать зверя для продажи пушнины, баловал племянников, а дни гона проживал в одиночестве в лесу, предпочитая охоту разовым встречам с сильными и красивыми волчицами княжества. Мысли о том, чтобы связать себя хоть с одной из них, у него не возникало. После гибели пары Борис перестал верить в то, что кто-то снова сможет занять его сердце. Лучше быть одиночкой, чем врагом себе. Будущий альфа стаи оборотней был в этом вопросе весьма категоричен.
«Если начал бежать, то тебя никто не остановит, только ты сам» сказал однажды отец во время похода в лес вдвоем. Они возобновились, когда дикая стая убила предназначенную Борису волчицу Мирославу. И хоть чужаки поплатились за это жизнью, Северина до сих пор жгло под кожей горькое чувство неудовлетворения. Пришлые давно перестали страдать, а он до сих пор с горечью греет в памяти с каждым днем расплывающийся образ, воет на Луну, призывая вернуть ему кусок души. Но ночная спутница по-прежнему остается молчаливой и танцующей, будто знает то, чего Борис еще не ведал.
«В нашей крови сильная потребность защищать. Именно поэтому в Энск-град я отправляю тебя, а не младших сынов. Игнатий хорош в торговле и финансах, Казимир пока мал для дипломатии и войны. Так что поедешь ты. Князь Мстислав – мой давний соратник, нельзя оставлять его одного в беде», произнес отец сегодня на вечернем собрании совета. Как сын Борис не мог не подчиниться. Как оборотень, недавно потерявший невесту, не хотел ехать. Как волк скулил, прятал глаза лапами и тянул цепь. И чтобы облегчить ему временное расставание с родными местами, оборотень отправился в лес. Не чтобы еще добыть товара для продажи, а чтобы позволить звериной сущности взять верх. Хоть на время перестать мучиться человеческими думами. В образе крупного сильного волка Борис пришел к старому дубу, месту, где они с Мирой проводили все свое свободное время, где хотели провести брачную церемонию и зачать сына. Месту, где ему мерещилось, что утраты нет.
«Ты забудешь плохое, сын. Будешь помнить только хорошее и жить настоящим», твердил мудрый отец. Борису хотелось в это верить, но пока не получалось. Он вглядывался в кору старого дуба, пересчитывал отметины от когтей Миры. Новых не появлялось. Чувство вины и отсутствие веры в то, что он снова может полюбить, делало Северина малообщительным и нелюдимым. Разорванная связь с истинной парой не позволяла ему жить как раньше. Но природа и обстоятельства диктовали свои условия – гнали в чужие земли, звали в бой. Пусть даже с неизвестными пока врагами. Пусть даже смертельный.
– Неспроста на твою невесту охотились пришлые. Кто-то их надоумил. Кто-то хочет не просто Тридевятое царство, Тридесятое государство, а все наши земли. Ведь известно, что для волка потеря пары равноценна смерти души. А тут ты, наследник рода Севериных, будущий правителб оборотней… Так что езжай, Борис. Выведай правду да найди справедливость. А ежели великую опасность почуешь, присылай Глеба, я с отрядом приду на подмогу, – в последнем слове наказал князь Аркадий старшему сыну.
– Пути Единого неисповедимы, – добавила мать, обнимая на прощание старшего, и долго глядела вслед на удаляющуюся повозку.
Леший:
Я шел по базарной площади, улыбаясь красивым барышнями. Подмигнул одной, другой. Как все улыбаются, завидя барда. Заглянул в ближайшую бочку, ну красавец, ну красный молодец! Не имей сто червонцев, а имей настоящих друзей, как говорится. Яга перед каждым выходом в стольный Энск-град накладывала на меня заклинание. Негоже девицам да молодцам смотреть на зеленого лешего, да и кто тогда песни мои слушать будет? А голос у меня от бабушки, чистый словно горный ручей. В лесах когда пою, все живые твари собираются послушать. Правда песни мои не для людских ушей, своеобразные. Но Яга удружила, написала мне песни для народу. Вот с ними я и выступаю на ярмарках, да праздниках.
Богатая широкая торговая площадь в Энске-граде. Да базарный день нынче, любо дорого смотреть, сколько народу собралось. Вот значится я и пришел спеть честному народу. Да Яга и Кощеюшка обещалися прийти, поддержать так сказать. Инструменту у меняя особо не было, флейта лишь самодельная, но люду обычно и не надо было изысков, запросто так меня слушать было отрадно их сердцам. Знали бы, кто под личиной барда, ох веселье бы было. Я усмехнулся. Сколько лет живу, а не надоедает народ дурить.
Я прошелся вдоль рядов, купил себе на заговорённые Ягой же червонцы бублик да бражку. Надкусил сладкое тесто, по телу тепло разлилось. Эт ток говорят, что Лекшие всякой гадостью питаются, да врут все. Я и бублики, и похлебки теплые люблю, а уж брагу… Я сделал большой глоток. Ух хорошо!
В центре площади был небольшой помост, на котором выступать можно, дав плату небольшую страже столичной. Я сел на помост и стал выглядывать своих друзей - душа требовала веселья. Поднес флейту к губам и начал наигрывать потихоньку мелодию, да людей к себе привлекать.
Светорада:
"Жена из меня плохая, зато ведьма хорошая — борщ получился поганенький, зато зелье отменное!!! ". Автор не известен.
Светорада Мстиславовна я.
Дочка князя Энского.
Любимая. Наверное.
Наверное, оттого, что батюшка, чувствую, да что уж – знаю, строит планы иные на судьбу своей кровинушки.
Что и полагается: замуж ради укрепления града Энска, силы и политической стабильности. Да, в этом я, как дочка его, тоже понимаю, все же в будущие правительницы готовили, не просто тебе девка. Хотя нам, женщинам, правление лишь из-под полы, знамо дело, на нас – дом, двор, детки. Наверное. Судьбы такой себе я не вижу, а как там оно сложится. Нить свою не вижу пока. Да и глядеть не хочу. Страшно знать, что на роду написано. И пра моя молчит, только метлой отмахивается. Мол, знание, девонька, сила. Страшная сила. Мне, как говорит, не нужная. Однако ж видит что-то, знает, только молчит. Боится, что не смогу верные решения принять, знанием о судьбе располагая, наворочу дел…
Светка княжна я пока. Рода наследница. Так тому и быть. До поры до времени.
Я … и какая я?
Говорят, что красавица, но страшная. Мол глаза такие, что ух. Зато косы медные до пояса. Ну тут все как положено, честь по чести, сказано ж: ведьма. Наверное.
Мать моя Денница - утренняя звезда значит, считалась ведуньей.
Не по роду она князю была. Да влюбился видать. Хотя, в то время он и князем не был: старшему брату княжить положено. Ан погиб в бою. Сложно пришлось моему молодому батюшке.
Бабка моя – Веледара - так и того хуже, ведьмой считалась, а о прабабке я, пожалуй, промолчу. Ее имя нельзя просто так назвать. Верят люди, что она зло великое. Эх, ничего, глупые, не ведают, дальше носа своего не видят.
Так вот я. Светка княжна на выданье.
Слышу, как березки-сестрицы с ветром играют, Стрибога-батюшку к себе зазывают, в дробном стуке дождя по оконцу ощущаю, как злится батюшка Даждьбог от Перуна великого громовержца забав: что сечет тот ливнями урожай взошедший. Домовенок у нас завелся, с котом моим Коргорушем играется. Мелкий, молодой, дразнит старого усатым. А Коргоруш что? Лапой отмахивается, молоком делится.
Знаю я, сама не знамо откуда, какая травинка да былинка от хвори поможет, дух укрепит али любовь туманную подарит. Сами они в руки просятся, себя называют.
Вижу я как души, не упокоенные по двору шастают. Просятся на волю, к солнышку. Особо душ много в Велесову ночь, когда покровитель мой, по доброте своей, открывает врата между мирами Яви и Нави, истончая грань, дозволяя душам умершим навестить живых. Я тогда рябиновый венок плету ветку к веточке, чтобы духов злых отогнать да свечи по дому жгу. К костру – не хожу. Много их там, тяжело чувствовать, шепот и просьбы их слышать. Кто-то будто бабочка летает, а кто-то и чудищем лесным предстает…
В общем, их я не трогаю. Боязно. Хоть умершие и не вредят живым, коли, те их не зовут.
Был случай, мамка одна сынка своего звала. Не спала, сама как тень стала. А не упокоенные они что? Им сила жизни добровольная - в сласть. И ведь не помнят они …не чувствуют … нет, они за ниточку призыва жизнь с живого тянут, о своем благе думают, человека убивают.
Увидела я на площади мамку эту. Пожалела, хоть и страшно мне стало до ужаса.
Плохо потом было мне, ой худо. Пра моя сказала: не умею силу контролировать, чуть всю не отдала, до капельки.
Сколько пришлось по лесу гулять, с соснами да дубами обниматься, силу из их источников подпитывая.
Нет уж, лекарское дело мое. Людям да скотине, зверю лесному помогать.
Полетать, правда, дюже хочется да и сила ворочается, выхода просит... Но для того надо ведьмой в полную силушку стать. Обряд пройти. Невинность утратить. А я… боюсь. Нет, не того, о чем вы подумали. Суть единения живого мне понятна по природе моей и по наблюдательности, не без этого. Не этого боюсь. Ведьмой быть опасаюсь. Путь нам тогда заказан дальше, в мире человеческом. Мать моя от силы дара отказалась. А я…
Я - добрая, как и все в роду нашем, людям помощница.
Правда, было дело и зло творила. Но то - по обстоятельствам.
Батюшка ж сватает меня. Ага. Прибыли, значит, как-то женихи. Один больно ретивый попался. Не принимает отказа, что собака бешенная себя ведет. Сцапал меня в уголку, и давай за руки… Уууу! Как представила тогда, будь я богатырем, как дала б в морду его наглую. Зашипел Коргоруш, что за мной везде шастает! Налетел ветерок, подол обласкав, с рук следы смыв смрадные, а жених откинулся в сторону. За нос держится, синим наливающийся. Кровь сплевывает. Глаза его не забуду. Как и он - мои. Не ждала я от себя такого вредительства, осторожнее нужно думы будущей ведьме обдумывать. Убежал жених с проклятиями, кровью харкая. А мне, что его слова, злобой напоенные? Как были - собрала и растворила, а могла б - в спину ему послать!
Но пошла после того случая молва нехорошая… будто и впрямь ведьма я злющая…мол, одним взглядом убить могу… а какая ж с меня ведьма, ежели обряд не прошла? Так-то дела добрые… надо было, чтоб еще… нет, не злись, Светка, а то женишок, хоть ужо и за тридевять земель, но укакается.
Даааа… зато желающих жениться поубавилось, нет худа без добра, что и говорить!
Светорада:
Терем князя.
Где-то во времени для понимания: с кем вожусь да как развлекаюся...
"Большинство книг о ведьмовстве скажут вам, что ведьмы работают обнаженными. Это потому что большинство книг о ведьмовстве написано мужчинами".
Терри Пратчетт, Нил Гейман. Добрые предзнаменования.
Мое дыхание мешается со стонами берез и мощными ударами ветров, доводящими до пика…
В горнице темно, только пара свечек, в княжеском доме можно и не лучины жечь. А мои я сама делаю, травки защитные добавляю. Они и аромат дают упоительный и незваных гостей отпугивают.
С улицы вернувшись, жду грозы. Там, в предчувствие буйства Перуна, бабы, ветрогонки, затеяли спор. Я не слушала, каждую по плечам огладила, успокоив сердца, предчувствующие разгул непогоды. Мне не в тягость. Перун со Стрибогом коловертить будут, тут любая душа взволнуется.
В оконце стук. Смотрю сквозь слюду. Ветреник молодой внутрь просится, рассказать, что видел, похвастать силушкой растущей. С ним мы в полях уже встречались. Юн, озорник, все норовит подол задрать да бедер коснуться.
«Не до тебя, - смеюсь, отмахнувшись, - все свечи мне затушишь, шум по дому поднимешь, девок шалостями растревожишь».
Рукой прочь отогнала, что лебедь крылом взмахнула: служба тебя зовёт, Стрибог гневаться будет.
Улетел … да с разгону защелку на оконце снес. Ох, набрал силы, баловник.
Ворвался. Я улыбнулась, что оскалилась, негоже наказу ведьмы не внимать: боги твои потом с меня спрос держать будут.
Свечи моргнули. Пламя дико затряслось в ужасе перед недовольством моим. Ух, Ветерок, ты играй да не заигрывайся!
Погасли свечи, затрещав. А Ветерок ластится, руки обвивает, длани целует, за талию охватив, в глаза заглядывает. Разбудила гроза в тебе темное.
А за окном ветры - братья его - тучи черные тяжелые, налитые водой, гонят. Не вижу, чувствую. Вот-вот разразится гроза. Стонут березки во дворе, спины прогнув под силой супостатов налетевших, силушки их взять желающих. И рассыпаются, как длинные власа, листья зеленые, покорно склонивших головы дев, в пестрый, бело-черный наряд одетых.
А Ветерок молодой все кружит подле меня, ласки просит. Ох, охламон. По нраву ему ведьма, шепчет.
Закружило все снаружи. И в душе моей от шепота пронзительного страстного.
Порывы двор метут, пыль вихрями взвилась. Стонут березки, ветрам отдавшись, покорились, бедные. И рады власти удовой, и разлука ждет, пусть и себя отдали.
И друже мой, Ветерок - Сивер, хочет голову задурить, заставить спину склонить, волосы с кос расплести. Сорвал косынку простую с головы: летает, играется.
Ан первый раскат далекого грома испугал его. Замер. Все ж молодой, озорник безглуздый!
Выронил косынку: сверкнув напоследок красной зарей, унеслась она в окошко, на радость остальному молодняку.
А гром все силу набирает. Земля дрожит, будто табун на по ней кто гонит.
Зашумели капли, ударив. Музыку играют, ведьму в хоровод зовут.
Сиверко прохладными дланями оглаживает, косы перебирает, липовым цветом воздух наполняет, манит.
Новым порывом створка щелкнула. Посыпались искрами слюдяные осколки.
Старый Посвист пожаловал. Силушка в нем лютая. Гонит холодные бури, горницу вымораживает. Ан недоволен, что младший из войска его отбился?
Сиверко под ноги мои нырнул, подол развивает, тело прохладой оглаживает: мол, не выдавай меня.
Злится Посвист старый, да не за то. Давно он в дружбе со мной, не один хоровод мы с ним ужо вели. Много ласк в ельниках да среди дубов, Перуновых детей, подарил он мне, в ветвях сплясав…
Ухватив, закружил. На Сиверко рыкнул, откинул о стену. Взвыл свистом Ветерок. Обижается!
Что ж вы все в глаза мои заглядываете: не бывать ведьме с ветрами, вам вон березки в развлечение.
Не желает отказа старый, за запястья схватив, по рукам ведет, выю сжав, лицо в горсть собрал, скалится бородатый. Ланиты ледяными перстами оглаживает, уст коснуться тянется…
Взревновал Сиверко. Да как прыгнет!
Сцепились ветры, косы мои расплели, власа золотом развились, огонь в ветрах раздувая. Смеюсь над ними, глупыми!
А они, каждый к себе прижимает, своей звать желает. Носятся, окаяные, кружат! Все в горнице перевернули, пух с подушек полетел, а я лишь хохочу в ответ: сейчас вам Перун да Стрибог о службе то напомнят, распутники.
Закружили меня напоследок, обняв, почти воедино слившись. До потолка подняли. Вот… Лечу?
И как есть. Громыхнуло так, что не каждый на ногах устоял бы!
Посыпались молнии. Трубит Стрибог, Перун серчает.
Расцепились ветры, руки мои бросили так, что чуть не рухнула на пол.
Сиверко поддержал, бесстыдник, прям под гуз подхватив!
Старый же, уст моих перстом большим ледяным сухим коснувшись, рванул в окошко, завыл от жажды, в двери стуча и капли дождевые раскидывая, ветры младые нагоняя, люд, задержавшийся, с ног сбивая.
Следом и Сиверко, обормот, собой довольный, ринулся, с березкой-девицей сплелся, жажду изливая так, что ветви затрещали, обломанные, на земь рухнули.
Знай свое место, стар и млад, ведьму так просто не взять… Воля и сила мне на то и дадена!
Борис Северин:
Волконское княжество – Энск-град (центральная торговая площадь)
Дорога в соседское княжество в волчьем обличии заняла бы менее суток, но небольшой отряд из двух оборотней был вынужден ехать на повозке, запряженной лошадью. Кроме просьбы о помощи в сообщении от князя Мстислава говорилось о торговых делах, новом ярмарочном дне, базаре, на котором ждут товары из леса. Издревле оборотни привозили в Энск-град его дары. Из пушнины: тушки соболей, куниц, горностаев, белок, лисиц и норок, а также шкуры оленей, лосей и медведей. Из ягод: бруснику, чернику и морошку. А еще среди людей ценилась необычная и редкая дурман-ягода, из которой колдуны и знахари варили и сонный отвар, и приворотное зелье. На оборотней та ягода не действовала, потому и продавали ее Северины без опаски за себя.
Также возили в Энск-град грибы, мёд диких пчёл, древесину редких пород, ценные минералы и камни. Полученные деньги часто тратили тут же, покупали семена, изделия кузнецов да гончаров, камни самоцветные, восточные пряности и специи, чаи, кофе, ткани, музыкальные инструменты, сахарные леденцы и другое. Всем такая торговля была выгодна.
Борис лишь несколько раз бывал в Энск-граде и то мельком, торговле предпочитая охранять границы территории. В тот раз, когда стая диких ворвалась в Волконское княжество, он как раз находился на другом краю малой родины, разгребал завалы. Будто специально легло на дома приграничной деревни многовековое древо. Потому и не успел спасти любимую. Только то, что связь с истинной оборвалась, в сердце почуял боль адскую и завыл во всё горло.
Обычно на базар ездил средний брат Игнатий, он в отличие от Бориса всегда был словоохотлив, улыбчив и товар продавал на раз-два. Особенно меха соболиные, песцовые да лисьи. Они среди викингов из северных земель популярностью пользовались. Зимы у тех бывали посуровее, чем в Волконском княжестве, зверя водилось меньше, а шерстью волчьей обрастать конунги не могли, вот и покупали постоянно пушнину. В прошлый базарный день обещались снова заглянуть. Потому Борис первым делом, как добрался с другом до рынка, поставил телегу в закрепленном за ними месте.
Пока лошадь пила и кормилась припасенным овсом, развернули с Глебом, который чувствовал здесь себя как дома, прилавок и повесили над ним кусок бересты с гербом Севериных, на котором буква «С» витиеватая красовалась и волк под Луной. Помимо блестящих на ярком солнышке тушек выложили весь товар: моченые ягоды морошки да брусники, сушеный иван-чай, соленую форель, вяленое мясо лося, оленя и даже медведя. Принялись записывать заказы на камни, древесину, руду, камни и вокруг глядеть. Какофонию звуков и запахов Борис с трудом воспринимал, волк внутри чихал, тряс головой, рвался обратно в родной лес. Северин только успевал мысленно накручивать цепь, не давая ему вырваться. Волком обращаться пока было не нужно и опасно.
– Князь Борис Аркадьевич, ваше сиятельство… – с поклоном обратился соратник.
– Уймись, Глебка, можно по-простому, пока нас не слышат. Чай вместе с волчат росли.
Замялся друг детства, принялся булыжники под ногами рассматривать, будто никогда не видывал. Каждый месяц на базар этот ездил.
– Да не молчи, не съем, – по-доброму усмехнулся Северин.
– Хочу до терема княжеского добежать, на дочерей Мстислава полюбоваться. Красоты невиданной те девицы. И подруга их, дочь купца Купава, тоже.
– И часто тебе мой братец Игнатий разрешал такое проворачивать? – Нахмурился Борис, не зря Глеб тушевался. – Давно тебя не трепали за холку, друже. Как освободимся, исправлю. Ведь не тебе на девиц тех любоваться, у отцов их, наверняка есть планы на сватовство.
– Так я же без злого умысла, из любопытства… – замолк, погрустнел тут же соратник, подвел себя неосторожным словом под гнев княжеский. Решил исправлять доброй службой, стал кликать покупателей, зазывать. Бойко пошла торговля.
– Где мы сегодня отдыхать будем, Глеб? – в минуту затишья спросил Борис. – На постоялом дворе опять?
– А то ж. Там кормят хорошо, мебель добротная, девицы приветливые.
– Опять ты за своё, – хмыкнул князь. – Торгуй лучше. Вон сколько народу. Небось и княжны за пряниками расписными наведаются, и подруженька их.
Повеселел с тех слов оборотень, а Борис примостился на телеге, отпил принесенной водицы колодезной и углядел идущего к ним викинга. Не обманул конунг, приехал за пушниной. Быть товару проданным.
Ульф Железнобокий:
Из-за острова на стрежень… (а, не тот текст)
Река сделала последний поворот, и показался Энск-град в легкой утренней дымке.
Я вдохнул свежий сырой воздух и во всю мощь завопил:
– А ну-ка, ребятушки, поднажали!
Стоящий рядом Снорри Одноглазый потер ухо и поморщился.
– Хотел бы я, чтобы кто-то, хоть раз, вот таким же басом у тебя над ухом гаркнул.
Я расхохотался и хлопнул кормчего по плечу.
– Кто первым на торжище прибывает, тот самую лучшую цену получает.
– А кто первым к княжескому столу прибывает, тот больше всего чаш выпивает, – не остался в долгу Снорри и пошел к носу, покрикивая, чтобы гребцы поднажали.
Хотя, как таковых, гребцов на моем драккаре нет. На веслах сидит дружина, и это мое решение. Нет на моем драккаре рабов, только свободные люди. И на веслах ходят, и парус ставят, и топором работают в драке, и языком на торжище. Работы много, только успевай поворачиваться. Но недостатка в желающих попасть в мою дружину нет, потому что все знают: Ульф Железнобокий, младший сын ярла Инвара Вилобородого, платит щедро, а добычей и барышом делится честно. И дружина у меня отборная, проверенная. Правда, подистосковалась за долгий переход по твердой земле да по настоящему делу.
Ну, так вон оно, дело-то наше. Стоит в лучах утреннего солнца, сверкая белыми стенами.
Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят (и снова не тот текст)
Якорь брошен, причальные канаты привязаны. Перед тем, как отпустить дружину в город, держу слово. Они переминаются с ноги на ногу и бросают нетерпеливые взгляды на берег. То, что я говорю, они слышали много раз, но знаю я эти головы – оттуда ветром все легко выдувается.
– И последнее. Девок не красть. Повторяю. Девок. Не. Красть. Даже очень пригожих.
Раздается смешливый рокот пары десятков луженых глоток.
– А если сама да по доброй воле?
Это Одд Красный, прозванный так за цвет шевелюры. Вопрос не праздный, девки Одда любят – то ли цвет волос, то ли еще за что. С ним пойдут и по доброй воле. Да мне куда их?
– Пяток, не больше! Уж сами промеж собой решайте, чьи будут.
Парни тыкают друг друга кулаками, начинают галдеть.
– На берег! – даю долгожданную команду. – Фроуд, в полдень на главной площади
Мой помощник кивает. А пристань сотрясается от спрыгивающих на нее варягов.
Налетай, торопись, покупай живопись (вроде снова что-то не то)
Вовремя я на торжище прибыл. Уже все уважаемые люди товар развернули, разложили. А кто не развернул, то либо лентяй, либо товар никудышний. Все одно с такими дело иметь – себя не уважать.
Я прошелся по торговым рядам, примечая товар. И тут блеснули на солнце такие соболя, что аж глазу больно. Я отвернулся, не выдавая вспыхнувший интерес. Оглянулся искоса. Ага, те самые, с земель волоконских, что брали в прошлый раз. Знатные соболя. Да и прочая пушина хороша, товар первосортный, зимой нашей проверенный.
Мне к свадьбе Хенрики, да к своей собственной, товару много надо. Я прошел до конца ряда, сделал еще один круг по площади базарной – для виду. А потом вернулся обратно к примеченному товару. Другой человек нынче пушниной волоконской торгует. Имечко того не припомню, а лицом другой.
И глаза такие… Что по ним сразу видать – торговаться будет отчаянно.
Ну, так и мы это умеем, знаем, практикуем.
Я подошел к выложенному товару, но трогать не стал сразу, правила знаю. Сложил руки крестом на груди, подбородок вверх.
– Почем товар твой, мил человек?
Купава:
В светлице терема, что высился над торговыми рядами, купеческая дочь Купава тихо сидела у резного оконца. Весь Энск-град уже дышал нетерпеливым ожиданием, воздух был наполнен предвкушением завтрашней ярмарки, но для Купавы это ожидание имело особый, теплый оттенок. Ее сердце томилось не столько от гомона, что должен был вскоре зашуметь на площади, сколько от мысли о возвращении батюшки. Вот уже третью седмицу он странствовал по дальним землям, собирая невиданный товар к главному торгу года. И Купава знала: отец, хоть и строг в делах, всегда помнил о своей единственной дочери, и непременно привезет ей нечто особенное.
Она отвернулась от окна, и ее взгляд упал на большой сундук, где хранились лучшие наряды. Сколько уж раз она перебирала их! Что привезет любимый батюшка на сей раз? Может, шёлк цвета небесной лазури, что так дивно ляжет на расшитый сарафан? Или, быть может, индийскую ткань с невиданными узорами, которых еще не знавали в Энск-граде? А если жемчужные нити, что будут мягко лежать на девичьей шее? Или янтарь, что хранит тепло солнца, для тяжелых кос?
Купава не могла сдержать легкого вздоха. Отец всегда умел удивлять, и ее мечты кружили, словно мотыльки вокруг огня.
Представив себе завтрашнюю ярмарку – звон монет, гомон людской, запахи пряностей и свежего хлеба, крики зазывал и веселые наигрыши гусляров – девица поднялась. Надо быть готовой к встрече и к самому большому празднику в году.
С легким трепетом она распахнула ларец, из которого повеяло ароматом сухих трав и тонкого полотна. Ее рука скользнула по гладкому сукну праздничных душегрей, по кисейным рукавам сорочек, по расшитым серебром и золотом лентам. "Какое же выбрать?" – прошептала она, присматриваясь. Быть может, алый сарафан, что выгодно подчеркнет румянец, или зеленый, цвета майской травы, чтобы лебедушкой плыть среди толпы?
Купава взяла гребень с каменьями и принялась расплетать косы, готовясь заплести их заново, украсить новыми лентами, что уже ждали своего часа. Завтра она должна быть прекрасна, не только ради ярмарки, но и ради батюшки, который непременно вернётся усталый, но довольный, и его глаза засветятся радостью при виде нарядной дочери. Она словно слыхала уже стук его повозки по мостовой, чувствовала крепкие объятия, и эти мысли были слаще любого заморского пряника.
Яромила:
В центре капища, на высоком деревянном помосте, стояли величественные идолы Перуна, Даждьбога и Мокоши. Перун с серебряной головой и золотыми усами, Даждьбог с солнечным диском, Мокошь с веретеном и рогом изобилия.
Перед каждым идолом — свой алтарь. У Перуна каменное кольцо, где лежат мечи, щиты, стрелы. У Даждьбога — украшенный золотыми лентами и цветами. У Мокоши — алтарь с веретеном, кувшинами с водой, венками из колосьев и льна.
Княжна Яромила спешно прошла вдоль ограды — резных столбов с изображениями солнца, молний, птиц и зверей. Бросила взгляд на стены храма, покрытые сложной резьбой: здесь и сцены битв, и праздники урожая, и изображения небесных светил. На деревянных поверхностях виднелись символы солнца, молнии, воды, земли, а также магические знаки-обереги.
Княжна опустилась на колени перед женским идолом, поднесла ему сноп свежих колосьев на алтарь.
- Услышь меня, мать-Мокошь. Не оставляй - прошептала Яромила. В тот миг думала она о своей матери - княгине Злате, чье доброе лицо так напоминали черты резного идола.
Подношение Перуну было иным - скифский короткий кинжал отличался от прочего оружия, что бросали верховному богу пришедшие в храм.
- Направь Перун мою руку, пусть не дрогнет. Пусть осуществится задуманное.
Яра на мгновение закрыла глаза.
- Яромилушка...где же девочка наша? Куда подевалась? - ласково приговаривает княгиня, прекрасно видя, как торчит край сарафана маленькой дочери, притаившейся за шторой.
Девочка слышит мужские тяжелые шаги. Это отец. Она не видит, как мать, улыбнувшись, кивает князю на штору:
- Пропала дочка...не знаю где искать.
- Что же и драккар не пойдет смотреть? - нарочито громко произносит князь Игорь - поутру приплыл с диковинками из северных земель...
Яра от нетерпения одернула штору.
- Пойду!
Князь с княгиней переглянулись, Игорь засмеявшись, подхватил дочь на руки.
- Нашлась, егоза!
Счастливый смех того дня в княжеских покоях на чудесном острове Буян вдруг скрывает темнота. Постепенно надвигается эта туча, перекрывая свет...
Она не помнила, как налетел Змей Горыныч. Только крик матери в ушах стоит, да запах кострища.
Яромила открыла глаза, выныривая из воспоминаний и смахнула слезу, предательски скатившуюся по щеке.
Что это? Идол Даждьбога. Что-то темное по нему сочится...будто кровь. А следом и остальные идолы. Свечи в храме разом потухли. Надвигался на нее Даждьбог всей своей силою - не сбежать.
Княжна отшатнулась, да так что опрокинула алтарь, на котором стояли подношения, расплескала воду из кувшинов. Марево исчезло. Холодные идолы по-прежнему безучастно взирали на нее. Но ясно стало - не приняли боги ее подношений.
Яромила вышла из храма и подставила лицо под лучи утреннего солнца, которые должны были разогнать все дурные мысли.
- Веселинка, вот ты где - княжна нашла девушку недалеко от храма и улыбнулась - Достала, что просила?
- Ага - та указала на корзинку со свежими калачами, купленными на базаре.
У храма всегда толпились калики да странники, иногда и детишки малые. Принялась Яра с помощью Веселины раздавать калачи. Уже почти все раздала перехожим, когда шла мимо одна дородная баба в вышитом платке и покачав головой, сказала:
- Ээх, у кого хлеб берете! Погибель она принесет всем. Как Змей прилетит - мужья наши, сыновья ее защищать пойдут? Спалит он их, как на Буяне ...- под конец деланно запричитала она.
- Да ты на кого... - начала было Веселина, но Яра ее остановила.
Подошла к бабе, зыркнула так, что та попятилась и четко произнесла:
- Корова твоя телиться больше не будет.
Подобрав со страху платок, баба быстро удалилась восвояси.
- Княжна, а правда что ли...телиться не будет? - изумленно спросила Веселина.
Яромила обернулась и рассмеялась.
- Я разве ведаю, Веська? Не знаю даже, если ли у нее корова.
- Зря вы так. Баба эта...язык шо помело...разнесет худое...
Яра пожала плечами, а потом взяла девку за руку.
- Ну ее, побежали лучше на ярмарку. Там, говорят, купцы привезли кренделей заморских, таких я еще не пробовала.
Светорада:
Ярмарка.
И зачем только я Радмилу, мою сенную девку, послушала?..
Не люблю я, когда народу тьма. Приходится отключаться, чтобы не слышать все эти мысли… Нет, есть и добрые, радостные: вот петушка на палочке хлопец девушке подарил, та и рада… но есть и злые, недобрые мысли татей, ах, вот один кошель и подрезал…
Поглядела ему в след, ветерок его с ног сбил. Кошель на земь упал. Зашумела толпа. Что жза каждое деяние вольное али нет, расплата будет, знай, тать.
Не могу, будто рой пчелиный в голове шумит. Дурно.
Однако ж… и на ярмарку поглядеть охото. Вот бы враз всех их будто морозом стылым … замрут, а мне самой походить, поглядеть на дива всякие, на ткани, на утварь да на хлеба и булки пышные, ох уж больно я до сладкого охоча!
А Радка тянет куда-то. Глядеть да трогать. Да ведь и не каждой вещи касаться стоит! У всего своя душа есть. Та, что в нее человек-творец вложил. У каждой вижу отблески. Какая-то, будучи безделушкой, в дом счастье принесет, потому что мастер с любовью ее делал. С любовью разной: кто сам любил, о друже сердешном думал, кто просто дело свое любит. Вот. Подковы - гляди, никогда конь в них не захромает! А вот платок - в нем любая краше станет! Но есть вещи во злобе созданные, тоже разной… вот калач, в пузе колом станет, ибо думала баба, что тесто месила, как бы муженька ее с полюбовницей да на кол посадили за распутства ихние!
Ох, и шумно! Гомон стоит. Съехались на ярмарку со всех торговых путей, что на нашем граде смыкаются, купцы, ремесленники, крестьяне, народ посмотреть да себя показать! Все из разных мест. Да еще и пляски идут - шумно…
Говорит Радка, что и иноземные торговцы пожаловали. Варяги вон. Да каки ж с них торговцы?! Вот войны, это, знамо дело… Да корабельщики знатные. Ой, любы мне их лодки. Драккары зовутся. Что чудища морские! Видала, да. Будто под килем морской зверь сидит и вдаль нестись желает. Хотела б я на таком проплыть, … да кто ж девку на борт возьмет? А я бы им ветров буйных за руки поймала да паруса раздула! Ух! Понеслись бы гладь морскую ломать. Только не знакомы мне их боги морские… боязно! То ли дело, наш дядька Водяной… да и тот, что может, то лучше и не сказывать…
Коробейники, офени, ходебщики на товар зазывают нас по пути, ох и шумно! Радка застряла: на бусы алые любуется. Ну дурна девка! Разве ж такие самой себе покупать следует? Так и говорю, чтоб искала жениха, чтоб тот ее баловал. А она стоит, рот разинув. Дала монетку, кругляши бус пальцами огладив: бери, Радка, будет тебе жених. Бери, пока ведьма силушку почем зря тратит, тебя, глупую одаряет!
Заплясала вокруг меня, что тот Сиверко, обнимает, ластится. Ох, идем ужо...
А тут и скоморохи выскочили! Зазывают люд в вертепы, любо глянуть, да! Радка аж в ладоши захлопала, как маленькая.
Поглядели. Ну благо, сии не батюшку моего клянут, а то были тут! Враз их Петрушку закружило, тучи небо закрыли! Негоже княжеские решения порочить!
Поглядели, пошли в ряды торговые иноземные. Ух и красота! И ароматы-то какие! А ткани расшитые! Любо! Иду, улыбаюся!
А Радка дальше тянет, меха глядеть… Ох, не могу я тварей убиенных обозревать… сама, в зимы лютые, только по необходимости ношу, да и те, что от боли, смертушки очищены, у коих душ невинных, стрелой пораженных, прощения испрошено, коих задобрила, резон сыскав, и требой, хоть и малой, но одарив.
Остановилась Радка, за рукав меня тянет. Здесь Волконские торг ведут. Пушнину издревле возят. Ан гляжу, здесь и варяги. Да, им-то мехами от ветров злых само то укрываться. Радка, дурья голова, на мужиков глядит из-под ресниц, ох, глупая, так и увезут тебя варяги, не такого жениха я тебе желала, когда бусами одаривала.
От Радки глаза отвожу (пусть себе забавляется), а шкуры на меня глазами злыми зыркают. Ох, и худо мне тут. Смертушкой пахнет…
Один из варягов, судя по одеянию – не простой воин в отряде, остановившись, меха осматривает. А тот, кто торг ведет, спокойно на покупателя поглядывает. Любопытно сии мужи смотрятся: один - чернобров, другой – как и все выходцы с холодных стран – светловолос.
- Пойдем, Рада, поглядели и будет.
- Ой, ну что ж Светорадушка-душа-матушка, давай ближе подойдем, оценим товар волконских!
- Радка, Радка, да ты ж с мужиков глаз не сводишь! А ну, хватит! Как вернемся в терем, так тогда, иди, развлекайся, а покамест, знай место подле. Идем, говорю! Довольно, поглядели.
Маятно мне рядом с этими душами невинно убиенными. Так, что вот-вот да чувств лишусь. Жалко мне их, хоть и понимаю, что для дела, не развлечения ради, смерти их предали… Да вот у мамки-лисы лисята одни одинешеньки в лесу осталися… воет по ним, беспокоится… Ох, худо… Жалко…
Ан слышу, понеслась мелодия. Не иначе дядька Леший люд честной своей музыкой балует. Флейта тянет звук, за душу берет. Вот лучше уж туда направимся. Музыка она ж с детства по душе мне. А как же - песнь она в любом слышится. У каждого - своя, особенная. Даже камень и тот, напевает, лежит, столетиями думу думает. Что уж про живые сердца говорить?
