Сказочные Вечеринки

Светорада:

Ярмарка.

Старый викинг поучает молодого:
— Если вы причалили к берегу английской деревушки и видите церковь — грабьте сразу её.
— Но почему?
— Если там есть церковь, то в самой деревне уже грабить нечего.

Постояла с Ягой, песню дослушала.
- Идти надо, любушка, свидимся еще… правда, будет в тереме пир… но я, глядишь, враз сбегу!
Яга головой только качает.
- Я тебе слез русалочьих обещала! А сегодня смотри – сама Дивия путь мне осветит по дорожкам: полнолуние!
- Ну коли так – приходи, всегда двери мои тебе открыты, да Коргоруша захвати, давно они с Вороном Вороновичем бесед не вели, заскучал он.
- Хорошо, не обещаю токма… кто его знает, что там батюшка решит – надо ли мне да сестрицам на пиру быть.
- Ну, в добрый путь, Светка!
- И тебе здравия, любушка!

Отошла и как раз во время! Сначала вижу Авдотью, добрую кормилицу Софьи, а потом и сестрицу мою меньшую. Ну и красавица! Знал, батя наш, кого в жены брать да род улучшать красотой писанной!
- Софьюшка! Стой!
Она оборачивается:
- Света, ну наконец-то! Всюду ищу тебя.
- А я тут, песни слушаю да Радку свою жду с покупками, за специями посылала.
- Яромилу аль Купаву не видала?
- Нет, хотя слыхала, Яра на ярмарку хотела идти. А я долго не решалася, Радка, ветрогонка, уговорила таки.
- Знаешь, что пир батюшка устраивает… - глаза у сестрицы загорелись огнем: еще бы не каждый день праздник, не каждый день увидишь гостей иноземных, рассказы их послушаешь.
- Знаю, хороводы водить будем, - я обнимаю сестру за плечи, - Песни петь да жениха тебе искать!
- А чего это мне?! Ты у нас старшая! - зарделась Софьюшка. Но права, верно то: негоже, говорят, младшую вперед старшой …
- Да на кой мне?! И кто таку дурную возьмет, - смеюсь устало: вот прям поперек мне это замужество! Что ни день, только о том и сказ! И ведьмой чтоб жить муж нужен, правда, то не обязательно, чтоб по закону… а то не смогу долго в лесу жить, ежели ведьмой во всю силушку не стану… ни дать, ни взять Чернобог надо мною куражится!
- Пошли лучше лодки варягов глядеть, а?
- Песнь у барда просила, давай, послушаем, а так к реке я б прогулялась, душно тут.
- Ах вы! - Авдотья услышала, - каки таки вам лодки?! Чтоб эти северные вас умыкнули?! Ну Светка, вечно, что удумаешь!
- Не умыкнут, мы с далека полюбуемся, милая, - глажу и ее по плечу, успокаиваю, - Мы ж дочки княжьи - кто решится? - смеюсь. А то и в нос получат, я ужо обучена!
- То они вас спрашивать будут какого роду-племени, знай, девки красные да сами пожаловали!
- Тшшш, милая, песнь пока послушаем! - не пойдут, сама схожу.

...

Илья Муромец:

Рядом в таверне и богатыри обнаружились, Вольга да Алеша. С новыми знакомыми тоже руки пожали. Борис Северин да Ульф Железнобокий, славные ребята.

Ульф окинул Илью внимательным взглядом да задержался на связках бересты. У Ильи покраснели кончики ушей. Не успел спрятать.

- Это для хозяйственных заметок, - неловко пояснил он, старательно запихивая свертки в портки.

Друзья-богатыри тоже как-то странно на него посмотрели, и Илья понял, что всех срочно нужно отвлечь свежей сплетней.

- А слыхали, - начал он, ерзая на скамье, чувствуя, как костяное писало в кармане впилось в бедро. - На Озерном крае Водяной завелся новый, да не простой, а грамотный. Теперь при переправе прошение требует подавать. В двух экземплярах.

Вольга с Ульфом начали обсуждать обстановку вокруг. Ульф сказал, что у них, викингов, все тихо, а вот по пути подозрительная тишина стоит местами.

- А кроме тишины было еще что-то подозрительное? - спросил Илья, заинтересовавшись. - Может запах какой странный, или ветки поломанные? Или портки, развешанные по соснам?

...

Борис Северин:

Таверна-харчевня, кафе-ресторан

Приглашение попотчевать приняли, что тепло отозвалось в душе оборотня. Пошли навстречу ему люди из княжеств соседних, доверяют, значит. Не с каждым они за стол готовы сесть, а тут не осторожничают. Со временем, значит, и второй лик можно будет открыть. Лишь бы не испужались клыков да когтей. Но это воины славные, в боях и не такое видавшие, не должны из-за волка запаниковать. Тем более, когда тот на одной с ними стороне. Тем более, когда тот уже стал им соратником.

Поднял голову внутренний зверь, запах еды почуяв, выбрал самые аппетитные, пряные да свежие ароматы. Чтобы ни дай Единый, не отравиться самому и дружей здоровыми оставить. Чтобы подкрепить тела их и были силы для борьбы совместной. Послушался волка Борис и махнул приглашающе рукой в открытые двери.

Вошли мужчины слаженно, за стол дубовый сели, заняв половину пространства таверны. Хозяин тут же самолично подскочил, озвучивать явства стал, нахваливая. Выбрал Борис для себя суп с грибами и сметаной, вырезку телячью с овощами томлеными и кружку кваса хлебного. Алеше Поповичу по его пожеланию заказал борща свекольного с помпушками, окорок свиной с подливой да картофелем, чарку сладкого киселя. Ульфу, привыкшего в море к рыбе, подали форель запеченную с лимоном и травами, уху с осетрами и рома морса клюквенного бодрящего. Кроме того богатыри еще суп с щавелем да на курином бульоне, пирогов да курников всяких поназаказывали, сидра яблочного, наливки, пива хмельного из солода и фруктов экзотических, заморских. Коли угощают, чего ж не заказать санкционку. А Борис и рад, что смог угодить, подсластить непростую беседу.



– Коли так дела обстоят и вам интересно мое мнение, надо бы нам будет еще раз у князя Мстислава на пиру собраться. Раз просил он помощи у моего батюшки, значит, не зря переживает да нервничает. Понимает степень угрозы. К тому же, его сын наследный возвращается, авось чего ведает. Может статься, предложит дельное, хитрость какую-то, ведь неведомо чем за границами занимался, делами воинскими интересовался али нет… Очень мне интересно на него глянуть, познакомиться. Не станет наших отцов, придется дела мне с ним вести. Хочется как прежде по-мирному, ведь от войны той только единицы выгоду имеют, – признался Борис.


Опалило сердце оборотня воспоминаниями. Как держал он на руках волчицу Мирославу убиенную и проклинал Луну, что не уберегла, хоть та только наблюдательница, не виновата ни в чем.

– Приходили к нам в княжество гости незванные, убили невесту мою да сами сгинули. Не стерпел я такой обиды, убил их тут же, не думал о том, чтобы разговорить, кровью глаза застилались в том состоянии. – Борис наклонил голову в возникшей тишине, окунаясь вновь в боль отчаянную, а когда поднял, сверкнул глазами, спрятав опять потаенное да личное. – Никому из вас не пожелаю пережить подобное. И чтобы так не случилось, нужно врага опередить на несколько шагов вперед. Уберечь надобно земли наши и люд простой. И ежели вы согласны, то давайте выпьем за будущее. Чтобы небо над нашими головами было мирное, чтобы исчезла опасность нависшая, чтобы хватило нам силушек ей противостоять. Выстоять.

После поднятой чарки Ульф поделился, что тишина по берегам его заинтриговала да всполошила.

– Не поют наши птицы только в одном случае – для врагов, – призадумавшись, проговорил Борис. – Кажись, рядом где-то совсем ходят, а мы и не ведаем.

Переглянулись мужчины за столом и на улицу высыпали готовые принять бой с неизвестным врагом. Еле-еле сдержал клыки Борис, не дал губу нижнюю порвать и себя раскрыть.

...

Леший:

❝ Все тебя шпыняют, все тебя срамят, все от тебя злодейства требуют. А у меня может душа нежная, как цветок. ❞

Я любил людские праздники. Когда шумно, весело и пьяно. Любил тишину леса, шелест листвы и шорох дождя. Невозможно выбрать было что-то одно. Да и не к чему. Жизнь моя длинная и такая насыщенная - зачем себе в чем-то отказывать?
В ожидании друзей, я напевал негромко старый мотив.

Могучий тис ветвями повис,
Лучше всех его ствол для лука.
Из ольхи башмаки выходят легки
И круглые чаши из бука.
Но подметки протрешь, но вино разольешь,
Хоть твой лук был в бою не напрасен
И вернешься опять сюда воспевать
Дуб, Терновник и Ясень.

Вяз - коварный злодей, не любит людей,
Он ветров и бурь поджидает,
Чтобы ради утех сучья сбросить на тех,
Кто тени его доверяет.
Но путник любой, искушенный судьбой,
Знает, где его сон безопасен
И, прервав дальний путь, ляжет он отдохнуть
Под Терновник, Дуб или Ясень.

Терновник, Ясень и Дуб воспой,
День Иванов светел и ясен.
До последних дней пусть цветут пышней
Дуб, Терновник и Ясень. (с)

Любил я песни про деревья, про лес. Не зря же Я — Леший, старый лесной дух, хозяин чащи и покровитель всех, кто живёт под сенью деревьев. Моя жизнь — это лес, его дыхание, его тайны и его законы. Я — справедливый. Не всегда мудрый, но учусь. Всю жизнь учусь.
Живу я в самой глуши, где деревья сплетаются кронами, а мох мягче любой перины. Но люблю бывать у Яги в ее уютном доме, пропитанном магией.
Моя жизнь — это вечное движение: я брожу по тропам, охраняю свои владения, слежу за сменой времён года, навещаю людские праздники.
Весной радуюсь первым почкам, летом слушаю песни птиц, осенью собираю урожай с лесных даров, а зимой укрываю зверей от стужи. Я — часть леса, а лес — часть меня. И пока стоит лес, буду и я.
И с годами Лес не стал меньшей частью меня, но музыка и люди стали важной частью.


Вот и Яга с Кощеем подошли, я поднес флейту с губам, начал наигрывать нашу любимую. Голоса сплетались в причудливую вязь.
Рад я видеть друзей, тепло на сердце становится. Они вроде и другие немного, но такие же как и я.

Я поднял глаза на светловолосую деву. Княжна, Софья Мстиславовна, кажись... Не гоже княжнам отказывать.
Я улыбнулся красавице, кивнул головой.
- Друзья мои, споем же.

Яга по такому случаю отличную песню писала. На мгновение прикрыв глаза, я вспомнил слова и запел.

Бескрайни поля да широки,
Реки быстры да глубоки.
Звучит вдали колыбельная,
печали с собой унося.

Родина с нас начинается,
На нас и век простоит.
Песнь соловьем разливается,
Ручьями меж березок журчит.

Родина в сердце, в ветрах
И в ясном солнышке,
В морях и пене соленой волны,
В расписном дома оконышке -
Это наша матушка-Земля.

Родина вплетена в ленты косами,
Росою омыта она,
Мечами стальными вострыми
Наша родная страна.

Весенними ливнями, зимними морозами,
Трескучими и белым ковром,
Жаркими летними грозами,
Горным звонким родником.

Родина в душе обитается -
Как трель, что пробуждает день.
Родина океаном разливается
Сегодня, вчера, всегда и впредь.

Мгновение тишины в голове наступило с последним словом, а потом снова шум ярмарки наполнил меня.
Я отложил флейту и поклонился публике.

- А теперь повеселимся, - сказал Кощей. - Давай про нас споем. Встрепенем чесной народ.

Я подмигнул друзьям, схватил балалайку и запел.

...

Купава:

Едва лишь первая, робкая заря коснулась нежно-розовым светом золоченых маковок Энск-града, Купава встрепенулась в своей постели. Сон ее, чуткий и девичий, разлетелся вмиг от знакомого, долгожданного шума, что ворвался в открытое оконце светлицы. Слышно было, как внизу, на подворье, тяжело и натужно скрипят кованые ободья возов, проделавших долгий путь, как гортанно перекликаются охрипшие слуги, разгружая тяжелые тюки, и как устало, с присвистом, фыркают кони, чуя родные ясли.

– Батюшка! Вернулся-таки, родимый! – вскинулась Купава, и сердце ее птицей затрепетало в груди, готовое вот-вот вырваться на волю.

Забыв о босых ногах, бросилась она к резному подоконнику, распахнула ставни, да только и успела заприметить, как мелькнул в воротах край тяжелого кафтана отцовского, отороченного куньим мехом. Спешил старый купец, не до отдыха ему было. Ярмарочные дела ждать не станут, надобно было скорее на торговый двор поспеть, занять место самое приметное, товар выгодно пристроить да с целовальниками строгими обо всем договориться, пока другие купцы не подсуетились. Уехал батюшка, не успев даже дочку единственную к сердцу прижать.

Ну да ладно, Купава на батюшку зла не держала, обиду в сердце не таила. Знала, что ради нее он по долам да лесам скитается, спины не разгибает, чтоб приданое было самое богатое, узорочьем да шелками славное. С улыбкой принялась она к выходу снаряжаться. Стала перед зеркальцем заморским, в серебряную оправу вставленным, и так усердно румяна наводила да брови чернила, что стекло, кажись, само покраснело от такой неземной красоты.

Достала Купава из заветного дубового сундука сарафан алого шелка – такого яркого, точно маков цвет в поле. По подолу его шел узор затейливый, речным жемчугом, что в северных водах добыт, густо отороченный. Надела рубаху тончайшего белого льна, где по рукавам кисейным вышивка дивная красовалась: расцветали там цветы лазоревые, диковинные, и гордо вышагивали петухи золотоперые – стежок к стежку, ниточка к ниточке.

Косу свою заплела Купава туго, в добрый палец толщиной, вплела в нее ленту атласную, что змеилась по спине шелковым блеском. А на белую шею надела бусы янтарные, крупные – те самые, что батюшка в прошлый раз из-за синего моря привез. Каждая бусина в себе будто солнце закатное прятала, теплом нежным кожу грела. Глянула на отражение свое, поправила ленту, расправила складки сарафана – чистая лебедушка! Теперь и на торжище показаться не стыдно, пускай весь люд честной видит: едет дочь купеческая отца встречать, ярмарку украшать.
Ярмарка встретила Купаву шумом и яркими красками. В воздухе стоял густой запах свежего хлеба и медовых пряников.

Купава шла сквозь толпу уверенно, высматривая своих. Подругу она приметила быстро – княжна Софья уже стояла у самого помоста, завороженно глядя на выступающего барда. Купава поправила праздничный сарафан и пробралась к ней, обняла подругу и встала плечом к плечу.

Голос певца будто подхватил и понес над землей. Под звуки флейты перед глазами сами собой поплыли родные края: бескрайние, уходящие за горизонт поля и глубокие, синие ленты рек. Песня баюкала, как ласковая колыбельная. Картины в словах барда были живыми и дышащими, пахли березовой рощей после дождя и звенели первой соловьиной трелью на рассвете. Купава затаила дыхание, когда мелодия стала строже – в ней послышался холодный звон стали, блеск верных мечей, защищающих покой этих земель. В одной песне перед ней пронеслось все: и жаркое лето с его внезапными грозами, и тихая, торжественная зима, укрывшая мир белым меховым ковром.

Когда последние звуки затихли, Купава еще мгновение стояла с закрытыми глазами, боясь расплескать это ощущение. Наконец она повернулась к Софье:

– Софьюшка, до чего же славно он спел! У меня будто крылья за спиной выросли. Знаешь, когда он про летние грозы и зимние морозы завел, я так ясно наш дом представила, весь этот уют и силу. Никогда бы не подумала, что простая песня может так за душу взять и все-все про нашу землю рассказать.

...

Кощей Бессмертный:

Кощей Бессмеpтный бросился под колеса «КамАЗа», потом застрелился, утопился, повесился…
В общем, в тот день он развлекался, как хотел!..



Было дело как-то...

Солнце, если его можно так назвать в этих вечно сумрачных краях, лениво пробивалось сквозь густые кроны вековых деревьев, освещая полянку, где стояла она – Избушка на Курьих Ножках. Не то чтобы она была особенно уютной, но для своих обитателей – Кощея Бессмертного и его названной сестры, Бабы Яги, – это был самый что ни на есть дом.

Сегодня в Избушке царила особая атмосфера. Не то чтобы обычно там было скучно – Яга вечно что-то варила, колдовала или просто ворчала на леших, но сегодня был повод. Я, вечно хмурый и скупой на эмоции скелет в короне, решил продемонстрировать свое новое творение.

- Ну что, сестрица? – проскрипел, ставя на стол, сколоченный из костей каких-то неведомых существ, два глиняных горшочка. В горшочках плескалась жидкость цвета заката, с легким мерцанием, будто в ней плавали крошечные искорки. - Пробуй!

Яга, подозрительно принюхалась.

- Что это ты там намешал, Кощей? Опять лягушачьи лапки с болотной тиной? – проворчала она, но в глазах ее мелькнул интерес.

- Не твоего ума дело, старая! – отмахнулся, но в костяных пальцах дрогнула рука, выдавая волнение. - Это… это наливка! Моя собственная! Секретный рецепт!

Яга скептически хмыкнула.

- Секретный рецепт? Ты же обычно только золото считаешь и девиц пугаешь. Откуда у тебя познания в алхимии напитков?

- А ты думала, я только кости свои перебираю? – гордо выпятил грудную клетку, которая, впрочем, была пуста. - Я тоже человек… то есть, нежить… с талантами! Вот, попробуй. Это из ягод, что растут только на вершине Черной Горы, где солнце никогда не светит, и с добавлением росы с паутины, собранной в полнолуние.

Яга взяла один из горшочков, осторожно поднесла к губам и сделала маленький глоток. Ее глаза расширились. Она сделала еще один, уже более уверенный глоток.

- Ого! – выдохнула она. - Кощей, ты… ты превзошел сам себя! Это… это просто волшебно!

Я, который до этого стоял с каменным лицом, вдруг расплылся в подобии улыбки. Пустые глазницы, казалось, засияли.

- Ну, я же говорил! – проскрипел, довольный. - Чувствуешь? Эта терпкость, эта сладость… и легкое покалывание, будто феи щекочут язык!

Яга прикрыла глаза, наслаждаясь вкусом.

- Да уж, покалывание есть. И не только феи, мне кажется, там еще и гномы с молоточками танцуют. Но это так… приятно!

Она сделала еще один большой глоток.

- А что это за ягоды такие, Кощей? Я их никогда не видела.

- Это ягоды забвения, – ответил, и в голосе прозвучала нотка гордости. - Они придают напитку особую пикантность. И, знаешь, после пары глотков забываешь обо всех своих горестях. И о том, что ты старая и у тебя болит спина.

Яга рассмеялась, и ее смех прозвучал как треск сухих веток.

- О, это мне нравится! Забыть про спину – это уже половина успеха! А что еще ты туда добавил, признавайся!

Хитро прищурился.

- Ну, кое-что еще… немного пыльцы с крыльев летучих мышей, чтобы придать легкую дымку. И, конечно, капля слез единорога. Только не спрашивай, как я их добыл. Это тоже секрет.

Яга прищурилась, но уже без подозрения, а с явным восхищением.

- Слезы единорога? Кощей, ты становишься настоящим гурманом! А я-то думала, ты только на золоте и бриллиантах специализируешься. Вот уж не ожидала!

Она снова пригубила наливку, и на этот раз ее лицо озарилось таким блаженством, что даже пауки, свисавшие с потолка, замерли в изумлении.

- Знаешь, Кощей, эта наливка… она как будто сама поет! И не просто поет, а танцует! Я чувствую, как мои старые кости начинают молодеть!

Самодовольно кивнул.

- Вот видишь! Я же говорил, что это не просто напиток. Это эликсир молодости и хорошего настроения! А главное – он не вызывает похмелья. Проверено на себе.

- На себе? – Яга удивленно подняла бровь. - Ты же бессмертный, тебе похмелье нипочем!

- Ну, не совсем, – пробормотал, немного смутившись. - Иногда, когда я слишком много думаю о своих сокровищах, у меня начинает болеть голова. А эта наливка… она помогает забыть и о головной боли, и о том, что я вечно один.

Яга, которая уже успела опустошить свой горшочек, протянула руку за вторым.

- Ну, брат, ты меня поразил! Я думала, ты только и умеешь, что пугать детей да сокровища свои охранять. А ты, оказывается, еще и мастер-наливочник! Надо будет тебе помочь с добычей ингредиентов. У меня в лесу всякого добра полно, чего только нет!

С радостью протянул ей второй горшочек.

- Вот это было бы кстати, сестрица! А то мне одному все эти ягоды с паутиной собирать… тяжко.

Они сидели в Избушке, пили наливку и болтали. Яга рассказывала о своих последних приключениях с Лешими, а я – о том, как чуть не потерял свой главный клад из-за неосторожной сороки. И впервые за долгие века их существования, в их глазах не было ни злобы, ни скуки, а только теплое, дружеское веселье. Наливка оказалась не просто напитком, а настоящим зельем дружбы, которое растопило лед в их вечно холодном существовании. И даже курьи ножки Избушки, казалось, пританцовывали в такт их смеху.

...

Яга:

xxx: что значит меметичность: мне приходится прилагать отчетливое физическое усилие, чтобы корректно написать фразу "грабить караваны".

далекое, а может, и не очень далекое прошлое
орлята Гоша учится летать

Есть у дражайщего братца любимое занятие - искать приключения на свою голову и другие части тела. Скучно-с, говорит, вечность коротать среди скелетов и золота, приходится искать себе развлечения. Среди смертных бывать - оно, конечно, занятно, этот мир живой, яркий, изменчивый, как изгибы горного ручья, но - не то. Сражаться нам уже не интересно - каждый знает стиль друг друга, оживлять скелеты, чтобы плясали заморские танцы - надоело на прошлом веку. А тут нашлась такая чудная зверушка. Кощей назвал мелкого дракона Гошей. И при первой же встрече Гоша решил сжевать мои волосы. Голодный, значит. Пошли искать еду, заглянули к Лешему, он подумал-подумал, и сказал, что Гоше ягоды лесные да травки не подойдут, а живность палить не даст - лето близится, сухостой, одной искры достаточно, чтобы вспыхнули пожары. Позже на спор подтянулся Водяной, обрызгал водой и пытался добавить нам стиля, как говорят на заморских землях путем подкидывания водорослей, чтобы живописно развесить их на нас и на Гоше. Дракон попробовал, пожевал и решил, что нырять за рыбой веселее. Поймал Гоша что-то блестящее и матерящееся. Водяной схватился за голову руками, тиной окрашенными, Леший - за корягу, мы с Кощеем - за Гошу. Еле отбил Водяной свою чудо-рыбку у любопытного Гоши. А как ругался - Леший себе записал даже. Русалки хохотали в камышах и гребни прятали - любит дракон все, что блестит, ну прямо как Воронович.
- Гоша, стой! Стоять, кому говорю!
- Не хочешь? Куда морду в наливку! Не дорос еще. А если тебе плохо после нее станет?!
- Братец, он дракон. Ничего ему не будет.
Гоша кружил мимо стола с резными кружками и выдавал свои обиженно-вопросительные трели, склонив к полу гибкую шею с красноватым гребнем.
- Может, выберемся к смертным, а то они про нас всякую ерунду сочиняют, - на скатерти, отороченной расшитыми золотыми да серебристыми нитями, появляется еда - Кузьма расстарался. Первым пробовать закуски решил Гоша, и рогатая голова утонула в широкой утвари.
- Они шумные, сам же говорил, что полог молчания соткать бы на пару сотен верст вокруг.
- То до наливки было, - отмахивается Кощей. - Пошли-пошли, песни новые споем - нам и задаром все отдадут.
- Идите с Лешим тогда, у вас их еще много. А мы будем учиться не падать в речку. Да, Гоша?
Гоша поднял свою чешуйчатую голову и задумчиво смотрел золотистыми глазами с вертикальной чертой зрачков. Летать у мелкого ящера пока получалось не очень - планировал неплохо, а вот летать... И Ворон Воронович тут не помогал - иначе летают птицы-то. А тут - ящер. Молодой, но скалы уже жаром плавит. Хорошая охрана будет у богатств несметных братцевых. И поговорить можно.

...

Светорада:

Ярмарка.

"Будет солнце в обители вечной тьмы,
А в песках раскаленных – дождь.
Существует лишь то, во что верим мы.
Декорации мира – ложь."
Вера Сухомлин.

Кто б сказал, что тех, кого чудищами лесными да злыми духами кличут, самое, что ни на есть прекрасное дарят?! И жизни спасают, но то не всегда, правда.
Вот, к примеру, запутает тропку Леший, и не выйти из лесу, до скончания века хороводы с березками да елочками водить будешь…
Или Кощей… Знает он о жизни все, а о смерти - и того больше. Правит миром подземным, ходит, как Яга с Лешим, между Явью и Навью… Чернобог отец ему, говорят, а точно – откудова мне знать, ну не спрашивать же?!
Затянул Владыка «подземного солнца» песню удалую. И слова ее, повторяющиеся, будто стук сердца, в лад с мыслями моими идут! Да такие они, как и говорила, не зло и не добро. Нет понятий таких у созданий древних, сынов да дочерей богов великих. Есть у них правило: живому не вредить, помогать. Оттого, я считаю – добрые они все ж. Но не всегда помощь эта люду понятна: убить одного да спасти другого? Что справедливо? Чья жизнь перевесит? Да и за все в мире плата положена, за жизнь спасенную, за любовь выторгованную, за здоровье богатырское… да даже за власа красивые (смеюсь про себя, Радке вон отвар варила, заговаривала, токма пришлось час счастливый из ее жизни забрать взамен, но предупреждала я, а она дуреха: то час, а то власа – на всю жизнь! А ведь не знаешь, какой час уйдет… может так и проживешь, не познав счастья… может он, час этот, у тебя единственный был…. Ох и ругала меня тогда Яга, что ерундой занимаюсь… а я что – мне учиться надо…).



Хорошо поет троица, ладно.
А тут Леший решил и Софьюшки просьбу исполнить … И полилась песня, да такая… про родные края… про поля, луга да моря, что каждому мило – ведь каждому свое, своя Родина…
И так за душу меня взяло, что слезы с глаз покатилися. Стою, замерев у помоста, ладони к груди прижав. Знает Владыка Леса все про землю нашу, оттого и песня про Родину такой славной вышла – голос слова Яги настоящей любовью наполнил ко живому, дыщащему, растущему…. Утерла слезы кончиком косы. Обернулась, а рядом с Софьей уже и Купава стоит, дочка купца местного, ох, зажиточного! Да то что ж! Хороший он человек. Никогда обманом не промышляет, от того ему удача торговая сопутствует. И дочь у него красавица, на выданье. И как одета любо! Алый сарафан, бусы янтарные! Любо дорого посмотреть! И с Софьей как сестрицы боле смотрятся…

А я попроще одета, сарафан хоть с ткани дорогой, с парчи лиловой, но без жемчугов да каменьев, только вышивка, заговоренная, по рукавам да подолу, пояс витой серебряный. На шее – с серебра гривна, тоже мастер по моему личному заказу делал. Витая, с трех прутов, на каждом – слово особое, и несколько привесок: лунница с филигранью (сила женская в ней), рысь (но то я считаю – Коргоруш мой!), да две змеи перевитые (для тех, кто между Навью и Явью ходить желает), древо (чтоб в лесу не заплутать), капли воды (живой и мертвой) да утиная лапка (шумит при ходьбе, злых духов отгоняет, весело шуршит, очень люба она мне!), несколько бусинок-стекляшек (тоже их для меня мастера выдували, но не местные, разного цвета: зеленого как трава-мурава, синего как небо, оранжевого как солнышко встающее да черного как смерть, округлые и ромбовидные). Голова не покрыта, лента лазурная в косу вплетена. Сума через плечо тоже парчовая, расшитая, вот, пожалуй, самая ценная вещь, батюшка в подарок привез из похода военного. Вот и весь сказ о наряде моем.

- Здравствуй, Купава, как дела твои? Что уже на ярмарке видала? Чего прикупила?
- Света, так мы на лодки викингов пойдем глядеть? – спрашивает Софья, любопытствуя.
- Ну ежели не передумали! Идем!
Странно, вдруг птицы гомон подняли... не к добру....
- Идем, Свет, охото глянуть! - тянет меня сестрица.

...

Соловей-разбойник:

Ярмарка в Энск-граде кипела, точно перезрелая брага в чане. Гомон тысяч голосов, визг качелей и заливистые трели флейты с помоста сплетались в одну плотную завесу, за которой так удобно было прятаться тому, кто привык жить в тени. Соловей не шел – он скользил сквозь толпу, неуловимый, как отблеск солнца на клинке, просачиваясь между пышными барынями и дородными купцами.

Его путь лежал к самому богатому ряду, где высился шатер заезжего торгаша, прозванного в народе Золотым Чревом. Тот сидел на резном стуле, развалившись, точно боров, и выставлял напоказ заморское узорочье: короба с жемчужной нитью, опалы, в которых дрожали искры заката, и тонкой работы серьги из серебра. Но Соловей смотрел не на камни.

В этот миг к прилавку, едва переставляя отекшие ноги, подошла согбенная старуха в линялом платке. Она несла тяжелый медный поднос с яствами для хозяина. Споткнувшись о неровный настил, женщина лишь слегка качнула поднос, но торгаш взвился, точно ошпаренный. С криком, полным брезгливости, он толкнул её в плечо. Старушка пошатнулась, её выцветшие глаза на миг расширились от испуга, и она припала к пыльной земле, безмолвно снося град позорной ругани.

В груди Соловья что-то дрогнуло. Этот взгляд, затравленный, но бесконечно кроткий, пронзил его память, точно каленая стрела. Перед глазами на миг поплыло иное время: сумерки в старом доме, запах сушеной мяты и теплая ладонь, ложащаяся на его вихор. Он вспомнил голос, что нашептывал сказки, когда весь мир казался огромным и страшным, и те самые глаза, что смотрели на него с такой безграничной любовью, какую не купишь ни за все золото Энск-града. Тени прошлого, которые он считал давно истлевшими, вдруг ожили, требуя ответа за обиду этой женщины, ставшей для него живым напоминанием о чем-то святом.

«За каждую слезу будет заплачено дважды», – пронеслось в мыслях.

Случай представился тут же. К лавке подошел важный боярин, и торгаш, мгновенно позабыв о старухе, расплылся в подобострастной улыбке, завлекая богатого гостя. Соловей соткался за спиной купца тише вечернего тумана. Его пальцы, привычные к тонкой работе, коснулись тяжелого короба, набитого заморскими драгоценностями. Одно неуловимое движение – и ларец, стоивший целого состояния, исчез, будто его и не было. Боярин все еще разглядывал перстень, а торгаш продолжал заливаться соловьем, не чуя, что самая ценная часть его товара уже покинула прилавок.

Соловей растворился в лабиринте улочек так же быстро, как и появился. Это было не разбоем ради наживы, но восстановлением равновесия, которое город так долго нарушал. Сердце билось ровно, но внутри крепла решимость. Справедливость начала свой ход, и это лишь предвестие возврата старых долгов.

Когда солнце начнет клониться к закату и ярмарочный шум сменится тихим ропотом сумерек, Соловей знал, куда направятся его стопы. Он найдет ту старушку, чьи глаза разбудили в его душе бурю из прошлого. Придет к ней не как вор, а как гость из далеких снов, и принесет такой подарок, что заставит ее забыть навсегда о тяжести медных подносов и злобе хозяев. Справедливость должна иметь доброе лицо, хотя бы на одну ночь.

...

Ульф Железнобокий:

Этот стон у нас песней зовется… (кто бы мог подумать)
Разговор шел хороший, по делу.
Илья задавал столь мудреные вопросы, что я убедился – человек он ученый. Я бы в разговоре про нашествие Орды об портках ни за что не догадался спросить, а он спросил. Одно слово – ученый человек!
Борис поведал нам невеселую историю о нападении врагов на Волоконское княжество, да про гибель невесты. Смерть промеж нас частый гость,  да только когда она тебе в затылок, костлявая, дышит, про всех как-то забываешь.
И прав он – негоже такие дела в кабаке обсуждает. А вот на пиру у князя – самое место и время. Там лишних ушей да глаз не будет.
Когда на улице заголосили, и я подскочил – Борис и вовсе оскалился, как волк. Я башкой тряхнул – почудится же, и мы всей гурьбой вывалились на яркий полуденный свет, а там…
А это там так поют, оказывается. Давешняя белая, да дудочник с взглядом лихим, словно поперек его нежному инструменту, да третий с ними – с еще более лихими глазами. И спели лихо. Под такую песню хорошо под парусом идти и орать, так, чтобы ветер перекрикивать.
Мы дослушали песню.
– Ну что, не пора ли нам руки размять? – я подмигнул Борису.
Он оглядел пеструю шумную толпу. Да, здесь мечами да руками махать – места нет.
– Айда на пристань, там полянка есть ровная, есть где разгуляться.

...

Софья Мстиславовна:

От сцены к набережной

Это всё моё родное,
Это где-то в глубине,
Это самое святое,
Что осталось во мне.
Это нас хранит и лечит,
Как Господня благодать,
Это то, что не купить
И не отнять.
Трофимов С. «Родина»


Не зря Софья попросила барда песнь исполнить про Родину, тронуло исполнение не только ее, но и всех, кто те слова слышал.

Это были стихи, рожденные будто из искры самого Единого. Знала бы слова Софья, подпевала. Умела бы поэзию слагать, лучше не сделала. Зацепили строки в душе что-то трепетное и хрупкое, прокатилась волна тепла от пяток до самых кончиков волос, словно в тот момент сама земля питать начала. Словно княжна и не княжна вовсе, а цветок в поле. Да не одна она там выросла, рядом еще стояли девицы родные и прекрасные. Светорада как мак алый, в свете заката манящий ярким пламенем. Купава как колокольчик звонкий, встречать рассвет приглашающий. Не хватало только Яромилы, ромашки с нежными листьями и твердым нутром, но и ее, княжна была уверена, скоро они встретят.

Рада была Софья, что, наконец, воссоединилась с сестрицей и подруженькой. Авдотьюшке отдала покупки, наказав отнести в терем, попотчевать Муна морковью, кота Коргоруша – рыбкой, а чернильницу и перо в горнице на столе оставить. Не захотела нянюшка к кораблю идти, устала. Дурман-ягоды же Софья сразу Светораде отдала, попросив отцу отвар сделать от бессонницы.


Вернулась с этими словами Софья мыслями к песне прослушанной, улыбнулась Лешему, поклонилась с благодарностью. Вот ведь какие звёзды в их княжестве имеются! Настоящее искусство творят, люд вдохновляют, души раненые лечат.
– Спасибо тебе, бард! Навсегда твоя песня запомнилась! Будь счастлив!
Дала бы монетку да все закончились. Посмотрела вопрошающе на нянюшку, та целковый вытащила из кармана. Поднесла музыканту. Как бы ни было, а творчество на заказ должно быть оплачиваемо.

Тут сестрица вновь заговорила, про пир напомнила, поиски женихов.

Лукавила тут Светорада, как Софье показалось. Человек один, конечно, может, но зачем, если можно вдвоем еще лучше? Однако ж, то выбор каждого, свобода воли.

– Может, и твое влюбится сердце, сестрица, не захочет биться, если не рядом с кем-то. Оно хоть и мышца, но растянуться в таком случае не может, разбивается на кусочки.

– А ты откуда знаешь? Неужто влюбилась?
– Так ведь из сказок и легенд ведомо, – улыбнулась Софья.

– А пошли, – кивнула Софья, обняла нянюшку на прощание, недолгую разлуку, Купаву и Светораду за руки взяла. – Там, авось, и Яромилу встретим.

Как в воду глядела княжна, как предчувствовала. Три девицы-красавицы, группа Виагра выросшие в семьях богатых и знатных, головы светлая, темная и рыжая, внимание толпы привлекали. Расступался народ перед ними. От того только и увидали они еще одну свою прекрасную, цветочек луговой, арбалетом любующуюся.

Кренделя те, что Яромила аж три короба купила, попросили дворовых крестьян к терему княжескому отнести. Им только за честь. Сами же к воде направились, по пути цветы срывая да в волосы вплетая. Красоты много не бывает. Сразят наповал северный народ. Не иначе.

– Интересно на быт викингов посмотреть, – говорила Софья по дороге. – Как они узлы морские вяжут, сколько и какой еды с собой берут, как их жены столько терпения имеют, дожидаются из дальних путешествий.

Подошли к лодкам четыре девицы, ахнули от масштаба оных. Дерево простое, вроде, а как искусно да мастерски сделано. Завидев знатных особ, спустились на брег викинги, поприветствовали гостей, представились, рассказали, что их главный еще на базаре, предложили всё показать да рассказать. Поднялись на борт девицы, осмотрели хозяйство нехитрое, узлы попробовали связать под руководством Снорри Одноглазого и Одда Красного. Толстый канат не поддался рукам к ниткам привыкшим, а в остальном девицам всё понравилось. И лодки крепкие, и гостеприимство народа северного. В жутких холодных условиях живут люди, а внутри огонь теплится, которым, как оказывается, можно всех вокруг согреть.

...

Яромила:

Как хорошо, что Софьюшка нашла ее, а то Яромила одна на ярмарке осталась песни слушать. А на северян, ох как охота ей было посмотреть по множеству причин. Вместе со Светорадой и Купавой, купеческой дочкой, пошли они на пристань.
Яромила задумалась, вот вроде три княжны в Энск-граде, а все они разные. Ладно она, племянница князя, а даже Светорада и Софья вроде одно, а все же разные. А она какая? Своя ли в Энск-граде, родине матери? Или родина ее – остров Буян безжизненный? А, может, далекие северные земли отца? Столько лет прошло, а ответа нет.
Варяги встретили их радушно. Девицы поначалу смущались, но те спустились с драккара и поздоровались первыми.
- heill ok sæll (будь здоров и счастлив) – вырвалось мимо воли у Яромилы, чему очень удивились варяги, да и наверняка и сестры.
Княжна уже стала забывать язык отца, да и Мстислав строго-настрого запретил его упоминать. Винил князя Игоря в том, что увез его сестру на проклятый Буян. Но Яромила знала, что рожден тот был не Игорем, а Ингваром, сыном северного хевдинга и носил это имя до того как ступить на остров Буян десятилетним мальчишкой. В том же возрасте, когда Яромила навсегда его покинула.
И хоть на Буяне почитали славянских богов – таковым было условие Мстислава перед вступлением его сестры в брак, отец во время грозы говорил, что это Тор ударяет своим молотом. Кулон с крошечным медным молотом, который Яра прятала на шее и носила как оберег, почитай, все что от него и осталось.

...

Алеша Попович:

На халяву и уксус сладок, особливо, когда князь платит. Хотя, Алеша, когда в харчевню зашли, честно предупредил:
- Я много буду.

Но князь хороший этот, Борис Северин, или денег много. На то что младший богатырь половину меню заказал и глазом не повел. Ульф еще этот душевный оказался, хоть и варяг. Хорошую компанию Алеша любит, хотя его дело – маленькое. Пока Илья и Вольга разговоры вели, он борщ с пампушками наворачивал.
- Да что эта Орда - погрозил Алеша пампушкой – это Идолище...как придут... так я их с левого края жму в бок, а Добрыня с правого, а Вольга спереди и Илюша сзади!
- А чего это я сзади? – возмутился Илья.
- Хоть каждый богатырь десяти мужей стоит - серьезно проговорил Вольга – Да только ордынцев этих целые полчища. Посмотрим, что князь Мстислав Добрыне скажет... тут войско собирать надо.
Алеша опустил глаза и стал жевать окорок. Чего ордынцев не жать в бок? А там бы уж разобрались бы. Но товарищи умнее, им видней.
Еще поговорили про ситуации разные, какие в диковинных землях новости.
Алеше тоже захотелось что-то рассказать.
- Ладно, Орда. А про Змея, про Змея слышали? Про Горыныча? – подался он вперед к заинтересованным Ульфу и Борису, так что едва не расплескал кисель в своей чарке.
- Страшный, о трех головах, летает...он остров Буян начисто спалил, все пожег и дома и поля. Говорят, где пролетит – все мертво. Только княжна Яромила осталась, с Буяна она, это племянница князя нашего...и вот молвят, что раз она здесь, то и Горыныч прилетит...бабы сказывают, знаки всякие появляться стали...выйдешь за околицу, а там - тьма...и мертвые с косами стоять и... – Алеша перешел на зловещий шепот, но его резко прервал Вольга.
- Неча про княжон языками трепаться.
- Точно и так много наговорили – согласился Илья.
У Алеши покраснели уши.
Хорошо Ульф нашелся и на пристань всех позвал.

...

Морана:

Морана стояла у входа в гридницу — она пришла уточнить время завтрашнего сбора, но замерла на пороге, услышав разговор князя с Добрыней Никитичем. Слова богатыря ударили, будто плетью.
«Да, столкнулся я с одной, синими очами зыркнула и дальше побежала», — звучал голос Добрыни.
«А что мне было делать? Если б не успела, Буян бы крыльцо княжечье всё сжевал, но так пренебрежительно рассуждать обо мне…»
«В дружину хочет, воевать просится», — говаривал князь Мстислав.
Морана сжала кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Она хотела войти, но что‑то её остановило — и вот уже Добрыня продолжал, и каждое слово резало по живому:
— Это только бабий трёп, — рассуждал богатырь, а Морана только сильнее закипала. — Она меч поднять‑то сможет аль тяжелее ножа ничего не держала в руках?
Не выдержала и шагнула в гридницу, князь заметил её сразу, а этот спиной стоял, рассуждал...
Князь Мстислав лишь хитро улыбался, отпивая из своего кубка пряный напиток.
— Вот сам и проверь, — наконец произнёс он, кивнув в сторону двери.
Добрыня обернулся — и тут же встретился взглядом с Мораной. Она стояла в проёме, бледная от гнева, синие глаза метали молнии. Вся её поза говорила: «Ты это обо мне? Ты смеешь так говорить?»
Изо рта Добрыни вырвалась непроизвольная брань. Он опешил — видно не ожидал, что его слова могут услышать.
— Ты… ты всё не так поняла, — начал он, поднимаясь из‑за стола.
— Я всё поняла отлично, — голос Мораны звенел, как натянутая струна. — Вы считаете, что я не гожусь для дружины, потому что я девушка. Вы думаете, я упаду в обморок при виде крови, что буду обузой, что не выдержу трудностей.
Она шагнула вперёд, прямо к столу, и посмотрела Добрыне прямо в глаза:
— Скажите мне, Добрыня Никитич, сколько раз вы проверяли свои силы против женщины? Сколько поединков провели с теми, кого считаете слабыми? Вы судите по юбке, а не по делам.
В гриднице повисла тишина. Дружинники переглядывались, кто‑то опустил глаза, кто‑то с интересом ждал продолжения.
— Я тренировалась с двенадцати лет, — продолжала Морана, голос её стал тише, но от этого звучал ещё твёрже. — Я поднимала меч, когда другие девочки играли в куклы. Я училась стрелять из лука, пока мои сверстницы вышивали узоры. Я спала на жёсткой земле, шла в дождь и стужу, училась терпеть боль и усталость. И я пришла сюда не за похвалой и не за жалостью. Я пришла служить князю и земле нашей. А вы… вы просто боитесь, что окажется: женщина может быть воином не хуже мужчины.
Добрыня молчал, глядя на неё. В глазах его уже не было пренебрежения — только удивление и, может быть, уважение.
Князь Мстислав поставил кубок на стол и усмехнулся:
— Ну что, Добрыня, есть тебе что сказать в ответ? Или признаёшь, что поспешил с выводами?
Богатырь выпрямился, поклонился Моране:
— Прости, дева. Признаю — был неправ. Слова вырвались необдуманно. Если князь позволит, я сам возьмусь за твоё обучение. Проверим, кто чего стоит — не на словах, а на деле.
Морана чуть заметно кивнула:
— С радостью приму вызов, богатырь. Пусть будет так — на деле.
Князь хлопнул в ладоши:
— Вот и славно! Завтра с утра — на тренировочное поле. А пока — садись за стол, Морана. Расскажешь нам, откуда путь держишь и кто тебя учил воинскому делу.
Морана сделала шаг вперёд, гнев в её глазах понемногу сменялся спокойной решимостью. Она знала: теперь ей предстоит доказать не только Добрыне, но и всей дружине, что её место — здесь, среди воинов.
Села за стол, расправила плечи и посмотрела князю Мстиславу прямо в глаза. В зале повисла тишина — дружинники замерли, прислушиваясь.
— Я из рода Велеславичей, — начала Морана ровным голосом. — Мой отец, Велеслав, был сотником в дружине князя Ольгерда. Он погиб, защищая караван с зерном от степняков — тогда мне было двенадцать лет.
Князь слегка наклонил голову, показывая, что знает эту историю.
— Да, помню тот бой, — произнёс он. — Велеслав дрался до последнего. Честный воин.
— Именно так, князь, — кивнула Морана. — Отец с детства учил меня не только женским ремёслам, но и воинскому делу. Говорил: «Мир не всегда справедлив, и порой меч — единственный способ защитить себя и близких». Сначала он показал мне, как держать нож, потом — короткий меч, затем — лук.
— И мать твоя не возражала? — спросил Гриня.
— Мать была против, — честно призналась Морана. — Но когда отец погиб, а на нашу деревню напали лихие люди, я спасла трёх детей, спрятав их в погребе, и отбивалась от нападавших топором. Тогда мать поняла: лучше я буду уметь защищаться по‑настоящему.
Кто-то из дружинников хмыкнул:
— Топор — дело серьёзное. Не каждый мужик с ним совладает.
— После того случая, — продолжила Морана, — я решила, что стану воином. Училась у оставшихся дружинников отца, тренировалась каждый день — с мечом, с копьём, с луком. Ходила в дозоры, помогала охранять караваны. За два года прошла с торговым обозом от Ладоги до Киева, отбивались от разбойников трижды.
— И выжила? — прищурился Добрыня.
— Не только выжила, но и помогла отбить нападение, — спокойно ответила Морана. — В последнем бою я сразила главаря шайки — он уже занёс меч над головой купца. После этого купец предложил мне остаться с его охраной, но я отказалась.
— Почему? — заинтересованно спросил князь.
— Потому что хочу служить не одному человеку, а земле нашей, — твёрдо сказала Морана. — Хочу стоять в строю рядом с другими воинами, защищать границы, охранять людей. Я не прошу жалости или особых условий. Я прошу дать мне шанс доказать, что могу быть полезной дружине. Что моя сила, мои умения — не пустое бахвальство, а реальный вклад в общее дело.
Князь задумчиво погладил бороду:
— Ты говоришь смело, Морана Велеславовна. И история твоя… впечатляет. Но дружина — это не только битвы. Это долгие походы, холод, голод, болезни, смерть товарищей. Это не пара удачных стычек с разбойниками.
— Я знаю, князь, — Морана не отвела взгляда. — Я видела смерть. Видела, как гибнут хорошие люди. И знаю, что война — это не красивые песни о подвигах, а пот, кровь и усталость. Но я готова к этому. Готова учиться, готова слушаться приказов, готова идти туда, куда пошлёте. Я не жду, что будет легко. Я жду возможности служить.
В зале снова повисла тишина. Дружинники переглядывались — кто‑то одобрительно кивал, кто‑то всё ещё сомневался, но теперь уже молча.

...

Вольга Святославович:

Ярмарочная площадь. Харчевня

Смотря на лица собеседников (хмурые и серьезные), понимаю: озадачил их мой вопрос. Прям явных проблем от врагов, как видно, пока у них нет, но… без этого «но» порой ни туда и ни сюда.
Так узналось, что у одного любимую отняли, а у викингов путь, хоть и гладкий был, но настораживал… тишиной…
Вот оно… Тут что-то одно, там другое, вроде не связанное друг с другом, пока систематичность не начнет соблюдаться. И прав Борис Северин: надо хоть немного опередить иноверцев, что идут сюда. Ну, а что до обсуждения с князем данной ситуации – это ясное дело. Так или иначе бы пришлось. Да и совет сына его наследного тоже выслушать можно.
И тут друг решил свое весомое слово тоже вставить:



Начал расписывать Борису и Ульфу, что сие чудовище похлеще всего будет на свете будет, но, когда затронул княжон, я, резко его осадил.
Просто ему лишних проблем не хочется. К тому же, может, не только поэтому здесь родня князя. Да и остров Буян…
Тут как раздаться с улицы многоголосье (да, ярмарка всегда гомон разных звуков), и Ульф, даже подпрыгнул, ну и мы насторожились…
Выбежали дружно наружу, а там… И смех, и слезы, хотя скорее: «Чтоб вас…».
Когда мозг сосредоточен на проблемах, тем более, если обсуждаешь грядущие дела глобального масштаба. Напряжение в теле, встревоженность — любое воздействие извне сразу переводит его в «боевой режим».
Хорошо, что не было снесено по пути ничего, а то Алеша мог и новый проход в харчевне сделать, запасной выход, так сказать.
Дело оказалось в том, что хор имени Пятницкого [1] (образно говоря), тут скорее трио, решил гостей и местных порадовать своим пением.
В целом ничего так пели (хотя нашим знакомым могло не очень понравиться: не привычны они к нашим мощным голосам), песни со смыслом, и занятная троица, стоит заметить. Сразу видно — знают друг друга, такая слаженность сходу не рождается.
Да и сами они один другого краше. Харизмы особенно тому, с волосами как снег, что на дудке играл (копной во все стороны), не занимать. Ну а женское лицо украшало их.
Облегченно выдохнули все вместе, и дальше пошли смотреть на праздник.

[1] Хор имени Митрофана Пятницкого - российский музыкальный коллектив, исполняющий народную музыку.

...