Сказочные Вечеринки

Вольга Святославович:

Понятно, что ничего не понятно, или как предчувствие кричит о том, о чем история (пока) умалчивает

Эх, дороги…
Пыль да туман,
Холода, тревоги. [1]

И к чему это? А к тому, что вижу дорогу прямую и утоптанную, не сильно пыльную; в общем, иду по ней, дома и другие строения (после дойдет, что знакомое место), и вот подхожу к одному. Раз — внутри, оглядываюсь по сторонам: стража на посту, есть грустные лица, шепот разный, затем тяжелая дверь открывается, кто-то зашел и вышел, доносится: «Ох, что же делать?»
Помимо этого, атмосфера удручающая и тягостная. Не слышно громких звуков, все как бы замерло…
Но картинка сменяется, и вот стою уже подле ложа, на котором…
Опять смена картинки: что-то складываю, проверяю, делаю разные запасы.
Затем просёлочная дорога через лес, после — мокрая и лужи со слякотью. День, ночь (утешает, что местами есть освещенные участки).
Раз - уже разговор веду, где-то с товарищами, есть и новые лица. После опять езда… Шум… А дальше одно перетекало в другое, и...
После резко открываю глаза, сердце часто стучит, делаю несколько глубоких вдохов, втягиваю носом воздух, чтобы немного успокоиться. Не сразу понимаю, где. Осматриваюсь, узнаю свою комнату.
Называется: «Прикрыл глаза».
И что сказать об увиденном? Как объяснить (хотя бы себе) этот странный показ своего подсознания? Или вообще сказать «спасибо», что не показало настоящий психоделический триллер[2] с элементами ужаса, абсурда и неожиданными камео.[3]
Вроде не ел борщ с селедкой, чтобы мне напоминали: не надо так делать, тем более на ночь (а сейчас еще не она).
Если а-ля юмор оставить и подойти к делу чуть серьезней, то вполне могли «наслоиться» события за день и предшествующие ему. Мозг наслушался всякого; обсуждение проблем грядущих — сознание еще как-то справилось, а вот подсознание — та еще порой крыса: любит устраивать собственное шоу, «склеивая» случайные обрывки в нечто, что вызывает либо восторг, либо желание обратиться к лекарю.
Ну, а теперь уже без шуток. Да, со сном бывают проблемы, и нечто вроде видений иногда приходят. Чтобы так ярко (пусть отрывки) и с деталями, да так ощутимо, до… брр… Мало того, что от первого лица, то как бы вижу все стороны, но тут прямо давящее чувство в сердце. И это не очень приятное ощущение: вот-вот — или уже оно пришло и случилось. Остается смириться и принять.
Терпеть не могу, когда охватывает, казалось бы, беспричинная (явной нет) грусть и доля печали. Потому что ничего с этим не сделать, мать вашу! Как и сказать о таком кому-то?!
Ибо, если в теории начнешь, то какие весомые доводы приводить? Не совсем во сне и не наяву узрел нечто смутно понятное и трактуемое, которое вроде может, вероятно и нет, коснуться… Сложиться так или этак, либо вообще сидим на попе ровно.[4] За больного еще могут принять или угрозу. Кого будут волновать и интересны мои личные «замуты»?
«Эх, туды-т твою растуды!»[5] (мягко выражаясь).
Пир вскоре состоится, и надо идти, в руки взять себя, чтобы не сидеть там хмурым и быть мрачнее тучи (хотя бы первое время).


[1] «Эх, дороги…» (Дороги) - советская песня, написанная Анатолием Новиковым на стихи Льва Ошанина в 1945 году.

[2] Психоделический триллер - одна из разновидностей жанра произведений литературы и кино триллер. Обычно используется, чтобы описать фильмы и книги, значительная часть увлекательности которых создаётся за счёт исследования психологии основных персонажей.

[3] Камео - эпизодическая роль (в кино, в театральной постановке, теле- или радиопередаче, видеоигре и т. д.), исполненная известным человеком и зачастую не указанная в титрах. Н-р раз и Дарт Вейдер** пришел к вам во сне со своим фирменным дыханием, по душам поговорить.

[4] Сидеть на попе ровно - находиться в бездействии, не проявлять активной реакции на какие-либо явления.

[5] Вид брани: пропади оно, будь оно неладно.

* Дороги упоминаются в посте в смысле толкования снов. Здесь примеры, когда это сигнал к не очень хорошему.

** Дарт Ве́йдер (известный под своим настоящим именем как Энакин Скайуокер) - центральный персонаж первых шести эпизодов саги «Звёздные войны». Также появляется в фильме «Изгой-один». Создатель: Джордж Лукас.

...

Хенрика:

❝ — И ещё я попросил бы вас одеться более подходящим образом. Это всё.
— Нет, не всё. Как раз это я и пыталась сделать. Я хотела пойти и купить платье на Родео-драйв, но продавщицы мне не помогли. У меня остались все эти деньги и нет никакого платья... ❞
© Красотка вдохновилась я наверное тем моментом XD

«Платья? Да ладно, я и без них обойдусь. Но… чёрт возьми, хочется чего‑то красивого. Такого, чтобы все ахнули: „Кто эта дерзкая девчонка?“ Чтобы ткань струилась, но не сковывала движений, чтобы вышивка блестела, но не выглядела кукольной мишурой. Хочу выглядеть красиво — но так, чтобы сразу было ясно: я не какая‑то там боярышня, а та, кто может и кулаком в нос дать, если что».
— Ладно, пошли, — говорит брат, поднимаясь и открывая дверь своей каюты. — Возьмём твоего друга Фроуда, — на этих словах я морщусь. Жаль беднягу: Ульф теперь постоянно будет его дёргать, знаю я его. — И пойдём покупать тебе плащ. И всё остальное.
«Ну, Фроуд хоть не станет меня дёргать: „Быстрее, быстрее!“ И не будет вздыхать, мол: „Девка совсем с ума сошла, опять какую‑то дикость выбирает“. Я возьму то, что будет моим: чтобы и ткань приятная, и крой удобный, и цвет такой, чтобы глаза слепил. И да, пусть это будет красиво. Очень красиво. Но по‑моему».
— Хорошо, идём, — киваю я, стараясь не выдать, что внутри всё трепещет от предвкушения. — Но предупреждаю: если подсунут что‑то слишком… благонравное, я это платье прямо на прилавке на лоскуты порву. Или на фартук перешью — рыбакам на пристани пригодится.
— Хенрика! — Ульф в очередной раз закатывает глаза, но я вижу, что он еле сдерживает улыбку.
— Что? — невинно хлопаю ресницами, строя из себя всех этих жеманных девиц, к которым привыкли мужчины. — Я же должна быть честной.
Он лишь качает головой, пока мы покидаем драккар. Выходим на улицу, и я жадно оглядываюсь по сторонам. Ярмарочная площадь манит яркими вывесками, запахами пряностей и свежей выпечки, звоном металла от кузнечной лавки. Следуя за братом и Фроудом, верчу головой по сторонам, рассматривая ярмарку. Здесь и меха, и кожаные вещи, возле которых я торможу, потянув брата за руку.
— Купи жилетку, Ульф, вон ту, с выбитой птицей на груди, — брови домиком, а сама в глаза брата так жалобно смотрю, словно жизнь моя зависит от этого. — Платья платьями, но дома пригодится хорошая вещь, тем более жилетка мехом чернобурки оторочена.
Брат усмехается и кидает монету на прилавок.
— Спасибо, братик! — я взвизгиваю, подпрыгиваю и бросаюсь ему на шею, целую его в щёку, несмотря на его хмурость — брат не любит излишних нежностей на людях. — Ты лучший!
— Да‑да, я знаю, — он старается выглядеть серьёзным, но я‑то вижу, что ему приятно. Да и мне не сложно иногда показать, что я не только заноза, но и любящая сестра, которая и горло может перерезать врагу, если тот станет угрозой для брата.
Мы идём дальше. Тут Ульф отвлекается, а я среди других лавок вижу одну — ну чисто восточный шатёр, яркий, пёстрый, словно и не из этого места он. Девиц, молодых и не очень, собралось рядом достаточно; все охают, разглядывают. Отсюда и не видно, но чувствую, что надо мне туда. Теряю из вида и брата, и Фроуда, словно под чарами двигаюсь к лавке. Народу тут многовато, но когда меня это останавливало, если цель близка?
Я протолкнулась вперёд и тычу пальцем в светлое шёлковое платье с золотистой вышивкой на рукавах, вороте и по подолу:
— Это. Сколько?
Купец окидывает меня брезгливым взглядом, но я и так знаю, как выгляжу — от спутанных рыжих волос до стоптанных сапог, покрытых уличной грязью.
— Пять серебряных, — бросает он, но тут же добавляет: — Хотя нет, для тебя — семь. И то из милости.
— Что?! Семь?! — у меня аж дыхание перехватывает от такой наглости. — Да ты в своём уме? За такие деньги можно корову купить! А оно и трёх не стоит!
— Не нравится — иди дальше, оборванка, — фыркает торговец, сделав вид, что понюхал запах, который исходит от меня, и кривится. — Это платье для боярских дочерей, а не для портовых крыс.
«Ах, так? Портовая крыса, значит? Ну, погоди, жирдяй!»
— Да ты сам хуже крысы! — выпаливаю я, чувствуя, как горит лицо. — Дерёшь цены, как будто тут сам князь торгует! Небось, украл его где‑то да теперь втридорога продаёшь!
— Стража! — визжит купец. — Уберите эту нахалку!
Дожидаться, пока меня схватит стража, я не собираюсь. А потому, развернувшись от прилавка и кинув ещё один убийственный взгляд на жирного купца, растворяюсь в толпе, свернув за ближайшие дома. Не стоит ни одно платье того, чтобы провести вместо пира время под замком — ну или не под замком, если брат успел услышать ругань у лавки.
Тут я прислоняюсь к стене, стараясь дышать ровно и вернуть себе самообладание, но в голове всё ещё звучат оскорбления жирдяя. Может, вернуться и порезать все его тряпки? Или стрелу пустить отсюда, чтобы полыхнула лавка, как огромный костёр?
Но отметаю эти мысли, понимая, что так они создадут ещё больше проблем, чем есть. Разворачиваюсь, собираясь вернуться на ярмарку, найти брата и, возможно, купить себе менее нарядное платье, но хотя бы чистое.
Вдруг что‑то блестит в тени у стены. Я настороженно замираю, потом делаю пару шагов вперёд — и вот он: свёрток из вощёной бумаги, аккуратно перевязанный бечёвкой.
— Это ещё что? — бормочу я, быстро оглядываясь по сторонам. Ни души. Только ветер гоняет обрывки бумаги да голуби воркуют на крыше. — Подкидыш? Или кто‑то решил надо мной посмеяться?
— Подарок, — раздаётся низкий, слегка насмешливый голос прямо за моей спиной.
Я резко оборачиваюсь, уже готовая дать отпор. У стены, небрежно прислонившись к ней плечом, стоит мужчина в тёмном плаще с капюшоном. Лицо частично скрыто тенью, но глаза — яркие, насмешливые — сверкают, а на губах играет хитрая улыбка.
— Ты… Соловей‑разбойник? — выдыхаю я, но в голосе нет ни капли робости. Скорее раздражение: опять какой‑то спектакль. — И что, решил позабавиться? Подкинуть нищенке тряпку, чтобы потом потешаться над тем, как она радуется?
— О, меня знают даже юные девицы с северных земель, — он слегка кланяется, откинув капюшон. — Видел я твой спор с купцом. Не по‑людски он с тобой обошёлся.
— Да мне плевать, что ты видел! — огрызаюсь я. — Думаешь, я стану благодарить за подачки?
— Подачки? — Соловей вскидывает бровь, явно забавляясь моей вспышкой. — Я дарю тебе возможность. И платье, которое ты хотела.
«Возможность, значит? Ха! Он ещё и лекции мне будет читать? Но… платье‑то действительно то самое. Ладно, Соловей, поиграем в твою игру. Пока я сама решаю, что делать, — я в выигрыше».
— И ты просто так отдаёшь мне платье за пять серебряных? — прищуриваюсь я, не скрывая недоверия. — Без всяких «но»? Без тайных условий?
— Именно так, — Соловей кивает. — Считай это подарком от человека, который ценит дерзость и смелость. А ещё — умение стоять на своём.
Я скрещиваю руки на груди:
— Слушай, Соловей, — говорю твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я не люблю долгов. И не люблю, когда кто‑то решает за меня, что мне нужно. Если это подарок — я его возьму. Но запомни: я не буду обязана тебе ничем. Ни завтра, ни послезавтра, ни через год. Я беру платье, потому что оно мне нравится, а не потому, что ты решил поиграть в благодетеля.
— Вот это характер! — Соловей громко смеётся, на этот раз искренне. — Именно это я и ценю. Никаких долгов. Просто помни: мир не делится на честных купцов и разбойников. Иногда помощь приходит оттуда, откуда не ждёшь.
Он делает шаг назад, но не спешит уходить.
— Кстати, — добавляет он, — на пиру будь осторожна. Бояре любят унижать тех, кто выбивается из их рядов. Но ты, — он окидывает меня взглядом с головы до ног, — ты не дашь себя в обиду, верно?
— Ещё как не дам, — усмехаюсь я, и злость, кипящая внутри из‑за купца, наконец находит выход в дерзкой уверенности. — Да я им всем покажу, где раки зимуют. Пусть только попробуют косо посмотреть!
— Вот и славно, — Соловей отвесил шутливый поклон. — Буду следить за тобой издалека. Вдруг понадобится ещё какая‑нибудь помощь… или совет.
— Посмотрим, — бросаю я, наконец поднимая свёрток. Разворачиваю край бумаги — ткань действительно мягкая, вышивка блестит золотом. — Ладно, Соловей. Спасибо. Но учти: если вдруг решишь, что я тебе что‑то должна, — сразу напомню, что мы договорились: никаких долгов.
— Договорились, дерзкая девица, — смеётся Соловей, подмигивает напоследок и ловко вскарабкивается по выступам стены на крышу. Оборачивается, машет рукой и кричит: — Удачи на пиру!
Я смотрю ему вслед, пока фигура в плаще не скрывается за коньком крыши.
«Соловей‑разбойник… Кто бы мог подумать, что он окажется таким… странным? Но платье-то есть.»
Подхватываю свёрток и завидев Фроуда машу ему рукой, направляясь вон с этой ярмарки. Шаги становятся шире, спина выпрямляется. С каждым шагом я расслабляюсь, прижимая к себе желанный сверток. Ещё и деньги брата сэкономила. Ну разве я не молодец?! Осталось только придумать, где помыться и смыть с себя этот запах, который и ввел в заблуждение жирного купца.
Надо ж меня (!) портовой крысой назвать, меня - дочь ярла!?

...

Веселина:

Ох, и сладки ласки молодецкие!
Лежа на мягком тюфяке рядом с Воятой Веселина совсем разомлела. Растаяла в крепких мужских руках, словно снег по весне. Бабий век короток, а уж девичий и того короче! А коли спрос на молодость и девичью красу есть, надобно их с выгодой для себя продать. Как товар на ярмарке. Это Веселина уже давно усвоила, а потому ничьего стыда-совести не страшилась – ни своего, ни чужого. Княжнам да боярышням с купеческими дочками нужно девичью честь беречь, а дворовым девкам пошто? Хозяин и так даром свое возьмет, а не он, так сыновья его…
Веська вздохнула и зашевелилась на тюфяке.
- Что ты? – встрепенулся Воята и притянул ее десницей к себе, не желая отпускать.
- Идти надобно, скоро кинутся меня на княжьем дворе…
Веська ужиком вывернулась из его объятий. Встав с тюфяка, оправила рубаху, прикрывая срамные места, заново подпоясалась, проверила мошну – не потерялась ли.
Воята смотрел на нее молча, потом спросил негромко:
- Свидимся ли когда еще? Уж больно ты до утех охоча, Веселинушка. Так и сочишься вся…
- Может, и свидимся…- Девка повела плечами. – А не свидимся – не обессудь. Ну, прощай, Воята. Добрый ты молодец! И горячий, ухх!
На том и расстались.
А Веселина выбравшись из кибитки, со всех ног кинулась на княжье подворье.

...

Князь Мстислав:

Величавый терем князя Мстислава возвышался над стольным Энск-градом, словно могучий дуб среди лесной поляны. Его стены, украшенные искусной резьбой, сияли в свете факелов и лучин. На коньке крыши, под самым небом, гордо восседал золочёный сокол — символ княжеской власти и покровительства богов.
Внутри терема было тепло и светло. Стены увешаны пёстрыми коврами, привезёнными из дальних земель, а вдоль них — лавки, покрытые мягкими шкурами. В красном углу, под образами предков и оберегами, горел негасимый огонь в очаге, наполняя зал ароматом смолистых дров и пряных трав.
Длинные столы ломились от яств. Здесь были и запечённые целиком гуси с яблоками, и румяные пироги с мясом, грибами и рыбой, и мёд в резных ковшах, и квас в серебряных жбанах. На широких блюдах лежали горы блинов, политых маслом и сметаной, а рядом — чаши с киселём из лесных ягод. В центре стола красовался огромный жареный кабан, украшенный зеленью и гроздьями калины. Вдоль стен стояли бочки с пивом и мёдом, а слуги не успевали подносить новые кушанья.
Гостей было не счесть: бояре в богатых кафтанах, богатыри и дружинники с мечами на поясах, купцы с иноземными дарами, гусляры и скоморохи. Все сидели за длинными столами, смеялись, поднимали кубки за здоровье князя, славили богов и пели песни о подвигах предков. В воздухе витал гул голосов, звон посуды и весёлый смех.
Вдруг раздались первые аккорды гуслей — и пир затих на миг, чтобы внимать сказителю. А князь, седовласый и величавый, поднялся с места, поднял золотой кубок и произнёс:
— Да будет мир в землях наших! Да не оскудеет чаша наша! За Русь-матушку!
Выпил Мстислав из чаши, рукавом утерся и продолжил:
- К нам на пир пожаловали дорогие гости. Расскажите, кто такие будете, откуда прибыли, да как вам мой стольный град, нравится?

Всем игрокам - одеться во все лучшее сразу и прибыть в княжеский терем (по умолчанию - вы все приглашены)
Первые Задания для:
Борис Северин
Саэль/Саид
Ульф Железнобокий и Хенрика
Ваша задача - рассказать о себе. Сделать, так сказать, собственную презентацию. Минимум - выйти в центр залы, поприветствовать собравшихся и поведать ФИО, каких кровей будете и откуда прибыли.
Можно добавить в свою речь - стихотворение, песню, танец, историю, демонстрацию особенностей вашего народа, показать какие-то диковинки - оружие, еду, вещи итд. итп. Простор для фантазии ничем не ограничен. Подумайте, как показать себя с лучшей стороны и зрелищнее.
После этого будут другие задания для других игроков.
Остальные в это время приходят на пир, наслаждаются атмосферой, ведут разговоры, пробуют еду.

...

Хенрика:

С драгоценным свёртком под мышкой я спешу к причалу. Ветер с берега холодит щёки, а в груди растёт предвкушение.
«Пир у князя… Платье… Новые знакомства… — размышляю я. — И главное — возможность помочь Ульфу!»
Фроуд идёт рядом, молча и уважительно, время от времени бросая на свёрток любопытные взгляды.
— Нравится? — не выдерживаю я, чуть приподняв ткань так, чтобы он смог разглядеть край рукава с вышивкой.
— Очень красиво, — искренне отвечает он. — Вам будет к лицу.
— Ещё бы, — довольно хмыкаю я, пряча свёрток обратно. — С таким нарядом я затмю всех здешних красавиц. Ульф будет гордиться!
Фроуд усмехается, но ничего не говорит. Мы поднимаемся на борт драккара. Палуба почти пуста: матросы занимаются своими делами — кто‑то чинит снасти, кто‑то драит доски.
Дверь каюты Ульфа открыта — брат так и не вернулся с ярмарки.
— Отлично. Значит, можем не ждать. Я не могу надеть это платье на себя сейчас, — в памяти снова всплывают слова купца, — поэтому, Фроуд, помоги мне привести себя в порядок, — усмехаюсь, толкая викинга плечом. — Побудешь моей служанкой ненадолго?
Вижу, как краснеют уши воина: небось решил, что я при нём собралась мыться.
— Если вам нужно… — мямлит здоровяк, а я смеюсь.
— Расслабься, дружище. Мне нужна бочка с водой. Принеси её сюда, и можешь быть свободен.
От того, как облегчённо он выдыхает, я не сдерживаю смеха, а после мы спускаемся в трюм, где я оглядываюсь, выискивая подходящую ёмкость.
— Вон та бочка, — указываю я на небольшую, но вместительную бочку у переборки. — Она чистая?
— Да, госпожа, — подтверждает Фроуд. — В ней везли мёд, но уже давно всё выгрузили.
Он легко подхватывает бочку и взваливает на плечо. Затем мы поднимаемся на палубу, и Фроуд направляется к сходням, а я следую за ним. Больше ни у кого из команды не вызывает шока пребывание девушки на корабле.
У берега викинг опускает бочку на землю, берёт ведро и начинает черпать воду из реки. Я помогаю ему, передавая наполненное ведро. Вода в этом месте прохладная и прозрачная, искрится на солнце.
— Хорошо, что река рядом, — замечаю я. — Не придётся таскать воду из колодца через весь город.
— Да, госпожа, — кивает Фроуд. — И чище, чем выше по течению.
Вскоре бочка полна до краёв. Фроуд снова взваливает её на плечо, и мы возвращаемся на корабль. Пройдя по палубе, сворачиваем к каюте Ульфа.
— Ставь сюда, — указываю я на свободное место у стены. — А теперь, Фроуд, мне понадобится твоя помощь ещё кое в чём…
Помощник капитана ставит бочку и, вытерев пот со лба, выпрямляется.
— Слушаю вас, госпожа.
Мне даже немного совестно эксплуатировать этого здоровяка, но в этом далёком краю у меня нет служанки, а сама я на ярмарочную площадь возвращаться не горю желанием.
— Мне нужны полотенца, мыло, гребень… И, если найдёшь, немного масла с лавандой — я слышала, у одного купца были такие флаконы.
— Будет сделано, — кивает Фроуд. — Через четверть часа всё будет здесь.
Он разворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его:
— И ещё кое‑что, Фроуд.
Он оборачивается.
— Спасибо, — искренне говорю я. — За то, что не выдал меня Ульфу по пути сюда. И за то, что помогаешь сейчас.
— Вы сестра капитана, — просто отвечает он. — А семья — это святое. К тому же… — его губы трогает едва заметная улыбка, — мне нравится, что вы не боитесь идти против правил. Это освежает.
Я смеюсь:
— Освежает, говоришь? Ну, значит, сегодня будет очень освежающий вечер!
Фроуд кланяется и исчезает за дверью. Я подхожу к бочке и опускаю руку в воду — она прохладная и свежая. Развернув свёрток с платьем, провожу пальцами по вышитым узорам.
В каюте пахнет деревом, солью и чем‑то ещё — знакомым, почти родным. Запахом брата, корабля, свободы. Я глубоко вдыхаю, улыбаюсь и начинаю готовиться к пиру: сначала — умыться, затем привести себя в порядок, а потом — примерить подарок Соловья.

...

Саэль/Саид:

Улица
Застыли все на тропинке группой скульптурную. Шутка ли братца, судя по всему, любимого встретить нежданно негаданно. И хоть встретили его не с пустыми ведрами (Саид читал про эту примету), а с корзинами полными, но неловкость все ж в воздухе застыла. Им бы в тереме встретиться да наговориться всласть, но не так пошло что-то.
Не успел Миролюб представить Саиду сестер своих, как на тропинке еще одна девица возникла. Подойдя ближе взглядом всех окинула, задержавшись на Миролюбе, заулыбалась, да закатив глаза в пыль оседать начала. А вот и третья княжна. Подумал Саид подставляя руки, чтобы не приложилась дочь княжеская макушкой о тропинку пыльную.
Сестрица его двоюродная любила в детстве такое проворачивать. Как только наказание на горизонте маячить начинало, так сразу со стоном норовила на пол мраморный рухнуть. Первый раз увидев такое представление Саид оторопело замер и Саэль приложилась со стуком. Переполох во дворце знатный был, но первым делом Саид поймал чапалах по затылку от Визиря. И пока Саэль примочки на шишку полученную ставили, всячески ублажали подарками да яствами, Саид, почесывая ноющий затылок, слушал лекцию Визиря о бережном отношении к женщинам в целом и будущей царице в частности. Лекция была долгой и содержательной, затылок перестал ныть раньше, чем отповедь закончилась, а вот Саэль злилась гораздо дольше.
Мышцы среагировали быстрее мыслей. Саид понял, что стоит посреди княжеских детей держа одну из дочерей князя на руках. Упс. И главное как в чувство приводить непонятно. Ни солей нюхательных с собой, ни цветка с запахом резким. Заметил рядом с тропинкой скопление одуванчиков спелых. Можно попробовать поднести шарик из парашютов к носу, глядишь очнется да прочихается. Но как сделать это когда руки заняты.
- Светорада, - Миролюб покачал головой, - она всегда была чувствительной.
Мужчина подставил руки на которые Саид, выдохнув, со всевозможным пиететом переложил дочь княжескую.
- Надеюсь не сильно нарушил приличия, - Саид старательно придал лицу смущенное выражение.
- - Ничего, - Миролюб поудобнее перехватил сестрицу, - надо в терем ее, сдать на руки мамок- нянек.
- Провожу вас, - решил Саид, улыбнувшись девушкам, - да и помогу брату вашему если устанет он вдруг.
Миролюб размашисто зашагал в сторону терема, а Саид чуть позади сопровождая дочек княжеских и подругу их. По дороге назвали девушки имена свои, да расспрашивать про Шамаханское царство начали. Саид подробно на вопросы отвечал, но справедливости ради не много тех вопросов было. Видимо сказался стресс от встречи с братцем, да волнение по сестрице до сих пор в себя не пришедшей.
Выросший с Саэль, Саид, заметил когда Светорада пришла в себя, но показывать это не спешила. Лишь когда ворота, перед теремом, со скрипом раскрылись спрыгнула с рук Миролюба. Саид подставил плечо пошатнувшемуся княжичу, чтобы не рухнул он в пыль.
- Пора, - Саид улыбнулся всем сразу, - поди потеряли меня уже.
- Не заблудишься? Может кого из войска отрядить чтобы проводили до двора постоялого?,- проявил беспокойство Миролюб.
- Я ж не красна девица, чтобы охранять меня, - ухмыльнулся Саид, - не переживай, найду дорогу.
Пожав руку Миролюбу и поклонившись девицам, подождал пока ворота за ними закроются и развернувшись припустил к постоялому двору.

Постоялый двор.
- Где был ты, шайтан недобитый! - Визирь полыхал праведным гневом.
На столе перед ним лежали несколько листов исписанных бисерным почерком.
- Отписал царице про подвиги твои. Что не успев приехать в окно сиганул да и пропал. Где носило тебя, сын ишака?!
- Не донесет голубь послание твое, - Саид проходя мимо стола, к тазу с теплой водой, успел пробежать что написал Визирь и ухмыльнулся,- добавь что с детьми княжескими познакомился.
- Что? - прошептал Визирь севшим голосом и осел на кровать, - да я тебя…
Так быстро, как позволял объемистый живот он наклонился и стащил с ноги расписную туфлю.
- Если переживаешь что узнают меня под чадрой, - Саид уже немного устал и не хотел уворачиваться от, в гневе напоминавшего разъяренного носорога, Визиря с тапком в руке, - так когда переодеваюсь даже во дворце родном не узнают. А ведь дома меня с рождения знают.
- Тьфу на тебя! Аджина! Вон под полотенцем лепешка ждет тебя, - мужчина швырнул тапок в Саида, - помойся и переодевайся! Накраситься не забудь. Да нормально, а не чтобы вздрогнули все.
- Не переживай, - поправил Саид на лету поймав тапок и поставил его перед Визирем, - макияж творит чудеса.
- Балабол!
Визирь рухнул в скрипнувшую под ним постель. Саид умылся, перекусил и отправился в покои выделенные Шамаханской царице чтобы предстать в виде Саэль.

На пир в следующем посте приду. * маньячный смех за кадром*))))))

...

Яга:

Внедрённый в российскую фирму иностранный шпион спалился, купив к новогоднему корпоративу пять кило апельсинов.

Избушка встретила треском огня в печи, запахов трав и перезвоном стали, что висела вдоль дальних стен. Это не просто домик, и даже не магический дом. Избушка на курьих ножках - это точка перехода между мирами. И в нем может оставаться лишь тот, кто несет в себе отголоски силы. И существа, что не являются изначально смертными, как я, Кощей и Леший. Кузьма спорил о чем-то с Вороном Вороновичем, и отмахивался метлой - мол, что ты несешь, оканянныя. Какие тебе яства заморские? Ах так, тогда плюшек не получишь. Ворон хитро щурил черные глазки-бусинки. Это у них развлечение такое - домовой прячет, ворон пытается спереть. Братец разливал свое творение да нахваливал - даже Гоша оценил, и после этого летал немного не по прямой, чуть Лешему деревья не посносил. Бард наш сочинял что-то, и перо летало по бересте, а темные чернила расцветали блестящими каплями на дереве стола. Перуна благодари, что не на скатерти - Кузьма бы не посмотрел, кто перед ним и схватился бы за половник. Мал домовой, да прыток. И меток-то. Посреди уютных шелков родного дома стрелой ввинчивается тревога, нить, что связывает с Явью натягивается и почти обрывается, висит лишь на тоненьких узелках.

- Ты куда собралась, сестрица? Не наливать, что ли?
- Наливай. Я скоро вернусь, - в этот раз пришла ваша очередь, мои дражайшие спутники - ступа и помело.
Я могу и без них, но это предметы зачарованные - для путешествий по мирам и тропинкам, соединяющим их - зело хорошие.
- Предупреждала, а? - успеваю выловить падающую вниз, в серые туманы Нави птицу-горлицу. Глупое дитя, неразумное дитя. Они вырастают и понимают. Или нет. Но на то да будет воля Мокоши.
- Предупреждала.
- И? - тоненькая, что та березка - я ее веса почти не чувствую. Ступа даже не наклонилась, не вильнула, набирая скорость и уносясь обратно, к лучам Яви.
- Не могла не попытаться помочь, любушка...
- А Кузьму позвать?
- Не успела. Аспиды черные сердце стиснули.
- Оба?
- Оба, - кивает княжна, прислонившись к стволу могучего дуба на краю леса. Дуб шумел, и листья его укрывали в своей тени старшую дочь князя Мстислава.
- Значит, проклятие пробудилось. Ты прошла по очень тонкой грани, дитя.
- Так брат...
- И он, - киваю и ступа поднимается в воздух. Она перемещается между слоями пространства, что соединяют мостами Правь, Явь и Навь, и тот, кто утверждает, что ее видел - или раньше меня встречал, или врет, тать поганый. - Вдали проклятие ослабевало, и дотянуться не смогло. Но теперь оно ждет. Ждет, чтобы ударить.
- Отсечение, - устало вздыхает Светорада. Не так устало, как прежде - лес, владения друже Лешего, того, кто зла не желает - исцеляет.
- Ты не проведешь. Не сможешь. Как пир закончится, зови Кузьму. Пришла пора разобраться с этой ворожбой, пока она жатву свою не собрала. Береги себя, дитя.
Знала ли я, что проклятие сработает? Да, знала. Но оно пробудилось раньше, чем я ожидала. И начинать готовиться нужно сейчас, на Купалу будет время, когда миры сближаются, и в мире смертных чары становятся сильнее. Возвращаюсь и на вопросительные взгляды Лешего, который уже знал, что Лес силою своей поделился, и Кощея отвечаю, что не пора сейчас. Сначала - пир у князя, уважить надобно. Все остальное - потом.

...

Морана:

Морана вышла из княжеских палат, глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и направилась к конюшням. В голове всё ещё звучали слова князя: «Завтра день будет долгим. И… не обращай внимания на насмешки».
«Насмешки? Да пусть смеются сколько угодно. Завтра я им покажу, чего стоит молчание воина».
Конюшни встретили её знакомым запахом сена, кожи и лошадиного пота — родным и успокаивающим. Где‑то в глубине заржал Буян: он всегда узнавал её шаги.
— Тише, дружок, тише, — улыбнулась Морана, подходя к деннику. — Чего волнуешься?
Буян ткнулся тёплой мордой ей в плечо, шумно выдохнул. Она погладила его по шее, провела ладонью вдоль гривы.
— Завтра будет непростой день, — тихо сказала она, глядя в умные глаза коня. — Мне предстоит сразиться с Добрыней Никитичем. Представляешь? С самим Добрыней! Говорят, он мечом владеет так, будто родился с ним в руках.
Буян фыркнул, будто хотел сказать: «И что с того? Ты же не хуже».
— Да, я знаю, — Морана усмехнулась. — Я тоже не вчера научилась держать клинок. Но он опытный, а я… я только начинаю доказывать, что достойна быть в дружине.
Она открыла дверцу денника и вошла внутрь. Буян тут же принялся тыкаться носом в карман её рубахи — надеялся на угощение.
— Ах ты хитрец! — рассмеялась Морана, доставая из кармана яблоко. — Думаешь, я забуду про тебя? Держи.
Конь аккуратно взял лакомство губами, захрустел. Морана любовно похлопала его по боку.
«Если я пройду испытание, князь даст мне первое настоящее задание — сопровождать караван на север. Опасный путь: леса, болота, разбойники… Но я готова. И Буян готов. Он никогда не подведёт — ни в пути, ни в бою».
Она принялась заботливо проверять упряжь, осматривать подковы, перебирать сено в кормушке.
— Сегодня я буду в гриднице на пиру, — рассказывала она Буяну, словно он был её верным товарищем по оружию. — Все будут смотреть на меня, шептаться: «Что эта девчонка тут делает? Ей бы у печи стоять, а не с мечом ходить». Но я не опущу глаз. Я буду смотреть прямо. И улыбаться. Потому что знаю: завтра я докажу им всем.
Буян доел яблоко и теперь внимательно смотрел на неё, слегка шевеля ушами.
— А после пира, — Морана понизила голос, — я приду к тебе. Мы с тобой пойдём к реке, к тому самому броду, где ты меня однажды чуть не сбросил. Помнишь? Тогда я испугалась. А сейчас — нет. Сейчас я знаю: ты меня не подведёшь. И я тебя не подведу.
Она застелила свежую подстилку, насыпала овса в кормушку, проверила, достаточно ли воды в поилке.
— Отдыхай, Буян, — сказала она, выходя из денника и запирая дверцу. — Завтра нам обоим нужны силы.
Конь снова фыркнул и положил голову на перегородку, провожая её взглядом.
Морана помахала ему рукой и направилась обратно к дворцу. По дороге она расправила плечи, подняла подбородок и мысленно повторила:
«Я — Морана Велеславовна. Я дочь воина. Я всадница. Я меч, который ещё не затупился. Завтра я покажу им всем, кто я есть на самом деле».
Возле входа во дворец она на мгновение остановилась, посмотрела на закатное небо, где алые полосы смешивались с синевой ночи. Вдохнула полной грудью.
— Пора, — прошептала она. — Пир ждёт. И пусть все видят: я здесь не для забавы. Я здесь, чтобы остаться.
И с этими словами она шагнула под своды княжеских палат, готовая к встрече с теми, кто ещё не верит в её силу.

...

Хенрика:

Я стою в каюте перед медным зеркалом, в последний раз оглядываю себя с головы до ног. Светлое шёлковое платье мягко струится до самого пола, подчёркивая стройную фигуру. Золотистая вышивка вдоль выреза, по рукавам и по подолу переливается при каждом движении, будто солнечные блики на речной воде. Провожу пальцами по вышивке, ощущаю под подушечками пальцев рельефные узоры — и на губах сама собой появляется улыбка.
Рыжие волосы, обычно спутанные и непричёсанные, теперь буйно вьются крупными локонами, рассыпаясь по плечам и спине. Лишь несколько прядей аккуратно заплетены в тонкие косы у висков — они удерживают волосы от того, чтобы полностью скрыть лицо, но не сковывают, оставляя образ лёгким и свободным.
В дверь стучат — коротко и резко, как всегда.
— Хенрика, ты там уснула? — раздаётся за дверью хрипловатый голос Ульфа. — Пир уже начинается, а ты всё прихорашиваешься, как боярышня.
— А может, я и есть боярышня, — бросаю в ответ. — Может, я решила сменить ремесло: хватит по трюмам прятаться, пора в княжеских палатах блистать.
Ульф хмыкает за дверью:
— Блистать она решила… Да тебя же сейчас стража за порог не пустит в этом наряде. Слишком уж… благородно выглядишь.
— Вот и проверим, — я наконец поворачиваюсь к двери и распахиваю её. — Ну? Что скажешь?
Ульф замирает на мгновение, окидывает меня взглядом сверху вниз. Обычно он подшучивал над моими лохмотьями, а теперь явно с трудом подбирает слова.
— Ну… — протягивает он, потирая затылок. — Выглядит… неожиданно. Ты точно та самая девчонка, что со мной по крышам лазала и яблоки у торговца тырила?

— Та самая, — усмехаюсь я. — Просто сегодня я не воришка с пристани, а гостья князя. И знаешь что? Мне это даже нравится.
— Да уж, — Ульф всё ещё разглядывает меня, будто видит впервые. — Платье красивое. Но дерзость‑то осталась, да? Глаза так и сверкают, как тогда, когда ты стражнику под ноги корзину с рыбой опрокинула.
— А как же! — подбочениваюсь. — Без дерзости я — не я. Думаешь, я стану приседать в поклонах перед боярами и улыбаться, как кукла? Нет уж. Я буду говорить, что думаю, и смеяться, когда смешно. И если кто‑то посмотрит на меня свысока — получит ответ по заслугам.
«Брат всегда говорил, что я слишком дерзкая, — проносится в голове. — Что я вечно лезу на рожон. А я считаю — лучше так, чем быть серой мышкой. Сегодня я буду самой собой. Пусть видят: я не просто украшение зала».
— Смотри, не перегни палку, — предупреждает Ульф, но в глазах у него мелькает гордость. — Бояре — народ обидчивый.
— А я — народ неуступчивый, — подмигиваю я. — И если они ждут, что я буду дрожать и шептать, то сильно ошиблись.
Ульф смеётся:
— Ну да, ну да. Всё та же неукротимая Хенрика. Ладно, сестра, идём. Покажешь княжескому двору, что такое настоящая дерзость.
— И красота, — добавляю я, подхватывая брата под руку. — Не забывай про красоту.
— Ох, — вздыхает Ульф. — Боюсь, сегодня ты всех здесь с ума сведёшь.
— На то и расчёт, — улыбаюсь я.
Мы вместе направляемся к княжескому терему.

...

Светорада:

Возле терема.

Явь, навь и правь.
Жизнь, смерть, рождение.
Прославит разум,
Даст веселье (с.)

Только что и почувствовала – руки, родные, меня подхватившие.

Это потом, Миролюб мне расскажет, что не дал мне упасть его новый знакомец, иноземец – Саид.
Тогда же я этого не понимала. Да и как могла?

Колыхнулась завеса Яви, будто взлетела и упала. Да, падаю. Хорош полет… домечталася!

И все вокруг вроде как привычно, но будто во сне: зыбкое и слишком уж яркое! Солнце в глаза бьет, ветер вихрем закручивает, а все одно – будто не чувствую… даже будто не понимаю, что падаю! Ежели снилось вам, что с высоты вниз рухнули… вот такое же ощущение, будто я и не я… и страшно, что дух захватывает, и не боязно, ибо будто и не с тобой!

Ходить между Мирами нельзя таким, как я! Это только Яга да Кощей могут… На счет Лешего даже не знаю… Домовенок мой и Коргоруш могут, и то – не долго!
Сама я – ни в жизнь не выберусь из грани! Буду бродить, душой неприкаянной, не найти таким путь ни в Правь, ни в Навь, ни обратно, в Явь, на землюшку, в мир живых… Мне и чуром не стать – ведь не умерла я, ан взялась за то, что не по силушкам!

Сразу поняла я, что аспиды – ворожба черная. Что означает, кто наслал – не смогла понять, да и не успела я. Сразу сердце отозвалось, брата спасти, зашептала про себя заклятие на отсечение!
И заговор так славно складывался: «Боль ворожба из чужого короба, откуда пришла, туда и пошла. Кто тебя послал, тот по тебе заскучал. Тебя заклинаю назад отсылаю, за синие реки, за высокие горы, туда где тебя не найдут заговоры. Вернись к пославшему, горя не знавшему. С ним оставайся и не возвращайся».
Да только послала я ворожбу черную к обидчику, а она мне, будто отражение в зеркале, вернулась! Да, как ударила! Ничего не понимаю: как так?! Почему вернулись злые слова мне же, будто я – их пославшая?!
А Аспиды, что чернее ночи, извиваются, гневаются на заговор мой. Ох, как больно же мне…. Злятся змии, пасти разинув! Шепчут-шипят что-то, ворожат!
Нет! «Твои же речи да тебе на плечи»!
Но поздно уже было: падала.
Аспиды сердце так стиснули, обвили, зубы запустили, что перестало биться оно. И больше мира земного не видела, не ощущала, будто ушла твердь из-под ног моих…
Кузьму звать надо было… Он бы, чур, глядишь, сдюжил, рода охранник…

Падаю… Ничего не чувствую…
Подхватила меня любушка моя, враз силу влила, сердце биться заставила, навье, что воронье слетевшееся, отогнала да грань для меня открыла, чтобы дышать воздухом земным смогла.
Делаю судорожный вздох. Ох, спасибо, Яга!



Знаю, знаю, по тонкой грани я прошла, ох, если б не она, любушка!
Благодарение, в ступе ее, я и тело свое ощущаю, и боле нет круговерти, мешанины этой яркой перед глазами, холод из Нави чую, тепло – из Прави… а более всего – мир земной вижу. Себя на руках у молодца незнакомого… рядом сестры – испугалися, Миролюб меня с рук на руки принимает…

А Яга ругает меня да расспрашивает.



И от того, что услышала я – еще страшнее стало. Вот почему ворожба мне вернулася… и ведь знала, чувствовала где-то… ан никогда не задумывалась, да и Миролюб, кровинка моя, далече был, оттого и не думалось, не проявлялось…

Яга, покружив, меня убаюкав, вернула в руки брата. И вот, лежу себе, слушаю биение родного сердца. Так ждала. И вот… Вот так встречу устроила! Хоть, и не моя в том вина… Он-то тоже небось ощутил. Конечно, мужская кровь може и не так сильна, но родство с самой ходящей между мирами, да грань открывающей – так просто не проходит… И он, Миролюб, всегда был чувствительным к материям… Просто всегда изгонял из себя эту хрупкость особую, знаю я, хотел быть для батюшки наследником достойным… а тот… все клял его за то, что не широк в плечах, что длани его не для меча будто бы… Ох, и серчала я на отца тогда, хоть то и не положено! Но, а как могла защитить да помочь, дитем неразумным будучи?! Только обнять, прижаться всем тельцем, да от души повторять: «Ты мой свет, любый, что ни на есть богатырь славный, друг сердешный!». Ведь я и заговоров тогда не ведала… даже с ветрами толком справиться не могла…

Ну да буде.
Открываю очи, гляжу на Мирослава да ощущаю силу рук его. Возмужал!
- Братец, отпусти меня, сама пойду, спасибо тебе!
- Благодарить не меня следует, а того, кто не дал тебе в пыль дорожную рухнуть! – и рассказывает, как дело было.
- Стоять-то сама сможешь?
Киваю. После силы Яги я бегать могу, нестись быстрее ветра! Ох, кипит во мне все! Вот какова моя любушка!
- Ты же понял, что не спроста все это? – шепчу ему.
Кивает. Касаюсь, силы передав. Не знаю, чует ли, но и ему не лишней будет … да и надо ее куда-то деть, а то сейчас … а то… а то… на крышу взберусь да на самую маковку!
Тут сестры поняли, что я в себя пришла. Окружили нас с Миркой (он меня ужо на ноги поставил, как просила), заобнимали, в терем повели, под руки поддерживая (корзины свои слугам все же сдали же). Хорошо все же дома, с родными да на земле твердой ногами стоять… может оно и не сильно-то хорошо… не всегда, вернее, летать-то…
Но то, потом подумаю… А, вот о чем следует… так о ворожбе черной…

Но в голове сразу же возникает наказ любушки: «На пир!

...

Алеша Попович:

Силушку молодецкую показывать на этот раз Алеша не стал. Со стороны наблюдал. Во-первых, борща поел. А это ж известное всем правило - после борща, да с пампушками бороться сразу нельзя. Надо подождать пока внутри еда слоями уложится. Во-вторых, товарищи и без него отлично справлялись, подбадривали князя северного да конунга варяжского. Ну, и в-третьих, негоже гостям секретную технику богатырского боя демонстрировать. Искусство рукопашного, которое вдалбливал ему дядька Белотур - дрыном по голове для надежности, чтобы знания лучше усваивались. Метод действенный был - индивидуальный подход, так сказать.

Пока остальные на бой смотрели, Алеша больше по сторонам поглядывал. Углядел, княжон с подругой Купавою. Он всех окрестных девок в лицо знал, на девичьи лица память особая, а уж на княжон и подавно. Так-то ее и нету памяти, а на них - есть.
Увидел, что корзины тащат тяжелые - не царское это дело, да и не девичье. Да, только как подойти? Это ж сказать что-то надо. С разговором были проблемы. Перед княжнами Алеша робел. Однажды Светорада, проходя мимо, что-то спросила, пока он остальных богатырей у терема дожидался, так у Алеши уши покраснели и смог выдать только:
- Дык....елы-палы...
Поэтому, так он решил. Не будет у княжон корзинки просить донести - молча подойдет, одну, Софью, схватит и на плечо посадит правое. Другую, Яромилу, на левое. Несет и корзинки и княжон. Стоп, а Купаву, купеческую дочку, куда? Плечей больше не осталось, а девицу оставлять негоже. Другой план надо думать. А думал Алеша долго, так что княжны с Купавою уже уйти успели, нашлись расторопнее его помогальщики. Нехорошо получилось. Особливо чувствовал он вину перед Яромилою, ибо наплел гостям про Змея, ославил, можно сказать.
Вернулся к своим. А там уж Добрыня нарисовался. Перед старшим богатырем роток лучше не разевать. Скомандовал возвращаться ибо к вечеру пир начнется.
Алеша перебирал нехитрый свой скарб. Одежды у него было - кот наплакал. Хотя, он не красна девица, мужику что - рубаху чистую надел и уже орел. Тем более зеленую, под цвет глаз. Чистый - это главное. В своей комнатушке отыскал младший богатырь в тряпье замотанный заветный маленький стеклянный флакончик. Он его давеча у одного купца заморского на ножик выменял. Тот утверждал что "парфумами" у них не только бабы пользуются, что все парни тоже. И если кто парфумом душится, то краше других будет. Открутил Алеша крышку и поморщился - смердело оттуда то ли болотом, то ли портками жжеными, но за морем людям виднее. Они образованные, культурные. Это он - темнота сельская. Вот как надушится - и все его уважать станут, особливо товарищи-богатыри. Мстислав скажет, правильно, ты Попович, культуру в массы несешь, просвещаешь народ. А девицы будут спрашивать - где это он такой аромат откопал, что девицы, может, сами княжны даже?
Поэтому, щедро облился Алеша жидкостью из флакона, рубаху поправил и вошел в терем, покорять общественность.

...

Ульф Железнобокий:

Драккар «Острие бури»
Хенрика похожа на мать. Такая же красавица. Только волосы другой масти, у матери волосы черные как крыло ворона. А Хенрика пошла в нашего прадеда,  Ульфа Красного, в честь которого меня и назвали.
Сестра кружится вокруг себя, так, что шелка платья не поспевает за ее ногами. Когда нашей матери было столько, сколько Хенрике, у нее уже был я. А сестра – «Покажи мне тот финт с мечом».
Она младшая, все так. Но взрослеть не хочет. Может быть, и я не хочу, чтобы она взрослела. Что принесет ей эта взрослая жизнь? Мужа, которому она будет бесконечно рожать детей и терпеть его характер – а в наших краях мужчин с простым характером не бывает.
Ладно, не к месту сейчас эти мысли. Я отвечаю Хенрике то, что она хочет слышать. Я не хочу с ней ссориться. Нам еще предстоит много неприятного по возращении домой.
Если мы вернемся, конечно. Я-то вернусь, это точно. А вот Хенрика…
Хорош! Додумаю после пира.
Подаю руку сестре.
– Ну что, Хенрика Инвардоттир, пойдем, людей посмотрим, да себя покажем.
– И платюшшко!
– И его тоже.

Княжеский терем. Пир.
Хороший тамада. И конкурсы интересные (да как бы не так!)
Покои у князя Мстислава богатые. Только пахнет как-то... странно. Нас встречают как дорогих гостей. Наверное, так оно и есть. Нахожу среди приглашенных уже знакомые лица богатырей, киваю. В руку мне вкладывают отделанный золотом и яшмой кубок.
– А вот гость наш иноземный, из земель северных, хочет речь сказать!
Не хочет! Я оборачиваюсь, но не успеваю заметить того, кто устроил мне такую подляну.
Не люблю быть на виду. Мне роль наблюдателя милее. Для ярла – не самая хорошая черта, ну так и не я наследник. Бьорн – молодой, здоровый, пусть будут к нему милостивы боги, когда он станет ярлом.
А вот Хенрика любит. Или, может, не любит, но постоянно так получается, что она попадет на самое перекрестье злых языков и любопытных взглядов. Вот ей бы и…
Ладно, не женское это дело – речи говорить. Но и я вот это не очень люблю. Торг – другое дело. Или, например…
Вокруг раздаются подбадривающие крики. Ладно. Сами напросились.
– Мы – люди Севера. Земли у нас там скудные, живем морем. А в море самое главное что?
Слышатся возгласы:
– Хороший драккар!
– Попутный  ветер!
– Выпивки побольше!
Вот сразу видно – не морской народ.
– В море главное – хорошая песня.
У Хенрики, стоящей рядом округляются глаза, она беззвучно шепчет: «Нет, Ульф, нет!».
Поздно говорить «нет». Я набираю в грудь побольше воздуха и издаю знаменитый боевой вопль викингов. Ложится пламя светильников, кто-то затыкает уши. А я, не переводя дыхания, затягиваю нашу походную песню. Под нее гребется хорошо. А еще она наводит ужас на наших врагов.
Хенрика рядом держится стойко, уши не зажимает. Она слышал эту песню не раз. Губы у нее подрагивают.  То ли пытается не смеяться, то ли хочет подпеть. Хочешь подпевать – подпевай. Слова ты знаешь.
Выдаю в конце залихватский свист, залпом выпиваю кубок.
Так, теперь, главное, отдышаться. Раздаются робкие одобрительные хлопки. Гораздо громче их – ехидный смех рядом.
– А теперь – танец!
Поворачиваюсь к Хенрике. Давай, девочка, покажи, как умеют зажигать северные девы.

...

Миролюб:

На пути в княжеский терем.

Не сразу, да приняли сестрицы помощь предложенную. Едва сдержал веселье Миролюб, глядя, как девицы в корзинки вцепились, не желая с добром расставаться. Подозрительные, да осмотрительные, корзинки значит отдавать не спешат, а как одним гулять, без сопровождения, так за милую душу. Покачал головой княжич, усмехнулся. Двинулись в путь. Девицы то и дело на них с Саидом поглядывали, то одна взгляд скосит, то другая обернется. Вблизи разглядев девиц, точно уверился — сестрицы это его, а третью деву, как ни силился, не мог вспомнить княжич. Наверное, подруга княжон. Подмигнул девице, когда взгляд снова к нему украдкой скользнул. Была б она родственницей — знал бы уже, да вроде всего три сестры у него, и боле не осталось никого. Снова слегка задумчиво посмотрел на Саида. Да нет, это вряд ли.

Яромила впереди шла, какой запомнил ее Миролюб, такой и осталась — тихая, молчаливая, словно пытается скрыться ото всех. Будто если молчать будет, так не заметят ее. Невесело улыбнулся княжич, вспоминая как появилась сестрица двоюродная ребенком в их тереме — испуганная, от каждого шороха вздрагивающая. Печалью тогда княжеский терем окутало. Казалось, не будет больше траура, после смертей князевых жен, да пришла беда все одно. Была она ближе всего по возрасту к Миролюбу, да чуял в ней ту же боль, что сам испытал, когда мать его, Денница, померла. Это Светорада мала была, да и не знала любви материнской, а Миролюб-то все помнил, хранило сердце детское те мгновения нежности матушки, руки ее чуть прохладные лица касавшиеся, да поцелуи в лоб перед сном, голос звонкий ее помнил тогда еще. Это сейчас уж почти позабылось, а тогда два ребенка, матерей потерявшие, друг к другу устремились, сблизившись.
Не устоял Миролюб от подначивания, заметив как часто оборачивалась на них Яромила, а та видать тоже детство вспоминала, про Леля заговорила. Раньше ой как нравилось Миролюбу слышать, что на бога любви похож. Да что ж раньше, сейчас тоже приятно стало.

Не стал боле скрываться Миролюб, улыбнулся мягко, да приветливо, объятия для сестриц раскрыл.

Софья, сестрица младшая, тут же прижалась, залепетала, поцелуями одарила. Рассмеялся княжич, прижимая девицу к себе, в макушку светлую на миг утыкаясь. Самая младшая, самая правильная — никогда от нее забот не было. Тихая, спокойная голубка, тянулась всегда к старшим, да с Миролюбом не сильно они сблизились. И все же тепло в сердце княжича было в отношении сестрицы, тоже мать свою потерявшей.
- Спасибо, Софьюшка, да не торопись, успеется до пира еще. Дайте посмотрю на вас, красавиц первых, ну до чего же хороши сестрицы вышли! - отпустив Софью, шагнул, обнял наконец и Яромилу, прижал к груди, да провел по волосам, как в детстве, чтоб отмерла, - прости, краса, тебя не признал, - повернулся княжич к деве, что с сестрицами в компании оказалась.
- Купава я, княжич, Торгового ветра дочь.
- Купава, неужто! Вон как выросла, совсем невестой стала, - подмигнул Миролюб девице, припомнил батюшку ее, да мелкую девицу с ним рядом мелькавшую. Вот так на других посмотришь и становится понятно как время быстро летит…


- Верно говоришь, Саид, знакомы, - ухмыльнулся Миролюб, повернувшись к гостю заморскому, - а эти девицы, что самой весны краше, это…

Да не успел дале продолжить, как почувствовал взгляд со стороны. Поднял голову и замер, губы сами по себе в улыбку сложились.
Светорада. Сестрица родная. Как померла матушка, сестрицу родив, так думал Миролюб ни за что не проникнется теплом да любовью к ней, ан нет… стоило увидеть новорожденную, как в сердце мальчишки тогда дрогнуло что-то, и понял тогда так ясно — мое! Родное, часть его самого в этой смешной девчушке отпечаталась. И никому бы не дал ее в обиду.
Да только сейчас, помимо легкой радости от встречи, что-то черное, тяжкое во взгляде ответном мелькнуло. Зашлось сердце княжича, будто пронзило его иглой острой, предчувствие нехорошее. Знал, Миролюб, что родня у него ведьмовская по линии матушки, да сам кое-что в травах и отварах понимал, но дара колдовского как такового не имел, в отличии от сестрицы. Однако ж сильна была связь меж детьми Денницы, и сейчас княжич ощутил часть того, что обрушилось на Светораду видением. На одно мгновение растерялся княжич, словно ослеп от темноты мелькнувшей, да не успел вовремя среагировать, когда начала падать Светорада. Благо, Саид вовремя спохватился и не дал сестрице рухнуть прямо на землю. Наконец скинув наваждение темное, шагнул княжич, забрал на руки сестру, аккуратно к себе прижав и улыбнулся остальным, смягчая событие:
- Светорада, она всегда была чувствительной.
Дальше двинулись чуть быстрее, не было ничего рядом, чтобы в себя привести Светораду, да и не получилось бы, коли виденье какое подкосило. Тут только время, да помощь Яги бы…
У терема еще раз поблагодарил княжич Саида за помощь, тот кажется с девицами нашел общий язык, про царство Шамаханское сказывая, да вел себя воспитанно и учтиво — сразу видно, человек ученый, искусству общения высокому обучен. Красиво говорил, Миролюбу даже самому захотелось на восток отправиться, полюбоваться. Однако ж, пока точно не до того. А жаль. Миролюбу очень нравилось путешествовать. Неужели, теперь, по возвращению в Энск-град, этому настанет конец? Нужно с батюшкой переговорить, да узнать все подробно.
- Свидимся, - кивнул княжич Саиду, руку на прощание пожав.

Очнулась звезда Светорада, поставил ее Миролюб на ноги и головой качнул. Рассказал, что Саид ее на руки успел подхватить, а сам княжич ощутил то самое, странное, что в темноту сестрицу утащило. Да не время сейчас о том говорить.

- Как же рад я всех вас снова увидеть, - улыбнулся княжич, возвращая лицу беззаботное настроение, - на пиру свидимся, да после него поговорим по душам, голубки мои, а сейчас нужно мне пред батюшкой предстать, ответ держать о прибытии.
Обнял еще раз сестриц Миролюб, подмигнул Купаве, да передав девиц на руки нянькам и девкам сенным, направился в терем, чтобы успеть перед пиром с батюшкой поговорить. Отчего-то на душе поселилась тяжесть, будто предчувствие нехорошее.

(на пиру в след пост появлюсь)

...

Яромила:

Миролюб вернулся! Вот радость в дом!

Яромила радовалась вместе с сестрами, а поэтому собиралась на пир дольше обычного. С особой тщательностью наряд подбирала, косы заплетала в прическу. Хотелось радость свою показать, когда сидеть они будут за одним столом, одной семьею.
Мстислав к дочерям был щедр, щедр был и к племяннице, денег на наряды не жалел, лучших мастериц приглашал. Вот Яромила и попросила себе наряд, какой помнила на матери был. Расшитое платье в цветах острова Буян. Долго расшивали его нитями золотыми да бисером. А как закончили - не решилась княжна его надеть, слишком уж внимание притягивал. А сегодня поняла - пришло его время и повод есть.
В пиршественный зал входила она последней из княжон. Хоть и старшая по возрасту, но шла после них, ибо таков был ее статус. Светорада и Софья - княжны Энск-града, а она - всего лишь племянница Мстислава, княжна Острова Буян. И вотчина ее кусок в море безжизненный, к которому даже моряки приближаться бояться.
Несмотря на это, Яромила гордо вскинула подбородок, будто упреждал все разговоры, досужие пересуды, которые неизменно начинались, стоило ей появиться среди людей.

...

Борис Северин:

Постоялый двор – Терем князя Мстислава

И я превращаюсь в бродячего зверя
Когда в мою душу ломаете дверь.
Предупреждаю: «Уйдите с порога!
И заберите метель»
UGLI – Жаль

Собираясь на пир, Борис с соратником про запечатление беседовал. Не отпускало его то, что произошло на пристани. Мешало вдыхать полной грудью. Травило хуже волчьей ягоды.

– Как вы, ваше сиятельство, на пир-то пойдете? Ведь учует зверь пару опять, власть захватит и девицу выкрадет, вас и весь ваш род под опасность подведёт! – взволнованно бормотал Глеб, помогая князю из лохани с горячей водой выбраться, протягивая ткань льняную, вмиг воду впитавшую. – Нет. Не брошу я вас. Если что, вдвоем отобьемся от богатырей, защитников князя Мстислава.

– В своем ли ты уме, Глеб? У них силы столько, что всей стаей не факт, что выстоим. И не собираюсь я девицу невинную из терема княжеского воровать, всё же не для того приехал. Напротив, связи налаживать будем, с общей вражиной воевать, – обтерев широкие плечи, шагнул Северин к постели с одеждой разложенной. Серый костюм как влитой сел на фигуру статную.

Соратник даже присел от удивления и на «ты» перешёл, вспомнив, что пред ним друг прежде всего и только потом высший по иерархии.

– Да как же, Борис? Ты же знаешь, что уже произошло запечатление. Волк понял, что это его и себе будет требовать. Нашел то, что не искал, не знал даже, что это есть и сколь сильно оно нужно.

Взялся за сапоги князь Северов, наклонился, отвечая.

– Это больше, чем любовь, Глеб. Это всё лучшее и сразу. То, что с тобой до конца дней остается. Человек, который тебе бесконечно подходит по всему. Ты принадлежишь ей, а она тебе и других не надобно. Ты больше не один в этом мире. И если бы я еще как человек ее признал и узнал, что она едет на другой край света, последовал бы следом тут же. Просто не смог бы иначе.

Распрямился Борис, камзол одернул и меч к ремню пристегнул. Поймал Глеба взгляд до сих пор ничего не понимающий.

– Я готовился к поездке нашей, полнолунию скорому. Взял у знахарки порошок подавительный. Закрыл глаза зверю своему, усыпил волка мятежного. Пусть в чутье потерял, да делать нечего.

Вскочил тут же соратник, у двери замерев.

– Не пущу без защиты тебя, Борис. Будет мой волк глазами и ушами общими, если что почую, дам знать и предупрежу.

Улыбнулся князь грустно, даже горестно. Редко ему порошок использовать приходилось – не любил терять часть своей сущности. Понимал, не простит ему волк такого предательства, когда очнется и поймет, что он дома, а пара в Энск-граде осталась. Только об одном просил Луну Борис, чтобы когда это произойдет, хватило ему сил волка удержать. Или же смелости себя мечом зарубить, иначе точно навредит тот кому из стаи…

Подходил князь с Глебом к терему высокому, чувствуя себя неуверенно. Не нравилось ему это ощущение, везде враги мерещиться стали. Посадили Бориса за стол накрытый, самых разнообразных явств полный – калачей одних видов десять. Вручили чарку с медовухой да ломоть хлеба еще теплого новоприбывшим. Глеб тихонько рядом принюхался и кивнул коротко – можно есть и пить, не отравлено. Пригубил напиток Борис, осмотрел собравшихся, стайку молодых девиц мимоходом взглядом коснулся только – ни к чему любоваться на ту, что волк выбрал. Чревато последствиями.

Рядом с князем Мстиславом сидел старший сын, с аппетитом ел, улыбался, что-то сказывал. Разобрать слов не мог Борис без слуха волчьего, потому лишь оценил удаль молодецкую, а каким тот станет правителем – время покажет.

– Князь, – шепнул сбоку Глеб, внимание привлекая, на восточную диву кивая. – Как тебе гостья в чадре?

Борис ноздри по привычке раздул, только запах Алёши Поповича вдохнул специфический, нос в рукаве пришлось спрятать. Что бы с волчьим нюхом сделалось? Страшно представить! Удружил богатырь. С таким-то орудием, атакой зловонной надо на врага идти, а не на пир.

Однако ж тут слово взял хозяин терема.


Выступил Ульф вперёд. С сестрицей Хенрикой рядом сидел, лишь кивком головы поздоровались. Как запел свою залихватскую северную, Борис думал, лопнут перепонки барабанные, снова, что не волком слышит порадовался. Вышла танцевать рыжеволосая, с прошлой встречи преобразившаяся в деву неотразимую. Хлопать стали все вокруг в такт ее каблучкам. По столу стучать, поддерживая.

Завершила свой танец сестра викинга, настала пора Северину. Поклонился до земли князю Мстиславу, поднес тут же Глеб короб с камнями чёрными.

– Приветствую собравшихся. Моё имя Северин Борис Аркадьевич, старший сын владыки княжества Волконского. Примите в дар шунгит, минерал наш целебный, воду от всяких примесей очищающий. Коли по нраву будет, привезем еще – в основном Глеб с братцем моим Игнатием торговлей занимаются, – кивнул на оборотня. – Я же планирую место отца занять со временем. Тем мы с княжичем Миролюбом схожи. – Взглянул на последнего, поклонился второй раз. – Княжество Волконское издавна с вашим соседствует и в мире сосуществует, надеюсь, так и продолжится. А чтобы лучше понять из каких я мест, позвольте мне строки зачитать стихотворные:

Деревьев кроны вековые
Уперлись в пятый океан,
А камни здесь сторожевые
Непросто положить в карман.
Нависли скалы над рекою,
Их своды берега накрыв,
Стирают грани меж землею,
Образовав крутой обрыв.
Стихии мощь видна повсюду,
Вода, болота, берега,
А вдоль реки огромным морем
Лежит зеленая тайга.

Поклонился третий раз Борис, закончив приветственное слово и на место вернулся. Решил, что достаточно. Не чувствуя опоры в волке спящем, не хотел привлекать излишнего внимания. И всё же понял, что привлёк.

...