Сказочные Вечеринки

Хенрика:

искала искала на рутубе, но это отсталое г... лаптем деланный не иначе
Есть ещё звуком на яндексе

Пир у князя Мстислава
Представление перед князем приобретает неожиданный поворот, когда Ульф решает, что ему выдали лишние баллы в шоу «Голос». И надо ж подготовить народ для этого, но нет. Брат во все лёгкие выдаёт песню, способную переорать шум морского ветра в шторм — низкий, мощный голос раскатывается по залу, будто боевой клич перед битвой.
Обвожу взглядом гостей на пиру князя, стараясь сдержать рвущийся наружу смех. А брат не останавливается, голос только набирает обороты — теперь он звучит так, что, кажется, дрожат стёкла в узких окнах княжеских палат. Кто‑то уши затыкает, кто‑то, отшатнувшись от стола, во все глаза смотрит на конунга варяжского и уже точно представляет, как он с этим кличем идёт на абордаж, первым бросаясь на вражеский драккар.
Заметив, как князь Мстислав невольно сжимает кубок в руке, а бояре переглядываются с недоумением и восхищением одновременно, я едва не сгибаюсь пополам от смеха. Даже слуги замерли с подносами в руках, забыв, куда шли.
Спустя какое‑то продолжительное время эта песня заканчивается — последний мощный аккорд повисает в воздухе, и наступает короткая тишина. Затем зал взрывается аплодисментами и одобрительными криками. Я не могу сдержать хихикания, вытираю выступившие от смеха слёзы.
— Ты решил показать сразу, на что способен, братик? — шепчу ему на ухо, стараясь говорить тихо, чтобы не расслышали окружающие. — Или ещё оставишь какую‑то интригу для хозяев дорогих?
Ульф оборачивается, возвращая себе дыхание, грудь его тяжело вздымается. Он смотрит прямо мне в лицо, глаза блестят озорным огнём, и громко, так, чтобы слышали все, проговаривает:

Мои глаза едва не вылезают из орбит. «Танец? Сейчас? Мне?» — мелькает паническая мысль. Не умею я танцевать, как жеманные дамочки, плавные па и поклоны — это не моё. А в этом длинном платье много не поскачешь, запутаюсь и растянусь посреди зала — вот будет зрелище! Мысленно обещаю брату, что к пунктам, озвученным ранее, за это выступление я сдеру с него ещё цену. Осталось только придумать какую. Но времени на это сейчас катастрофически нет — все взгляды уже обращены на меня.
— Здрав будь, князь Мстислав, и вы, люд придворный, — тяну время как только могу, делаю глубокий вдох и расправляю плечи. — Спасибо, что пригласил на пир свой богатый, да в городе погостить дал. Я не мастерица (школу Тодес не заканчивала), но как смогу — порадую. Пусть будет это не придворный танец, а танец ветра и моря, что течёт в наших варяжских жилах!
Оглядываю зал: вижу и насмешливые взгляды боярских дочерей, и заинтересованные — молодых дружинников, и одобрительный кивок самого князя. Ульф подмигивает мне из‑за плеча, подбадривая.
— Эй, музыканты, дайте‑ка жару! — обращаюсь к гуслярам, указывая рукой. Они кивают, переглядываются, настраивают инструменты. Один из них ударяет по струнам — раз, другой, третий…
Мелодия вспыхивает, как факел: быстрая, задорная, с чётким ритмом, напоминающим стук вёсел о воду. Я делаю первый шаг вперёд, и страх вдруг отступает. В груди закипает знакомая варяжская удаль, кровь поёт в такт музыке. Пора показать им, что такое настоящий танец дочери ярла!
Музыка затихает на мгновение — а потом гусляр ударяет по струнам, и звучит задорная, стремительная мелодия.
Начинаю с широких, размашистых движений рук — будто расправляю крылья. Шаг вперёд, поворот, ещё шаг — я словно прокладываю путь сквозь толпу, не касаясь никого, но заполняя собой всё пространство. Это не плавный придворный танец — это вызов, это свобода, это ветер с моря.
Первый этап: «Порыв ветра» - резкие, чёткие движения рук — то вскидываю их вверх, то резко опускаю; широкие шаги с переносом веса, почти прыжки; повороты с взмахом платья — оно кружится вокруг меня, как парус; короткие остановки с горделивой позой: подбородок вскинут, взгляд прямой.
Музыка ускоряется. Я перехожу ко второму этапу — «Волны». Теперь движения становятся плавнее, но не теряют силы: руки текут, как морские волны — то поднимаются, то опадают; корпус покачивается в такт, будто лодка на воде; шаги становятся скользящими, я перемещаюсь по залу широкими дугами; в какой‑то момент опускаюсь почти до пола и вновь поднимаюсь — как волна, что отступает и накатывает снова.
Зрители невольно расступаются, образуя широкий круг. Кто‑то начинает притоптывать в такт, кто‑то хлопает. Я ловлю взгляд Ульфа — он улыбается, слегка покачивает головой, будто говорит: «Ну конечно, только ты можешь так!»
Третий этап: «Бой» — самый яркий и дерзкий. Музыка становится резкой, дробной: быстрые переступы, почти чечётка, но с варяжской удалью; резкие взмахи руками — то будто рублю мечом, то отталкиваю невидимого противника; кружение на месте с поднятой ногой, затем прыжок и приземление в широкую стойку; финальный жест — вскидываю руку вверх, указываю пальцем в потолок, словно бросаю вызов самим богам.
Мелодия обрывается на громком аккорде. Я замираю в последней позе: одна рука на бедре, вторая вытянута вперёд, голова гордо поднята. Секунду в зале стоит тишина — а потом раздаются бурные аплодисменты.
Князь хлопает в ладоши и громко заявляет:
— Вот это пляска! Не придворная лебедушка, а настоящая варяжская воительница!
Ульф подходит ко мне, смеясь:
— Ну, сестра, ты и впрямь всех с ума свела. Даже князь забыл про кубок в руке!
Оглядываю зал: кто‑то восхищённо качает головой, кто‑то перешёптывается, а несколько молодых дружинников явно горят желанием пригласить меня на следующий танец.
— Не расплатишься, брат, — усмехаюсь и беру кубок с водой, делая жадный глоток.
Всё-таки такие танцы вызывают дикую жажду.

...

Веселина:

Сотворил князь Мстислав праздник велик, и было в тереме княжьем бесчисленное множество народа: князья свои и иноземные, бояре, посадники и старейшины со всех градов земли Русской. Гости прибыли в праздничном платье, и иные их них красовались в столь богатых нарядах, что очи слепило от обилия нашитых на аксамит и парчу драгоценных камней. Такие ближе всех к князю восседали за столом.
По зале сновала челядь, уставляя застеленные скатертями столы огромными блюдами, ставцами, братинами. Перед каждым гостем стояли кубки и чаши.
Еще утром на княжье подворье в дубовых бочках прикатили, почитай, двести берковец меда, ставленого и хмельного. Ставленый - тот с ягодным соком, а хмельной еще и с хмелем. И теперь подавали тот мед до основного застолья в серебряных и золотых ковшах. Обычай требовал напоить гостей допьяна, однако же, окромя меда, на пиру охотно пили нехмельные кисели, сбитень и квас.
Веселина пиры княжеские не любила: хлопот для челяди много, а угощение куда как скромнее, чем у гостей. У тех на столах одной икры вон сколько - стерляжья, осетровая, севрюжья да белужья! А у слуг токмо щучья.
Из кухни в хоромы Мстислава туда-сюда сновали пригожие отроки и девицы с подносами полными мяса и рыбы, а после – с духмяными румяными пирогами.
Веселина аж слюной подавилось, так хотелось девке отведать пирога. Может, на кухню сбегать и там отломить кусочек? Никто ведь и не заметит...Ежели что, сбрешет что-нибудь, не впервой.
Она выбралась во двор - тут было не так людно и шумно, как в тереме, но уже начинало смеркаться. Однако ж, зоркое девкино око заприметило прямо у лестницы, ведущей в терем, ендовочника*.
Тот распустил гашник , порты-то и спали до колен. Веська прыснула в кулачок, а потом важно так промолвила:
- Нужник во-о-он за тем амбаром …
Ендовочник икнул и, подхватив порты, кинулся к амбару.

* ендовочник – выпивоха.

...

Вольга Святославович:

В покоях

Умыв лицо прохладной водой, я несколько раз быстро моргнул и сильно зажмурился. Это немного помогло прийти в себя. Еще раз протер полотенцем волосы, чтобы убрать остатки воды.
После достал свой почищенный наряд на пир — хорошо, что сильно не помялся. Надел сначала белую рубаху с низким воротом и вышивкой на рукавах, потом штаны, а сверху - расшитую узорами «свиту»[1] до колен спокойных цветов и подвязал ее таким же поясом. Оглядел себя в зеркале: в целом неплохо. Ночь осталось мне простоять, да день продержаться… [2]



Княжеский терем. Пир или тот самый сильный дух!

Красиво внутри княжеского терема, и гостей важных, и не очень много. Напитков разных и блюд тоже. Но в данный момент это все было так… Ибо товарищ мой Алеша, сын попа, умеет порой себя подать! Да так, что… слов нет.
Пока сидел рядом и вдыхал аромат… Это чтобы окружающие сразу поняли: «Сила Руси не только в мускулатуре и широких плечах, она еще и в духе (не понятном многим слово)! Он радикальный и прямолинейный. Это предупреждение о надвигающемся шторме. Он неотесанный и величественный одновременно. Это чистая и мощная композиция продиктованная особыми требованиями к качеству (а оно не пальцем делано, чтоб вы знали). Аромат безграничных пространств и свободных ветров. Повышенная дозировка натуральных ингредиентов (только отечественное сырье). Такая концентрация и брутальное явление русской силы и ее торжество!»
Продавец либо знал, что продает, либо нет. Может, вообще уже просроченный нашему простаку дали? И где только Попович умудрился его достать? А главное — вылил, судя по всему, на себя, от «широты» души своей.
И нет, глаза (пока) не слезились у меня, что немного радует. А то лицо «уронится» — и все из-за такого пустяка. Обидно!
Чтобы сохранить его отпил из кубка квасу.
А по поводу представления гостей: Ульфа Железнобокого и его сестры Хенрики — было в стиле их народа. Молодая девушка еще и танец подарила всем. Похлопал ей со всеми.
Следующий был Борис Северин: рассказал о себе, и дары князю Мстиславу поднес, затем стих зачитал. Тоже хороший вариант и сказано было по делу.


[1]«Свита» - название мужской и женской верхней длинной распашной одежды из домотканого сукна, разновидности кафтана.

[2] Призыв потерпеть еще чуть-чуть, приложить еще немного усилий и т. д. Вообще цитата эта из «Сказки о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове». Автор Аркадий Гайдар.

...

Добрыня Никитич:

Пристань - Дом богатыря- Пир у князя.
Всегда прислушиваюсь к себе — хороший человек ерунды не посоветует.

Отрадно наблюдать за богатырями, обменивающимися опытом с иноземными гостями. Гордость аж берёт за братцев, что не отказали, показывают лёгкие приёмчики, ничего секретного. Дипломатические отношения в наше неспокойное время — важная составляющая. Только объединившись, мы сможем победить идолище поганное.
Длится всё это недолго, резко всё приходит в движение. Викинг, обозрев кого-то на даккаре, отвлекается от поединка и получает порез. Нехорошо, в битве нельзя отвлекаться, можно и погибнуть, не говоря о тяжёлых ранениях. Ульф прощается со всеми, и уже с даккара слышно «Хенрика». Людей на пристани было много, видать, базар потихоньку сворачивался, и все пришли смотреть на дикованные корабли викингов. После этих криков кажется, что их стало больше. Местным интересно посмотреть на «Пусть говорят» в реальном времени, но викинг быстро заканчивает представление, уводя рыжеволосую девицу подальше. Слышится вздох разочарования, многие начинают расходиться.
Я же взглядом цепляюсь за необычную картину и пристально всматриваюсь в толпу, пытаюсь понять, князевы ли дочери и племянница мне мерещатся аль видение какое. Не могут благородные девицы сами таскать тяжелые корзины, аль могут? Порываюсь идти за ними, чтобы убедиться, но отвлекаюсь на Бориса, который резко решил тоже уйти. Ничего не понимаю, ну да не моё дело, может, человеку спешить надобно. Так и девиц тех потерял из виду. Помимо защиты княжества, нам, богатырям, велено оберегать детей Мстислава от разного рода угроз. Враги хитрые и опасные, могут всё что угодно придумать.
— Братцы, пора и нам честь знать, к пиру готовиться. Вечером свидимся.
В Энск-граде князь выделил мне небольшой дом, туда и возвращаюсь. Первым делом иду проверять Бурушку, привели ли его со двора князя. Устроили ли должным образом на ночлег. Накормили ли, аль забыли? Конюха у меня нет, слежу за конем самостоятельно, сегодня только не получилось.
— Ну что, конь мой верный, отдыхай, сослужил ты службу нелегкую.
Глажу по гриве густой да по шее мощной. Конь в ответ тихо ржёт и кланяется, притоптывая. Прощаюсь и иду к дому. У порога стоит Лукерья и встречает меня поклонами. Здесь она за хозяйством следит да еду готовит. Мне и хорошо. Я плачу жалованье, и в доме убрано-стирано, да с голоду не дают помереть.
— Глазам не поверила, когда Бурушку привели. Думаю: неужто приехали с походов дальних? Жду-жду, а вас нет: я и стол накрыла, и дома убралась.
— Здравствуй, Лукерья. Да вот дела у князя были, — прохожу в дом. — Зря наготовила, ты лучше детишкам отнеси. Некогда будет отведать твои явства, пир же у князя вечером. Лучше приготовь праздничный наряд, я пойду с дороги умоюсь.
Про пиры Мстислава ходят легенды. Князь щедр на угощения да развлечения. Диву деваешься порой от различного рода представлений, откуда только находят скоромохов да певцов разных. А столы ломятся от блюд, которые повара приготовили. Самое любимое это конечно редкость на этих столах - заморская икра, баклажанная.
Вхожу в зал в праздничном наряде, и неуютно мне. Не люблю наряжаться павлином. Мне бы простую рубаху да штаны немаркие.
Народу набралось немало. Вглядываюсь в лица: уже знакомые, и незнакомых не счесть. Князь сидит в окружении бояр, да сына, Миролюба. Значит успел приехать к пиршеству. Нахожу богатырей и присоединяюсь к ним за стол. Не сразу понимаю, что смард стоит невиносимый.
— От кого так разит-то?
Вольга и Илья кивают на Алёшу, на которого запах никак не влияет: уплетает блюда за милую душу. Ну настоящий богатырь — война войной, а обед по расписанию — это про нашего Алёшеньку.
— Алексей, ты решил сразить всех дам, да так, чтобы ты шёл, а они штабелями складывались?
В ответ слышу только «угум». Некогда богатырю на разговоры отвлекаться. Отпиваю из кубка медовуху и ищу воительницу синеглазую. Больно любопытно: пришла аль спит, боится пропустить тренировку утреннюю.
Тем временем начали гости заморские представлять себя. Да так у них это складно получается, что диву даёшься. Хлопаю Ульфу и сестре его. Видно, как чувствуют друг друга, поддерживают.
Я снова присматриваюсь, довольно улыбаясь, когда не нахожу её. Испугалась, значит, но не тут-то было. Признаюсь, в платье да в украшениях я Морану не представлял. Удивила так удивила. Вот красивая же, ладная такая в таком наряде, а всё воевать тянет. Ух, выбить бы дурь из головушки девичьей! Вон и меня заметила, глазами синими зыркает да улыбается, будто говорит, что правда на её стороне.
На середину зала выходит Борис Северин. Понравились стих и слова его. Всё правильно сказал: надо держаться друг друга.

...

Саэль/Саид:

Гостиный двор.

- Да поторопись ты, дэв кудрявый,- Визирь, в расшитом золотом халате и парадном тюрбане, возник на пороге.
Саид не вздрогнул когда дверь, отлетев, о стенку стукнулась. Удержав руку с кисточкой продолжил рисовать стрелку.
- В таком деле нельзя торопиться, - пробормотал приоткрытыми губами и закончив вести линию захлопнул рот, - посмотри, ровно ли?
Отвернувшись от зеркала уставился на Визиря. Пухлое лицо последнего приобрело выражение которое бывает у рассматривающих полотна абстракционистов. Вроде и надо сказать правду, но вдруг шедевр это, а не мазня. Саид покрутил головой. Пред взглядом Визиря замелькало лицо. Коричневый верх с густо подведенными глазами, бледные на фоне глаз губы и ямочки на щеках. Мужчине показалось что перед глазами раскрутили двухцветный мячик.
- Ровно, - Визирь шумно втянул воздух , чувствуя что его сейчас укачает сильнее чем в тряской карете, - надевай чадру и молчи.
Поднявшись с табуретки Саид оправил платье, приладил чадру и повернувшись к Визирю ухмыльнулся. Визирь ухмылку не увидел, но почувствовал.
- Ты как с царицей разговариваешь?! - Саид входя в образ брызнул на себя восточной эссенцией, - разжалую в евнухи и будешь до конца своих дней…
Густой аромат сандалового дерева и розы наполнил небольшое помещение. Визирь пару раз чихнул. Вытащив шелковый платок, промокнул уголки глаз, рукой пошарил по поясу ища меч. Вспомнил — не надел оружие на халат парадный и потянулся к стоящему в углу опахалу.
- А вот это правильно, - Саид, поняв что немного перегнул, спиной вперед отступал к двери, - жарко здесь, чтобы макияж не потек обмахивай меня.
- Обмахивать значить?!
Визирь, чье лицо между тюрбаном и бородой приобрело такой насыщенный оттенок, что Саид испугался как бы его удар не хватил, наступал, крутя опахало как боевое копье.
- Совсем шуток не понимаешь.
Прижимая к груди расшитые золотом шлепки сорок четвертого размера Саид выскочил в общий коридор. Вместе с ним в коридоре оказалось облако восточного аромата и, почти попавшее по скрытому чадрой кончику носа, древко опахала.
- Великий Визирь, должен уметь держать себя в руках, - пробормотал Саид, уворачиваясь от следующего удара, - что люди скажут.
Бросив шлепки на пол, быстро обулся и повернулся к Визирю. Последний все еще сжимал древко опахала, но опасаясь свидетелей не решался замахнуться. Визирь знал- сплетни распространяются быстро в любой местности.
Саид, пару раз кашлянул.
- Раз. раз, раз , два, три..., - голос зазвучал в тональности Саэль.
Этот фокус они отрепетировали еще в юности, когда Саэль сбегала из дворца, а Саид был вынужден прикрывать сестру, отсылая стучащихся в дверь гувернанток.
Перехватив древко, почти без борьбы забрал опахало у все еще красного Визиря. Пару раз обмахнув помог вернуть последнему ровный цвет и возможность дышать без свиста. Сунув опахало обратно, Саид устремился в сторону княжеского терема.

На пиру княжеском.

- Выпрямись, - получив ладонью между лопаток Саид поморщился, - и не шагай как лошадь на учениях. Неужели царица наша так ходит.
- Забылся, - пробормотал укорачивая шаг и начал покачивать бедрами.
- А вот это лишнее, - очередной шлепок пухлой ладони впечатался между лопаток.
- Хватит!
Саид почувствовал что начинает злиться. Неудобные, но красивые шлепки уже натерли пару мозолей. Свежий воздух почти не проникал под плотную чадру. Под полностью скрывающим кудри платком было жарко. И еще ...воняло?
Ведущий к залу коридор наполнял гнилостный запах. Так пахнет на болоте в жаркий день, когда со дна газ поднимается на поверхность мутными пузырями. Пузыри, лопнув с хлопком распространяют похожее амбре. Возле дверей запах усилился.
- Может пора свернуть делегацию, - возле дверей Саид повернулся и посмотрел на обмахивающегося опахалом Визиря, - и вернуться. Похоже в тереме кого-то убили, но не спешат хоронить.
- Дипломатический скандал не нужен, так что…
Толкнув дверь Визирь вошел в зал и встал сбоку.
- Правительница Шамаханского царства, - распевно произнес Визирь, - царица Тмутараканского государства. Наследница всех земель, что тянутся с востока на запад. Владелица караванных и морских путей. Под ее дланью процветает земля и богатеют подданные.
Визирь перевел дыхание и Саид, выдохнув, шагнул в зал. Окинув присутствующих быстрым взглядом отметил знакомые лица.
- Приветствую князя Мстислава, - зазвучал нежный голос царицы Саэль, - пусть будет крепким твой род и здоровье, богатыми земли и поданные, не оскудеют поля и леса земель твоих. Привезла я подарок. Надеюсь позабавит он тебя и скрасит время свободное.
Визирь щелкнул пальцами. Слуга подал клетку в которой сидела птица. Если присмотреться то становилось понятно что и клетка и птица сделаны из тончайших, переплетенных между собой железных прутьев.
- Заводная она, петь умеет.
Продолжил звучать голос Саэль, когда Визирь поставил подарок перед Мстиславом. Звякнул висящий сбоку ключ.
На сим закончила представление свое царица Шамаханская и грациозно пройдя по залу опустилась на место ей оставленное. Визирь, отдав опахало вставшему за их спинами слуге, рядом сел.

...

Морана:

Морана стояла у колонны, слегка прислонившись к резному дереву, и наблюдала за пиром. В зале было шумно и ярко: гусли переливались задорной мелодией, слуги сновали между столов с блюдами — так быстро, что казалось, будто они на коньках катаются по полированному полу. Бояре громко переговаривались, а княжеские дружинники поднимали кубки за здоровье князя так энергично, что вино чуть ли не фонтанами брызгало.
Заезжие гости приветствовали князя Мстислава. Первым был Ульф. Он откашлялся, поправил пояс так, будто готовился к битве, и запел. Пел викинг так громко, что, казалось, стены дрожали, а в ушах закладывало — да так, что соседний боярин машинально начал проверять, не отвалились ли у него серьги от звуковой волны. Голос его гремел, заполняя всё пространство гридницы, — то низкий и густой, как морской прибой, то резкий и звонкий, будто клинок, рассекающий воздух. Песня была о дальних походах, о битвах и товарищах, о ветре, зовущем в путь.
Когда последний аккорд отзвучал, зал разразился аплодисментами и одобрительными криками. Один восторженный дружинник даже запустил в воздух шапку — да так, что та прилипла к потолку, украшенному лепниной. Ульф поклонился, раскрасневшийся и довольный, и отступил в сторону.
Тут же, словно только этого и ждала, в центр зала вышла Хенрика. Она не танцевала с Ульфом — нет, её танец был свободным, диким, как её характер. Рыжие волосы вихрем кружились вокруг головы, платье взлетало, обнажая крепкие, ловкие ноги, а глаза сверкали озорством и вызовом. Она двигалась так, будто весь мир принадлежал ей — без оглядки на правила и условности. Бояре захлопали в ладоши, кто‑то даже крикнул: «Браво, девица! Да ты настоящая вихрь!» А один старый боярин, растрогавшись, чуть не пустился в пляс следом — но споткнулся о собственную бороду и был вовремя подхвачен соседями.
Морана едва заметно улыбнулась, но тут её взгляд зацепился за вход в гридницу. В зал вошёл Добрыня Никитич. Высокий, статный, в расшитой рубахе и подпоясанный — он сразу привлёк внимание. Даже гусли на мгновение сбились с ритма, а служанка с подносом застыла на полушаге, засмотревшись на богатыря.
Добрыня окинул взглядом зал, ища кого‑то. Их глаза встретились на мгновение — он скользнул по ней безразлично, будто не узнал, а потом замер. В его взгляде мелькнуло удивление: он явно не ожидал увидеть Морану в платье. Не в привычной кожаной куртке и штанах, а в струящейся ткани, подчёркивающей фигуру.
«Что, не ожидал? Думал, я так и буду в походном облачении по княжескому дворцу ходить? Но платье не делает меня слабее. И завтра я покажу тебе, что умею не только красиво выглядеть».
Добрыня сделал шаг в её сторону, но его тут же перехватил один из бояр — начал что‑то оживлённо рассказывать, размахивая кубком так энергично, что половина содержимого уже оказалась на его рубахе. Богатырь кивнул, но бросил на Морану ещё один взгляд — теперь уже изучающий, внимательный.
После танца Хенрики, когда шум немного утих, вперёд вышел Борис Северин. Молодой князь с волконских земель держал в руках резной короб. Он открыл короб и преподнёс Мстиславу дары — чёрные камни, помогающие в здоровье и не только. Потом Северин поклонился князю и произнёс стихотворение — не о подвигах и славе, а о родных землях: о густых лесах, широких реках, крутых обрывах и тайге. Слова лились плавно, образно, рисуя в воображении слушателей картины родной земли. Некоторые бояре даже прослезились — один так расчувствовался, что начал искать глазами свою малую родину прямо в стене терема княжеского.
Вдруг запах поплыл по залу — резкий, едкий, будто протухшая рыба смешалась с уксусом и чем‑то ещё, не менее отвратительным. Сразу стало тихо — настолько тихо, что было слышно, как где‑то в углу мышь задумалась: а стоит ли вообще высовываться?
— Ну, Алёша, теперь тебя за версту унюхают! — крикнул кто‑то из дружинников, отпрыгивая в сторону так резво, будто его ужалила оса.
— Фу‑у‑у! — сморщился другой дружинник, кажется тот самый Гриня, которого Морана и одолела сегодня днём. Он замахал руками перед лицом так отчаянно, будто пытался взлететь подальше от источника запаха. — Алёша, ты что, болотную тину на себя вылил?
Алёша лишь отмахнулся:
— Да это же парфум “Диор Саваж”! — не унимался богатырь, блаженно вдыхая вонь. — Зато теперь никто не подкрадётся незаметно! Побоятся-то силушки богатырской!
— Или твоего аромата, — негромко бросила Хенрика, подходя к Моране и едва сдерживая смех.
— Да пусть хоть так, — усмехнулась Морана. — Лишь бы завтра на поле он не решил этим эликсиром меч смазать. А то противник сбежит ещё до начала боя — от запаха.
— Ой, не говори так, а то он всерьёз задумается! — хихикнула Хенрика.
Вокруг Алёши быстро образовалось пустое пространство — гости шарахались в стороны, зажимали носы, отворачивались, давясь смехом. Боярыни морщили носики и отмахивались платочками, будто могли отогнать зловоние. Одна особенно впечатлительная боярыня даже упала в обморок — правда, упала аккуратно, прямо на заботливо подставленные руки мужа. Кто‑то отступил к самым стенам зала, а один юный дружинник начал судорожно вспоминать все молитвы, которые знал.
Морана, стоявшая у колонны, с подветренной стороны, невольно улыбнулась и подумала: «Буян бы точно чихать начал — у него аллергия на всякую гадость с резким запахом. Помню, как он фыркал, когда я рядом с ним полы мятой натирала. А этот… Алёша, похоже, вообще ничего не чувствует — или притворяется, что аромат чудесный. Может, он решил, что это новый вид богатырского оружия? Запаховое? Так есть уже "Черемуха"»
Князь поднялся, призывая к тишине, и зал постепенно затих — хотя некоторые всё ещё шмыгали носами и украдкой проветривали одежду.
— Друзья! — его голос разнёсся по гриднице. — Сегодня мы веселимся, но завтра нас ждут дела. А потому — пусть каждый вспомнит, что честь и доблесть важнее нарядов и слов. Пусть те, кто готов доказать свою силу, будут готовы к испытаниям!
Взгляд князя на мгновение задержался на Моране. Она выпрямилась, подняла подбородок и ответила ему спокойным, твёрдым взглядом.
«Да, князь. Я готова. И завтра ты увидишь, что я достойна стоять в ряду твоих воинов».
Добрыня, всё ещё стоявший неподалёку, снова посмотрел на неё. На этот раз в его глазах не было пренебрежения — только интерес и, возможно, уважение. Морана слегка улыбнулась — едва заметно, но так, чтобы он это заметил.
Пир продолжался: звучали песни, поднимались кубки, смеялись гости. Один из слуг, проходя мимо Алёши, незаметно перекрестился — на всякий случай.
И тут двери гридницы снова распахнулись, впуская в зал диву дивную — царицу заморскую, как было объявлено, из самой Шамахи приехала. Вся в шелках и драгоценных камнях, она шла плавно, будто плыла по воздуху, а за ней семенили слуги с дарами.
Морана слышала про неё: говорили, что царица красива нереально, вот только никто её лика так и не видел — лицо скрывала тонкая вуаль с золотой вышивкой, сквозь которую лишь угадывались черты. Зато байки сочинять про неё горазды были: мол, взгляд её может заставить сердце замереть, а голос — усыпить дракона.
Царица подошла к князю, склонилась в изящном поклоне, а визирь её преподнес ещё более дивный подарок — птицу заводную в клетке. Та была сделана из серебра и эмали, с перьями, переливающимися всеми цветами радуги. Когда царица повернула ключик сбоку, птица встрепенулась, расправила крылья и запела — негромко, но так чисто и нежно, что все в зале замерли, заворожённые.
Морана не удержалась и шагнула вперёд, чтобы лучше было видно и слышно этот заморский инструмент. Она с любопытством разглядывала хитрые шестерёнки, видимые сквозь ажурные прутья клетки, и слушала волшебную мелодию, которая будто касалась души.
«И как это работает? — думала Морана. — Неужели всё дело в этих колёсиках и пружинках? Надо будет потом расспросить мастера, если он тут есть. Хотя… вряд ли такая штука поможет в бою. Но красиво, ничего не скажешь».
Князь, явно впечатлённый, поблагодарил царицу и предложил ей почётное место за столом.

...

Хенрика:

Гости заморские приехали все — в богатых одеждах, расшитых золотыми и серебряными нитями, с диковинными украшениями: перстни с крупными самоцветами, тяжёлые цепи на шеях, броши с эмалью. Они переговариваются на незнакомых языках, оглядывают зал с любопытством и лёгким высокомерием, будто оценивают, стоит ли вообще тратить время на этот пир.
Княжич Волконский, высокий, статный, поднимается со своего места рядом с нами и выходит на середину зала. С поклоном он вручает князю Мстиславу подарок. Затем, расправив плечи и глубоко вздохнув, начинает читать стих.
Голос его звучит ровно, размеренно, слова льются плавно. Гости замирают, слушают внимательно: кто‑то кивает в такт, кто‑то прикрывает глаза, впитывая каждое слово, кто‑то незаметно переглядывается, будто проверяя реакцию соседей. В зале стоит такая тишина, что слышно, как потрескивают свечи.
Но не успеваю я проникнуться поэзией, как по залу разносится аромат — амбрэ похлеще тухлой рыбы, которую некоторые соплеменники предпочитают есть на завтрак, обед и ужин. Богатырь Алёша надушился так, что глаза слезятся у многих. Кто‑то кашляет, прикрывая рот рукавом, кто‑то откровенно морщится, но делает вид, что внимательно слушает князя. Ульф, стоящий рядом со мной, едва сдерживает смех — вижу, как дёргаются его губы, а в глазах пляшут смешинки. Да и я едва удерживаюсь от того, чтобы не прыснуть со смеху.
Сам богатырь Алёша, смущённо поправляя пояс с мечом, оглядывает присутствующих. Он явно не ожидал такой реакции. Один из бояр, не сдержавшись, хлопает его по плечу:
— Алёша, брат, ты бы в следующий раз чуть поменьше этого зелья лил! А то мы тут не пир празднуем, а в лесу от медведя прячемся — по запаху ищут!
В зале повисает короткая пауза — а потом кто‑то не выдерживает и прыскает со смеху. За ним другой, третий… Смех нарастает, перекатывается по залу, как волна. Даже самые серьёзные бояре не могут сдержать улыбок. Алёша краснеет, но не обижается.
Замечаю у деревянной колонны молодую деву — высокую, стройную, в платье цвета лесной зелени с вышивкой в виде дубовых листьев. Не могу даже себе объяснить, что в ней такого, что отличает её от других боярышень. То ли взгляд слишком внимательный, как у меня порой, — острый, цепкий, будто она всё замечает и запоминает. То ли осанка до боли знакомая. Брат говорил, что нужно разведывать обстановку, да и повод есть парой слов перекинуться.
Подхожу к ней, но говорю будто бы мимо, поддерживая шутки над смущённым богатырём. Дева тоже оказывается с отличным чувством юмора. Она прикрывает рот рукой, но глаза смеются.
И тут ко мне подходит молодой дружинник в богато расшитой рубахе из тонкого льна с узорами по вороту и рукавам. На поясе у него висит небольшой кинжал в простых, но изящных ножнах.
— Позволь представиться, — склоняет он голову. — Гриня, из дружины князя. Твой танец был поистине впечатляющим. Не позволишь ли составить тебе компанию за столом?
— С удовольствием, — киваю я. — Но предупреждаю: я люблю говорить прямо и не терплю лести.
— Что ж, — улыбается он, — значит, нам будет о чём поговорить.
Ульф, оказавшийся рядом, незаметно толкает меня локтем и шепчет:
— Смотри, не влюбись с первого взгляда — у нас ещё дела.
— Да куда там, — фыркаю я. — Просто беседа. И, может быть, пара интересных новостей.
Гриня предлагает мне руку, и мы направляемся к столу. По пути я замечаю, как несколько заморских гостей переглядываются и о чём‑то оживлённо шепчутся. Один из них, с тёмной бородой и в плаще с капюшоном, показывает пальцем в нашу сторону, а другой кивает и что‑то быстро говорит. В их взглядах читается не только восхищение, но и расчёт.
«Интересно, что они задумали?» — мелькает мысль.
Усаживаясь за стол, я бросаю взгляд на Ульфа — он уже увлечён разговором с одним из бояр: тот внимательно слушает, иногда задаёт вопросы, а брат что‑то объясняет ему, жестикулируя. Ульф ловит мой взгляд и едва заметно кивает: мол, всё под контролем.
Я слушаю рассказы Грини о дальних походах — как они отбивали нападения степняков у южных рубежей, как зимовали в глухих лесах, как встречали рассвет на вершине холма после долгой битвы. Отвечаю на вопросы о жизни на Севере: о ледяных ветрах, о полярных ночах, о том, как строят драккары. А сама внимательно наблюдаю за гостями: за тем, как переглядываются заморские купцы, как молодая дева незаметно передаёт какой‑то свиток седому боярину, как богатырь Алёша пытается незаметно выветрить свой одеколон "Шипр".

...

Светорада:

Терем - пир.

От, кому на Руси жить хорошо!

В замену спичей с песнями,
В подспорье речи с дракою
Пир только к утру кончился,
Великий пир!.. Расходится
Народ. Уснув, осталися
Под ивой наши странники,
И тут же спал Ионушка,
Смиренный богомол.
Качаясь, Савва с Гришею
Вели домой родителя
И пели; в чистом воздухе
Над Волгой, как набатные,
Согласные и сильные
Гремели голоса:

Доля народа,
Счастье его,
Свет и свобода
Прежде всего! (с.)


На пир все готовятся. Гости собираются. А я в себя прийти пытаюсь. Силу, Ягой отданную усмирить, да понять, что за ворожба такая черная над головою повисла… Так, Светорадушка, успокойся, милая!
Надо ж гостей встретить да приветить, негоже об обязанностях забывать.
Ежели старшая я женщина в тереме, то и мне за всем глаз да глаз держать. Но то печаль небольшая. В тереме холопы да слуги все давно уж живут, порядки знают. И все же, на все посмотреть надобно, проверить. Потому сначала на кухню отправляюся. С кухарками блюда проверяем, все они мне показывают. Тут: жар-пар да запахами нос дразнят. И сколько ж всего наготовили. Тут и утки да рябчики жареные, буженина, осетры огромные да севрюга, пироги румяные подовые да пряженые с мясом, рыбой, ягодами и сыром. С тиуном, Микулой, разговор вели, отчет держит: все успел, ко всему готов. И чашники (разливали напитки), и скатертники и приставники - все в чистые добротные рубахи наряжены, всем указания Микулой розданы.

Начался пир! Гости пожаловали. Во главе – стол большой. За ним батюшка. По праву руку – Миролюб, сын – наследник. Следом мы – дочери, княжны. По левую – богатыри место занимают. Первым – Добрыня Никитич. Добрый воин, старый знакомец мой. Хорошо с ним рядом каждому, от того, что добро в нем как солнышко светится, хоть и воин, а душа - светлая! Давно он у батюшки служит, ни раз в бою смелость свою показал, а в тереме да с людом - доброту да разумение. Знает меня еще с младенчества. Добрый муж, много историй нам про походы ратные да про врагов и битвы с ними сказывал. Ох и любили мы с ним сидеть да слушать, как бился он с чудищем лесным, али как через горы-кручи он с отрядом пробирался. Тут и боле молодые богатыри: Илья Муромец. Знаю, любит он книги умные, но всегда стесняется, что мол, не богатырское то дело. А, как мне кажется, знание – дело полезное. То он всегда и совет полезный даст! Да и пошутить горазд! Да и пригож, только, как и все богатыри наши, не женатый! Вольга… Суров… От его взгляда всех оторопь берет, да немудрено то! Есть в нем особое, но о том, думаю, никому он не сказывает. Да и надо ли? Силой да разумением боги его не обделили, служит верно и завсегда помощник первый Добрыне Никитичу да батюшке. Ну и младший наш, Алеша-душенька. Добрый. До того смешной и светлый, что обнять да от души сжать хочется! И никогда в помощи тоже не откажет, правда, смущается больно, только скажешь ему что. «Дык елы-палы» да и весь сказ, но что попросишь – сделает.
Тут и купцы, и бояре далее. Купава , красавица, рядом с отцом место занимает.
*вообще, не знаю, верно ли я девиц рассадила... что-то умная Алиса сказала, что нам вообще на пиру не место, бабам...*

Что ж. Собираемся, по лавкам да скамьям рассаживаемся. Для пира выбрала сарафан прямой, по телу струится, что вода течет. Тяжелый, парчовый, золотой тесьмой отделанный. По подолу да спереди, да по поясу, золоченному, знаки солнца с загнутыми концами, поля в виде ромбов с точкой посередине, птицы дивные вышиты. Выбрала я тот, что краснее солнышка закатного. Любо смотрится. Рубаха белая с рукавами пышными как цветы яблоньки. По ним тоже вышивка стелется, узор сарафана повторяя. Волосы в косу девки сенные собрали, ленту красную повязали. На голову – венец с лентами золотой, украшен он каменьями да жемчугом.

Расселися. Первым слово варяг взял - Ульф (тот, чей Драккар мы осматривали), поприветствовал, о себе рассказал (ох, и песни у них душевные… необычные), потом сестру свою - Хенрику - представил нам (ее на Драккаре мы с сестрами да богатырями тоже ужо видели - жива осталась, значит, не так суров варяг, коли в сердце любовь настоящая). Преобразилась девица! Что за платье на ней – заглядение! Танец подарила нам. Мы любуемся, а мужики рты разинули… глядишь, свататься будут!

Следом выступил торговец с волконских. Назвался Борис Северин. Так вот, как волка кличут. Что ж – имя - сила. И вижу: успокоился. Может, и я тому была помощница. Хорошо слово держит. И нам дарит рассказ о родных местах своих. Любит их. Хорошо это.

Ну и настал черед на Шамаханскую царицу, гостью заморскую поглядеть. Что за диво! Каков наряд! А лицо-то – закрыто! Порядки у них такие, знаю я. Гляжу, глаз не отвожу. Все необычное интересно мне. Только чудится будто виделись мы с ней. Но откуда-то?! В глаза над чадрой глянула: да, их я видела… Что ж такое-то? Отвела очи от царицы, чтобы дурно себя не показать, а сама мыслями мучаюсь. Как же так получается, будто она не тем мне кажется?
Но от мыслей этих меня отвлекает диво – птица механическая! Вот так чудо! Слышала, что иноземцы с тех стран многое умеют, но, чтобы такое?! Ну как живая же!

А еще приметила, что появилась у нас новая девица-красавица. Слышу – Мораной зовется. Что ж, потом познакомимся. Слышу, что Алешу нашего Поповича журит, мол, благоухаешь ты, Попович, что за диво такое?
И все улыбаются, да уж расстарался Алешка наш! Глядишь и верно – ни один враг в наш терем больше не пожалует, потому, как мы и сами бы сбежали да поскорее бы. У Алешки уши покраснели, но держится гоголем. Я Сиверко позвала. В окошко влетел осторожненько, пронесся, прохладой овевая всех да аромат «саваж» развеивая.

И пришел черед нам, хозяевам, гостям ответ дать.
Заиграли гусляры да балалаечники, свирель тонко запела. Встали мы, девицы, да пошли в круг. Первой - я, следом Яра да Софьюшка, Купава да прочие. Легко двигаемся. Руками, будто лебедушки крылами, ведем. Друг за другом тихо семеним. Сарафаны шуршат в ленту яркую сливаются, колышутся, как водица в реке текут. Плечами ведем, перстами всякие фигуры выплетаем. В круг собралися. К друг другу двинулись и обратно. А затем хоровод повели, знак солнышка. А музыка льется, да озорнее становится. Ну, кто горазд? Выходи плясать!

...

Князь Мстислав:

- Спасибо, вам, дорогие гости! Потешили вы народ, да родину свою не посрамили. В знак уважения и в благодарность княжны наши поприветствуют вас чашей меда питейного.

Задание
по славной традиции Энск-града - княжны подносят каждому гостю на отдельном подносе чашу с питейным медом.

Софья для Ульфа Железнобокого и Хенрики
Светорада для Бориса Северина
Яромила подносит чашу для Саэль/Саида

Князь Мстислав жестом поманил Яромилу.



Гости, принимая чашу, обязаны выпить до дна в знак уважения.

- И, да, кого тут из присутствующих прослабило – пусть выйдет до ветру.

...

Саэль/Саид:

...

Светорада:

Терем, пир.

«Ой вы, гости-господа, Долго ль ездили? куда? Ладно ль за морем иль худо? И какое в свете чудо?». (с.)

Кончили плясать.
Ох, и любо вышло!
Девицы да и я раскраснелись, и от внимания, и от движения.

А Батюшка, меж тем, велит гостей за подарки да дива, за рассказы, песни да танцы, медом потчевать.

- Светорада, старшАя моя дочь, что золото красивая, неси чашу соседу нашему, Борису!

Батюшке кланяюсь, рукой тиуна подзываю.
На Северина взгляд бросаю. Как там, волк, не ерепенится? Сразу отвожу очи, помню завет Яги, тем более, что силы во мне сейчас… сама б в кого превратилась бы! Взлетела б как горлица, жалко - ночь на дворе темная.

Микула подходит. Говорю на ухо ему:
- Неси кубок для князя Волконского, только в него мед хмельной не лей. Сбитень, что готовила я, налей. Кубок золотой, с синими каменьями. Да быстрей, одна нога тут…

Кивает тиун, удаляется.
Вскорости скатерник несет золотой кубок на подносе. Он чеканкой отделанный, голубой эмалью орнамент выведен, да три камня - сапфира, что небо, синих - вставлены по кругу.

Подхожу, скатерник за мной, чуть на расстоянии. Поднялся Северин. Глядит. Ну и я - гляжу! Эх, глупая любопытная! Эх, гляжу… и все равно, волка вижу. Не спокоен, недоволен, лапой душу скребет, поскуливает. Что ж ты, милый! А про себя думаю, что хорошо решила не поить оборотня медом хмельным.
А Северин все также - прямо смотрит. Уууух! Ну, как говорится: гулять так гулять, глядишь силы достанет и волка сдержать, ежели распоясается!
Еще раз в глаза посмотрела, волку слегка улыбнулась да просила не буянить.
А затем трижды в пояс Северину поклонилась: здрав будь!
И нараспев произнесла, слова заговаривая:

Здравствуй, гость наш дорогой,
Благодарны, что такой,
К нам пожаловал сюда,
Свез пушнину и меха!
Край богатством ваш велик,
Добрых молодцев растит!
За подарки благодарны,
Да за дивные слова!
Будь так добр, славный княжич,
Меда нашего прими!

Скатерник мне поднос протянул, кубок взяла, шагнула ближе к Северину, снова поклонилась.
- Испей, сама делала! Травы там добрые, душу лечат да сны цветные дарят!

Поклонился в ответ молодец да кубок принял. Пригубил. Удивленно воззрился. А ты что ж думал, волка твоего, хмелем поить стану?
Вот тут я уж по-настоящему улыбнулась.
- Пей, до дна! Здрав будь!

...

Соловей-разбойник:

Я вошел в княжеский терем, стараясь не привлекать лишнего внимания. Простой, но добротный кафтан, без броских украшений, позволял слиться с толпой.

Длинные столы ломились от яств – здесь были и запеченные гуси, и румяные пироги, и квас в серебряных жбанах. В центре стола красовался огромный жареный кабан, украшенный зеленью. Вдоль стен стояли бочки с пивом и медом, а слуги сновали, поднося новые кушанья. Мой взгляд скользил по лицам, по убранству, впитывая детали, но не задерживаясь ни на ком. Пока я оставался лишь тенью, наблюдателем, ищущим нужные нити в этом пестром полотне.
Шум в зале стих. Седовласый князь Мстислав поднялся со своего места, подняв золотой кубок.


И тут она шагнула вперед. Молодая варяжка. Она поклонилась князю, и ее голос, хоть и немного дрожащий, прозвучал ясно


Я видел, как она кивнула кому-то, затем обратилась к гуслярам. Те, переглянувшись, ударили по струнам. Мелодия вспыхнула, быстрая и задорная, как стук весел по воде.

И она начала. Это был не плавный, размеренный танец, но словно какой-то вызов, свобода, неудержимый порыв. Ее руки взлетали вверх, затем резко опускались, словно расправляя крылья. Широкие шаги, почти прыжки, повороты, и платье, добытое не без моего участия, кружилось вокруг нее, как парус на ветру. Она двигалась с горделивой осанкой, подбородок вскинут, взгляд прямой. Танец, полный силы и дикой грации. Я смотрел, и в груди моей разгорался огонь.

Всегда ценил тех, кто не прячется, кто смел и задорен. Особенно в этом балагане, где столько всего происходило по указке, по писаным или неписаным, но непоколебимым законам. А она, эта варяжка, что по роду и по кошельку им в подметки не годится, осмелилась. Принесла сюда свой дикий ветер. Не побоялась. Как же это отличалось от приторных улыбок и пустозвонства, которые приходилось видеть так часто! Ни грамма притворства в ее движениях, лишь чистая, необузданная мощь. Живое это было, настоящее. Заставило на время забыть и о тени, о наблюдателе, и просто смотреть.

Танец затих, будто оставив в воздухе дрожащую струну, а затем зал взорвался одобрительными криками. Мой взгляд еще цеплялся за ее силуэт, когда вперед выступил новый гость.


Волконские. Новая фигура на доске.

Он говорил о камне, шунгите, целебном, преподнося его как дар. Упомянул братьев, Глеба и Игнатия, что торговлей занимаются. Игнатия... Оборотень, значит. Занятно.
Заявил о своих планах занять место отца, проведя параллель с княжичем Миролюбом. Взгляд бросил на него, поклон отвесил. Затем последовали слова о давнем соседстве и мире, как того требовал обычай. А потом стихи. О деревьях, скалах, реках, тайге. Картина его родных мест, переданная в рифмах.

Три поклона. Он, кажется, решил, что этого достаточно, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но для моего внимания этого хватило и нужную информацию я принял.

Князь Мстислав, меж тем, не заставил себя ждать.


Я перевёл взгляд на княжну. Красива, спору нет. Она поклонилась отцу, затем подозвала тиуна. Что-то шепнула ему на ухо, и тот поспешил прочь. Вскоре скатерник уже нес золотой кубок, украшенный синими камнями, на подносе. Не простой кубок, видно, для особого случая.

Сбитень, значит, а не хмельной мёд. Умно. Очень умно. Эта княжна, Светорада, не просто красива, что золото. Она видит и понимает больше, чем многие здесь, за этими столами, ослепленные блеском и хмелем. Она не просто подала напиток. Сделала ход.

Захотелось пообщаться поближе с девицей. Увидеть, как она разыгрывает свои партии и подтвердить свои наблюдения о ее истинной силе. Что за мысли могли таиться за этими ясными глазами и какая воля двигала поступками, я догадывался. Но одно дело – знать, другое – видеть, как это делается вживую. Но мои карты еще не на столе, и выдавать себя сейчас было бы глупостью, слишком велик риск. Пусть пока остается загадкой, которую я буду разгадывать издалека. Наблюдать за ней куда интереснее, чем за всеми этими золотыми кубками и стихами. Она – ключ, возможно, к чему-то большему, чем просто княжеские пиры и торговые сделки.

Отвлекшись от княжны, я удовлетворенно хмыкнул, возвращаясь в мыслях к своим планам. Пир – это не только еда и песни, но и поле для жатвы, где каждый гость – потенциальная нить в моем узоре. Скользнул взглядом по залу, неторопливо, ища нужную зацепку в этом клубке. И вот, среди множества лиц, нашел то, что искал. Вернее, ту. Девица находилась чуть поодаль от толпы, но не заметить ее было невозможно. Тем более, что она, как никто другой, подходила мне для задуманного.

Я снова ухмыльнулся, довольным собственными мыслями, что вились в голове, словно змеи в траве, сплетаясь в узор будущих ходов. Подозвал служанку и тихо, чтобы ни одна лишняя душа не услышала, попросил передать девице чашу со сладким напитком.

Пора было заводить свою песню на этом пиру.

...

Софья Мстиславовна:

Купеческий терем

Признал Миролюб сестер. Не могло иначе быть. Обрадованно затрепетало горлицей в груди сердце Софьи. А тут нежданно-негаданно и Светорада появилась, да только, видать, чувств ее охвативших, не выдержала, без чувств упала. Хорошо, что спас ее от падения друг Миролюба, представившийся Саидом.

Запомнила то имя княжна, интуиция подсказала, что не раз им еще свидеться придется. Из недр памяти всплыло, что имя то означает «счастливый, удачливый». А также может переводится как «охотник» или «вверх идущий». Интересно то стало Софье. Уж не на невесту ли охотиться приехал Саид в их края. А коли так, кто ему полюбится? Уж не Светорада ли, на руки братца родного переданная со всей осторожностью, али кто другой?

Размышляла Софья по пути, да больше у Саида о планах выведать пыталась. Показалось ей, что темы нейтральные, о землях восточных, бурях песчаных, маслах душистых да пряностях ароматных, атмосферу разрядят чуть неловкую. Интересно Саид обо всем сказывал, жаль стало княжне, когда тот откланялся и на пир прийти отказался, сославшись на отсутствие причастия к знатному роду-племени.

А после ничего милее Софья в жизни не видывала, нежели встречи отца с сыном старшим, по чужим краям долгое время странствующим. Обнимал крепко князь Мстислав наследника, радовался встрече долгожданной. Княжна же, Купаву проводив, что побежала в терем купеческий для приведения себя в вид праздничный, а также Яромиле махнув, скрывшейся в покоях, в конюшню к Муну наведалась.

Стоял конь любимый в стойле, копытом бил от радости при встрече.

– Хороший мой, пригожий мой, неужто Авдотья тебе не передала моркови сахарной? Ой, врунишка! Но всё равно люблю тебя. А в поле сегодня никак не получается, к пиру надо готовиться. Гостей встречать, величать. Не сердчай за то, друг мой сердечный. Поскачем по полям как только, так сразу.

Как в терем вернулась, кота сестрицы встретила.

– Ты не кот, – погладив шерстку мягкую, проворковала Софья, – тигр какой-то домашний. Поиграл сегодня в кошки-мышки?
Улыбнулась на то глядя Авдотьюшка.
– В кошки-старушки он со мной играл. Как услыхал за мной дух свежей рыбы, так и ходил по пятам, уговаривал. Всю в итоге скормить пришлось.
– Ох, лишь бы худо не было. Надо сестрице Светораде о том сказать, чтобы не кормила больше.
Махнула на то рукой Авдотья.
– Он и сам со стола прекрасно поест. А вот тебя где носило, егоза? Нет чтобы к пиру готовиться. Опять по всему терему ищу тебя.
– Ты в следующий раз ищи меня там, где я есть, – поучительно пошутила Софья, язык показала и, смеясь, в горницу побежала. А там уже всё было готово руками нянюшки заботливыми – водица теплая и мыло с розовым маслом, гребень, чтобы волосы собрать и платье белое с кружевами мастериц местных. А в шкатулке лежали серьги жемчужные – у викингов купленные, что привозили камни те в прошлый раз.
– Ох и краса ты, Софьюшка, – всплеснула руками кормилица. – Увезут тебя из дома отчего, ох, увезут.

– Да пока некому, нянюшка! – засмеялась Софья и к столам поспешила.

На пиру честном от людей было деваться некуда, пахло явствами, мёдом да туалетной водой Алеши Поповича. Будто действительно тот ее в нужнике набрал. Порадовалась княжна, что сидит близко к батюшке. От того хмельным пивом, что по бороде бежало, больше слышалось.

– Что видала на базаре, доченька? Приглядела чего к именинам скорым? – тихо прошептал князь Мстислав, беседу с Миролюбом прервав.

– Видала, батюшка, соболей да песцов блестящих да пушистых. Коли будет к зиме меховой воротник, стану радая.

Ухмыльнулся князь в усы, кивнул согласно.
– Будет тебе шубка, Софьюшка. Не замерзнешь зимой, голубушка. А пока посмотри-послушай дорогих гостей.

Софья с Купавой, Яромилой да Светорадой переглянулись по-заговорчески. Хороши в Энск-град молодцы да девы пожаловали. Пригожи все, однако по-разному. Вот к примеру взять викинга Ульфа – под кожей не мышцы, скалы прячутся, а сестрица его танцевала так, что Софье только вздыхать по ночам с завистью. Никогда у нее не будет такой грации, словно море бушует. У князя Волконского с соратником взгляд такой, что кожа мурашками покрывается, холодный, словно вода в ручье лесном. Короткий только, будто опасающийся. А восточная дева Саэль, лик прикрывшая, загадка сплошная. Птица та дивная, механическая волну восторга у Софьи вызвала. Ахнула даже. Нигде такого изящества и искусства науки не видывала. Вот бы разузнать у царицы как такие чудеса света делаются. Надо бы папеньку попросить в горнице ее поставить вещь диковинную. Будет на нее смотреть, любоваться, вспоминать встречу с восточной красавицей. Судя по глазам ясным, черным очерченным, под чадрой сама дочь звезд далеких пряталась. Жаль, что по законам чужим, не видать никому той уникальности.

Не успела батюшку про птицу попросить, надобно Софье стало поднести напиток викингу Ульфу с Хенрикой. Всё, как по доброй традиции полагается.

Приподнялась Софья, юбки поправила, у Веселины, девицы прислуживающей, чарку взяла и на вытянутых руках гостям северным поднесла.

– Примите в знак нашей дружбы крепкой да отношений торговых взаимовыгодных напиток сей, питейный мёд. В нём сладость нектара цветов полевых, солнечный свет да тепло, коих в ваших краях не хватает. В нем здоровье ваше на годы вперёд да благословение самого Единого на путешествия благополучные, – прошелестел голосок юной княжны, щеки румянцем озарились не хуже утреннего рассвета. Приподняв ресницы длинные, встретилась она глазами с глазами представителей народа северного. Сталь в них разглядела, стихию мощную. Не просты торговцы с крайних земель. За шутками-прибаутками не скрыть им во взгляде морей штормовых глубины, крика чаек да огня печей каменных.

Коснулись пальцы тонкие ладоней грубых да чуть шершавых, к мечу да канатам приученных, когда чашу передавала Ульфу. Разделили ту брат с сестрой – нельзя по местным законам было отказываться, особенно когда княжна протягивала. До самого дна выпили в несколько глотков.
Забрала у Хенрики Софья пустую посудину да Веселине вручила. Повернулась к отцу, промолвила:
– Коли позволишь, батенька, мы с сестрицами и Купавой спляшем нашу любимую. Не зря ж столько готовились.

Расступился люд, место уступая девицам. Загремела музыка, будто на струнах души играющая. Затанцевали знатные красавицы, ничуть не уступая иноземке Хенрике.

А когда хлопки, свист да топот послышались, поняла Софья, что не зря столько танец разучивали. По нраву он был гостям и братцу с князем Мирославом. Тот аж через стол перегнулся, чтобы лучше всё рассмотреть. А в глазах его гордость лучилась да слёзы стояли. Неплохих вырастил девиц, хоть без матерей княжны, повезет мужьям их будущим.

...

Миролюб:

Не мог Миролюб предстать перед батюшкой вот так, с самой дороги. Он собирался за день до пира прибыть, чтобы без спешки с Мстиславом поговорить успеть, да не случилось — настигла в дороге буря сильная, пришлось два дня на постоялом дворе провести, из графика выбившись.
К приезду княжича истопили баньку, в нее то тот и наведался первым делом, смыв с себя всю пыль с долгой дороги. Опосля уж в покои свои старые поднялся, куда уже вещи были доставлены.
- Спасибо, краса, - ухмыльнулся Миролюб, подмигнув сенной девке, что из покоев его выскользнула, закончив порядок наводить. Зарделась девка, поклонилась и прочь убежала.
В покоях Миролюб обрядился в одежды княжеские и направился к отцу. Испытывал легкое волнение от будущей встречи, все ж очень давно не виделись. Как встретит его отец?
Мстислав стоял у длинного стола спиной ко входу и что-то негромко говорил дружинникам. Даже спустя годы Миролюб узнал бы отца сразу. Тяжёлый, широкоплечий, будто весь вырублен из старого дуба. Волосы тронула седина сильнее, чем помнил княжич, но в остальном Мстислав казался почти прежним — человеком, рядом с которым остальные невольно выпрямляют спины. Мстислав обернулся и на короткий миг Миролюб вдруг снова почувствовал себя мальчишкой, тем самым, который когда-то уезжал отсюда в чужие земли, стараясь выглядеть взрослее и смелее, чем был на самом деле. Отец смотрел очень внимательно, будто пытался одновременно узнать сына и понять, кем тот стал.
- Здравствуй светлый князь батюшка, - поклонился княжич Мстиславу.
- Живой, - ухмыльнулся князь в ответ, шагнув навстречу и крепко обнял сына за плечи, - я уж думал, тебя совсем заморские принцессы украли.
- Пытались, - весело улыбнулся, - да не сдюжат русского княжича тамошние принцессы.
Рассмеялся Мстислав, так громко, что едва стены не задрожали.
- Так и должно быть, сын. Все знать должны, что с русским князем шутки плохи.
- Здрав будь, да правь честно еще многие лета, Великий князь, - склонил голову Миролюб в легком поклоне, - мне не скоро еще князем становиться.
- Кто знает, времена нынче…
Поднял взгляд Миролюб, да не понравилось что увидал в ответном.
- Что происходит, батюшка? Вести слышал не сильно приятные отовсюду летят.
Рассказал Мстислав как дела в княжестве обстоят, хмурился Миролюб слушая да выводы делая. Так проговорили они до самого начала пира, пришлось прерваться, чтобы в гридницу отправиться, да занять места за столом княжеским.

На пиру.

Приветствовали всех прибывающих, слушал Миролюб бояр, да торговцев, коим Мстислав велел пред княжичем представиться, запоминал кто есть кто. Как пришли гости заморские, заметил нескольких знакомых уже — тех, что в харчевне о чем-то сговаривались вместе с богатырями. Только б не о худом сговаривались.
Что ж касается богатырей… по княжескому распоряжению и они представлены были, ране Миролюб только имена их знал, а теперь вот и в лицо запомнил. Самый младший на вид, Алеша Попович, таким духом пахнУл, что глаза едва не заслезились у княжича. Сдержался, лицо не дрогнуло. Надо будет с ними познакомиться получше, да заобщаться, таких людей к себе расположить надо, чтоб верность их следующему князю принадлежала.

Когда гости заморские слово держать начали, обратился Миролюб весь во внимание, по именам да званиям запоминая. Вот ярла сын, Ульф Железнобокий, сразу видно — воин. Песнь запел да так, что им бы с Алешей парой выступать — один запахом врагов отгонит, а тех кого насморк мучает, Ульф голосом своим зычным с пути собьет. Слыхивал Миролюб про разбойника Соловья, что как-то по особому свистит, так что бури поднимает, а вот про викинга, что песней врагов слуха лишает не было еще молвы. Теперь уж пойдет.

Сестрица его, Хенрика, следом выступила. И будто сам воздух в гриднице переменился. Яркая, живая, дерзкая настолько естественно, словно иначе и существовать не умела. Исполнила танец зажигательный, все внимание на себя забрав. Чувствовался от нее дух свободы, неукротимая жажда жизни и движения. Без смущения и с задором танцевала Хенрика, несколько раз даже голые ноги из под платья показав (парочку бояр, кажется, чуть от восторга приступ сердечный не хватил). Хороша!

Дале вышел княжич Волконский. Сразу отметил, что с Миролюбом они схожи в том, что место отцов своих займут в свое время. Кивнул ему княжич приветственно, про себя отметив, что надо бы познакомиться получше, наладить связи лучше до того, как оба править станут. Послушал с интересом строки стихотворные, удивился немного, да виду не подал — не ожидал, что так поэзия распространена в княжестве. Не удержал все ж легкую улыбку, когда память подкинула один из поэтических вечеров заморских. Правда строки там были отнюдь не про природу, и повторять такое на пиру княжеском точно никто не стал бы, уж слишком были фривольные да неприличные.

Следом восточный мужчина шагнул, Визирь стало быть, про которого Саид сказывал. А следом она — сама царица Шамаханская. Саэль. И имя как песня, и сама грациозна, как волна. Не идет — скользит по полу, воздушные ткани легко колышутся, скрывая фигуру, но давая простор для фантазии. Как выглядит царица — не знает никто наверняка, глаза только видны. И чудится во взгляде мимолетом что-то знакомое, неужто и правда так тонко пленяет всех взором одним? И голос ее, словно трель птицы заморской, плавно льется. Заставил себя княжич взгляд отвести, чтобы не смущать вниманием больше положенного, стал разглядывать чудо-птицу заведенную. Какая тонкая изящная работа! Восточные мастера не зря на всем свете ценятся.

Как представились все гости заморские, так вышли вперед девицы-красавицы Энские с ответным представлением, полилась плавная музыка, а сестрицы, словно лебедушки нежные, в ритме двигаются, взоры на себя обращая. Полюбовавшись немного на девиц, княжич стал смотреть как другие на них реагируют — кто из добрых молодцев пристальнее смотрит, у кого глаза огнем зажигаются. Нужно понимать кто на княжон заглядывается, чтобы правильно позиции расставить. Не товар сестрицы, конечно, но всем рано или поздно придется замуж-то выйти, и ладно будет, если мужья их по-правде любить будут.

Закончили девицы танец, а тут и Мстислав слово взял. Куда уж без традиций. Всем гостям заморским, что представились, княжны питие подать должны были, да вот просчитался немного князь — к царице-то надо было не княжну посылать, а княжича. Раз у них там все наоборот, выказать царице свое уважение именно так следовало. Или Мстислав на царицу свои планы имеет? Вон поднос ей с угощениями снарядил. Нехорошее шевельнулось внутри, но ни один мускул на лице княжича не дрогнул, поднес кубок ко рту, да глоток сделал, продолжая наблюдать.
А впрочем, может оно и не плохо вовсе, ежели князь другого наследника породит и трон княжий отойдет не Миролюбу? Задумался княжич. Ежели отбросить все условности, сам-то править хочет?

...

Яромила:

Подносить чаши с медом питейным Яромиле и сестрам было не впервой. Делом это считалось нужным и почетным. И гости довольны и они при деле. И каждая старается угодить и сделать этот жест по-своему особенным.
Но на этот раз князь ей особую задачу поставил. К чести сказать важные Гостьи у них бывали нечасто. И тех случаях мед для них выносили, по просьбе Мстислава, прислуживающие на пиру либо же кто-то из бояр.
А потом стало понятно, почему. И именно ей, Софью или Светораду просить было бы неудобно. Они-же родные дочери.
- Ты улыбнись, подмигни, че вечно смурная – настраивал ее Мстислав – По-девичьи там пошепчитесь. А главное, под чадру-то ее загляни, узнай, какая она из себя.
Яромила вздохнула. Вот задачку дядюшка задал.
Взяла она поднесенную чашу и поднос. Уложила вокруг чаши резной веточки своей любимой лаванды и добавила отдельно букетик свежесобранной лаванды. Следом несли большой поднос с разнообразными яствами – лучшими, что были на пиру.
Когда фиалки льют благоуханье
И веет ветра вешнего дыханье,
Мудрец - кто пьет с возлюбленной вино,
Разбив о камень чашу покаянья.
Княжна подумала, что восточные стихи придутся по душе.
Яромила поклонилась и поставила свой поднос на столик рядом с Саэль.
- Прими от чистого сердца дар этот, славная владычица царства заморского – княжна пододвинула к ней чашу с медом питейным.
Видела, как вытянулся вперед за своим столом Мирослав, ожидая, что Саэль откинет сейчас вуаль, однако, царица элегантно пригубила из чаши, не снимая ее.
- Тьфу! – с досады произнес князь и залпом осушил свой кубок, тут же затребовав новый.
Яромила внимательно посмотрела на Саэль. Она была уверена, что уже видела эти глаза. Да только вот где? Она точно бы запомнила встречу с такой чужестранкой.
- Энск-град, место дивное. Все дороги мира тут сходятся. А дядюшка мой, правит им мудро и справедливо - Яра выждала паузу – Вдовый давно князь. И жену себе ищет. Из роду достойного. И поглядывает на царство Шамаханское.
Намек был яснее некуда. В любом случае, дядюшкину просьбу она исполнила. Кто знает, может, царице оно по сердцу будет. А не по-сердцу, так по уму, как все браки правящих особ свершаются. Или же просто польстит.

...