Сказочные Вечеринки

Князь Мстислав:

Вновь взял слово князь Мстислав и голоса в пиршественном зале смолкли.
- Тревожные вести принесли мне. Собирается, дескать, Идолише Поганое на землю нашу идти. И говорят, что от Орды этой спасенья нет. Так – не бывать! – князь хлопнул кулаком по столу, да так, что едва не опрокинул стоящий на нем кубок – Не бывать этому! Не раз защищали мы землю родную, не будет топтать ее нога супостата! Вместе, вместе всех победим! Отдал я приказ войско ратное собирать. Разослал грамоты в окрестные княжества и в княжество Волконское тоже.
Князь поднялся и указал на стол, за которым сидели богатыри.
- Да покуда у Энск-града такие защитники есть, не страшны нам любые злодеи. Чествовать сегодня мы будем богатырей моих славных. Четверо их, вы всех их знаете. А в дружине теперь и девица будет – Мстислав приказал Моране подняться – не только мужи, но и девицы землю родную хотят защищать.
Княжны и лучшие девицы Энск-града, поднесите вы чаши с медом питейным для них.

Задание,
Княжны, княжич и купеческая дочь Купава подносят чаши питейного меда уже для богатырей:

Светорада для Алеши Поповича

Софья для Ильи Муромца

Яромила для Добрыни Никитича

Купава для Вольги Святославовича

Мстислав усмехнулся и похлопал сына по плечу.
- Княжич Миролюб в отчий дом возвратился. Знаний всяких заморских полный. Пусть теперь на настоящих воинов смотрит – богатырей земли русской, которые не словом, а делом нас защищают.
Мстислав, прищурившись, посмотрел на него.
- Поднеси, сынок, чашу для девицы.

Миролюб подносит чашу с медом - для Мораны .

Задание для богатырей и Мораны.
Принимая чашу, перед тем как выпить – вы должны сказать тост. В любой форме и любого содержания.

...

Хенрика:

Я переговариваюсь с дружинником — тот увлечённо рассказывает о походе к дальним северным островам, где, по его словам, «даже птицы летают молча, боясь потревожить духов». Я слушаю вполуха, киваю в нужных местах, а сама краем глаза замечаю кое‑что странное.
В дальнем конце зала, у окна с цветными витражами, стоит человек, чьё лицо мне слишком хорошо знакомо. Соловей — тот самый, что подарил мне платье. Разбойник на пиру у князя? Да ещё и так открыто, среди знатных гостей… Одет он неброско — в тёмный кафтан, без украшений, но я узнаю его по манере держаться: чуть склоненная голова, лёгкая улыбка, будто он знает какую‑то тайну, которой не делится.
Замираю на полуслове. Гриня замолкает, заметив, куда направлен мой взгляд.
— Что‑то не так? — спрашивает он.
— Всё так, — бросаю я, не отрывая глаз от Соловья. — Просто увидела кое‑кого… любопытного.
Не успеваю я подняться, чтобы подойти к нему, как рядом появляется княжна — молоденькая Софья — румяная, в серебристом платье с жемчужной вышивкой. В руках у неё серебряный кубок, украшенный гравировкой в виде виноградных лоз. Она протягивает его Ульфу с лёгкой улыбкой:

Ульф берёт кубок, делает пару глотков и передаёт мне. Я допиваю до дна и демонстративно переворачиваю кубок вверх дном — жест, привычный для варягов: показать, что выпил всё без остатка, в знак уважения.
— Благодарю, княжна Софья, — говорю я, слегка склоняя голову. — Напиток воистину достоин княжеского стола.
— Рада, что вам понравилось, — отвечает она.
Обмениваемся ещё парой слов, но мысли мои уже далеко. Соловей чуть поворачивает голову и едва заметно улыбается уже мне, затем делает шаг в сторону — словно приглашает последовать за ним.
«Что же ты здесь делаешь, Соловей? — думаю я. — И зачем пришёл именно сейчас?»
Без лишних слов встаю из‑за стола. Гриня удивлённо вскидывает брови:
— Уже уходите?
— Всего на пару минут, — бросаю я через плечо. — Есть дела поважнее сладких речей и медовых напитков.
Ульф ловит меня за рукав:
— Куда?
— Разберусь кое с чем, — коротко отвечаю я, мягко, но решительно высвобождая руку. — Не волнуйся, брат, я не пропаду. И не попадусь. Я же дочь ярла Инвара, помнишь?
Он хмурится, но отпускает и спорить не пытается — знает, что это бесполезно.
Направляюсь к окну. Соловей ждёт, облокотившись на подоконник. Когда я подхожу, он улыбается шире:
— Вижу, платье пришлось впору, — говорит он негромко.
— Как влитое, — отвечаю я. — Но я не за платьем сюда шла. Объясни, зачем ты здесь. И почему не предупредил, что будешь на пиру?

...

Светорада:

Терем, пир.

Выпил Северин. Хорошо напиток этот на человека действует, успокаивает. Тяжесть с сердца снимает. А, что печаль али забота на сердце ему легла: чувствую. От того волк и рычит.
Я в лесу травы собирала, каждую обнимала, пальцами гладила да обещала, что смертушка ни почем зря будет. Обычно батюшке даю на сон грядущий, чтобы думы о нас, чадах, не беспокоили да заботы мирские отступали. Кивнула чуть, сама себе, коли батюшку, медведя здорового, успокаивают, так и волка, глядишь, успокоят.

Что ж. Снова пляска пошла. Софьюшка, что березка тонкая, руками повела, да так, что забыли гости о пиршестве.
Да то и верно, если знаешь, какое слово в пляс вплести, то и глаз от тебя будет - не отвесть. А с Софьей ни один танец мы вели, дано ей чутье женское, да глаза в глаза глядя, шептала я слова ей особые. Не прошло учение. Ох, и любой женой будет! Трепетная да добрая. А какая красавица!

А как танец вести да что в него вплетать? То я по себе знаю, со мной сами ветры танцы ведут, музыка леса нам играет, птицы ее трелями играют… но тот танец лишь для тех глаз, что смогут суть понять, силу в движения вложенную, слова перстами выписываемые, что узрят, как ветер играет и что шепчет он: нет лучше любушки моей, ведьмы, никого лучше, на белом свете.

Погладила Сиверко да отпустила, дале по терему гулять. Охламон. И сама ж позвала! А как не звать, коли Алешка-душа всех объял ароматом, что из любого дух вышибет?!

Улыбнулась и запнулась будто. Взгляд на себе почуяв. Обернулась. Средь ликов веселых вижу один, внимательный. Грубые черты смелого лица разглядываю. Как с камня высечены. Чуть глаза прищурила. Вроде как тень по нему бежит. И. Видит он. Как так? Кто таков? Видит, как Сиверко я погладила, поймала взгляд в ответ прищуренный на ладони моей. Не всякий приметит. Кто же ты? Раз. И скрылся в толпе, что на девиц пляшущих любуется.
Кто ты таков, человек, что скрытое ведьмой от глаза людского, видишь?!
Откуда бы и кто МОГ ЗНАТЬ о тебе, некто?

...

Добрыня Никитич:

Последней из гостей представляется шамаханская царица. Укутанная вся в одежды необычные да дорогие, лицо скрыла, только глаза и видно. Видать, традиции восточные такие, что жаль стало её — в такой духоте ходить в таком наряде. Вон надо учиться у наших красавиц одеваться, одна краше другой. Понравился подарок князю от царицы, себе бы такую заимел, больно мелодия успокаивает.
И снова взгляд бросаю на Морану, что разговаривает с сестрой Ульфа, той самой Хенрикой, которую сейчас все гости да жители Энск-града узнают. Тонкий, гибкий стан воительницы, не верится, что сможет поднять тяжёлый меч. Понимаю, что не врёт про тренировки и подвиги свои, да вот я устроен по-другому: женщины в моём понимании созданы совсем для других задач. Придётся смириться и взять синеглазку на поруки, упрямая же, от своего не отступит. Уважаю людей, которые идут к своим целям, несмотря на препятствия.
Понимаю, что тяжело придется мне. Я с девицами в военной сфере дело-то не имел, только в других случаях, более плоских. Тяжко мне придется, ох тяжко. Мне с мужиками-то легче, язык у нас один, а женщин поди пойми, что хотят.
Дочери и племянница князя подносят в знак уважения напитки гостям. Хорошо воспитал их Мстислав, гордость княжества. Одна краше другой. Но среди всех выделяется Светодара. Эта та еще егоза, с младенчества на глазах росла. Если Софья да Яромила сторонятся меня, вот старшая больше всех ждала с походов, больно интересно было ей послушать рассказы из дальних мест. Сильная она, с даром огромным. Проклятие аль благословение — только ей решать. Небось это Светодара развеяла смрад от Алешеньки, меньше пахнуть стало.
Вышли энские красавицы танцевать. Да так красиво и складно, будто лебедушки плывут по озеру, глаз не отвести. Все ладные, как на подбор. Будет князь свадьбы играть, да времена тяжелые. Надобно с врагом разобраться для начала.
Мстислав слово берет, и откликается его речь в сердце моем.
Говорит про Морану, и по залу разносятся возгласы да шепотки удивления. Никогда не было такого, чтобы девица служила в отряде дружинников. Стойко переносит девица взгляды эти. Гордость берёт, молодец. Теперь я уверен: выйдет из неё воин ратный, но послаблений не дам.

Подходит Яромила с кубком. Я же поднимаюсь со своего места, кланяюсь княжеской племяннице с уважением и беру питьё. Поднимаю кубок выше головы, привлекая к себе внимание.
— Хочу выпить этот напиток в знак благодарности нашим гостям, что уважили князя и приняли приглашение. В нелёгкие времена только объединившись мы сможем одолеть врага. Я пью этот напиток также за моих верных друзей, которые жизнь отдадут за ближнего своего. А также я выпью этот кубок до дна, приветствуя в рядах дружинников смелую и сильную воительницу Морану.
Как было сказано, залпом выпиваю всё до дна под одобрительные крики. Вслушиваюсь в тосты друзей и горжусь ими. Надёжные и верные товарищи мои, братья не по крови, а по делу. Потом слушаю, какую речь толкает Морана. Ладно говорит, заслушаешься.
Спустя время князь поворачивается ко мне и громкогласно произносит:
— Добрыня! Говорят, что ты красиво поёшь. Для нас споёшь, Добрыня?
— Княже, нет.
— Спой.
Ослушаться князя при честном народе не стал. Нехорошо портить авторитет правителя. Интересно, откуда он узнал, что я умею петь? Песни льются из меня, только когда я принимаю водные процедуры.
Выхожу со стулом в центр зала и жестом прошу гусли у музыканта.
Закрыв глаза, провожу по струнам, подбирая тональность. Мелодичные звуки проносятся по залу, резонируя в моём сердце.

Тону в медовухе, моя плотина у реки твоей на пути
Ищу причины остаться здесь, и ищу причины уйти
Ну как в тебе я убить посмею без края веру в любовь
Ну кто тебе я? Страсть, слёзы, Бог, боль?
Окей, я просто исчезну, хочешь? А хочешь, буду звонить?
Канаты рвутся, а между нами и вовсе тонкая нить
О нас с тобою не нарисуют картины, в моей колокольне звонки
Твоей тоски...

Не сходи с ума, не жалей ни о чём
Глупая, ведь ты мне всё простишь потом
Не сходи с ума, не жалей ни о чём
Глупая, ведь ты мне всё простишь потом..

Последний раз прохожусь по струнам и открываю глаза, встретившись с синими очами.


****

...

Саэль/Саид:

Гладко прошло представление, да и подарок похоже ко двору пришелся. Вот и славно, подумал Саид за стол усаживаясь. Теперь можно взглядом зал окинуть да рассмотреть всех. Пока речь говорил заметил как смотрели на него знакомцы новые. Неужто потекли стрелки да сажа с ресниц на щеки осыпаться начала. Но молчит Визирь, не тычет незаметно локтем в бок, значит нормально все.
Вдруг заметили они сходство с Саидом? Тогда очень проницательны дочери у Мстислава. Не даром ходят слухи - в родстве их род с нечистью лесной, темною. Надобно на пиру осторожнее быть, подумал, пряча взгляд под густыми ресницами и благословляя краску качественную.
Следом красавицы дочери княжеские, на которых пялиться нельзя, чтобы не узнали ненароком, со своих мест поднялись да заскользили по полу. Да так легко что показалось Саиду не касаются девицы подошвами половиц, летят над полом рисунок танца выписывая.
Неотрывно наблюдал из-под ресниц, пока не привел его в чувство тычок локтем от Визиря нечувствительного.
- Что не так?, -зашипел удерживаясь чтобы не потереть место удара.
Головы не повернул зная — слышит его Визирь, да и не видно под чадрой, как губы шевелятся.
- Все так.
Визирь, по долгу службы дипломатической, освоил навык говорить так, чтобы было слышно только тому к кому обращается.
- Представлю тебе гостей, которых мы пропустили. Да оторвись ты от разглядывания девиц и следи за мыслью, - вон викинги на драккарах приплывшие Ульф Железнобокий викинг он и сестрица с ним зовется Хенрика.
- Да, их видел на пристани, - Саид улыбнулся под чадрой, - Хенрику похоже не хотели брать в Энск-град. Не сразу узнал ее в наряде праздничном. Только волосы цвета горящей под лучами солнца меди помогли определиться.
- Хорошо, - продолжил Визирь, - следи за взглядом. Вот Борис Северин. Сын владыки княжества Волконского. Мало что о нем известно, но раз на пир приглашен, значит уважает его князь Мстислав.
- Вроде видел мельком возле богатырей,- Саид кивнул Визирю, предлагая продолжить.
- А нечего продолжать, - Визирь пригубил стоящую перед чашу с вином, - это все гости. Дальше дружина богатырская, но они в Энск-граде постоянно находятся и на записях наших есть. Да есть девица - краса к ним в дружину вступившая. Мораной зовут. Остальные знать местная.
- Интересный состав гостей, - Саид разочарованно вздохнул, когда княжеские дочери танец закончили,- а вот скажи мне, у богатырей традиция пахнуть, как испуганный скунс или это случайность?
- Не было такого в записях, - Визирь промокнул слезы, выступившие в уголках глаз, - так что случайность скорее всего, но замечу, трагическая. Эту случайность даже аромат сандалового дерева перебить не способен.
В шуме зала не расслышал Саид, что сказал князь дочерям, да только снова заскользили они по залу, а за ними слуги с чашами, да подносами. В их сторону Яромила направилась, но она сама поднос несла. Саид незаметно откашлялся.

- Благодарю княжна, - нежный голос Саэль заструился, обволакивая стоящую перед ним девушку, - принимаю дар с благодарностью.
Кивнула Яромила и показалось Саиду пытается девица в глаза заглянуть, но не успела. Обхватив чашу, унизанными перстнями, пальцами, подождал пока Визирь со всевозможным пиететом приподнимет край чадры. Исчезла чаша под тканью расшитой и через мгновение полной вернулась на стол.

Саид почувствовал, как напрягся сидящий рядом Визирь, да и сам удивился безмерно. Бросив быстрый взгляд за Мстислава увидел как тот салютует ему кубком.
- Благословенно княжество находящееся под управлением мудрого и справедливого правителя. Процветает и богатеет оно, да и с соседними странами взаимовыгодные отношения поддерживает, - журчание слов смешивалось с ароматом сандала, - лестно, что увидел Мстислав в далеком царстве Шамаханском интерес матримониальный. Но стоило все же предупредить в письме пригласительном, чтобы было время подумать над предложением столь щедрым, - Саид перевел дыхание позволяя себе улыбнуться под чадрой.
- Передай князю , - продолжил свою речь,- понимаю чаяния его. Очень трудно найти спутника достойного чтобы и род не посрамить и было с кем дела государственные обсудить. Но Мстислав -счастливый правитель. Есть у него княжество крепкое и те кто будет годы его оставшиеся, пусть длятся они вечно,- позволил себе легкую улыбку,- нежить. Есть у князя созвездие дочерей прекрасных и сын наследник. Богатый да счастливый он.
- Это все? - Яромила не теряла надежды взгляд Саэль поймать.
- Все, - Саид на миг подняв взгляд , тут же спрятал его под ресницами.
Девушка отошла, а Визирь запыхтел как раскуриваемый кальян.
- Дикие нравы, - он отхлебнул меда из стоящей перед ним чаши, - пока ты ужом извивался перед княжной еще гость интересный пожаловал.
Повернувшись Саид скользнул взглядом по высокому мужчине с непроницаемым выражением лица. Предчувствие- приближается что-то темное нахлынуло сделав атмосферу плотной и густой. А может не предчувствие это, а аромат идущий от богатыря сумел заполнить пространство зала.

...

Миролюб:

Сестрицы подали напитки гостям, да еще станцевали. Красиво, плавно. Полюбовался снова, да взгляд княжича то и дело к царице Шамаханской возвращался. Не надеялся он лица увидеть, другие мысли уже в голове княжича заплясали.
Забавно. Где-то далеко на востоке спокойно существует царица — женщина, правящая землями, перед которой склоняются мужчины. И никого это не удивляет. А здесь, в Энск-граде, сама мысль о княгине во главе стола вызвала бы у половины бояр приступ кашля от возмущения. А почему, собственно, нет? Почему земля спокойно принимает князя, но не княгиню? Разве дело в силе? Миролюб за прошедшие годы видел достаточно правителей, чтобы понять, что самые опасные люди редко машут мечом сами. Иногда достаточно ума, воли, умения держать чужие желания в руках. Он чуть прищурился, задумчиво крутя кубок. Интересно, как выглядел бы Энск-град под рукой женщины? Та же Яромила, чем не правительница? И по возрасту следующая после него, и по статусу наследница, пусть и острова Буяна, которого уж и нет в помине.

Когда Мстислав велел подать кубок деве-воительнице, той самой, что собиралась вступить в дружину, по столам тут же пошёл шум. Это та, что щит на ярмарке таскала? Неужели все-таки пробилась? Кто-то одобрительно загудел, кто-то фыркнул, один из старых бояр так нахмурился, будто лично увидел конец света. Забавно всё-таки устроены люди. Если женщина возьмёт нож на кухне — никого не удивит, а ежели тем же ножом вспорет врагу бок — тут уже начинаются государственные споры. Княжич скользнул взглядом по девушке внимательнее.
Смелая или отчаянная? А может, просто достаточно упрямая, чтобы не позволить миру заранее решить, кем ей быть. Это Миролюб уважал.
Поднялся он легко, будто не перед полным залом шёл, а просто решил размять ноги после долгого сидения. Слуга подал ему кубок с мёдом, и княжич неспешно подошёл к девушке. Та держалась прямо. Молодец. Хотя Миролюб видел — волнуется. Да и как не волноваться, когда на тебя сейчас половина Энск-града смотрит так, будто решает, чудо ты или бедствие.
Княжич остановился напротив и протянул кубок Моране.
- Смелости у тебя уже хватает, - проговорил он с лёгкой улыбкой, - Теперь главное — пережить мужскую гордость. Вот это действительно опасная вещь. Так что, держись крепко. Люди быстро привыкают к тому, что вчера их пугало. Особенно если это умеет бить в ответ.
Княжич на миг задержал взгляд — не свысока, не снисходительно, а с тем спокойным уважением, которое чувствуется от человека, привыкшего видеть мир шире собственного двора.
- За твою дорогу, - тихо сказал он, - Пусть упрямства в тебе будет больше, чем у тех, кто станет мешать.
И только после этого отпустил кубок из рук девушки. А сам вдруг поймал себя на неожиданно хорошем настроении. Ему нравились люди, которые ломали чужие ожидания. Может он и сам таков?

Мысль пришла внезапно. А что, если всё бросить к чертям? Жениться на Шамаханской царице и жить себе спокойно где-нибудь среди дворцов. Никаких бояр, вечных споров о землях и дани, никаких угрюмых воевод, которые смотрят так, будто человек обязан родиться сразу с мечом в руках.
Только сладости, мягкие подушки, тёплые ночи, слуги с опахалами, музыка до утра, да ленивые разговоры в тени садов. Сидеть где-нибудь рядом с царицей, весь такой загадочный, в кольцах да золоте, в шелках каких-нибудь неприлично дорогих, да с умным видом, иногда кивать на чужие речи так, будто понял что-то очень важное. Хотя на самом деле просто заслушался музыкой. А местные придворные наверняка бы шептались: «Северный муж царицы очень опасен. Он всё время молчит и улыбается».
Миролюб едва не рассмеялся от собственных мыслей. Ему вдруг совершенно ясно представилось как он лежит где-нибудь у фонтана с виноградом в руке, а вокруг все слишком красивые, слишком нарядные и слишком расслабленные для обычной северной жизни. И кто-нибудь обязательно говорит: «Не тревожьте господина Миролюба, он размышляет». А он в этот момент просто спит после обеда. Княжич коротко усмехнулся себе под нос. Нет, отец бы точно такого не пережил. Мстислав слишком долго растил наследника Энск-града, чтобы однажды получить письмо: «Не ищите меня. Я теперь красивое украшение восточного дворца».

...

Морана:

Морана чуть отступила в сторону, прислонившись плечом к резной колонне, и с интересом наблюдала за княжнами. Те, одетые в расшитые сарафаны с жемчужной вышивкой, плавно передвигались между гостями, поднося кубки с мёдом питейным.
Каждая княжна двигалась с особой грацией — будто плыла по залу: лёгкий наклон головы, изящно протянутая рука, скромная улыбка. Морана невольно залюбовалась их танцем. В их движениях была своя боевая выучка — не с мечом, а с учтивостью.
«И в этом своя сила, — подумала Морана. — Не каждый воин сумеет так: и честь соблюсти, и душу согреть одним глотком мёда да добрым словом».
Она поймала себя на том, что невольно повторяет про себя их шаги — вот так подать чашу, чуть склонив голову, вот так отступить, не нарушая беседы… Но тут же тряхнула головой, возвращаясь к реальности. Её путь — другой. Не подносить мёд, а стоять в строю, не улыбаться боярам, а смотреть врагу в глаза.
Княжны завершили обход и вернулись к столу князя — присели по его правую руку, оправляя складки платьев и переглядываясь с улыбками. Морана тоже опустилась на лавку. Но не успели они и глотнуть мёда, как Мстислав хлопнул ладонью по столу:
— Да покуда у Энск‑града такие защитники есть, не страшны нам любые злодеи. Чествовать сегодня мы будем богатырей моих славных. Четверо их, вы всех их знаете. А в дружине теперь и девица будет, — Мстислав приказал Моране подняться. — Не только мужи, но и девицы землю родную хотят защищать. Княжны и лучшие девицы Энск‑града, поднесите вы чаши с мёдом питейным для них.
Морана почувствовала, как все взгляды устремились на неё. Она на мгновение замерла, едва не выронив чашу. В груди ёкнуло — не от страха, а от внезапного, острого ощущения реальности: это не шутка, не мимолётное внимание князя. Её и правда принимают в дружину — вот так, прямо на пиру, перед всеми. Она быстро опустила ресницы, чтобы скрыть блеск в глазах, и глубоко вдохнула. В зале повисла короткая тишина — гости ждали её слов. Улыбка сама собой появилась на губах: лёгкая, чуть озорная, с хитринкой, которая так шла её характеру.
Княжны подносили кубки богатырям: Добрыне, Илье, Алёше, Вольге. Поднимались богатыри, благодарили всех, но Моране было любопытно, что же скажет Добрыня — и про её принятие, и про неё саму. За вечер удалось им только взглядами пересечься.
Встал богатырь старший, слово взял, поблагодарил гостей князевых, всех дружинников, пообещал врагов одолеть и посмотрел на неё:
— А также я выпью этот кубок до дна, приветствуя в рядах дружинников смелую и сильную воительницу Морану, — он осушил чашу до последней капли и одобрительно кивнул ей.
Морана почувствовала, как тепло разливается не только от мёда, но и от этих слов — искренних, сильных, без тени снисхождения.
Тут‑то к ней Миролюб и подошёл. В руке княжич держал чашу с мёдом — его лицо светилось доброжелательностью, а в глазах читался искренний интерес, без этих шовинистических идей и, кажется, даже немного уважения.
— Смелости у тебя уже хватает, — молвил Миролюб с лёгкой улыбкой. — Теперь главное — пережить мужскую гордость. Вот это действительно опасная вещь. Так что держись крепко. Люди быстро привыкают к тому, что вчера их пугало. Особенно если это умеет бить в ответ.
Морана на мгновение замерла, осмысливая слова княжича. Его тон был не насмешливым, а почти отеческим — будто старший товарищ даёт напутствие перед первым серьёзным испытанием.
«Пережить мужскую гордость… Да, он прав. Будут те, кто станет проверять на прочность, искать слабые места, ждать, когда оступлюсь».
— За твою дорогу, — тихо добавил он. — Пусть упрямства в тебе будет больше, чем у тех, кто станет мешать.
Она чуть склонила голову, скрывая мимолётную растерянность за лёгкой улыбкой, и посмотрела Миролюбу прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени превосходства — только искренняя забота и понимание того, с чем ей предстоит столкнуться. И вслух ответила спокойно, с ноткой твёрдости:
— Спасибо за предупреждение, княжич. Я не жду лёгкой дороги — да и не искала её. Но если кто‑то решит, что моя юбка делает меня слабее, пусть попробует проверить это в деле. Упрямства и выдержки у меня хватит, чтобы доказать обратное. А если понадобится — и научить уважению.
Миролюб легко передал ей чашу с мёдом. Морана подняла её выше и заговорила — голос звучал звонко, уверенно, с явной ноткой юмора:
— За богатырей наших несравненных! Пусть меч рубит, щит держит, а нюх… кхм… обостряется! Особенно после некоторых «саважов». Пью за вас, братцы: пусть враг бежит не от звона оружия, а от вашей боевой мощи — но без дополнительных «боевых» ароматов! За дружину, за князя, за здравый смысл!
Зал взорвался хохотом. Кто‑то хлопнул себя по колену, кто‑то закашлялся от смеха, пытаясь глотнуть мёда.
Морана сделала глоток мёда — сладкий, терпкий, будто вкус новой жизни. Она оглядела лица вокруг: богатырей, князя, дочерей его и сына — и поняла: она здесь на своём месте. Не гостья, не исключение — воин Энск‑града.
Князь Мстислав вдруг решил, что надо и богатырям спеть, точнее, одному из них. И как ни отнекивался Добрыня, петь ему всё же пришлось. Морана замерла с кубком в руке, едва не забыв поднести его к губам. Она смотрела на Добрыню — и не узнавала его. Тот самый богатырь, что смотрел на неё с недоверием, теперь сидел с гуслями на коленях, перебирал струны — и голос его, глубокий и тёплый, наполнял гридницу такой чистой, светлой мелодией, что у Мораны защемило сердце. Он запел — не былину о битвах и подвигах, а романтичную балладу.
«Добрыня… поёт? И как поёт… Будто другой человек. В этом голосе — столько глубины, столько… души. Неужели и в нём живёт то, что не видно за доспехами и мечом?»
Она невольно заслушалась, забыв обо всём вокруг. Взгляд невольно смягчился, плечи расслабились, а пальцы чуть сильнее сжали кубок — будто так можно было удержать это мгновение. Впервые она увидела в Добрыне не только богатыря и наставника, но человека — с чувствами, воспоминаниями, мечтами.
Когда последняя нота растаяла в воздухе, зал на миг замер — а потом взорвался аплодисментами и одобрительными криками. Кто‑то даже свистнул от восторга.
Морана очнулась от очарования песни и, не сдержавшись, хлопнула в ладоши. Когда Добрыня поднял глаза и встретился с ней взглядом, она улыбнулась — искренне, тепло, без тени насмешки. Допила свой напиток и поднялась, подходя к богатырю.
— Вот это да, Добрыня Никитич. Кто бы мог подумать, что у грозного богатыря такой голос — будто река в лунную ночь, — тихо проговорила Морана, по‑прежнему не совсем веря в увиденное и услышанное. — Спасибо за песню. Она… тронула до самого сердца.

...

Купава:

Руки гудели, а плечи, казалось, навсегда запомнили тяжесть ивовых прутьев, но стоило статным молодцам забрать поклажу, как идти стало враз легче. Я лишь украдкой поглядывала на того, кто назвался Саидом, и на его спутника. Было в их поступи что-то нездешнее, но в то же время один из них — тот, что улыбался так открыто, — бередил в памяти старые струны. «Где же я видела этот разворот плеч?» – думала Купава, поправляя сбившийся платок, но ярмарочный шум быстро вытеснил эти мысли. До терема дошли споро, и, передав корзины под надзор дворни, онапоспешила к родному дому.

Дома пахло кожей, заморскими пряностями и тем особым, родным духом, который привозит с собой батюшка из долгих странствий.
– Вернулся! – выдохнула Купава, едва переступив порог.
Батюшка, крепкий, как старый дуб, обернулся, и лицо его, изрезанное морщинами дорог, осветилось радостью.
– Купава, дочка! Совсем невеста стала, – он обнял так, что косточки хрустнули. – Видел тебя на площади, да дела торговые не пустили сразу прижать к сердцу. Гляди, что привез!
Он открыл небольшой ларец, и на свет божий явились не алые шелка, а дивный наряд из тончайшей индийской ткани, украшенный невиданными узорами. Небесно-голубой цвет ткани переливался в свете факелов, словно сотканный из лунного света. На шею легли бусы из жемчуга, мягко обрамляя девичью шею.
– Наряжайся, дочка. Сегодня пир у князя Мстислава, негоже дочери купца Торгового Ветра тенью стоять.

Подготовка заняла немало времени. Купава выбрала свой новый наряд из тончайшей индийской ткани, цвета небесной лазури, что так дивно ложился на расшитый сарафан. Надела рубаху из тончайшего белого льна, где по рукавам кисейным вышивка дивная красовалась: расцветали там цветы лазоревые, диковинные, и гордо вышагивали петухи золотоперые – стежок к стежку, ниточка к ниточке. Косу свою заплела Купава туго, в добрый палец толщиной, вплетая в нее ленту атласную, что змеилась по спине шелковым блеском. А на белую шею легли бусы из жемчуга, мягко обрамляя девичью шею. Глянула в зеркальце – щеки горят, глаза блестят. «Лебедушка», – шепнула нянюшка, и она, кивнув, отправилась в терем.


В гриднице князя Мстислава было жарко и шумно. Воздух был пропитан ароматами яств и... каким-то странным, резким духом, от которого хотелось чихнуть.
– Ох, Софьюшка, – шепнула она, пробираясь к подругам, – неужто в тереме болото зацвело? Или это Алеша Попович так «благоухает»?
Софья, нежная и светлая, как весенний цвет, лишь прикрыла рот ладошкой, сдерживая смех. Рядом стояла Светорада, и взгляд её был глубоким, пронзительным – она словно видела не только их, но и тени, что гуляли по залу. Яромила же, статная и гордая, кивнула ей как сестре. Они переглянулись – четыре девицы, четыре разные судьбы, связанные дружбой. Купава видела, как Светорада и Софья обмениваются взглядами, глядя на гостей, и сама невольно залюбовалась варягами и гостями с Волконских земель.

Но вот голос князя Мстислава перекрыл гул голосов. Слова его о надвигающейся Орде, об Идолище Поганом легли на сердце тяжелым камнем. Мир, который казался таким незыблемым под звуки гуслей, вдруг качнулся. Князь говорил о защите, о силе, и представил им Морану – девицу, решившую встать в один строй с богатырями. Купава смотрела на неё с невольным уважением: не каждая решится сменить пяльцы на меч.

Когда пришло время чествовать защитников, Купава почувствовала, как внутри всё замерло от торжественности момента. Взяв тяжелую золоченую чашу, наполненную ароматным, хмельным медом, она направилась к столу богатырей.

Ее путь лежал к Вольге Святославовичу. Подошла плавно, как учили, стараясь, чтобы ни одна капля драгоценного напитка не пролилась на расшитую скатерть. Остановилась перед ним, чувствуя на себе изучающий взгляд.
– Испей, Вольга Святославович, –голос ее прозвучал чисто и твердо, несмотря на волнение. – В этом меде – сила нашей земли и тепло наших сердец. Пусть он даст тебе крепость духа и ясность мысли в грядущих битвах. Мы верим в твою мудрость и твою силу.

Она протянула чашу на вытянутых руках, глядя ему прямо в глаза. В этот миг она была не просто дочерью купца, а частью великого Энск-града, который готов стоять за своих защитников так же крепко, как они стоят за него.

...

Соловей-разбойник:

Княжна, похоже, заметила его взгляд. Обернулась – и Соловей почувствовал, как в груди екнуло что то давнее – не тревога, а узнавание: кто то заглянул туда, где ему обычно доверяли лишь тьму. В ее глазах было нечто, чего он не ожидал: не только любопытство, но как будто и пробуждение. Когда их взгляды встретились на мгновенье, в Соловье что-то дрогнуло и, вопреки намерению оставаться тенью, он ощутил легкое покалывание в висках, будто кто-то прошелся по давно поместившимся шелковым нитям его памяти.

То, что было скрыто ведьмовским маревом от глаз толпы, для него проступило четким узором. Кто ты таков, человек, что видит тайное? – читал он в её застывшем взоре. Соловей едва заметно ухмыльнулся своим мыслям. Ему доставляло почти физическое удовольствие видеть, как эта девица, привыкшая к тайнам, сама пытается разгадать его загадку. Но давать ответы он не собирался. Пока не собирался. Мгновение – и он растворился в толпе, скользнув мимо девиц, заходящихся в плясе, оставив княжну наедине с её вопросами.

Переместился к окну, где воздух был чище, а тьма за проемом – роднее. Оперся на подоконник, глядя в ночь, но слух его был обращен назад. Шаги варяжки узнал сразу – уверенные, быстрые.

Когда она подошла, Соловей повернул голову, и улыбка его стала шире, чем обычно.
– Вижу, платье пришлось впору, – произнес он негромко, оценивающе скользнув взглядом по ее фигуре.

Соловей приподнял бровь. Ее дерзость была как глоток крепкого напитка – обжигала и бодрила. Ему нравилось, как она идет напролом, как требует отчета у самой тени, но показывать это он не собирался. Ухмыльнулся, и в этом жесте было больше насмешки, чем тепла.

– А должен был предупредить? – голос его остался ровным. – Не много ли ты берешь на себя, красавица?

Выдержал паузу, наслаждаясь тем, как искрит воздух между ними.
– Мои пути не чертят на картах, и я не посылаю гонцов с известиями о своем приходе. Я здесь потому, что на пиру завязываются узлы, которые мне интересно рассмотреть поближе. – Соловей снова прищурился, глядя на зал, где совсем недавно княжна искала его взглядом. – И тебе стоит быть благодарной за мое присутствие. В этом гнезде слишком много птиц, и не все они поют добрые песни.

Он снова перевел взгляд на Хенрику, и в глубине его зрачков мелькнуло нечто, похожее на одобрение, спрятанное за семью замками.
– Ты носишь мой дар. Это дает тебе право спрашивать, но не дает права владеть моей волей. Смотри лучше в оба глаза, и тогда увидишь больше других. А мои ответы... вдруг они стоят дороже, чем ты можешь заплатить?

...

Светорада:

Терем, пир.

Британские ученые доказали: во время поцелуя можно сжечь калории. Невинный поцелуй в щёку сжигает около 5 калорий, а во время страстного — до 30 калорий.
*потому Брежнев был стройный))))*

Удивительный незнакомец с ликом каменным, скользнув, растворился будто. Первая мысль была - следом идти. За руку взять и, как тогда с Оддом на корабле, все узнать о том, кто таков да зачем на пир пожаловал. Но не только это взволновало. Буду честна. Что-то … было что-то в нем и знакомое будто. Будто мой… свой… вот же - запуталась! Странно. Лик ведун мог бы любой принять, а то, что этот мужчина не просто человек - ясно, как день, но, если б я ранее знакомилась с ним: не забыла никогда б эти линии души. И все равно кажется… и почему-то меня будто тянет к нему… странно.

Провожу взором по головам. Гости веселятся. Все хорошо. Почти нет дум злых да срамных, скорее много мыслей друг о друге. То и понятно. Гости наши да мы друг к другу присматриваемся.

Вижу, как Яромила подносит кубок Шамаханской царице. Чуть смущена. Отчего? И тут слышу, что это батюшка наш расстарался да сделал сестрицу, считай - свахой. Ох, батюшка! Охоч он до женщин, что уж и говорить. Любил, правда, только Денницу, утреннюю звезду, матушку мою с Миролюбом. Так мне говаривал. Но то, думаю, он всем говорит. Поджимаю губы. Однако ж, как бы ни было, пошел против правил всех: на неровне себе женился, а еще - ведьму ведь в жены взял. Однако, как было матушку не любить, так отец мне сказывал. Добрая, нежная, будто солнце ласковая. А я…
Я же мать не знала. Умерла она в родах, меня в мир принеся. Потом, спустя годы, я много думала о том… по разумению и отец, и брат должны были возненавидеть меня. Ведь, Светка-кроха, отняла у них самое дорогое и любимое: мать и жену. А Миролюб любил Денницу. Как и она его. Так странно было слышать рассказы о ней. Я совсем не понимаю, как это - тебя любит мать? У меня был отец. Брат. Сестры. Няньки-мамки. И, конечно, Яга! Но не было ее… не знаю я, что есть свет материнской улыбки. И какой он теплый.

Вздыхаю. Да чего кручиниться? Что было - не вернешь. А вот Миролюб на отца посмотрел не то, чтобы недобро, но с раздражением. Сразу мне обнять его захотелось. Вот он, думаю, отцу быструю свадьбу на матери Софьи так и не простил, хотя сестрицу любит. Мать Софьюшки была красавицей. Совсем другой, чем моя мать, так говорили. Ох, жаль, что мы с Софьей настоящие сестрицы в этом: материнской любви не знали.

И еще… чувствую кручину на сердце брата. Будто мечется он. Ехал сюда с намерением, ан вдруг волюшки, свободы захотелось! Вот как и бывает, что имеем - во время не оцениваем, летим к цели, а как достигнем - вот, и не так сладка она, победа-то!

Снова обвожу зал глазами. А меж тем Добрыня песнь заводит. Знаю, добро поет. Голос у него от сердца идет. А слова-то, слова какие! Нешто каждый в них для себя что-то да найдет! Мудрый он, Добрынюшка! И женить его надо! Негоже доброму молодцу одному маяться… и ведь вижу, как на него девки заглядываются, а он… не отзывается сердце, молчит. Правда, вот, на девицу Морану поет да поглядывает. Неужто растопила красавица сердце молодецкое? Да и она мне тоже нравится. Взгляд кинула. Хорошая, сильная у нее душа. Знает цену себе да препятствий не боится. Умеет ответ держать. Только… каждой душе женской ласки и заботы хочется. Правда, что уж, не по себе сужу, а по опыту: когда в душу женскую не заглянешь, каждая о любви и счастье думает, пусть и не показывает да отнекивается.

А батюшка снова слово держит:

- Светорада, краса, попотчуй медом хмельным нашего младшего, но не менее удалого, Алешу богатыря!
Улыбаюсь. От что будет! Как бы богатырь да в обморок от внимания не хлопнулся.

Снова тиуна зову, прошу меду хмельного в этот раз налить, и кубок особый - с красными каменьями.
Микула как есть все быстро выполнил.

Подхожу. Вскочил Алеша. Зарделся. Тшшшш! Не бойся, сейчас быстро управимся!
Улыбка сама с губ не сходит. Не могу на младшОго богатыря иначе смотреть, да чего ж - очаровательный.

- Здрав будь, Алеша, славный богатырь!
- Дык… да… это… того… самого… ага, княжна!

Улыбку прячу. Тихо, тихо, миленький.
Кубок с подноса беру. Дунула тихонько на мед хмельной. Пусть, Алешенька, сердце твое успокоится. Тише, не съем же я тебя!

Кубок передаю со словами:

Ты Алеша - богатырь,
Силой славною силен,
Только больно уж скромён!
Ан себя утихомирь!

Будешь славен ты в боях!
Всех протащишь на копьях!
Будут сказы о тебе,
Как сражался на войне,
Страшной силой не сломлён,
Чудищами не пленен!
Пей, ты друже, и гуляй,
Знаю я, что не буян!

У Алешки уши покраснели, чашу принял, вижу: пальцы дрожат. Вот тебе и богатырь, а пред девицей трясется! Улыбаюсь еще шире.

- … Вот, это, благодарствую княжна Светорада! - возвращается кубок пустой, выговорив на одном дыхании! По военному - четко. Вытянулся аж.
- Здрав будь! - и тут мысль мне веселая приходит. - А, ну, наклонись ко мне.

Здоровый же: я ни в жизнь до чела не достану.
Алеша смущенно наклоняет голову. Привстав на носочки, обхватываю его лицо и в каждую щеку звонко целую, приговариваю:
- Это - на силу мужскую, это - на счастье, это - на удачу, а это, - совсем на цыпочки встала и в лоб поцеловала, - это - на разумение, Алеша, Поповий сын! Не бери духов заморских, я тебе сделаю такие, что никто не устоит! (Но не так, как нынче, потому что стоять мы не могли от Саважа - сбежать хотелося!).

...

Хенрика:

Я легко пожимаю плечами, взгляд мой становится таким же насмешливым, как его улыбка, а в душе растет раздражение — опять эти игры, эти полунамёки. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг ножки кубка, будто готовы метнуть его в Соловья за очередную пустую фразу.
— Много — это когда я приказываю страже взять тебя под локотки. А спросить, куда ты сунул свой нос, — это так, пустяк. Так что ответь по‑доброму, пока я в настроении.
«Да сколько можно ходить кругами? — фыркаю мысленно. — То ли он и правда что‑то знает, то ли просто любит, когда на него смотрят с трепетом. Но платье‑то он подарил не просто так… И зачем явился сюда, где каждый второй — либо враг, либо шпион?»
А Соловей тем временем продолжает игры свои, невозмутимо поправляет рукав кафтана — будто и не чувствует моего раздражения.

«Он играет. Но зачем? Что ему нужно? — мысли мечутся в голове. — Или пытается меня использовать?»
Притворно вздыхаю, провожу рукой по краю кубка и замечаю, как он следит за этим движением — будто оценивает, изучает. В ответ нарочито медленно поднимаю кубок, делаю крошечный глоток, выдерживаю паузу, позволяя ему понервничать.
— Узлы… Завязываются… Звучит так важно, что я чуть не присела в реверансе. Но знаешь что? Меня не впечатляют красивые слова. Впечатляют дела. Так что либо скажи, что ты тут ищешь, либо я решу, что ты просто прячешься от кого‑то в этом зале — и тогда я сама тебя сдам, ради смеха.
А Соловей тихо продолжает, словно паутиной пытается опутать разум мой:

Я резко ставлю кубок на подоконник — звук получается звонким, резким, — и несколько гостей поблизости оборачиваются в нашу сторону. Смотрю прямо в его тёмные глаза и чувствую, как внутри закипает азарт — не позволю собой манипулировать, даже такому красавчику.
— Благодарной я буду, если ты перестанешь говорить загадками. Благодарность — это не страх, не трепет и не покорность. Я благодарна за платье — вот оно, на мне. А за туманные намёки спасибо не скажу. Говори прямо: кто тут поёт недобрые песни? И почему я должна тебе верить?
«Не поддавайся на провокации, — твержу сама себе. — Он хочет, чтобы занервничала, начала умолять. Но я не такая. Я дочь ярла Инвара, а не боярышня, что тает от красивых слов. И если он думает, что меня можно запугать или очаровать…»

Я делаю шаг ближе, почти вплотную, так, что теперь вижу мельчайшие морщинки у его глаз. Голос понижается, но остаётся твёрдым, и замечаю, как в глазах Соловья мелькает искра — то ли восхищения, то ли раздражения. Но мне не привыкать, такие взгляды я постоянно замечаю у брата, однако, как и с Ульфом, сейчас я намерена добиться своего.
— О, мы теперь торгуемся? Что ж, давай по‑честному посчитаем. Платье — один. Мой интерес — ноль. Твои загадки — минус один. Выходит, ты в минусе. Так что либо называй цену честно, либо признай, что играешь в игры, которые мне неинтересны. И если ты думаешь, что напугать меня туманными угрозами — это путь к моему послушанию, то ты плохо изучил женщин севера. Я не покупаю секреты за поклоны.
«Ну, давай, Соловей, — мысленно бросаю вызов, вглядываясь в его лицо. — Покажи, чего ты стоишь. Если ты и правда тот, за кого себя выдаёшь, то поймёшь: со мной так нельзя. Я не игрушка для твоих игр.»
Соловей слегка склоняет голову, в глазах — искра восхищения, а на губах — кривая усмешка.
— Ох, и острый же у тебя язык…
Я улыбаюсь, но улыбка не касается глаз. Чувствую, как адреналин разгоняет кровь — давно мне не встречался достойный оппонент. Невольно провожу кончиками пальцев по рукояти кинжала, скрытого под складками платья, — жест едва заметный, но многозначительный.
— Как клинок. И он умеет не только резать слова, но и защищать правду. Так что, Соловей, будем говорить по делу? Или ты так и останешься птицей, что красиво поёт, но ничего не делает?
Оборачиваюсь через плечо, будто оценивая, сколько глаз следит за нами. Несколько любопытных взглядов тут же отворачиваются.

...

Яга:

Ценный совет: НИКОГДА не разворачивайте подарок сразу, а дождитесь ухода гостей. Если развернете его при гостях, то никому из присутствующих его уже не подаришь...

Избушка встретила легкой дрожью, словно часть теней Нави следовала за мной по пятам. Приливной волной всколыхнулась, и будто потревоженная птица, сорвалась вдаль, к граням Миров. Избушка – мост между Навью и Явью, и сейчас в ней преобладала жизнь и энергия мира смертных, бурлила и переливалась, как бриллиант на солнце. Кружилась ветрами и стегала снегопадами. Явь – очень переменчивый и быстротечный мир. И моя много раз правнучка едва не потерялась в нем, проваливаясь в холодные объятия Нави. Проклятие никуда не делось – оно ждало, оно притаилось змеей под россыпью золотистых листев в лесу. Купала – лушее время. А до той поры оступиться нельзя. Отвлекают от дум невеселых Кузьма и Воронович, которые затеяли свой привычный спор, Леший наигрывал на флейте, Кощей сыпал в чан с наливкой пряные травы. К князю явиться – оно правильно будет. Каждый из нас – часть земли, что согревают лучи Хорса. В сказаниях смертных есть лишь часть истины, ибо пугает неведомое. И ведет на самую легкую, но не всегда верную тропу.
- Давай-ка собираться, сестрица, - Кощей ставит перед нами с Лешим кружки с напитком. – На дорожку и пойдем, посмотрим, чем живут людишки, когда не лезут в пещеру к Гоше.
- Они и туда пролезли?
- Представь себе.
- На дорожку так на дорожку. Пойдем, как и подобает гостям. Неспешно. Леший, ты из нас всех ближе, так сказать, к народу. Что слышно о пире у князя?
- Гости из земель дальних пожаловали. Шамаханскую царицу ждут.
- Дааа? – я люблю путешествия, за столетия жизни душа требовала новых свершений и открытий, и вела меня как на суровые снежные земли, так и алым в лучах заката песчанным дюнам и диковинным строениям. – Ну, посмотрим, что княже придумает.
- А он на выдумки дюже горазд.
- И то верно.
Княжеский терем возвышался над городом золоченной кровлей и расписными окнами. Шум, суета и смех звучали в обители князя Мстислава. Сновали туда-сюда холопы, разнося явства и напитки, звенели гусли, шуршала ткань нарядов. И посреди этого великолепия ощущение опасности витало в воздухе среди запахов и ароматов. Кстати, об ароматах. Это что за… Повезло Царице и ее Визирю – у них опахала есть. Раскланиваемся приветсвенно, да и выбираем себе место у окошка, там и светло, и ветерок долетает. И видно всех, как на ладони.

...

Алеша Попович:

Камера. Мотор.
Поворот головы. Томный взгляд.
- СаважжжжжЭЭЭЭ



- Носить парфумы – не всем дано – наставлял купец заморский Алешу – Ты не думай, что они смердят. Ты культуру в массы несешь. Раньше что – люди вообще в пещерах жили, а после в мазанках. Сейчас же дома каменные, терема роскошные. Через пару лет все душиться будут, вот увидишь. А ты – первый. Эти духи, они для избранных.
Товарищи-богатыри, однако, модный порыв не оценили.

- То парфумы – обиженно возразил Добрыне Алеша и, насупившись, продолжил жевать. Только на Вольгу зыркнул, которому тоже, видимо, духи не пришлись по нутру, что он в сторону отодвинулся. Но что они понимают, братья-вояки. Вот скоро сами такие носить будут и ото всех станет пахнуть одинаково.
Однако же, места рядом неуклонно редели. Алеша начал что-то подозревать, когда князь спросил, не прослабило ли кого и пусть до ветру выйдет.

И вот это был удар ниже пояса. Варяжка с копной рыжих волос и девица Морана, которую Мстислав добавил к ним в дружину, явно потешались над младшим богатырем.
Алеша даже принялся руками махать, да рубаху приподнимать, чтобы смрад выгнать, но тот намертво к телу прикипел. Может, не надо было почти весь флакон сразу на себя выливать. Может, пару капель надо было? Эх, хорошая мысля приходит опосля.
- Да, не суетись ты – осадил его Добрыня и усмехнулся – Рубаху оставь, а то девок смущаешь, а мне тебя еще женить надобно.
- Не, мне батя сказал, быстро, Алеша, не женись. Одна должна быть – и на всю жизнь – богатырь почесал репу... – и добавил …однако же, поджениться пару раз – можно.
- Мудрый человек – твой отец – заметил Вольга.
Алеша кивнул и придвинулся к Добрыне, несмотря на желание последнего отпрянуть подальше.
- Вот ты как старший объясни…про Морану девицу. Мы после тренировок и после боев все вместе в баню идем и моемся. Нам теперь как, ее вперед пропускать и ждать? Или же она нас ждать будет? Или же… - он понизил голос до чуть слышного шепота - …вместе?
Добрыня не ответил, лишь покачал головой. Алеша ел, смотрел, как представлялись зарубежные гости, демонстрировали, кто на что горазд. Как потом княжны подносили им кубки.
После слов Мстислава, стали княжны с кубками и к богатырям подходить. Алеша и опомниться не успел, а перед ним княжна Светорада стоит.
- Поднимись, увалень.
Алеша вскочил.
- Че говорить надо?
- Да скажи уж что-нибудь… - вздыхает Добрыня.
А она все стоит. Красивая такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Одни слова неприличные на ум приходят.
- Дык… да… это… того… самого… ага, княжна! Желаю…чтобы…все.
Здравицу такую мало кто оценил. Он видел разочарование в глазах княжны и окружающих. И это, мол, все? Вечно он так. Два слова связать не может.
А потом уж такое случилось удивительное. Княжна Светорада взяла да расцеловала его в обе щеки.
Уши у Алеши мгновенно покраснели и он воодушевился моментально. Выпрыгнул из-за стола и громко продекламировал:
- Нескладухи деревни Поповичи и окрестных сел!
- О, нет – Вольга покачал головой – Только не это.
Но Алешу уже было не остановить. Хорошо, музыки сразу нашлись и подыграли, а ему что – ему все нипочем. Он уже и Светораду-княжну в танце кружит.
Кто стучится в дверь моя,
видишь дома нет никто,
приходи ко мне вчера,
будем съели пирожки.

Я сижу на берегу, не могу поднять ногУ.
Не ногУ, а нОгу, все равно не мОгу.

Вышел из лесу медведь -
Все колени в огурцах.
Развернулся и пошел.
А что с пьяного возьмешь.
Солнце светит прямо в глаз,

По стене ползет кирпич,
Без коробки передач,
Кошка плавает в пруду,
Заглянули под кровать,
Здраствуй здравствуй Чингачгук.

По реке плывет топор
Из села Кукуево
Ну и пусть себе плывет
Железяка….

...

Борис Северин:

Хочется срывать цветы и слушать пенье птиц,
Жмуриться от солнца, видеть радость детских лиц,
Но далеко, все так далеко.
Знаю, что снега растают, знаю всё пройдёт,
Именно сейчас мне почему-то не везёт,
Но повезёт, да, мне повезёт.

Может я с другой планеты?
Отзовись, мама,
Расскажи мне про рассветы,
Что встают над нашим домом.
Может во мне мало света
И тепла, мама?
Но ты знаешь мои слёзы
На твоих руках, вчерашних.
UGLI – Дом

Напрягся Борис, услышав слова князя Мстислава о том, что выпить ему медовухи надобно. На Глеба исподлобья взглянул да прошептал так, чтобы только волчий слух уловил:

– Постарайся почуять, дай мне знак.
Вместо хмельного подала дочь хозяина терема сбитень травяной да словами сладкими приправленный.

Принюхался Северин, только свежесть трав лесных почувствовал. Незаметно ближе к соратнику поднес чарку, короткий кивок его заметил. Так тому и бывать. Не травит Светорада своим зельем, даже дурман-ягоду не положила, чтобы приворожить или усыпить.

Оказался сбитень по вкусу как лекарство от простуды. Микстура самая настоящая. С имбирем, анисом и солодкою. Матушка волчонка таким отпаивала, когда в ледяную прорубь угодил, еле выбрался и температурил. Что ж, и не такое Борис пробовал. В волчьей ипостаси приходилось ему и теплой кровью кабанов насыщаться, и содержимое чужих желудков слизывать.

– Будем здоровы, Светорада Мстиславовна, – допил микстуру Северин да на место свое опять уселся. Протянул руку к кувшину с водицей колодезной. Смыл терпкость на языке травянистую.

– Поглядите, Борис Аркадьевич, – зашептал Глеб, в сторону кивая. А там княжич Миролюб деве юной чарку подносил. – Неужто в их боевом строю наравне с богатырями воительницы стоят?

Присмотрелся Борис, разглядел и руки, лук со стрелами явно держать умеющий, и глаза горящие вызовом. Заинтересовала его девицы той Мораны история, может, мстить кому надеется. Может, чашу смерти любимых испить пришлось.

– Выбор то ее, вижу, осознанный. Коли вместе воевать нам придется, будем верными защитниками.

Отвернулся Борис, взгляд снова от того края стола отводил, где сидели княжны с дочерью купеческой. Почти все силы не смотреть, сдержаться во время танца их князь потратил, не мог себе позволить любоваться движениями лебедиными, боялся разбудить зверя спящего.

– Вырвать бы глаза себе, чтоб не смотрели. И сердце, чтоб не болело. Обрезать бы связь по нерву, чтобы истекая кровью, извергая крики, понять, что между нами пропасть растет. Осознать, что девица на этом берегу остается, а я на том. Не делать попытки удержать хотя бы взглядом, – шептал тихо Глебу, изображая, что рагу из кролика увлечен. Сам себя ощущал в силки пойманным.

– Невозможность быть с парой не просто лишает равновесия, ваше сиятельство. Это крышу рвёт. Запечатление связало вас сетью единой. Может, сдаться и все же волка разбудить? Ведь не сделает он своей паре худо. Греть ночами холодными будет да руки облизывать.

Со звоном чаша терпения лопнула. Поднял Борис тяжелую голову, вернул взгляд тяжелый на соратника.

– Ты не видишь разве как Единый насмехается? То издёвка судьбы, Глеб, шутки Луноликой. Не бывает в жизни волка двух избранных. Не может она быть моей парой, – устремил краткий взгляд Борис на княжен да дочку купеческую, наизнанку себя будто вывернул. Нет, нельзя ему думать о том, что было бы. Запретил себе мысли про истинную, эмоции заменил горьким порошком подавительным.

Перестал делать вид, что трапезничает. Нет, нельзя забывать кто он и зачем здесь. Осмотрелся вокруг, новых гостей приметив у окошка.

Попросил Глеба пройти мимо них, включив обоняние волчье. Выполнил соратник указание да только без толку, опять ничего не почуял из-за парфюма Алёши Поповича. Тому, видимо, не только запахом захотелось выделиться, загорланил песенки несуразные и танец изобразил залихватский.

– Не пройдет сквозь такого богатыря зло нечистое. Столько в нем доброты да света солнечного, – не сдержал короткой улыбки Борис и тут почувствовал как нагрелся меч его, в ножны спрятанный. Не к добру тот сигнал был, чуяла сталь худые замыслы, к бою скорому уже меч готовился. Ощутил Северин как Глеб рядом напрягся, чуть ли не клыки выпустил. Заглушил тот позыв, крепко взяв за плечо.

– Хоть царит здесь пока недосказанность, то не повод в волка оборачиваться, – надавил с силой, усмирил внушением и вокруг осмотрелся, заметил ли кто всплеск энергии. А главное, от кого меч и волк Глеба угрозу почуяли? Что ж, готов бы прям сейчас умереть князь Борис, коли то требовалось. Уж лучше смерть в бою с врагом, чем жизнь такая поганая без пары.

...

Ульф Железнобокий:

Княжеские терем. Пир.

Будете у нас на Колыме… (ну, или где-то поблизости)
Пир у Мстислава идет своим чередом, и черед этот правильный.
Не только нам с Хенрикой выпадет представить себя с лучшей стороны. Князь Борис произносит короткую речь о своей земле. Красиво и вроде в стихах, но я в этом не силен. Появляется гостья с дальнего Юга, где женщины прикрывают лицо. Злые языки утверждают, что это потому, что они невероятно страшны. И даже с усами, как мужчины! Не позволяю себе долго задержаться взглядом на закутанной в шелка фигуре, но глаза – единственное, что видно на лице – глаза у царицы дальней жаркой страны жгучие. А про все остальное остается только гадать.
Нам оказывают большую честь – кубок нам подносит младшая из княжон. Белая, да не та. Тонкая и светлая, как луч солнца, пробивающийся из туч после бури. Красивые  дочери у князя Мстислава, из таких нежных ручек кубок принять особенно приятно. Разделяем его с сестрой по-братски.  
Хенрику приглашает к столу один из дружинников князя, испросив у меня взглядом согласия. Это подходящий спутник для сестры, чего ж возражать.
Да и мне есть с кем за столом беседу держать. Дела торговые, дела секретные, дела разные. Хенрика пользуется успехом, уже второй охотник до внимания моей сестры. Раззадорил местных молодцев танец Хенрики, здешние девицы так не пляшут. Сестра дает понять мне – мол, все в порядке, по добру иду. Ну, пусть идет. Тут, в княжеских хоромах, плохого с ней ничего не сделается. А, может, и хорошее что случится.
Мысль, мелькнувшая раз и отогнанная, возвращается. Что ждет нас дома? Точнее, что ждет, в первую очередь, Хенрику? Она сбежала со сговоренной свадьбы, поставила отца в трудное положение. Он выкрутится, в ярле Инваре сомнений нет. Но как выкрутиться нам?
Может быть, найти мужа Хенрике здесь? Вон, как на нее смотрят местные молодцы. Глаза горят. Да тот же князь Борис – чем не подходящий жених? Молод, красив, знатен, богат. Соболя у него на загляденье.
Или кто из богатырей? Воинскую славу в наших землях ценят так же, как звонкую монету. Вон тот, молодой, который про Змея Горыныча рассказывал. От него пахнет хорошо. Домом, хакарлем. Или Муромец – нам ученых мужей не хватает.
Я, наклонившись к своему собеседнику, начинаю потихоньку выспрашивать про собравшихся на пиру. И быстро понимаю, что главного претендента я упустил из виду! Княжич Миролюб – чем не партия? И красив, и с виду благонравен, и статью удался.
Тут есть над чем подумать…

...