Сказочные Вечеринки

Ульф Железнобокий:

Буду на выходных в дороге, полноценно вернуться в игру смогу только во второй половине дня в воскресенье. У штурвала пока остается Хенрика, с ней вопрос согласован.
Кому надо - тушкайте меня смело.

...

Яромила:

- То что мертвым вдруг стало, ведь может и обратно живым сделаться? Не так ли?
Яра вздохнула и посмотрела на сестру и легонько сжала ее ладонь. Надеялась, что та поймет ее, кто как не она, так тонко чувствовавшая Навь и Явь, знавшая секреты ведовского дела и целебных отваров? Словами объяснить то было непросто.
Источник живой воды на Буяне открывался не каждому, лишь тому, кто в нужде. Однако, княжеская семья всегда знала, где он располагался. Более того, князь Игорь в небольшом кувшине во дворце хранил немного живой воды про запас. Яра помнила, как однажды к нему принесли полумертвого мастера Данилу, который сорвался с утеса. Отец полил водой его раны и те исчезли.
Наверное, из присутствующих сейчас в покоях она – единственная кто когда-то пил живую воду…тот крошечный глоток воды в кувшине, который не испарился от пламени Змея, позволил ей продержаться на острове до прибытия туда Мстислава. Ведь пока весть до Энск-града дошла, пока князь корабль снаряжал и плыл – почти неделя прошла…
- Просто дайте мне попасть на Буян. У меня получится. Должно получиться. Ведь это мой остров.
- Ладно, даже если – недоверчиво отозвался Добрыня и подчеркнул –… если мы наберем мертвой воды и потом добудем живую воду, то остаются еще молодильные яблоки, которые в Лукоморье. И, как Алеша правильно заметил, туда только птицы летают.
- Значит, полетим как птицы – Яра усмехнулась.
- Для этого крылья нужны - заметил Вольга.
- Всего лишь перо. Перо Жар-птицы.
- Жар-птицы ведь тоже, в Лукоморье только водятся – возразил Алеша.
- Да – Яромила согласно кивнула – но раньше, они и на Буян залетали, передохнуть перед отлетом в Лукоморье. В саду одном дивном. Обычный люд туда не ходил - ведь на них без спросу посмотришь – глаза опалит так, что ослепнешь. Если с дурным умыслом, то навсегда.
Но князь острова Буян Игорь с Жар-птицами был дружен. Не раз дарили они ему свои перья и позволяли на себя смотреть. И вот пришло время взять с собой Яру. Она помнила, как долго они сидели тихо среди трав и цветов, прикрыв глаза и спокойно дыша, пока князь не скомандовал – можно. Яра с опаской открыла один глаз и тут же зажмурилась – жжет. Но потом, глаза привыкли и она разглядела двух чудеснейших птиц, чьи перья сияли огнем солнца.
- Если такое перо на корабль поместить – то по воздуху полетишь, корабль летучим станет. Мы так однажды делали, когда нужно было в Энск-град быстро добраться…это когда княгиня…твоя мать – Яра быстро посмотрела на Светораду, но не договорила…
Если… если…если…в ее плане было много разных если. Да авось. Добрыня прав.
Но хотя бы в мертвой воде она была точно уверена. Ничего кроме мертвой воды на острове сейчас и нет. Значит, нужно собираться в дорогу. И ей, как знающей путь ехать нужно непременно.
Яра в самых своих дерзких мечтаниях думала оказаться когда-нибудь вновь на Буяне. Но чтобы это случилось так скоро – до конца даже поверить не могла.
Миролюб и Добрыня стали снаряжать людей. Действовать надо было быстро и княжна отправилась на пристань. То и дело раздавался звонкий голос глашатаев - весточка о недуге князя, просьбы помочь в поисках, сулившие для остальных выгоду.
Драккар, который они с сестрами и Купавой осматривали еще вчера, а кажется так давно, был сейчас единственным шансом на спасение князя Мстислава.
Яромила зашла на палубу и громко произнесла:
- Мне нужно поговорить с Ульфом Железнобоким!

...

Борис Северин:

Какая бы меж нами не зияла близь, мы будем
По миру нестись, чтобы найтись.
Какая бы меж нами не зияла близь, мы будем
По миру нестись, чтобы найтись далеко, далеко, далече.

Если дети мои спросят: "Зачем тебе мы?"
Ответь им: «Я случайно пришёл, как и ты, сын,
Но могу зажигать для тебя маяки,
Сын, я могу зажигать для тебя маяки».

Маяки – Бонд с кнопкой


Подойдя к драккарам Борис понял, что оказался в нужное время и в нужном месте. Ульф поприветствовал его широкой улыбкой, представил членов команды и, конечно, Хенрику с волосами цвета меди. Девушку князь видел в третий раз, но только сейчас признал в ней настоящего викинга. В первый она пряталась под капюшоном, во второй была в нарядном платье. Сейчас же ее одежда не пахла рыбой, формы подчеркивал кожаный наряд, а плечи украшали шкурки соболей. Лучших из тех самых, что купил викинг. Северин, глядя на это, довольно прищурил глаза.

– Так что тебя привело, Борис? Неужто хочешь еще что-то нам продать? – поинтересовался Ульф, протягивая уважаемый среди викингов напиток, который князь Волконских земель тут же незаметно подсунул Глебу и отпил после безмолвного знака «можно».

– Скорее, купить. Мне нужна информация.
Следя за реакцией викингов на данное заявление, Борис невольно подумал, что не прогадал, придя к ним.

– Вы, наверно, уже слышали, что князь Мстислав занемог, – начала Хенрика, но была остановлена взглядом брата.

Так-так-так. Если бы Северин сейчас находился в звероформе, он бы навострил уши.

– Мы не слышали, – признался Борис. – Отравление угарным парфумом Алеши? Похмелье? Что-то серьезное?

– Пока точно неизвестно, – начал юлить и поднимать цену Ульф.

– Это правда, что вы оборотни? – выпалила вдруг Хенрика.

Борис бросил злой взгляд на Глеба. Нет, тот не раскрыл их. Значит, это сделал кто-то другой. Плохо. Очень плохо. Или хорошо?

– Узнаете, если расскажете откуда такая информация и вообще всё, что вам известно, – князь, отставив пустую кружку, сложил руки на груди, решив про себя, что терять ему всё равно нечего. Викинги – их давние покупатели и союзники. Не смотря на любовь к торгу, их смело можно назвать честными людьми. – Напомню, что мы с вами в одной лодке. Фигурально выражаясь и в действительности.

Борис стоял напротив викингов, ощущая поддержку Глеба. Если они попросят его перекинуться – не сможет. Новая порция подавительного порошка продлила сон волку. Его нельзя будить – побежит в княжеский терем к паре. Придется соратнику демонстрировать звероформу. Тот тоже это понимал и взглядом показал, что согласен.

...

Саэль/Саид:

Домовой налил кофе и даже плюшками пригласил угостится, но поставил их на стол с видом — рискни поджелудочной. А как не рискнуть? Ухмыльнувшись Саид притянул плюшку и откусив запил глотком кофе. Обжигающий напиток покатился по пищеводу, придавая бодрость и настраивая на позитив. Если в течении получаса не свернет организм на тропу непроторенную, так и вообще замечательно. Встреча с Лешим и Кощеем прошла на высшем уровне по законам дипломатических представительств. Саид им, - «как дивно в княжестве вашем. Тропки исчезающие, Лешие по буеракам водящие, да порывами ветра направление придающие». А они синхронно, - «то не диво, а дело обычное. Ты вот птиц механических за диво не почитаешь». А Саид им, - «так механика не диво, а лишь расчет тонкий, а Леший и Домовой вона как оказывается, в самом деле существует». Посмотрев как обменялись все взглядами и заулыбались, глядя на Саида по-доброму. Яга только что ладонью лоб не потрогала как маменька в детстве, когда подхватил он хворь с температурой. Пришлось улыбаться в ответ. Дескать прощения прошу что в сказки не верил, да скептицизм изучением астрономии с математикой отрастил.
Яга собиралась споро. А Саид удовольствие от кофе растягивая -замолчал, прислушиваясь к разговору и стараясь удерживать глаза в пределах природой очерченных. Заговор на смерть и жертвы… Да уж, вовремя пир организован был. Хорошо еще Саэль дома осталась, а то непременно попробовала бы князя на три-четыре расколдовать или мумифицировать… Саид часто не мог предугадать что сестра задумала. Иногда ему казалось — Саэль применяя колдовство, сама не до конца уверена в результате, но не помнил чтобы ее это хоть раз остановило.

- Нет.
Честно ответил Саид глядя на нечто формой напоминающее бочку, из которой продавали капусту. Да, та что стояла у Яги была красивее и выглядела надежнее вот только, он перевел взгляд на Миролюба и понял - тот тоже никогда не катался в подобном.
Сам не заметил как оказался в бочке деревянной. Ступа медленно поднялась над избушкой, Саид, выдохнул впиваясь пальцами в борта. Ничего, ничего… Подумал и тут они резко рванули вверх. Ступу крутануло над макушками вековых елей, заскрипели обручи ро бокам ее стягивающие и через миг рванулась она вперед за пару мгновений набирая скорость с которой страус несется по пустыне. Ветер засвистел в ушах, забрался под подол рубахи и прижал кудри к голове. Саид увидел звезды. Сейчас он и без мха узнал где север находится, но оказалось, что это знание ему не нужно.
- Остановите ступу я сойдуууууууу!
Саид не ожидал, что голос его, как звук трубы иерихонской, разнесется над лесом и вернется из чащи эхом.

- Перед Водяным извинюсь потом, наверное, но это не точно- пробормотал Саид и перевел взгляд на Миролюба.
- Русалки тоже не элемент фольклора? - спросил севшим голосом, - покажешь потом?
- Да что там смотреть, - Миролюб умудрился не выпуская край ступы небрежно махнуть рукой, - сверху бабы голые, снизу хвост рыбий, - он поморщился, - да и тиной пахнут неприятно.
- А размножаются как? - заинтересовался Саид, вспомнив рисунок из книги сказок.
- Тебе зачем это? - в голосе Миролюба зазвучало подозрение.
- Интересно, икру здесь откладывают или подобно семге куда то уплывают, - забывшись почесал переносицу указательным пальцем, - а может где-то рядом полчища русалов обитают?
Миролюб задумался и в этот момент ступа приземлилась на княжеском дворе.
Вышедший на встречу кот был степенен, толст, а его довольная жизнью морда являла собой ровно очерченный круг. Когда пушистый, легко оттолкнувшись , приземлился на руки, Саид приподнял бровь удивившись как легко приняла вес хрупкая Яга. И тут кот, расправив усы, заговорил...
- Ничему не удивляться, - пробормотал Саид идя рядом с Ягой в покои князя. Надо понять что происходит и отписать Саэль. Пир это конечно весело, но ушедший в мир духов Мстислав может существенно поменять дипломатические расклады.
Из спальни князя выгнали всех кроме Миролюба и Светорады. Саид пристроился на подоконнике и приготовился ждать. Из хулиганских побуждений подмигнул пробегавшей мимо служанке. Последняя увидев его запуталась в лаптях, чуть не рухнула и стыдливо хихикнув исчезла за поворотом. От нечего делать Саид уставился через окно во двор. Во дворе кипела жизнь, а за дверью княжеских покоев, похоже, подступала смерть.

...

Добрыня Никитич:

Город затихает, гаснут фонари.
Мы с тобой одни в тишине.
Не говори.
Твои глаза — как глубокий океан.
Я в них тону. Это мой капкан.

С высоты своего роста, с улыбкой смотрю, как она на полном серьёзе разговаривает со своим конем. Потешная и такая юная, но со стержнем внутри и с такой целью, что не каждому мужику дано. Вот Перун постарался аль кто-то ещё подсобил, чтобы она свалилась на мою голову? Было же всё хорошо: серьёзный богатырь, который жил одной службой, а чтобы улыбаться, поводов не было. Сейчас же улыбка не сходит с лица, когда я смотрю на этот диалог, что разворачивается в конюшне. Ну дурак дураком.
Морана изредка поглядывает на меня и тут же прячет свои синие очи, будто бы стесняясь. Красивая и ладная, коса до пояса. Небось, от женихов отбоя нет. Стар я для неё. Вон Алёша или Илья подошли бы ей— и по возрасту, и по взглядам на жизнь. Вот только внутри что-то сопротивляется этому: совсем не хочу Морану от себя отваживать. Можно было бы на Вольгу её спихнуть, он опытный воин, но опять же не хочу, пусть при мне будет.
— Наговорилась? Пойдём, я накормлю тебя, небось с первыми петухами встала, чтобы воды мне принести.
Беру маленькую ладошку в свои лапищи. Рука воина — шершавая да в мозолях старых. И всё по-новому кругу внутри протестует, что не надо ей воевать, в грязь эту лезть, да понимаю, что переубедить не получится. Провожаю до кухни, где настежь открыта дверь и жаркий пар выходит наружу. Работа кипит, война войной, но обед по расписанию.
— Тётя Глаша, выйди на минутку.
Добротная женщина выходит на крылечко, протирая руки полотенцем, и при виде меня радостно улыбается. Ну что сказать, мы друг друга хорошо знаем: она из моей же деревни, вышла замуж в Энск-град, теперь её сын служит в дружине, где я за ним присматриваю.
— Добрынюшка, слышу — зовут, и гадаю: ты ль, аль не ты.
— Я, — толкаю мягко Морану за спину вперёд. — Накорми эту красавицу, с утра маковой росинки во рту не было у ней.
— Накормлю, чё не накормить-то. — Тётя Глаша, не стесняясь, внимательно рассматривает девицу. — Так это ты в дружину подалась, мне сын рассказывал. Пойдём, накормлю кашей полезной, сил тебе надобно будет, там все в дружине здоровенные.
Совсем не боюсь за Морану, она за себя постоять сможет, даже покусать. Вспоминаю утро ранее, как она самозабвенно кусала мою ладонь, пытаясь причинить боль.
Интересно, убралась ли она, аль бросила ведро и тряпку там же, и ушла. Теперь до вечера и не узнаю.
Я же снова иду в терем. Порасспрашивать челядь можно, но в данной ситуации они знают не больше, чем я. Уже понятно, что не яд это, а магия.
У покоев князя собралось немало народу. Вольга докладывает, что явилась Яга с княжичем, и теперь они там втроём решают, как быть и что делать.
Третьей, я так понимаю, была Светодара. Может, колдуют, пытаясь проклятье победить. Только было всё напрасно, не смогли они ничего сделать.
Миролюб сказал, что надо собираться в поход, на остров Буян за мёртвой водой, затем в Лукоморье за яблочками. С викингом он сам поговорит насчёт драккара: наши корабли не смогут обернуться за три недели, князь к этому времени может помереть. Тяжко всё это было, будто бы на плечи гору положили. Ответственность большая. Я пошёл договариваться насчёт провизии, народу в поход собирается много. Встретил на улице Морану, с робкой улыбкой поджидающую меня. В порыве огладил щёку грубой ладонью, не удержался. Больно хороша она была после завтрака.
— Иди собирайся, мы едем на Буян. Только бери самое необходимое.

...

Хенрика:

Утро. Драккар «Острие бури».

Меня будит топот на верхней палубе и мужской гогот вперемешку с улюлюканьем. Я даже не сразу понимаю, где нахожусь и что происходит. Мне снился дивный сад, полный странных деревьев, в центре которого сидела птица, чьё оперенье горело ярче солнца на небе. А потом её окутала тьма, потушив весь свет вокруг — прямо как в тот момент, когда Соловей откусил пирог.
Кутаясь в меховое одеяло и сонно потирая глаза, я выхожу на палубу, чтобы рассмотреть картину маслом. Полуголые викинги с боевым кличем прыгают в воду реки прямо с борта корабля. Хорошо, что не совсем голые.
— Что вы так орёте, будто пожар?! — не смогла сдержать зевка и, прикрывая рот ладонью, с трудом удержала тяжёлое одеяло. — Устроили тут купальню на рассвете! Вы рыбы что ли, чтобы плескаться в холодной воде!
— Почти пожар, — отвечает Фроуд, поднимаясь по сходням. — Князь Мстислав занемог.
Мы с братом обмениваемся многозначительными взглядами. Картина складывается самая что ни на есть неприятная: вчерашний разговор на пиру и сегодняшние события. Одно явно проистекает из другого.
И Ульф словно читает мои мысли:

— Думается мне, что всё не так просто, как может показаться на первый взгляд, — проговариваю, глядя попеременно на брата и на Фроуда, который старательно отводит взгляд. — Слишком много совпадений. И слишком уж вовремя это случилось — аккурат после того, как кое‑кто шептал мне про предателей и Змея. Что скажешь, Фроуд? Или ты тоже решил играть в молчанку? Что? — снова перевожу взгляд с первого помощника на Ульфа.
— Одеться бы тебе, сестра, — Фроуд краснеет ещё больше, а брат пытается старательно спрятать усмешку.
И только тут я понимаю, что покрывало уже не прикрывает ничего, и я стою в одной ночной сорочке посреди драккара, полного мужчин. Прижимаю покрывало к плечам и выпрямляюсь во весь рост — пусть смотрят, мне не стыдно.
— А что, они дев полуголых не видели? Чего все пялитесь, как девственники? — бросаю я, обводя взглядом команду. — Или вы тут все разом ослепли? Глаза отвели, живо! У нас на Севере женщины не прячутся за занавесками, как княжеские голубицы. Мы ходим с клинком на поясе и лицом к ветру!
Не жду ответа и, гордо подняв голову, не обращая внимания на покашливание, что маскирует смех, направляюсь в каюту брата, чтобы переодеться — но уже не в платье. Единственная одежда, которую я сложила с собой, состоит из прочных штанов с кожаными вставками, такой же кожаной жилетки, и лишь льняная рубаха выдаёт во мне девчонку. На ней по горловине и рукавам идёт вышивка скандинавских рун, означающих защиту. Пока переодеваюсь, слышу шум наверху.
Поднявшись на палубу, застаю гостей и хозяев с пира княжеского.

Княжна, но не дочь, а племянница Мстислава, которую Ульф за руки держал давеча, стоит на палубе корабля, требуя брата.
— Приветствую, княжна Яромила, — наклоняю голову в знак приветствия, но в голосе звучит лёгкая насмешка. — Чем обязаны вашему приходу на «Острие бури»? Брат, видимо, занят с командой в трюме, но, может быть, я смогу вам помочь.
Я нарочито расправляю плечи, демонстрируя кожаный доспех, и скрещиваю руки на груди. Взгляд мой твёрд, осанка прямая, а в голове мелькает мысль: «Интересно, знает ли она что‑нибудь о Соловье? Или её визит — просто совпадение? Надо быть начеку. Этот пир принёс слишком много загадок, и каждая может обернуться клинком в спину».


Пока я говорю с княжной, на борт поднимается ещё один гость — тот самый княжич, которого Соловей назвал оборотнем.
Любопытно: он действительно волк или это метафора, как и многое из слов Соловья? Я незаметно оцениваю его походку — плавная, почти кошачья, взгляд цепкий, внимательный. «Если и правда оборотень, то опасный», — мелькает мысль.
Вот и брат показывается на палубе, встречая Бориса Северина с кружкой вина ягодного.
— Вы, наверно, уже слышали, что князь Мстислав занемог, — начала я, но Ульф кидает на меня такой грозный взгляд, что слова застревают в горле. И то правда: не дело болтать об этом направо и налево — неизвестно ещё, кто может быть замешан в этом деле.
Но, как и с Соловьём, так и с княжичем Волконским я следую своей интуиции, почти полностью игнорируя недовольство брата. Прищуриваюсь, изучаю Северина: лицо открытое, но в глазах — сталь.
«Не чувствует он себя виноватым, — отмечаю про себя. — И страха нет. Либо чист, либо слишком уверен в себе».
И он подтверждает, что не в курсе, хотя это и странно, конечно: весь Энск‑град уже на ушах стоит.
Но правда за правду — заодно проверю, насколько Соловей был откровенен со мной. Шаг вперёд, взгляд прямо в глаза Северина, голос тихий, но твёрдый:
— Это правда, что вы оборотни?
По первой же реакции становится ясно, что вопрос мой неожиданный и настолько прямой, насколько это вообще возможно спросить. Северин чуть вскидывает бровь, оглядываясь на своего товарища, а Ульф шумно выдыхает сквозь зубы.

Брат поджимает губы, а я, усмехнувшись находчивости новых друзей, пересказываю им общедоступные слухи — нарочито небрежно, будто это пустяки. Ничего нового про князя не говорю, как и не упоминаю имени Соловья всуе: откровенность тоже может быть товаром. Вскользь упоминаю, что услышала слухи про них — правда, но не вся, — потом, что внимательно наблюдала, ну и заканчиваю, посмеявшись над Ульфом, который получил порез как раз от молодого наследника Волконского:
— Ха! Помнишь, братец, как ты уверял, что никто не может тебя застать врасплох? А тут юный Северин тебя на пару пальцев укоротил!
Ульф хмурится, но сдерживается — знает, что я не стану позорить его всерьёз.
— Так это правда? — мои глаза ищут в них схожесть с любимыми хищниками Одина, но ничего похожего не проявляется. — Вы — оборотни?
— Хенрика! — осаждает Ульф, но меня уже не остановить.
— Что? Правда за правду, и Борис, как истинный купец, должен меня понимать, — я чуть наклоняю голову, выдерживая взгляд Северина. — Или у вас, княжич, свои правила торговли? На Севере мы ценим честность: если да — то да, если нет — то нет, — я делаю шаг вперёд, так что моя тень падает на сапоги Северина, а взгляд — тяжёлый, как боевой молот, — впивается в его глаза. — Не юлите, княжич. Я не придворная болтушка, чтобы играть в загадки. Или «да», или «нет». А если боитесь ответить — значит, я права.
Северин усмехается, но в усмешке этой — сталь, а не лёгкость.
— Вы, северяне, прямы как медведи: либо спите, либо рвёте. Нет в вас тонкости.
— Тонкость — для шёлка и лжи, — я демонстративно пожимаю плечами, так что кожаная жилетка чуть расстёгивается, обнажая вышитые руны на рубахе. — А у нас — правда. И клинки. Выбирайте, что вам по душе.
Брат рычит себе под нос что‑то про «бесстыжую сестрицу», но я лишь смеюсь — звонко, как колокольчик на шее боевого коня.
— Ну? — наклоняю голову, и прядь волос падает на плечо, но я не поправляю её — пусть видят, что мне плевать на приличия. — Или княжеский титул мешает сказать правду простой дочери ярла?
Ульф тихо рыкает:
— Сестра…
Я лишь подмигиваю ему и снова перевожу взгляд на Северина — жду ответа.
«Пусть скажет хоть что‑то, — думаю. — Даже намёк будет значить больше, чем пустые слова. Если он и правда оборотень, то почувствует вызов. А если нет — пусть докажет это прямо».

...

Светорада:

...

Хенрика:

...

Светорада:

...

Хенрика:

...

Светорада:

...

Хенрика:

...

Морана:

Добрыня словно почувствовал, что Морана не ела с утра — а может, это утробный зов её пустого живота натолкнул богатыря на мысль о еде. Сам он наверняка тоже был голоден: после такого бодрого утра он даже воды хлебнуть толком не успел.
Впрочем, теперь упоминание о воде рождало на лице Мораны чуть смущённую улыбку, особенно когда она воскрешала в памяти сонного и хмурого богатыря в одних портках. Капли воды на гладкой коже, взъерошенные тёмно‑русые волосы и зелёное пламя в глазах, когда гневался этот мужчина…
«Ну прямо лесной дух, — мелькнуло в голове у Мораны. — Только вместо дудочки — меч, а вместо венка из цветов — эти самые портки…»
Но почему‑то не было страшно Моране тогда, не было страшно и теперь, несмотря на нерадостные новости.
— Наговорилась? Пойдём, я накормлю тебя. Небось с первыми петухами встала, чтобы воды мне принести, — сказал Добрыня.
— А ты? — невольно вырвалось у Мораны, но она тут же прикусила язык.
«Вот же балда стоеросовая! Надо же так себя выдать с потрохами?! Будто я за ним следить собралась — кто и когда поел!»
Богатырь лишь улыбнулся и, взяв за руку, проводил к кухне. Позвал тётю Глашу — видно, давно они знали друг друга. Не к месту поднялись нехорошие чувства в душе Мораны, но она сдержалась, рассматривая женщину. Та тоже смотрела на неё с любопытством.
Добрыня же сдал деву с рук в руки, наказав накормить. А эта самая Глаша совсем без насмешки поинтересовалась, не Морана ли решила с мужчинами наравне воевать. Та лишь кивнула, позволяя увести себя в помещение кухни и накормить пшённой кашей. И тут оказалось, что тётя Глаша и есть мама того самого Грини, что с Мораной поединок провёл перед князем.
«Вот же болтун какой, этот Гриняша! — мысленно возмутилась Морана. — Небось ещё и приукрасил, как я его уложила. Наверняка теперь всем рассказывает, что чуть ли не на одной руке меня держал, пока я не сдалась…»
Морана села за широкий дубовый стол, а Глаша поставила перед ней миску дымящейся пшённой каши, кружку парного молока и ломоть свежего ржаного хлеба.
— Ешь, деточка, — мягко сказала женщина, усаживаясь напротив. — Вижу, что с ног валишься, хоть и виду не подаёшь.
Морана благодарно кивнула и принялась за еду — голод вдруг дал о себе знать с удвоенной силой. Пока она ела, Глаша разглядывала её с тёплым любопытством, без насмешки, но с какой‑то материнской проницательностью.
— Так это ты та самая Морана, что Гриню на поединке уложила? — улыбнулась Глаша. — Сын мне всё рассказал. Говорит, мол, никогда такой ловкости не видал. А он у меня парень хваткий, с малых лет с мечом дружит.
Морана чуть не поперхнулась молоком.
— Да не так всё было, — поспешила она оправдаться. — Он просто… не ожидал, что девушка так драться станет. А так он сильнее, опытнее…
— Ой, не надо скромничать, — махнула рукой Глаша. — Гриня правду говорит редко, а тут прямо сиял весь, когда про тебя рассказывал. «Мама, — говорит, — она не просто бьётся, она танцует! Как меч в руках держит — будто продолжение руки!»
Морана покраснела и уткнулась в кашу, чувствуя, как теплеют уши.
«Танцует, надо же такое придумать! — подумала она. — Скорее, металась, как заяц, которого гончие окружили. Но звучит красиво, ничего не скажешь…»
— Он хороший парень, — добавила Глаша уже тише. — Только горячий. Боюсь, как бы его пыл не сыграл с ним злую шутку. Ты уж, если что, присмотри за ним, ладно?
— Конечно, — искренне пообещала Морана. — Мы теперь в одной дружине будем. Вместе служить.
Глаша подлила ей молока и понизила голос:
— А ты с Добрыней Никитичем, вижу, ладишь. Он парень славный, хоть и суров на вид. Но сердце доброе. И глаз острый — сразу видит, кто чего стоит.
Морана невольно улыбнулась, вспомнив утреннюю сцену. «Острый глаз — это точно. Особенно когда я ведро с водой выплеснула на него…»
— Да уж, — пробормотала она, — острый глаз у него, это точно. И характер… непростой.
— Это да, — кивнула Глаша. — Добрыня — он как дуб: крепкий, надёжный, но гнуть его бесполезно. Зато если примет кого в друзья — за того горой встанет. Вижу, он к тебе с уважением относится. Это многого стоит.
Морана помешала ложкой кашу, раздумывая, стоит ли делиться своими мыслями. Но что‑то в добром взгляде Глаши подталкивало к откровенности.
— Он… странный, — призналась она наконец. — То строгий, то вдруг шутит. То смотрит так, будто я — загадка неразгаданная. И я сама не пойму, как к нему относиться.
— А ты не мучай себя раздумьями, — мудро посоветовала Глаша. — Сердце само подскажет. Главное, что вы друг друга понимаете. Это в деле важном — половина успеха.
Морана доела кашу и отодвинула миску. В голове крутилось множество мыслей: про Гриню, который, оказывается, отзывался о ней с восхищением; про Добрыню, чьи поступки и взгляды теперь казались чуть более понятными; про князя, чья жизнь, возможно, висела на волоске; и про заговор, нити которого начинали понемногу сплетаться в единую картину.
— Спасибо вам, тётя Глаша, — искренне сказала она. — Вы мне очень помогли.
— Да на здоровье, деточка, — улыбнулась женщина. — Ты, если что нужно — заходи. И Грине передай, чтоб забегал почаще. Материнское сердце спокойнее будет.
— Обязательно передам, — пообещала Морана, вставая из‑за стола. — И спасибо за еду. Было очень вкусно.
— Всегда рада, — Глаша проводила её до двери. — Иди с богом, деточка. И будь осторожна. В таких делах один неверный шаг — и беду накличешь.
Морана кивнула, ещё раз поблагодарила женщину и вышла из кухни, полная решимости разобраться во всём до конца. На улице её уже поджидал Добрыня. Не успела девушка и слова сказать, как он протянул руку и коснулся её щеки. Слова все разом покинули голову девушки — уж больно хорош был богатырь в лучах утреннего солнца. «Не так, конечно, как в кровати, но всё равно хорош, — пронеслось в мыслях Мораны. — Будто сам Перун решил прогуляться по княжьему двору…»
И пока она крутила в голове образы и воспоминания, Добрыня огорошил её новостью:
— Иди собирайся, мы едем на Буян. Только бери самое необходимое.
— Но… Но… — она слова будто все забыла напрочь. Стояла и пыталась вспомнить, как так быстро переместились с поиска заговорщиков на путешествие неблизкое.
— Доставят туда нас скорее всего корабли варяжские, — продолжил Никитич.
— Но почему? — наконец она смогла собраться с мыслями. — Мы же искали отравителя здесь? И почти нашли…
— Не яд это, — иди собирайся, потом объясню, — богатырь подтолкнул Морану к покоям, которые ей выделил князь.
— А как же мой Буян, его тоже надо взять с собой на Буян‑остров?
— Нет, Морана, конь останется в конюшне, — покачал головой Добрыня. — И так народа много собирается, как бы драккар на дно не пошёл от перегруза. Не волнуйся, синеглазка, о нём хорошо позаботятся, чай конь богатырский теперь. — На последних словах Добрыня улыбнулся, но без насмешки, а по‑доброму. — Собирайся, а я пойду провизией в дорогу займусь.
— Деловой такой, — пробормотала вслед удаляющемуся богатырю Морана и пошла сперва к конюшне. Надо было попрощаться с другом верным, предупредить конюхов, чтобы не перекармливали его яблоками, как бы он ни просил.
«А то знаю я его аппетиты — съел полсада и ещё попросил!»
Подойдя к конюшне, Морана сразу увидела Буяна: тот стоял у стойла и демонстративно игнорировал свежее сено, зато косился на корзину с яблоками в углу.
— Ну и рожа у тебя, друг, — рассмеялась Морана, подходя ближе. — Опять за старое? Думаешь, я не замечу, как ты яблоки таскаешь?
Буян фыркнул и ткнулся мордой ей в плечо, будто говоря: «Да ладно тебе! Всего пару яблочек — для бодрости духа. И потом, разве я виноват, что эти бестолковые конюхи кладут их так близко?»
— Знаю я твои уловки, — Морана потрепала его по гриве. — Но предупреждаю: если узнаю, что ты объелся яблок и теперь лежишь, пузо кверху, вместо того чтобы быть в форме богатырского коня, — я тебя лично за уши оттащу к лекарю!
— Фррр! — возмущённо выдохнул Буян, тряхнув головой. «Да я же образец выдержки и самодисциплины! Просто… эстетически наслаждаюсь видом яблок. Они такие красные, такие круглые…»
— Ага, наслаждаешься, — хмыкнула Морана. — Вижу я, как ты «наслаждаешься»: вон, сено нетронутое, а корзина наполовину опустела.
Конь виновато переступил с ноги на ногу, потом вдруг вытянул шею и ловко стянул из её кармана краюху хлеба, которую она прихватила с кухни.
— Эй! — Морана хлопнула его по носу. — Это моё!
Буян невозмутимо жевал добычу, глядя на неё невинными глазами: «Ну надо же подкрепиться перед долгой разлукой!»
— Хитрец, — вздохнула Морана, доставая из кармана последнее яблоко и протягивая ему. — На, держи. Но это последнее! И смотри мне: веди себя прилично, пока меня не будет. Никаких ночных вылазок к яблоне у княжеских палат, никаких споров с жеребцами из соседнего стойла, кто громче заржёт на рассвете!
Буян проглотил яблоко в один присест и одобрительно кивнул, будто говоря: «Всё понял, хозяйка. Буду паинькой. Ну, почти…»
— И чтобы ни одного лишнего фунта к моему возвращению! — строго добавила Морана. — А то знаю я тебя: конюхи начнут тебя баловать, «бедненьким» называть, «сироткой без хозяйки»…
Конь закатил глаза, словно хотел сказать: «Ну вот, опять эти нравоучения. Да я же благородный богатырский конь, а не какой‑нибудь изнеженный княжеский скакун!»
Морана обняла его за шею:
— Ладно, ладно. Просто… я буду скучать. И если что — сразу давай знак. Ты же умеешь, да? Помнишь, как в прошлом году ты мне во сне показал, где Васька мой кинжал спрятал?
Буян гордо выпрямил шею и громко заржал, будто отвечал: «Конечно, умею! Я же не просто конь — я твой верный союзник в борьбе с несправедливостью, тайнами и… ну, и с яблоками тоже».
— Вот и договорились, — улыбнулась Морана. — Береги себя. И передай конюхам, что если хоть один волосок упадёт с твоей гривы, я вернусь и… и…
Буян насмешливо фыркнул: «И что? Заставишь их есть сено?»
— …и заставлю их есть сено! — торжественно закончила Морана и рассмеялась. — Ладно, мне пора. Добрыня уже, наверное, думает, что я заблудилась по дороге к конюшне.
Она ещё раз погладила Буяна по тёплой морде, потом повернулась и направилась к княжеским покоям — собираться в дорогу. Вещей у Мораны было немного: всё помещалось в походный мешок. Только ножны она всегда крепила к ремню на талии, а за плечом носила колчан со стрелами и тугой лук.
Конь проводил её долгим взглядом, потом задумчиво покосился на корзину с яблоками и тихо, почти неслышно, вздохнул: «Ну ладно, всего одно. Последнее. Для бодрости…»
Морана быстро поднялась по лестнице в отведённые ей покои. В голове всё ещё звучали слова Глаши о Добрыне: «Он как дуб: крепкий, надёжный…» Она невольно улыбнулась, вспоминая утреннюю встречу с богатырём. Теперь его образ казался ей чуть более понятным — не просто суровый воин, а человек со своими слабостями и чувствами.
Развязав мешок, Морана начала складывать самое необходимое: смену одежды, небольшой запас сушёных фруктов, огниво, моток крепкой верёвки. Каждое движение было чётким, привычным — она давно умела собираться быстро и без лишней суеты.
Закончив сборы, она окинула взглядом комнату, проверяя, не забыла ли чего. Взгляд задержался на небольшом зеркальце, подаренном матерью. Морана взяла его в руки, провела пальцем по резной рамке.
«Береги себя, дочка, — вспомнились слова матери. — В дороге всякое бывает, но помни: ты сильнее, чем думаешь».
Девушка глубоко вздохнула, положила зеркальце в мешок и затянула завязки. Пора было идти. Добрыня наверняка уже ждал. Морана последний раз оглядела комнату, поправила на плече колчан, опустила меч в ножны, что прикрепила к поясу и решительно направилась к двери.

...

Борис Северин:

Сколько не пытался,
Каждый божий день,
Я в тебе терялся
Как тень в темноте.
А на самом деле это не просто,
Мне резали тело,
Мне ломали кости,
Но так ещё никто не делал.
По паркету как по песку,
Где-то между висков и скул,
Глаза рассыпали соль морскую,
Вся наша радость, любовь и боль в струях,
Как назло
Луна убывает безмолвно,
Сколько бы ни придумывали слов,
Я пою тебе: "Прости меня, моя любовь”.

Zoloto – PMML

Люди всегда боялись волков. Не просто так, заслуженно. Эти хищники крали и убивали скот, нападали на людей. Их мощные тела и острые зубы наводили ужас среди женщин, придумавших пугалку для детей «придет серенький волчок и укусит за бочок». Их сильные стайные привязанности, а также четкая иерархия, вызывали восхищение и зависть. Даже волк-одиночка стал для людей символом свободы, выбора жизни в уединении. И всё же первым делом волк вызывает в человеке страх.
Первые оборотни появились благодаря колдовству. Кто-то решил, что скрестив человека и волка, он получит силу, способную захватить мир. Сила появилась, только ее планы разошлись с создателями. Оборотни взяли больше человеческого, чем звериного. Они как разумные существа научились самоконтролю и выживаемости, заняв кусок земли и не претендуя на другие. Это была стая, которая обрела дом и хотела жить в мире.

Но не все это знали. Продолжали находиться те, кому страх перекрывал разум, кто стремился подчинить оборотней и натравить их на других. К счастью, это пока никому не удалось. Во многом благодаря тому, что происхождение и местонахождение были тайной.

Борис, который вырос в княжеской семье Севериных, понимал риски, на которые идёт, открываясь перед викингами, а главное, княжной Яромилой, оказавшейся здесь. Та была взволнована, когда явилась на корабль, но сейчас, кажется, тоже переключила внимание на возможное невиданное ранее представление.

Хенрика наседала. В тот момент она была самим воплощением драккара, несущегося по буйным водам в поисках лучшей жизни. Живым олицетворением сильного северного народа.
Борис прислушался к своему волку, тот спал, спрятав морду в вытянутые лапы и шевеля ушами.

– Всё тайное становится явным, говорил мне отец, когда я в детском возрасте давал клятву беречь княжество. Над ним сейчас тоже висит угроза – мою любимую убили, это была чья-то воля и злой умысел, только потому я сейчас вынужден сделать то, что никогда не делал.

Чтобы не смущать Хенрику и Яромилу, Борис встал перед Глебом, который начал снимать одежду и бросать ее кучкой на полу. Миг – и у ног князя сидит серый волк размером с алабая, обводит взглядом свидетелей трансформации, широко разевает пасть, демонстрируя острые зубы и то, что он защищает старшего.

– Княжество Волконское – издревле дом оборотней, резервация стаи, – продолжил Борис. – Тот, кто придет к нам со злом, будет убит. Тот, кто переступит через страх, как князь Мстислав, станет нашим другом. А за своих мы любому глотку разорвем.

Северин вновь закрыл Глеба, чтобы тот обернулся и оделся. Посмотрел в лица Ульфа, Хенрики и Яромилы.

– Не рассказывайте о нас, если на то нет веской причины. Клянитесь, что не станете вредить стае, иначе меньше чем через двое суток сюда придут сотни и тысячи волков, не пожалеют никого.

После клятвенного заверения Борис немного успокоился. Ему, как будущему правителю Волконских земель, было стратегически важно обрести новых союзников. Он не мог ошибаться.

– Хенрика, раз ты теперь убедилась, что тебе не солгали, может, скажешь кто нас выдал? – сверкнув холодными глазами спросил Северин.

– Подождите выяснять неважное! – вклинилась в разговор княжна Яромила. – Я должна объяснить зачем здесь.

После того, как Ульф согласился вести драккары на остров Буян, Борис отвел в сторону Глеба.

– Остаешься здесь, следи за княжеским теремом, ходи по пятам сам знаешь за кем. В охране будет Илья Муромец, если обнаружит, скажи всё как есть. Лучше правды нет ничего.

– А вы, ваше сиятельство? – Глеб, в обязанностях которого прежде всего была защита будущего князя, волновался.

– Я поеду. Не уговаривай остаться. Порошок работает слабо, скоро полнолуние, чем это чревато, ты понимаешь. Если я сорвусь, о мире между княжествами, можно будет забыть.

...

Светорада:

***

...