Морана:
I can if you're with me.
I would give anything if you forever...
Морана стояла на верхнем этаже Соколиной башни и, чуть сощурив глаза, всматривалась вдаль. Тело сковано напряжением — не только от близости смерти, но и от тяжести собственных мыслей. Ветер забирался под одежду, холодил кожу, и это было почти неприятно: слишком остро, слишком резко после той тёплой, густой тишины, что была между ней и Добрыней прошлой ночью.
Эта ночь стала переломной в жизни самой Мораны. Она подарила любимому то единственное, что могла отдать лишь раз, лишь от себя. Теперь она стала полноценной женщиной, а Добрыня — её первым и единственным мужчиной. Ощущения в теле стали другими: словно в тот момент, когда её тело достигло наивысшей точки наслаждения, изменилась она не только в физическом плане, но будто в неё влилась сила и энергия любимого мужчины — его решимость, его спокойствие, его умение принимать тяжёлые решения.
Всё было предопределено сразу, ещё там, на поляне, где они были лишь вдвоём, там, где Добрыня перестал сдерживаться. Именно его желание подтолкнуло её к более смелым действиям. И это было восхитительно — чувствовать, как исчезает страх, как вместо него приходит уверенность: она делает то, что должно, с тем, кто ей нужен больше всего. Но то, что случилось на рассвете, — это совсем другой уровень близости. Не просто тело к телу, не просто утехи, нет: это словно души их сплелись и соединились в момент наивысшего наслаждения. Стало непонятно, где заканчивается Добрыня и начинается Морана, и наоборот. В те мгновения она чувствовала его не только кожей, но и глубже — в ритме собственного сердца, в дыхании, в каждом ударе пульса.
Омовения после вообще превратились в какой‑то ритуал. Последний раз за Мораной так ухаживали, когда ей было одиннадцать лет и она тяжело заболела. Но сейчас она не была больна — напротив, ей казалось, что всё тело светится изнутри, будто внутри неё зажгли тихий, ровный огонь. И этот свет не слепил, не обжигал — он просто был, согревая изнутри даже сейчас, когда ветер трепал волосы и студил щёки.
Воительница подняла руку и коснулась своих губ. Сейчас ей казалось, что Добрыня прижимается снова и снова к её рту своим. Она чувствовала, как покалывает губы, как дыхание участилось от воспоминаний. И наверняка раскраснелась, как свёкла. Хорошо, что сейчас никто на неё не смотрел — кроме Яры, а та была слишком поглощена ожиданием, чтобы замечать чужие смущения.
Морана прислонилась к каменной стене у окна, глядя вверх по течению, туда, где на холмах возвышался Энск‑град. Где‑то там осталось её сердце. Добрыня наставлял её, чтобы не геройствовала, чтобы берегла себя, а сам наверняка рванёт в самую гущу сражений — таков уж он, таков его долг. Морана вздрогнула, прогоняя воспоминания из детства: как она стояла у ворот, как смотрела вслед уходящему отцу, как шептала себе, что в этот раз всё будет иначе.
«Этого не будет! — мысленно повторила она, стискивая пальцами холодный камень. — История не повторится. Я не буду стоять и смотреть, как гибнут те, кого я люблю. Я буду сражаться. Я буду рядом».
Но в груди билось сердце всё чаще. Напряжение ли перед грядущей бедой, или картинки из прошедшей ночи — она уже не понимала. Всё смешалось: страх за Добрыню, гордость за то, что теперь они связаны чем‑то большим, чем клятвы и обещания, и эта горькая, сладкая тяжесть любви, которая не давала дышать спокойно.
Морана снова взглянула на Яру. Та с серьёзным лицом тоже всматривалась в даль. Это её личная битва, её вендетта — за семью, за родной дом. Это её право прикончить этого чешуйчатого червяка. Яромила шутила, что постарается попасть в Горыныча, но тут же становилась серьёзной и рассказывала, что у них всего один шанс спастись будет. И то пятьдесят на пятьдесят, если успеют. Ну а коли не успеют, то всё равно он больше никого не уничтожит.
Перо Жар‑птицы равномерно мерцало, освещая тёмное помещение на самом верху Соколиной башни. Оно не согревало, но смотреть на это мерцание было приятно — словно не давало надежде угаснуть окончательно. Морана перевела взгляд на перо, потом снова на горизонт.
«Если это будет наш последний день, — подумала она тихо, — пусть он будет достойным. Пусть Добрыня будет знать, что я не пряталась, не ждала в стороне. Пусть он будет гордиться мной. Пусть… пусть, если случится худшее, он сохранит в себе частичку меня — так же, как я теперь ношу в себе его силу».
Она глубоко вдохнула, прогоняя дрожь, и выпрямилась. Холод камня под ладонью напоминал: сейчас не время для слёз и сожалений. Сейчас время быть воительницей. Время стоять твёрдо.
— Готова? — тихо спросила Яра, не отводя взгляда от горизонта.
— Готова, — твёрдо ответила Морана, хотя внутри всё сжималось от страха и любви. — Он не пройдёт. Ни за что.
И, пока перо продолжало мерцать, а ветер всё так же гудел в щелях башни, Морана шепнула про себя, так тихо, что даже Яра не услышала:
«Держись, Добрыня. Я здесь. И я вернусь к тебе».
Князь Мстислав:
Задолго до того, как первый луч Ярилы коснулся золочёных маковок княжеских теремов, над дремучим бором взметнулась тень. То был не просто вихрь, поднявший с земли опавшую листву и сухие ветви, а живая буря, исторгнутая из самых глубин Нави.
Из-за кромки леса, ломая верхушки вековых сосен, вырвался Змей Горыныч. Тело его было чернее безлунной ночи, а чешуя, закалённая в пламени подземных кузниц, отливала зловещей зеленью болотного тумана.
Три головы на длинных шеях извивались подобно гадючьему клубку. Средняя голова, самая древняя, смотрела вперёд холодным янтарным глазом, выискивая цель. Левая — ярилась, из её пасти то и дело вырывались струйки едкого дыма, прожигающие кроны. Правая же шипела, выплёвывая сгустки маслянистого чёрного огня, что оставляли на земле дымящиеся проплешины. Воздух наполнился запахом гари и серы.
Миновав тёмную стену бора, чудовище пронеслось над широкими нивами. Крестьяне, вышедшие спозаранку жать рожь, падали ниц прямо в колосья, шепча молитвы всем богам разом. Их крики тонули в оглушительном хлопанье кожистых крыльев, которое заглушало даже утренний щебет птиц.
Внизу блеснула лента реки. А впереди, за излучиной, уже вставал стольный град. На высоких стенах забегали люди, зазвенели тревожные била. Но для Горыныча эти стены были не преградой, а лишь досадной помехой на пути к добыче. Сложив крылья, он начал снижаться по широкой дуге, заходя на город.
НАЧАЛОСЬ! В АТАКУ НА ЗМЕЯ!
Хенрика:
Драккар режет носом волну, летит по реке не по воздуху — по воде, и кажется, будто сама река подталкивает нас вперёд, торопит. Ульф стоит у штурвала, крепко вцепившись в него, лицо — каменное, только жилы на шее вздулись от напряжения. Рядом со мной — Одд и Фроуд: натягивают тетивы, проверяют гарпуны, перекладывают бочки с горючей смолой так, чтобы не мешали, но были под рукой. Воздух здесь, у самой воды, густой, тяжёлый, пахнет тиной, смолой и железом — и ещё чем‑то острым, предгрозовым.
Я вглядываюсь вперёд — и вот он. Змей Горыныч. Его тень накрывает поля, как чёрная туча, и даже отсюда, с реки, видно, как три головы извиваются, выискивая добычу. Средняя смотрит вперёд, будто чует нас, левая изрыгает едкий дым, а правая — смертельный огонь, оставляющий на земле проплешины, будто выжженные проклятием. Он снижается по широкой дуге, заходя на город, и от хлопанья его крыльев содрогается воздух.
— Он идёт на город! — кричу я, перекрывая свист ветра и грохот волн о борт. — Если он сейчас ударит по стенам, Соколиная башня станет ловушкой: лучники не успеют прицелиться, он сметёт их первым же залпом!
Ульф коротко кивает, не отрывая взгляда от чудовища.
— Значит, надо, чтобы он пошёл за нами, — говорит он глухо, уверенно. — Не к стенам. А туда, где мы его подведём под стрелы.
И тут меня осеняет. Я хватаю клубок из Лукоморья — тот самый, что чуть подрагивал в каюте, будто прислушивался к чему‑то, — и сжимаю в ладони. Он тёплый, пульсирует в такт моему сердцу.
— Клубок может показывать путь… но может ли он показывать цель? — шепчу я, будто сама себе не веря. — Может ли он стать приманкой?
— Что ты задумала? — Ульф косится на меня, но не спорит: он знает, когда у меня в глазах загорается этот упрямый огонёк.
— Смотри, — я поднимаю клубок над головой, и он вдруг вспыхивает тусклым золотистым светом — не ярко, но достаточно, чтобы быть заметным даже на фоне неба. — Он откликается на опасность. На силу. На то, что тянет к себе, как магнит. Пусть Горыныч увидит не город, не башни, не людей… а вот это. Пусть подумает, что здесь — самое ценное.
Одд прищуривается, потом хмыкает:
— Хитро. Словно дразним зверя блестяшкой.
Фроуд уже хватает крюк с длинной верёвкой:
— Я привяжу его к корме. Пусть плывёт следом, как знамя.
Мы действуем быстро, без лишних слов. Клубок привязан к верёвке и теперь качается над водой, то вспыхивая, то гаснув, будто дышит. И в тот миг, когда он снова загорается, я вижу, как средняя голова Змея дёргается, поворачиваясь к реке. Янтарный глаз на секунду замирает, будто оценивает, прикидывает.
— Работает, — шепчу я. — Он смотрит на него.
Ульф резко дёргает штурвал, разворачивая драккар вдоль течения, чуть ближе к берегу, туда, где река делает крутой изгиб, а сразу за ним, на высоком утёсе, высится Соколиная башня — белая, стройная, будто стрела, устремлённая в небо.
— Теперь главное — не дать ему ударить огнём по нам раньше времени, — говорю я, сжимая рукоять меча, хотя знаю, что сейчас оружие не главное. — Пусть тянется за клубком. Пусть думает, что добыча — это мы.
Драккар мчится по воде, оставляя за собой пенистый след. Клубок горит, манит, дразнит. И Змей ведётся: он меняет траекторию, отклоняясь от прямого захода на город, вытягивая шеи, будто хочет схватить эту золотую искорку. Левая голова шипит, изрыгая дым, правая выплёвывает сгусток чёрного огня — но он падает в воду в нескольких саженях позади, вскипая паром.
— Ещё немного! — кричит Ульф, перекрывая рёв чудовища. — Держи курс!
Мы летим по реке, и каждый миг кажется вечностью. Клубок тянет Змея за собой, как рыбака тянет крупная рыба на крючке. Он уже не смотрит на город — он смотрит на нас, на эту манящую искорку, и в его движении появляется азарт охотника, забывшего обо всём, кроме добычи.
За изгибом реки вырастает Соколиная башня. И там, в окнах, уже видны фигуры: Яромила в лёгкой кольчуге, Морана с луком наготове, другие лучники, замершие, как натянутые струны. Они видят нас. Видят Змея. И ждут только момента.
— Сейчас! — кричу я. — Ульф, резко влево! Одд, брось дымовую бочку! Фроуд, держи верёвку!
Драккар виляет, уходя из‑под удара, в тот самый миг, когда правая голова Змея выпускает новый залп огня. Бочка с горючей смесью летит в воду, вспыхивает, и густой маслянистый дым поднимается стеной, скрывая нас на несколько мгновений. А когда он рассеивается, Змей уже прямо перед башней — и тут воздух пронзает первый залп стрел.
Я оглядываюсь на брата. Ульф усмехается, хоть в глазах у него всё ещё сталь:
— Неплохо, сестрёнка. Совсем неплохо.
А я лишь киваю, чувствуя, как колотится сердце не от страха, а от того, что всё получилось. Мы подвели Змея туда, куда надо. Теперь дело за лучниками. А мы… мы ещё пригодимся.
Девочки, прикончите эту гадину летающую, он мне чуть хвостик мой красивый не подпалил.
Брат, я тебя потушкала слегка.
Яра, спасибо тебе большое за муз.привет
И конечно наладим любое дело) 
Светорада:
Энск-град.
"Я дерусь, чтобы защитить тех, кому я нужен. Значит, я не один. Вот и всё". (с.)
И не зря мне казалось, что утро слишком серым выдалось.
Страшная орда, захватчики лихие, не жалеющие на своем пути никого, сжигающие до тла деревни, уничтожающие урожай, насилующие женщин, легко убивающие мужчин и детей, нахлынула к воротам града.
Еще никогда вороги так близко не подходили к нам. Никогда угроза не была реальной.
Были бои, но были они далеко, там, где-то, куда мы провожали и дядю, погибшего в одном из таких, и батюшку с дружиной и богатырями…
Все это было. А сейчас пришло прямо к нашим воротам. И мне страшно было от того, что я не воитель вовсе. Сложно понять, как действовать в ситуации, когда никогда ни с кем не сражался. Да, я смогла противостоять Буяну, аспидам, но в том, мне всегда помогала та же Яга. Силу свою я не умело применяла, на авось. Вот Яра лук взяла. Вот богатыри готовятся, в доспехи снаряжаются. А мне – боязно. Но может то и верно: я ведь не воин? Я всегда хотела лечить и помогать. Однако разве не нужна сейчас людям помощь? Разве не уничтожают сейчас мою любимую родную землю, леса, поля, зверье?
Нет, в стороне я не останусь. Чем смогу – помогу!
Теперь силы во мне гораздо больше, ощущается она лучше, теперь держу ее как узлу, правлю, как конем ретивым.
Что я могла бы? Ветры наслать? Ураган поднять? Да, могу. Что ж, коли так, не струшу.
Однако ж не одна беда, что под воротами града стоит. Есть у них страшный змей, что огнем пышет. Ох. Огонь. Снова он. Однако ж, слыхали вы уже, что огонь не страшен мне. Осталось только придумать, как его затушить. Ведь ветром огонь только подначить можно… Нет-нет, бороться с самим змеем… не для меня… а вот помочь бороться с огнем, что с его пасти льется на наши поля и леса… тут, пожалуй, могу. Согнать тучи… Пусть бьют капли, уничтожая пламя. Поднять ветры, пусть сбивают его, змея, в пути, под крылья несутся, крутят и верят… пусть не коснуться корабля с пером, чтобы тот плавно парил по небу…
Змея планировалось заманить к Соколиной башне и оттуда ударить пером Жар-птицы. И там уже Яга. И там будет страшный бой. За любушку боюсь, но понятно, никакая сила, акромя, может, Богов наших, ей не страшна!
Туда, к башне, движется корабль викингов. Что за смелость живет в этих сердцах? Как хватило сил у хрупкой Яры взять в руки лук, чтобы противостоять страшному зверю? Сестра викинга - Хенрика - смело смотрит вперед.
Я вздохнула, став у окна и обозревая скопившиеся у ворот полчище, желающие покорить наш град.
Что-то сейчас начнется. Ведь корабль, который несется к Соколиной башне, уже рядом…
Помогите Боги! Дайте заступничество людям и не только перед лицом угрозы!
Сиверко, Посвист, ну-ка, идите ко мне, друзья!
Князь Мстислав:
Вы успешно гоните Змея к башне.
Однако, по пути он успел сделать пару-тройку залпов.
В Энск-граде возникло несколько небольших пожаров. Те, кто не на драккаре и не на Соколиной башне - помогите с их ликвидацией и ликвидацией их последствий.
*ПВО отлично работает, все молодцы. Продолжате в том же духе.
Яга:
Чат сисадминов. О вирусе wannacry.
xxx: Есть инфа что перфокарты почты России не пострадали от вируса
yyy: До них не дошло еще?
xxx: У них обед
Ветер становился все более порывистым, в воздухе отчетливо ощущался запах гари и смолы. Звонили колокола на сторожевых башнях, лучники поднимали оружие, люди разбегались и прятались. Летит, ящерица.
Князь Мстислав писал(а):
Сложив крылья, он начал снижаться по широкой дуге, заходя на город.
- Явился.
- Явился, - киваю и поднимаю заморское опахало из перьев страусиных. Взмах, и крыло задевает режущее лезвие из потоков воздуха. Слабовато, чтобы ранить - да, но мне это не нужно. Сегодня Горыныч не наша добыча.
- Это он за клубочком из Лукоморья сейчас гонялся? - ржет братец. - Три головы и все дурные.
Светорада писал(а):
Что-то сейчас начнется. Ведь корабль, который несется к Соколиной башне, уже рядом…
Помогите Боги! Дайте заступничество людям и не только перед лицом угрозы!
Помогите Боги! Дайте заступничество людям и не только перед лицом угрозы!
Молодец, много раз внучка, управлять силой, богами данною, она учится быстро. Ветров-друзей зовет, чтобы те тучи пригнали. Усмехается рядом Леший, покровитель природы и всего, что растет и тянется к небу.
- Таки дыхнул, зараза.
- Вижу, давай сюда дождь.
- А я ему, гаду такому, пути в Навь отрежу, - потирает руки Кощей. - Чтоб знал, как силу тянуть из моего царства себе.
- Вали его! - орут снизу.
Пролетает мимо драккар. Если Змей отклонится от курса на Соколиную башню, они снова вступят в бой - решимость была столь острой, что, казалось, резала грозовые облака над Энск-градом. Яромила и Морана готовы, черной тенью мелькал Коргоруш и ругался на "змия проклятого". И требовал себе сапожки, а то лапки мерзнут. Ну для котика, ну что вам, жалко? Прогремел гром и вестница Перуна - молния, ударила рядом с трехглавым змеем. Дернулся тот недовольно, но с пути не свернул. Вторая и третья головы снова выдыхают пламя - но тяжелые капли дождя тушат огненные языки, что задевают улицы, крыши и деревянные бочки. Основная стена огня улетает за ворота, в поле, чтобы погаснуть под дождем, что Хозяин Лесной да ветры Светорады (старались, спешили, чувствую) пригнали. Не таким было жарким пламя, как в первые разы - больше к источнику силы Нави доступа нет.
- Так ему!
- Мяяяяу мне шкурррррумяяяу!
- Ты смотри, сестра, у тебя конкуренты появились.
Та ничего, змеюки той много, и на сапоги хватит. Новая искра вспыхивает, невидимая глазу смертных. Перо. Твоя ошибка, ящерица, облетел бы и Идолище сожрал. Нечего в Энск-град соваться.
Борис Северин:
Борис разбирался в дереве и хорошо знал, что лучше всего для растопки печи подходит кора березы, то есть береста. Ее внешняя часть, белая и чистая, символ души русских земель. Но для княжича еще более ценной и интересной была нежно-розовая изнанка, на которую обычно мало обращали внимания. Для него она олицетворяла хрупкость человеческого сердца, органа, казалось бы, надежно защищенного реберной клеткой, но при этом способного плакать, покрываться невидимыми глазу шрамами и зачастую умирать раньше мозга. Идя к Соколиной башне, Борис думал о том, что бересте как монете с двумя сторонами сложно устоять против силы огня Змея Горыныча. Но русский дух и любящие людские сердца – это всё, что они могут противопоставить. Не так уж мало.
Подняв голову к небу, Северин увидел огромную надвигающуюся фигуру врага. Словно грозовой фронт тот двигался на город, вызывая панику и сея хаос. Крики ужаса, чем-то похожие на волчий вой, раздавались то тут, то там. Люди, побросав товары, инструменты и телеги, хватали самое дорогое и уносили ноги подальше от опасности. Кто-то замирал перед мордой Змея Горыныча, широко раскрыв глаза и рот, и тогда пробегающим рядом приходилось хватать их за руку и тянуть, призывая уходить. И только самые смельчаки брались за грабли, вилы и топоры, ясно понимая, что те не сильно помогут в бою. Идя осознанно на верную смерть.
Тем временем с другой стороны летел драккар викингов, управляемый Ульфом и его сестрой Хенрикой. Приглядевшись, Борис заметил необычное сияние, исходившее от корабля. Они придумали способ заставить Змея Горыныча лететь за ними. Оценил хитрый ход оборотень, поразился сообразительности и выдумке представителей северного народа.
Перевел Северин взгляд на башню Соколиную. Две девицы наверху стояли с луками, словно богини. Одна была мстительницей, кровь за кровь пролить желала, а вторая хранительницей, берегла первую и весь град, что перед очами как на ладони лежал. Места для Бориса там не было, а потому решил княжич осмотреться и выбрать другое место для стрельбы. Наилучшим показалась колокольня, да только там звонарь бил тревогу, призывал людей прятаться. Решил тогда оборотень у башни встать, чтобы стрелы собирать, а в случае их разрушения, ловить лучниц.
Но и тут место оказалось занято. Фонило волшебством и магией как от вчерашнего шашлыка дымком. Яга с сотоварищами колдовала и это зрелище было воистину и прекрасное, и ужасное. Не хотелось оборотню случайно под воздействие чар попасть, отошел в сторону и вовремя.
Змей Горыныч по дороге к башне тоже не бездействовал, изрыгал огонь будто у него изжога после копченой скумбрии. То и дело попадали залпы в землю, дороги, траву, но несколько коснулись домов и пристроек, бань и сараев. Заполыхало деревье и сено, зачадил дым, окутав Энск-град черным туманом, побежала по улицам люди, в том числе пожилые, женщины с детьми и даже собаки с кусками привязей. Понял Борис, что не лук и меч сейчас будут его оружием, а вода. Та, что в его болотистых лесах была в избытке. Та, что текла туда, куда ее направишь. Та, что огонь побеждает.
Бросился Северин к окраине города, где мельницу заметил ранее, лопасти ее крутила та же река, по которой драккар приплыл. Нашел хозяина, вёдра попросил и помощи соседей. Приспособили те к механизмам, выстроили людей в цепочку и начали воду подавать на пожарища. Быстро дело пошло, дольше готовились. А как потухли избы да сараи, выходить стали люди из них черные от копоти. А кто не смог выйти, тех уже оплакивали.
Обожженные руки, ноги и лица выглядели страшно. В воздухе тошнотворно пахло горелой плотью. Попытался Борис помочь, умыть, дать напиться из колодцев, чтобы черноту смыть со слизистых, но это всё, на что был способен. Надо было решать вопрос с лечением. И тогда услыхал княжич Волконский, что среди толпы слух пошел – в княжеском тереме организовали госпиталь для раненых. Нестройными рядами потянулись люди туда, а кто не мог идти, несли на быстро сколоченных березовых носилках. Не будет гореть береста, коли есть в ней есть русский дух и любовь людская.
Саэль/Саид:
Пожарные никогда не любили пионеров за их главный гимн: «Взвейтесь кострами, синие ночи!»(с)
Закончилось совещание в чертоге княжеском и потянулись присутствовавшие на выход. Первыми богатыри палаты покинули, а за ними и остальные.
- Три головы, - задумчиво произнесла Саэль. ладонь ко лбу приложив и в небо высокое всматриваясь, - хорошая видать у вас экология, - царица, дернув уголками губ, повернулась к Миролюбу, - что у ящерицы две дополнительные головы отросли и огнем плеваться начали.
- Может не при чем экология, - вздохнул Саид, - может случайно упала ящерка в жбан с настойкой. Выбраться выбралась, а последствия остались.
- Веселитесь? - тревогу в голосе Амина можно было черпать ложкой, - балагурите значит. Змея вы не боитесь, шкуру его готовы порубить на сувениры, а…
- Сувениры? - взгляд Саэль вспыхнул, когда обвела им ( взглядом) брата и княжича, - кто сумеет достать лоскуток шкуры или зуб острый, того поцелую.
Саид ухмыльнувшись посмотрел на княжича. Во взгляде бегущей строкой читалось «плеснуть магния в чашку с наливкой или так нормально?».
- Царица…
Обреченно махнул рукой Визирь, а Саэль гордо вздернула носик и замерла глядя в небо.
Появившаяся на горизонте точка стремительно приближалась увеличиваясь в размерах и обретая форму. Размах блестевших на рассветном солнце крыльев поражал воображение.
- Как змей может двигаться с такой скоростью, - во взгляде Саида мелькнул интерес, - две торчавшие по бокам головы ухудшают аэродинамику и должны сильно его тормозить.
- Сейчас подлетит поближе и спросим, - хмыкнул Миролюб.
- Шайтан белобрысый, - простонал Визирь,- оба.
Змей, величественно приближаясь почти достиг границ города. Стоящие вдоль стен, вооруженные вилами и серпами, защитники замерли открыв рты.
- Ложись!
Команда пронеслась над толпой и все дружно рухнули на землю, закрывая головы руками. Черная тень на мгновение закрыв небо, плавно поплыла в сторону терема.
Вынырнувший перед рептилией драккар, с горящим на корме огоньком, заинтересовал змея заставив снизить скорость.
Несколько раз рандомно плюнув огнем, Горыныч сменил направление устремившись за драккаром который викинги повели к Соколиной башне. На вершине башни стояли Яромила с Мораной готовые поразить змея в самую морду.
Саид успел заметить компанию из Кощея, Лешего и Яги. Последняя делала пассы руками, после которых, выплюнутый из пасти,огонь возвращался в морду рептилии. Увидел Светораду, стоящую внутри едва заметного воздушного водоворота, посылающего его на змея. Последнего, похоже, интересовал только мерцающий на корме корабля викингов огонек. Возможно Горыныч принял драккар за кокетничающую с ним самочку. Кто знает что на уме хладнокровной рептилии.
В городе разгорался пожар. Несколько домов занялись огнем. Затрещали сухие бревна, замычали запертые в хлевах коровы, заблеяли овцы, петухи ошалев от жара приняли орать громче чем утром. Посреди начавшегося хаоса Саид увидел Бориса, который пытался помочь сразу всем.
Находившиеся у стен защитники кинулись к своим жилищам.
- Ведра! Вставайте в ряд и передавайте воду. Раз. Два…
Миролюб, остановив панику, раздал указания. Вскоре от каждого городского колодца цепочкой выстроились люди с ведрами. Скрипели колодезные цепи, бились о стенки ведра, плескалась вода ледяная, натужно ухали пейзане, передававшие полные деревянные ведра. Шипели попавшие под струи языки пламени. В воздухе остро запахло гарью.
Пока Миролюб руководил тушением, шамаханцы разбежались по дворам, открывая ворота загонов и выпуская на двор скотину, чтобы у животных был шанс выжить.
На одном из дворов медведь, в съехавшем на затылок тазике, затаптывал тлеющие в луже угли. Рядом на чурбаке для рубки дров сидела бабка и грозила небу сухоньким кулаком.
- Ниче, ниче, - приговаривала она, - отстроимся и лучше прежнего будет.
- Дэээээ, - подтвердил бурый закончив затаптывать головешки и опускаясь рядом с ней в лужу.
- Бабушка, - Саид заглянул во двор, - помощь нужна?
Старушка окинула его оценивающим взглядом и подтянула под подбородком узел платка.
- Конечно нужна, - она хитро прищурилась, - через пару недель надо картошку выкопать будет. Приходи.
Саид хмыкнув кивнул, а сидящий в луже медведь заулыбался выпятив губу.
- Саид, - царица возникнув рядом притормозила, - бежим! Пожар.
Она указала на взметнувшийся по ходу полета рептилии сноп искр. Саид, кивнув бабке и медведю, устремился за сестрой в сторону огня.
- Мишутка, - старушка поднявшись сунула серп за пояс, - пойдем. Наша помощь не будет лишней.
Она лихо вскочила на спину поднявшегося медведя и направила его в сторону разгорающегося пожара.
Софья Мстиславовна:
Быстро опустевший княжеский терем оставался таким недолго – начали приходить девушки с младенцами и детьми, прятаться в подвале. Там создали вполне комфортные условия для долгого ожидания, открыли воздуховод, постелили ковры, заставили полки молоком, отваром крапивы и съестным. Те блюда, что для врагов готовили, вынесли ближе к дороге. Пусть думают, что Энск-град сдается и так их встречает.
Авдотья торопила Софью присоединиться к тем, кто будет ждать в подвале, но княжна сопротивлялась, находя причины не прятаться. То к коню любимому сбегала, чтобы в порядок привести, накормить и успокоить, то к отцу заглянула.
Князь Мстислав сидел на том же месте, в той же позе, сосредоточенно вглядываясь в карты Энск-града на столе. Задумался так глубоко, что приподнял голову, только когда дочь совсем рядом встала.
– А, это ты Софьюшка…
– Не помешаю, если посижу рядом? Тревожно мне, батюшка. Неужто действительно сбудется то, что посланник предрёк?
Сжал губы князь, брови сдвинул.
– Боюсь, что так, родимая… Боюсь, что так.
– Отчего же ты на борьбу тогда не отправился? Ведь силы после выздоровления прибавилось. Ведь кому если не тебе воинов в бой вести?
Не понимала одна часть княжны как отец может сидеть сложа руки в такой момент, а вторая никуда отпускать не хотела. Вздохнул тяжело князь Мстислав, посадил дочь рядом. По голове погладил как в детстве.
– Я за свою жизнь много чего пережил, в том числе в боях славных бывал, а сейчас своим детям даю шанс проявить силу крови княжеской. Миролюб – будущий правитель этих земель, коли не побоится сражаться, будет народом принят и любим. Светорада от матери своей Денницы дар унаследовала, кроме княжеской крови и его проявит в бою. Ну или после того. И даже тебе, милая, я уступаю сегодня. Знаю, что сердце у тебя доброе, а руки труда не боятся. На тебе терем княжеский, как в те дни, когда я в постели лежал. Считай, что меня нет.
Распахнула удивленно Софья очи свои ясные.
– Как же нет, батюшка? А где же ты тогда, ежели не здесь?
Пожевал губы задумчиво Мстислав, чтобы понятнее выразиться.
– Вот знаешь ли ты доченька, чем отличается тактика от стратегии? То, что я племяннице, сыну, дочерям, богатырям и гостям доверил – это тактика, то есть конкретные шаги для победы. Это то, как именно мы решаем вопрос со Змеем и Ордой. А я буду сидеть здесь и размышлять о стратегии, создавать глобальный план победы, куда и зачем мы идем. Ведь не бывает одного без другого.
Замолчала Софья, глаза потупила. Не особо она что-то поняла отцовские разъяснения, но тому, наверно, виднее, всё ясно.
– То есть, пока бои идут, в тереме я заправляю? – уяснила главное.
– Да, доченька. Быть тебе хозяйкой в другом доме, когда замуж выйдешь, а пока здесь тренируйся. Или в подвал прятаться пойдешь? – спросил с хитрой улыбкой.
Поняла, увидев ту, Софья, что не сможет в безопасности сидеть, когда такая беда в их дом пришла. Закипела в ней кровь княжеская, материнская и отцовская.
– Позволь мне, батюшка, организовать здесь помощь для раненых. Обучала меня Светорада лекарственным травам, что в случае ожогов и прочего делать, как мази и настои использовать. Разреши устроить тут лечебницу.
Вновь улыбнулся князь Мстислав, но уже по-другому, по-светлому.
– Ступай, Софьюшка, делай, что считаешь нужным. Всё, что у нас есть, в твоем распоряжении.
Поцеловав родителя, княжна выбежала, по лесенке не помнила как спустилась. Столкнулась с недовольной нянюшкой.
– Где тебя опять носит, непоседа? Не слышишь что ли запаха? Горыныч уже прилетел, огнем охвачены избы.
Бросилась к окну княжна, дым черный увидела отовсюду, страшно стало так, что кожа покрылась мурашками, а ладошки вспотели.
– Мы не идём в подвал, Авдотьюшка. Будем помогать тем, кто выживет. Зови всех, кто в лечебном деле понимает, всех, кто готов воду греть и повязки с мазями накладывать, кто может напоить, накормить, успокоить. С этого момента и до последнего раненого это больше не княжеский терем, а лечебница имени князя Мстислава.
Обернулась Софья к кормилице на последних словах и увидала она, как та изменилась резко. Будто еще несколько дней назад была девочкой, а теперь той нет.
– Воистину всем, кто взрослеть не хочет, брать за себя ответственность, судьба посылает испытания. Дает шанс вырасти через служение другим.
Распахнув двери, выбежала Софья на крыльцо, начала команды раздавать, нагреть воды колодезной побольше, отрезы тканей достать из сундуков и на лоскуты часть порвать, травы, что сушились в ангаре, принести. Закипела жизнь в тереме княжеском. Супротив смерти заиграла. Ведь война всегда не только на поле битвы происходит, но и в тылу. Там, где не летят стрелы и не звенят мечи, воюют по-другому.
Вскочила на Муна Софья, за ворота терема ринулась, чтобы лично всем встречным объявить о том, куда идти пострадавшим. Авдотья как увидела, крика не сдержала, но разве ж догонишь быстрого? Несколько человек встретила княжна, просила весть разнести, а когда увидала девицу в слезах и копоти, посадила на коня и лично в терем привезла. Рассказала та, что с огнем уже борьба начинается, что стоят люди в ряд, ведра с водой передают речной и колодезной. Мешают планам Змея Горыныча спалить Энск-град как остров Буян когда-то, не дают огню распространиться. А вслед за девицей начался поток людей, кто-то сам пришел, кого-то приносили. Стало совсем не до разговоров, не до рассматривания неба в черной дымке. И только один раз, давая себе минутную передышку между короткими командами и накладыванием мази от ожогов очередному пациенту, Софья подумала о том, как сильно отличается огонь пожаров от огня костров на ночь Ярилину. И Бориса вспомнила тут же ожидаемо, только поспешила эти мысли сразу отбросить и делом вновь занялась.
Яромила:
Кажется, Яромила почувствовала Змея еще до того как прозвучал тревожный рожок дозорных с дальней крепостной стены. Внутри все сжалось в тугой липкий комок. Сердце забилось сильнее, дыхание сбилось.
Прилетел. Действительно прилетел. И первым его встретили на драккаре Хенрика и храбрый конунг Ульф. На совете она едва ли решилась бросить на конунга пару робких взглядов. Княжне казалось, что там не время и совсем не место для проявления каких-то чувств, что это будет отвлекать викинга и он посчитает подобное неуместным.
Но сейчас Яра тщетно пыталась сдержать скачущее сердце и восстановить дыхание, понимая, что Ульф там, в самом пылу сражения со страшным чудовищем. И Змей, если все пройдет как нужно, двинется прямо на них.
Яромила переглянулась с Мораной, та кивнула, приказав лучникам занять свои позиции. Княжна взяла лук и вложила в него Перо Жар-птицы.
Воздух наполнился едкой гарью, еще до того как сам Змей появился в зоне видимости. Сначала Башню накрыла огромная тень.
С самого детства, с той поры как Яра стала жить в Энск-граде, она силилась вспомнить облик Змея. То трехглавое чудище, погубившее родной остров, сделавшее ее сиротой. Грезился он ей большим и грозным, в своих кошмарах приближал центральную голову к самому ее лицу, светил желтым глазом, одарял смрадным дыханием. Яра всегда просыпалась в ужасе. А в реальности…в реальности Горыныч оказался еще страшнее.
Порождение самой Нави. Трехглавый дракон. Огромный, но неимоверно ловкий и маневренный. Из каждой из глав вырывается пламя…неудивительно, что у острова Буяна не было шансов выстоять. Посланец Орды, думая что посеет панику, на самом деле сделал им одолжение – они хотя бы были готовы.
- Ждать! – командовала Морана – Ждать…
Лучники замерли на изготовке, натянув тетиву, подпуская Змея вперед.
«Не думай ни о чем, кроме цели» - пронеслось в голове Яромилы наставление Миролюба во время тренировок. Но она думала. Картины мелькали в голове. О самом Миролюбе, когда тот читал ей в детстве ночью книжки, о сестрице Софье, когда вчера они плели венки и разговаривали, о том, как отыскал ее среди пепелища острова Буяна князь Мстислав, прижал к себе и называл доченькой родной. О Моране, что стоит сейчас рядом с ней, рискуя всем и никогда не отступает, даже перед самой страшной бедой.
Но больше всего об Ульфе Железнобоком, как хмельная надела конунгу венок на голову. Как осмелилась спорить с ним на Буяне…
Змей Горыныч взмыл вверх, намереваясь испепелить Энск-град. Лучшая позиция для выстрела и княжна это понимала.
- Сейчас! – скомандовала Морана.
Выстрелила сама, вместе с двумя лучниками. Стрелы эти, конечно, не могли пробить шкуру Горыныча, но на мгновение они остановили его, заставили замешкаться.
«Мама и папа…будьте со мной сейчас…укрепите мою руку».
Яра выдохнула и выпустила стрелу-Перо.
Что было бы, если потерпела она неудачу? Если вдруг стрела отклонилась или Змей ушел от удара? Энск-град был бы обречен.
Но этого не случилось.
Перо Жар-птицы ударило точно в цель. В глаз центральной, самой главной головы Змея Горыныча.
Чудовище издало жуткий рев, от которого заложило уши.
Змей пикировал вниз. Но две оставшиеся его головы успели сделать два залпа огня. В сторону Соколиной башни.
- Прыгайте! – крикнула Яромила и бросилась вперед. Все решали секунды, мгновения, которых оказалось слишком мало. Столб огня ударил в башню. Она заметила, что один из лучников не успел спрыгнуть и сгорел дотла прямо у каменного окна.
Яра падала вниз, тщетно пытаясь схватить веревочную лестницу, одновременно увернуться от пламени. Чудом ухватилась лишь одной ладонью, больно ударившись плечом о каменную стену, потом и затылком.
Крепко вцепилась вальцами в веревки. Сделала вдох. Ладонь соскальзывала. Княжна подняла глаза и увидела, что лестница горит, как и весь верх башни вместе с крышей. Она успела немного спуститься вниз, прежде чем веревки оборвались и девушка полетела вниз.
Хорошо, что до земли оставалось немного.
Она упала и тут же поднялась. Плечо болело, из ссадин и царапин сочилась кровь, но Яра не обращала на это внимания. Повсюду пламя и пепел. Она наткнулась на тело второго лучника. Он прыгнул, но не успел схватиться за лестницу, свернул шею при падении.
Яромила шла вперед.
Огромная туша Змея Горыныча тоже упала на землю.
Он извивался, издыхал, но две головы еще вполне могли нанести урон. Сквозь мглу, Яра видела как один из богатырей, Алеша Попович, налетел на него и с размаху рубит мечом правую голову. А другие богатыри занимаются левой. Раз мечом можно отрубить голову, значит, силы оставляли Горыныча.
Яра опустилась на колени перед центральной головой Змея, рядом с глазом, где с другой стороны торчало Перо Жар-птицы.
Она смотрела.
Как тяжело он дышал, сверля ее этим единственным уцелевшим глазом, полным ненависти, как выли отрубленные головы.
Она смотрела на Змея, а он на нее.
А потом вдруг затих и глаз этот погас, как и Перо, и так она поняла, что Змей Горыныч испустил дух.
Яромила ощутила себя свободной. Будто бы тяжесть, которая была с ней большую часть жизни, покидает тело вместе со смертью трехглавого дракона. Ей хотелось плакать. И смеяться. Он умер, а она осталась жива.
Яра встала с колен, с трудом поднялась, поддерживая плечо и зажимая рану из которой шла кровь.
Скоро раздадутся крики ликования. Первая победа. Для нее – самая главная.
Яромила глянула назад, Соколиная башня рухнула, не выдержав натиска драконьего пламени. Где же Морана, что случилось с девой-воительницей?
Князь Мстислав:
Змей Горыныч повержен.
Однако, на шашлык его растаскивать еще не время.
Сейчас можно - отреагировать на гибель Горыныча, помогать в тушении Соколиной башни, оценить потери, помочь раненым.
Перегруппироваться.
Не забываем, что скоро явится Орда.
Новые вводные будут даны вечером в понедельник - время есть
Алеша Попович:
Много чудищ на своем веку уже поведал Алеша Попович, но чтоб такого…
Дракон. Трехглавый. Был бы обычный мужик, не богатырь, так может бы и обделался со страху – портки попортил.
Но не таков был Алеша. По первой, конечно, застыл, глядя как громадину вдоль реки драккар гонит, да криками подбадривал варягов, стуча мечом о щит – так мол ей, гниде этой огненной.
А Змей коварный оказался, как обернется, да как плюнет огнем – Алеша щитом закрылся, в траву упал. Обошел огонь, близко совсем. Там где прошелся - линия земли выжженной осталась. И дальше полетел.
Бросился Алеша к башне, чтобы наблюдать, как поразила Горыныча стрела княжны Яромилы, как ударился он оземь.
Крики, пламя, гарь вокруг.
Алеша вытащил меч. Головы две на тонких шеях драконьих извиваются, так и норовят прихватить ядовитыми клыками острыми.
- Отведай-ка силушки богатырской! – с криком Алеша рубанул по левой голове. Не поддалась та с первого раза. Рубанул второй. Орет Змей так, что на сердце тошно. Когда в третий раз опустил меч свой Попович – поддалась голова, отделилась от шеи.
А братья богатыри все довершили. Обхватил Алеша голову Змея руками – такая огромная, что и не поднять. Поднатужился и таки оторвал от земли.
- Вот, люди добрые, смотрите. Исдох он и не страшный боле!
Дым рассеивался и вокруг раздались радостные крики. Алеша улыбался. Он чувствовал себя счастливым.
Морана:
Морана думала, что Орда — это самое страшное, что она видела в жизни. Но как же она ошибалась. Существо с крыльями, о трёх головах, размером… даже не определить размер его, оказалось прямо перед ними — словно сама тьма сгустилась и обрела форму, чтобы стереть их с лица земли. Гигантская зверюга заслонила собой полнеба, и даже солнце будто померкло, спрятавшись за её чешуйчатой громадой. Крылья Змея, похожие на чёрные паруса, рассекали воздух с грохотом, от которого дрожали камни башни. Его чешуя отливала всеми оттенками ночи — от угольно‑чёрного до свинцово‑серого, а из ноздрей вырывались клубы дыма, пахнущего серой и пеплом.
Первый залп привлекает внимание. Гигантская зверюга разворачивается и пикирует прямо на башню. В его глазах полыхает зарождающееся пламя — не просто огонь, а живая, голодная стихия, жаждущая поглотить всё живое. Морана кинула взгляд на княжну. Собрана, напряжена, как тетива её же лука — каждая мышца натянута, пальцы побелели от того, как крепко она сжимает рукоять. Синеглазка закрыла глаза на долю секунды, молясь всем богам помочь и направить стрелу с пером точно в цель. Её дыхание было ровным, но в уголках глаз блестели слёзы — слёзы отчаяния и надежды.
Распахнув глаза, увидела, как перо, не по дуге, а ровно, будто само стремилось к своей цели, влетело в глаз центральной головы Змея. Мгновение замешательства и неверие, что всё получилось. На секунду показалось, что сама судьба на миг задержала дыхание. Змей взметнулся выше, и снова будто хотел пойти в новую атаку, но что‑то у него не вышло — будто стрела с пером Жар‑птицы не просто ранила, а пронзила саму суть его чудовищной воли. Его рев, полный боли и ярости, эхом разнёсся по долине, заставляя землю содрогнуться.
Однако и это попадание в цель не стало гарантией их победы и безопасности. Две оставшиеся головы обрушили на верхний этаж Соколиной башни всю свою ярость и пламя. Сначала Морана ощутила жар, словно их всех засунули в печь вместо пирогов, и жар этот был не обычный, а злой, выжигающий саму душу. Воздух плавился, становился густым и ядовитым, как дым от горящей смолы. Следом же из огромных пастей вырвалось пламя, сжигая всё вокруг. Кажется, даже камни плавились под этим огнём, стекая вниз тягучими янтарными каплями, шипя и воняя серой. Запах горелой древесины и расплавленного металла наполнил воздух, заставляя Морану кашлять.
Воительница успела услышать крик Яромилы: «Прыгайте!» — резкий, отчаянный, полный боли и страха. Морана уже подскочила к окну, но успела только коснуться верёвки, как та была сожжена драконовским пламенем, оставив красные волдыри на коже ладони. Боль пронзила её, как удар кинжала, но она стиснула зубы, не позволяя себе закричать.
— Да чтоб тебя! — выкрикнула она, и в этом крике слились и ярость, и боль, и горькое осознание, что смерть стоит совсем рядом, дышит в затылок. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, готово было вырваться из груди.
Быстро оглядываясь, она заметила ещё один лаз с противоположной стороны от пожара — узкий, почти незаметный, словно оставленный для тех, кто умеет видеть даже в аду. И, не теряя ни мгновения, Морана выпрыгнула в окно и стала спускаться. Обожжённая рука адски горела, каждый вдох отдавался в ней огненной вспышкой, но в голове билась лишь одна мысль: «Выжить! Выжить ради Добрыни! И вернуться к нему!» Её пальцы скользили по камню, кровь стекала по обожжённой ладони, но она продолжала спускаться, стиснув зубы.
Она успела добраться лишь до середины башни, когда падающий и бьющийся в агонии зверь зацепил своей тушей верх башни, снося её с концами. Каменные блоки с грохотом обрушивались вниз, будто сама земля стонала под тяжестью этой битвы. Пыль и осколки заполнили воздух, и Морана на мгновение ослепла, задыхаясь в облаке каменной крошки.
Свободное падение длится недолго. Но для Мораны оно растянулось, словно великие боги остановили время, дав вспомнить всё, что было в её такой недолгой жизни.
Как она маленькая сидела на коленях отца, слушая его глубокий голос, которым он рассказывал про свои подвиги. Он не приукрашивал, не делал себя героем — он просто говорил о долге, о том, как важно стоять до конца, даже если конец уже виден. Его руки были шершавыми от меча, но когда он обнимал её, она чувствовала себя в безопасности. Он пах дымом костров и конским потом, и она прижималась к нему, впитывая этот запах, как обещание защиты.
Вспомнила мать, которая чуть не сошла с ума, когда дружинники принесли тело отца домой. Как она, маленькая Морана, смотрела на это, не понимая до конца, что значит «больше не вернётся», и как потом, ночью, прижималась к матери, чувствуя, как по её спине бегут беззвучные рыдания. Мать пела ей колыбельные, хотя в её голосе дрожала скрытая боль, и Морана засыпала, обнимая её за талию, не зная, что это последний раз, когда она чувствует себя такой защищённой.
Вспомнила набеги и как не успела спасти свою матушку, когда ту разрубили мечом. Этот миг застыл в её памяти навсегда: резкий взмах клинка, крик, который так и не успел сорваться с губ, и тишина — тяжёлая, мёртвая тишина, которая обрушилась на неё, как второй удар. Она вспомнила, как упала на колени, моля богов спасти и сохранить жизнь единственному родному человеку, ещё не зная, что молить некого и не к чему — душа матушки ушла в Навь, оставив её одну в этом холодном, жестоком мире. Её руки были в крови матери, и этот запах — запах железа и смерти — преследовал её до сих пор.
Так же она вспомнила свои первые взаимодействия с конём. Буян всегда был норовистым, брыкался, кусался, фыркал на всех, кто подходил слишком близко. Но с ней стал вести себя иначе — то ли чувствовал в ней ту же упрямую силу, то ли просто признал её своей. Он подшучивал над ней, делал вид, что не хочет слушаться, а потом вдруг становился тихим, тёплым, доверчиво опускал голову ей на плечо. И Морана полюбила своего Буяна так, что жизнь за него готова была отдать. Она вспоминала, как впервые оседлала его, как он, казалось, понимал её мысли, как они мчались по полям, и ветер трепал её волосы. Буян был её другом, её союзником, и она знала, что он никогда не предаст.
Но теперь в её жизни был смысл ещё более ценный. Мужчина, которого она полюбила, если и не с первого взгляда, то очень быстро. Полюбила настолько, что позволила ему стать для неё единственным. Возможно, даже сейчас она могла быть с его малышом в чреве, ведь так и бывает у женатых людей. Эта мысль пришла не как надежда, а как тихая, горькая нежность — она хотела этого, хотела услышать его голос над колыбелью, хотела видеть, как ребёнок тянется к нему, узнавая в нём силу и доброту. Она представляла, как их ребёнок будет похож на Добрыню — его улыбка, его глаза, его смех. И как она будет держать его на руках, шепча ему сказки о подвигах отца.
«Прости, Добрыня, что не успела я стать твоей женой…» — последняя связная мысль, словно крик души, вырвалась из её сознания, прежде чем тело коснулось земли, а сознание поглотила тьма.
И в этом падении, среди грохота, пламени и криков, Морана вдруг почувствовала, как будто чья‑то невидимая рука на мгновение поддержала её — словно отец, словно мать, словно все, кого она потеряла, встали между ней и смертью, стараясь хоть немного смягчить удар.
А потом наступила тишина.
Светорада:
Глядя на Соколиную башню.
Победа над смертью — всего лишь высшее испытание на Пути. Это как бы "выпускной экзамен", который демонстрирует глубокое и всестороннее усвоение науки Трансформации. Но не в этом смысл и суть предпринятой магической работы. Важно постоянно помнить, что все самое главное на пути воина происходит сегодня. (с.)
Я смотрела из окошка. Целая, невредимая. В безопасности. Пока.
Я смотрела с замиранием сердца, молясь Богам. Прося дать сил за смелость, за любовь и веру в лучшее. Но слышат ли они нас, эти Боги? Не все ли им равно: лишь на пользу им столько просьб и горестных молебнов, а?
Я давно поняла, что все творимое в мире - результат великого замысла, корректируемого силой веры в лучшее лишь самой смелой человеческой души. И сейчас я видела это. Ощущала всем телом. Это так страшно!
Громадный, ужасающе мощный, змей крушил все на своем пути, подкрепляя уничтожение сущего еще и огнем. Что-то горело, кто-то кричал. Ветер доносил мне гарь и боль. Я питалась ею, и снова, и снова посылала воинство свое в помощь людям.
Но, что может одна ведьма? И все же - Я билась. Как могла. Да меня не учили стрелять и рубить мечом, да, я не поражу копьем, да Даже кинжалом вряд ли… и не только потому, что не умею. Это противно моей природе. Навь и Явь - стороны иного мира. Там страшно, тяжко, там я буду с каждой убитой душой, как проводник в вечность.
Потому. Бились ветры. Стегали тело змея, разрывая перепонки крыльев, кидая его же пламя на шипастую кожу, обжигая и кусая огненным крошевом. Но ему все было нипочем! Будто он в броне, а может, так оно и есть?
Все казалось тщетным! Пламя в воздухе взвивалось, люди кричали, чувствуя жар. Ужасная злобная морда снова и снова испускала огонь, раня тонкую кожу человеческую ожогами!
И тут! Молнией мелькнула стрела. На секунду я залюбовалась тонким станом сестры, рука которой не дрогнула пред лицом близкой, казалось бы, смерти!
Золотой огонек, рассекая воздух, перо Жар-птицы, отталкивая потоки воздуха, ринулось вперед, ведомое пущенной умелой рукой Яры стрелой.
Секунда, две, три. Время замерло. Чернее ночи поднялась копоть над Соколиной башней, снедая воздух и обзор.
Четыре секунды. Я силюсь рассмотреть. Велю ветрам гнать черный дым. Хочу знать. Сердце не стучит. Оно замерло. Я замерла. Душа моя похолодела. Сейчас будет самый решающий момент: да или нет!
Я боюсь даже дышать. Воздух стал колом, ветры замерли, чувствуя мое замешательство. Ох уж. Все пусть, как есть будет: движение частиц в природе возобновилось, не мешая пути стрелы, преданному ей человеком направлению.
В клубах дыма молния стрелы, горя огнем, жестоко распорола тело змея. Я вскрикнула, чувствуя его боль и радость Яры и остальных одновременно. Я схватилась за сердце, призывая его жить и биться, ведь, ранили не меня. Не для меня эта рана станет смертью. Да, и, чуя смерть, я задохнувшись, просила, умоляла о смерти живого существа. Ужасно, но так. Всегда надо выбирать. Вот урок, Света. Кто-то должен умереть. Смерть есть спасение. Начало - конец. Конец - начало.
Попала. Пронзила. Убила!
Да! Змей взвыл и, стал крениться, теряя в высоте полета.
«Эта туша разрушит башню!»: с ужасом поняла я. Отсюда, издали, это очевидно.
Ветры поддерживали тушу, толкая в сторону, куда там!
Змей, опадая, рыча и изрыгая пламя, падал!
И нес, все еще нес, смерть, следом за собой!
О, нет!
Еще желая зла, змей напоследок выдал мощный столп пламени! Растапливая камни, как масло. Все заволокло жаром и дымом. И… напоследок… злясь и проклиная, змей махнул хвостом в агонии смерти, попав по башне.
Это станет катастрофой!
Я в ужасе прижала ладони к лицу.
«Прыгайте!» - кричит Яра. Ветры несут мне ее слова… размывая до вопля почти отчаяния.
Огонь и обрушение! Повреждения башни издалека были очевиднее. Камни летели вниз, кладка крошилась, потеряв основу.
Змей опадал бездыханным, но его зло еще настигало. Он все еще вредил. Обломки, крошево из тронутых зеленцой старости камней, сыпались на несчастных защитников, погребая под собой.
Змей все еще бил хвостом, рассекая стены в агонии смерти своего огромного тела.
Отовсюду лились крики, доносимые мне братьями Сиверко.
Башня, крошась, оседала наземь, погребая под собой одну за одной жизни.
Все, ведомые приказом Яры, бросились к окнам башни: там были веревки для спуска!
Спасутся?
Я видела сестру, других.
Ветры отлетели, даты не мешать такому тяжкому спуску.
И тут.
Мой взгляд выхватил фигурку, движущуюся к одному из окон. Морана. Да, давай, к окну! Там веревки.
Она вся в крови (своей-чужой), но уверенно держит меч.
Морана.
Шаг. Оглянулась, будто почуяв.
Шаг. Шаг, немного оскальзываясь.
Вся в саже и крови…
Успеет.
Крик.
Рокот обвала.
Ее откинуло будто.
И она … полетела.
Я всегда хотела летать, но не ради смерти.
Нет.
Смерть - это естественно, но только когда пришел срок. Когда, таща темный саван, явилась Морана, позвала для суда Чернобога… когда одно дОлжно сменить другое…
Но не сейчас! Нет-нет!
Я вспоминала счастливые глаза Добрыни, лучики радости, собирающиеся в морщинах вокруг его глаз, при взгляде на воительницу. Улыбку Мораны в ответ на его. Улыбку полную любви.
Меня никто никогда не любил. Немного грустно от этого, вот так… но и так! Не иначе. Мне любить их всех, как детей, спасать, объяснять, поддерживать, растить и холить, а мне - вечность в награду… Или в испытание….
Любовь … Понять это мне сложно, но этот механизм, заложенный в душе каждого, ты не можешь не почувствовать настоящую любовь.
Да и, Боги! Эта девушка. Она, сама среди мужчин себя считая равной, боролась и защищала, разве она пришла к смерти?!
Нет, матушка Морана, бы добра, ты знаешь, что такое жизнь!
И точно основа ее любовь.
Обожди Чернобог, досталь душ у тебя, не счесть!
Жить! Любить! Улыбаться! И рождать все это в другом человеке! Вот что будет! На том стою!
Изловчившись, полностью сосредоточившись на падающей вниз тонкой фигурке, я зашептала ветрам гнать, так, что от грохота шепота волосы на голове мои, поплыв, будто подхваченные волной, взвились.
Жить!
Хоть что-то же я должна!
Зачем мне все, если не могу творить судьбу?
Вейтесь, бегите, летите ветры! Сиверко, Посвист, бросьте вы все, хватайте, лабзайте, держите деву-воительницу, силой их любви вас заклинаю!
Взвыли ветры, кинулись…подхватили на лету, уложили.
Но чуть опоздав.. нет? Да? Будто показалось, что ударилась… нет же? Нет?
Кто-нибудь… помогите … ей!
Те, кто праздновал победу: Яра, упавшая на колени, застланная черным дымом, Алешка (отведал змей силушки богатырской!), рука которого не дрогнув рубанул одну из голов чудища, богатыри, кто подоспел на подмогу к другу…
Помогите девице. Потому что отсюда я могу лишь шептать заговор, не давая открыть грань и забрать ее с собой, сильную, смелую, непобежденную.
Нет-нет-нет.
Ничего, теперь я могу и смерти противостоять!
Да, это узелок на нити судьбы, но он того стоит. И не развязать его никому, только если сама решит, но такая никогда от жизни не откажется!
И Добрыня есть у нее, а разве … что еще надо смертной деве, коли не любящий мужчина?
Добрыня Никитич:
Если сгорим
Давай гореть красиво
Знаешь, тебе спасибо
За этот пожар между нами
Моё сердце осталось с ней, с Мораной, там, на высокой башне, где они были вдвоём с Яромилой. Я не мог сосредоточиться на позиции, то и дело поглядывая вверх. Впервые в жизни так сильно боялся потерять человека, который стал настолько важным, что потеря могла быть сродни смерти. Без Мораны нет смысла жить.
Невидимые нити связали нас на Буяне, и хотелось, чтобы жизненный путь прошли вместе, до самой старости. Будь моя воля, я бы запер Морану так, что она бы не выбралась. Только не простила бы мне этот порыв. Это её битва вместе с Ярой против Змея. Немного радовало, что вместе с ними недалеко была Яга с товарищами. Я очень надеялся, что в случае чего они смогут помочь девам. А мне же осталось молиться и ждать.
Оглянулся. Народ замер в ожидании, даже звуков, казалось, не слышно было. Ветер будто бы играл: то накатывал тёплой волной, то резко обрывался. Тогда звуки города разом обрушивались: скрип ворот, топот ног, шепотки с нотками страха. Ещё слишком часто люди поднимали головы, всматриваясь в небо. Я раньше слышал про Горыныча и в воображении представлял примерно его масштабы, раз он смог дотла сжечь немаленький остров Буян. Но реальность оказалась куда страшнее.
Сначала змея не видели — чувствовали. В воздухе появился тяжёлый, сухой запах дыма, будто бы в старой печи сгорели дрова. Гул прокатывался по улицам короткими толчками, земля будто предупреждала: сейчас будет удар.
Затем небо резко потемнело, будто бы наступила ночь. Это тень змея закрыла солнце: она двигалась так, что не шла, а резала расстояние. Горыныч дышал так, что огонь был как язык беды. Пламя не просто горело — оно выталкивало воздух, выжигая тени. Змей Горыныч шёл так, будто город — добыча, а добыча — дело времени. Его головы вертели, принюхивались, выбирали. С каждой секундой в толпе нарастала паника: кто-то крестился в полголоса, кто-то замер, не веря глазам. Среди всех выделялась боевая бабка верхом на боевом медведе, у которого на голове красовался тазик, перевязанный разноцветными лентами. Они выбивались из привычной картины и были нереальными. С такими можно и в поход — покажут Кузькину мать. Вспомнить, как лихо они прыгали через костер.
Тем временем Горыныч приближался. Змей изрегал огонь, вызывая локальные пожары. Те, кто мог помочь, ринулись тушить. Я же не смог оставлять своей позиции. Вместе со змеем всегда приходила орда. Если чудище появилось, значит, и идолище близко. Но обманывать себя легче, причина же была в другом. Ульф вместе с командой гнал драккар к Соколиной башне, привлекая внимание змея неким сиянием. Если бы не масштабы и вид Горыныча, можно было легко представить, что кот играет с мышью. Осталось верить, что мышь сможет благополучно ускользнуть и привести кота к ловушке. И это им удалось — привлечь в хорошую позицию. Теперь ход Яромилы и надежда, что она попадёт в цель.
Страх обуял всё моё существо; я не мигая смотрел, как стрелы, выпущенные лучниками, летели в сторону Горынича. Ждал, когда же княжна выпустит свою, чтобы избавить мир от этого чудища и осуществить свою месть. Ждал, когда же я смогу рвануть к башне, чтобы встретить Морану и заключить её в объятия. Поделиться своими страхами и шепнуть, как же сильно люблю её. Рев боли пронзает окрестности, и Змей Горыныч падает на землю, успев выпустить залп огня. Башня загорелась. Я рванул туда, на ходу вытащив меч. Братья были уже здесь, рубя головы змея. Я же искал глазами Морану, не поддаваясь страху, пока не увидел, в каком виде была Яромила. Я всё ещё пытался держаться, когда взгляд зацепился за мертвого лучника. Но страх окутал меня, когда я всмотрелся во взгляд княжны, где был немой вопрос. Здесь я понял, что с любимой что-то случилось. Звук падения башни привёл в чувство, и я побежал, всматриваясь в окрестности. Может, она успела спуститься, но ушиблась и сидит, ждёт помощи. Или отошла в более безопасное место и ищет меня в этом хаосе. Успокаивал себя как мог, пытался сохранять холодный рассудок и не поддаваться панике. Сейчас он был ненадежным союзником.
— Любимая, где ты? — шарил глазами по груде камней, отгоняя плохие мысли. Она успела спуститься, просто где-то затерялась. Не может быть по-другому. Никто не мог повалить меня на лопатки, она же смогла. Она настоящий воин. Для неё смерть только от старости и в один день со мной. — Отзовись, Морана, ну же, не играй со мной.
В ответ только тишина. Верить в самое худшее я не хотел. Если бы она погибла, то и я бы рухнул прямо здесь. У нас же одно сердце на двоих. Из груди вырвался крик отчаяния, смешанный с болью:
— Моранааааа!
Я бегал вокруг камней, ища синеглазку, веря, что она благополучно спаслась. Всё остальное ушло на второй план, я не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Я искал любимую, в отчаянии перебирая камни, которые впивались в ладони, оставляя раны, но я не чувствовал боли. Видел, как стекает кровь на злополучную груду. Не могу поверить, что она могла добровольно покинуть этот мир и меня. Она боец. Она не могла бросить меня здесь одного. А коня своего, Буяна, точно не могла бросить. Его же надо постоянно охранять, сожрёт все яблоки в княжеском саду. Нет, Морана не могла умереть. Иначе мне придётся наведаться в Навь и разворошить всё там. Встаю с колен и, как старец, медленно бреду вдоль бывшей башни, шепча имя любимой. Надежда, что она найдётся, не угасла.
Я не знаю, как это произошло, взгляд зацепился за одиноко лежащую фигурку на камнях. Она не двигалась. Её красоту не могли испортить синяки и кровоподтёки. Вот бледность кожи совсем мне не нравилась: нежный румянец от смущения или в пылу страсти больше украшал любимую. Горло сжалось от страха, в голове билась одна и та же мысль, от которой хотелось отмахнуться, но она возвращалась снова — “не может”. Сердце остановилось, я замер на месте изваянием, боясь подойти. Но тут неведомые силы подтолкнули прямо к Моране. Бросился на колени, бережно обнимая хрупкую фигуру и приподнимая её. Крик боли вырвался из груди, будто раненый зверь кричал о потере родственной души. Я не мог поверить, что она мертва, поэтому старался нащупать признаки жизни. Когда нащупал едва бьющуюся вену, понял, что почти не дышал. Прижал её ближе, насколько позволяла боль, и стал говорить — торопливо, сбивчиво, как будто словами можно разжечь тепло обратно в теле: где-то рядом есть люди, сейчас помогут, ты не останешься одна. Мечтал, чтобы Морана открыла глаза и посмотрела синими очами в мои. Улыбнулась своей нежной улыбкой, сводящей меня с ума.
Её дыхание было редким, неуверенным. Ловил каждый вдох, как спасательную верёвку: вдох — верил; выдох — и вера дрожала. Я удерживал голову руками, чтобы она не запрокинулась, и в какой-то момент заметил, что она цепляется за меня слабым движением пальцев — будто её сил хватало только на одно: удержать меня рядом.
Я понял, что это выбор. Прижался лбом к её лбу на краткое мгновение и произнёс почти без звука: “Только не уходи”. Слова не звучали героически — они звучали как молитва человека, который слишком поздно понял, что потеря возможна.
И пока где-то далеко гремела буря, люди пытались спасти свои жизни после нападения змея, здесь, в тесном круге между моими руками и её теплом, происходило самое важное: она ещё держалась. Не всем телом — но взглядом, слабо поднявшимся на меня, и этой крошечной попыткой жить.
— Я не знаю, что ты удумала, но просил же не геройствовать, теперь придётся жениться на тебе и заделать столько детей, чтобы ты забыла о битвах.
Попытка пошутить, хотя я понимаю, что это совсем неуместно в нынешней ситуации. На плечи опустилась тяжёлая рука. Я оглянулся и слабо улыбнулся другу, по-прежнему бережно держа Морану в своих объятиях. Мне не хотелось отпускать её, но я понимал, что ей необходима помощь.
— Не горюй, брат, сейчас мы быстро поставим твою любушку на ноги, — сказал Вольга. Я верил ему: скольких спас брат, не счесть. Я наклонился и поцеловал любимую в сухие губы.
P.S.
Светик, большая моя благодарность и низкий поклон за спасение любимой моей девочки)
Любимая, куда же теперь я от тебя, согласен, чтобы ты дули крутила, а временами ещё что-то другое)
Вольга и Алёша, со званием, это надо
