Сказочные Вечеринки

Саэль/Саид:

Вольга, прими благодарность за столь тщательное к моим постам внимание и арты по мотивам сделанные. И Василий в доспехах плетеных прекрасен и бабка с медведем с серпом и в тазике чудо как хороши.
Почувствовал себя вдохновителем. Приятно черт возьми.
Кто то говорит - плагиат, я говорю- традиция*
*Пиф-паф - ой-ой-ой. Легендарный мультфильм-пародия (1980)

...

Яга:

GPS: Через 30 метров поверите направо
Я:...
GPS: Развернитесь
GPS: Развернитесь
Я: [мчась на скорости 120 км/ч вниз по холму в тележке из супермаркета] Как бы тебе объяснить...

-Терем-башня-

После Совета все разошлись на позиции, даже Коргоруш в доспехах из дерева, воинственно поблескивающий когтями. Змея планировалось заманить к Соколиной башне и оттуда ударить пером Жар-птицы. Ладно, это похоже на план. Но мы эту ящерицу хорошо знаем - просто так она никогда не летает, по пути всегда выдыхает залпы огня, что несет разрушение и смерть всему живому. Так было на Буяне, и так же поступит Горыныч и здесь - за все столетия, что я знаю эту змеищу, тактику он не менял - а зачем? Как бы руки не чесались не только у меня - Леший ему за леса и поляны и долины тоже бы хвост с радостью открутил - предоставим это смертным. Я уважаю тех, кто не сдавался. Яромила именно такая. И раз Жар-птица поделилась своим пером с княжной... Значит, так тому и быть. А мы не допустим уничтожения Энск-града. Идолище придет за Змеем - они так всегда делают. Приходят после разрушений и добивают. И к ним у нас будет отдельный разговор. Пусть мы не испытываем к смертным родственных (кроме меня, разве что) и иных чувств, для таких сущностей как мы - чувства - это немного не то определение, но мы - хранители этой земли и этих жизней (и смертей в случае Кощея) и позволить Идолищу грабить и убивать - никогда. Старая сторожевая башня для позиции подходила отлично. Я пришла последней - говорила с внучками, Коргорушем и Ильей. Заморское опахало слегка дрожало в руках - ветер усиливался. Змей приближался. Только в этот раз город, к которому он летел, не был одиноким, не был беззащитным. А к мехам одежды из чешуи оченно неплохо подойдут.

...

Морана:

I can if you're with me.
I would give anything if you forever...

Морана стояла на верхнем этаже Соколиной башни и, чуть сощурив глаза, всматривалась вдаль. Тело сковано напряжением — не только от близости смерти, но и от тяжести собственных мыслей. Ветер забирался под одежду, холодил кожу, и это было почти неприятно: слишком остро, слишком резко после той тёплой, густой тишины, что была между ней и Добрыней прошлой ночью.
Эта ночь стала переломной в жизни самой Мораны. Она подарила любимому то единственное, что могла отдать лишь раз, лишь от себя. Теперь она стала полноценной женщиной, а Добрыня — её первым и единственным мужчиной. Ощущения в теле стали другими: словно в тот момент, когда её тело достигло наивысшей точки наслаждения, изменилась она не только в физическом плане, но будто в неё влилась сила и энергия любимого мужчины — его решимость, его спокойствие, его умение принимать тяжёлые решения.
Всё было предопределено сразу, ещё там, на поляне, где они были лишь вдвоём, там, где Добрыня перестал сдерживаться. Именно его желание подтолкнуло её к более смелым действиям. И это было восхитительно — чувствовать, как исчезает страх, как вместо него приходит уверенность: она делает то, что должно, с тем, кто ей нужен больше всего. Но то, что случилось на рассвете, — это совсем другой уровень близости. Не просто тело к телу, не просто утехи, нет: это словно души их сплелись и соединились в момент наивысшего наслаждения. Стало непонятно, где заканчивается Добрыня и начинается Морана, и наоборот. В те мгновения она чувствовала его не только кожей, но и глубже — в ритме собственного сердца, в дыхании, в каждом ударе пульса.
Омовения после вообще превратились в какой‑то ритуал. Последний раз за Мораной так ухаживали, когда ей было одиннадцать лет и она тяжело заболела. Но сейчас она не была больна — напротив, ей казалось, что всё тело светится изнутри, будто внутри неё зажгли тихий, ровный огонь. И этот свет не слепил, не обжигал — он просто был, согревая изнутри даже сейчас, когда ветер трепал волосы и студил щёки.
Воительница подняла руку и коснулась своих губ. Сейчас ей казалось, что Добрыня прижимается снова и снова к её рту своим. Она чувствовала, как покалывает губы, как дыхание участилось от воспоминаний. И наверняка раскраснелась, как свёкла. Хорошо, что сейчас никто на неё не смотрел — кроме Яры, а та была слишком поглощена ожиданием, чтобы замечать чужие смущения.
Морана прислонилась к каменной стене у окна, глядя вверх по течению, туда, где на холмах возвышался Энск‑град. Где‑то там осталось её сердце. Добрыня наставлял её, чтобы не геройствовала, чтобы берегла себя, а сам наверняка рванёт в самую гущу сражений — таков уж он, таков его долг. Морана вздрогнула, прогоняя воспоминания из детства: как она стояла у ворот, как смотрела вслед уходящему отцу, как шептала себе, что в этот раз всё будет иначе.
«Этого не будет! — мысленно повторила она, стискивая пальцами холодный камень. — История не повторится. Я не буду стоять и смотреть, как гибнут те, кого я люблю. Я буду сражаться. Я буду рядом».
Но в груди билось сердце всё чаще. Напряжение ли перед грядущей бедой, или картинки из прошедшей ночи — она уже не понимала. Всё смешалось: страх за Добрыню, гордость за то, что теперь они связаны чем‑то большим, чем клятвы и обещания, и эта горькая, сладкая тяжесть любви, которая не давала дышать спокойно.
Морана снова взглянула на Яру. Та с серьёзным лицом тоже всматривалась в даль. Это её личная битва, её вендетта — за семью, за родной дом. Это её право прикончить этого чешуйчатого червяка. Яромила шутила, что постарается попасть в Горыныча, но тут же становилась серьёзной и рассказывала, что у них всего один шанс спастись будет. И то пятьдесят на пятьдесят, если успеют. Ну а коли не успеют, то всё равно он больше никого не уничтожит.
Перо Жар‑птицы равномерно мерцало, освещая тёмное помещение на самом верху Соколиной башни. Оно не согревало, но смотреть на это мерцание было приятно — словно не давало надежде угаснуть окончательно. Морана перевела взгляд на перо, потом снова на горизонт.
«Если это будет наш последний день, — подумала она тихо, — пусть он будет достойным. Пусть Добрыня будет знать, что я не пряталась, не ждала в стороне. Пусть он будет гордиться мной. Пусть… пусть, если случится худшее, он сохранит в себе частичку меня — так же, как я теперь ношу в себе его силу».
Она глубоко вдохнула, прогоняя дрожь, и выпрямилась. Холод камня под ладонью напоминал: сейчас не время для слёз и сожалений. Сейчас время быть воительницей. Время стоять твёрдо.
— Готова? — тихо спросила Яра, не отводя взгляда от горизонта.
— Готова, — твёрдо ответила Морана, хотя внутри всё сжималось от страха и любви. — Он не пройдёт. Ни за что.
И, пока перо продолжало мерцать, а ветер всё так же гудел в щелях башни, Морана шепнула про себя, так тихо, что даже Яра не услышала:
«Держись, Добрыня. Я здесь. И я вернусь к тебе».

...

Князь Мстислав:

Задолго до того, как первый луч Ярилы коснулся золочёных маковок княжеских теремов, над дремучим бором взметнулась тень. То был не просто вихрь, поднявший с земли опавшую листву и сухие ветви, а живая буря, исторгнутая из самых глубин Нави.
Из-за кромки леса, ломая верхушки вековых сосен, вырвался Змей Горыныч. Тело его было чернее безлунной ночи, а чешуя, закалённая в пламени подземных кузниц, отливала зловещей зеленью болотного тумана.
Три головы на длинных шеях извивались подобно гадючьему клубку. Средняя голова, самая древняя, смотрела вперёд холодным янтарным глазом, выискивая цель. Левая — ярилась, из её пасти то и дело вырывались струйки едкого дыма, прожигающие кроны. Правая же шипела, выплёвывая сгустки маслянистого чёрного огня, что оставляли на земле дымящиеся проплешины. Воздух наполнился запахом гари и серы.
Миновав тёмную стену бора, чудовище пронеслось над широкими нивами. Крестьяне, вышедшие спозаранку жать рожь, падали ниц прямо в колосья, шепча молитвы всем богам разом. Их крики тонули в оглушительном хлопанье кожистых крыльев, которое заглушало даже утренний щебет птиц.
Внизу блеснула лента реки. А впереди, за излучиной, уже вставал стольный град. На высоких стенах забегали люди, зазвенели тревожные била. Но для Горыныча эти стены были не преградой, а лишь досадной помехой на пути к добыче. Сложив крылья, он начал снижаться по широкой дуге, заходя на город.

НАЧАЛОСЬ! В АТАКУ НА ЗМЕЯ!

...

Хенрика:

Драккар режет носом волну, летит по реке не по воздуху — по воде, и кажется, будто сама река подталкивает нас вперёд, торопит. Ульф стоит у штурвала, крепко вцепившись в него, лицо — каменное, только жилы на шее вздулись от напряжения. Рядом со мной — Одд и Фроуд: натягивают тетивы, проверяют гарпуны, перекладывают бочки с горючей смолой так, чтобы не мешали, но были под рукой. Воздух здесь, у самой воды, густой, тяжёлый, пахнет тиной, смолой и железом — и ещё чем‑то острым, предгрозовым.
Я вглядываюсь вперёд — и вот он. Змей Горыныч. Его тень накрывает поля, как чёрная туча, и даже отсюда, с реки, видно, как три головы извиваются, выискивая добычу. Средняя смотрит вперёд, будто чует нас, левая изрыгает едкий дым, а правая — смертельный огонь, оставляющий на земле проплешины, будто выжженные проклятием. Он снижается по широкой дуге, заходя на город, и от хлопанья его крыльев содрогается воздух.
— Он идёт на город! — кричу я, перекрывая свист ветра и грохот волн о борт. — Если он сейчас ударит по стенам, Соколиная башня станет ловушкой: лучники не успеют прицелиться, он сметёт их первым же залпом!
Ульф коротко кивает, не отрывая взгляда от чудовища.
— Значит, надо, чтобы он пошёл за нами, — говорит он глухо, уверенно. — Не к стенам. А туда, где мы его подведём под стрелы.
И тут меня осеняет. Я хватаю клубок из Лукоморья — тот самый, что чуть подрагивал в каюте, будто прислушивался к чему‑то, — и сжимаю в ладони. Он тёплый, пульсирует в такт моему сердцу.
— Клубок может показывать путь… но может ли он показывать цель? — шепчу я, будто сама себе не веря. — Может ли он стать приманкой?
— Что ты задумала? — Ульф косится на меня, но не спорит: он знает, когда у меня в глазах загорается этот упрямый огонёк.
— Смотри, — я поднимаю клубок над головой, и он вдруг вспыхивает тусклым золотистым светом — не ярко, но достаточно, чтобы быть заметным даже на фоне неба. — Он откликается на опасность. На силу. На то, что тянет к себе, как магнит. Пусть Горыныч увидит не город, не башни, не людей… а вот это. Пусть подумает, что здесь — самое ценное.
Одд прищуривается, потом хмыкает:
— Хитро. Словно дразним зверя блестяшкой.
Фроуд уже хватает крюк с длинной верёвкой:
— Я привяжу его к корме. Пусть плывёт следом, как знамя.
Мы действуем быстро, без лишних слов. Клубок привязан к верёвке и теперь качается над водой, то вспыхивая, то гаснув, будто дышит. И в тот миг, когда он снова загорается, я вижу, как средняя голова Змея дёргается, поворачиваясь к реке. Янтарный глаз на секунду замирает, будто оценивает, прикидывает.
— Работает, — шепчу я. — Он смотрит на него.
Ульф резко дёргает штурвал, разворачивая драккар вдоль течения, чуть ближе к берегу, туда, где река делает крутой изгиб, а сразу за ним, на высоком утёсе, высится Соколиная башня — белая, стройная, будто стрела, устремлённая в небо.
— Теперь главное — не дать ему ударить огнём по нам раньше времени, — говорю я, сжимая рукоять меча, хотя знаю, что сейчас оружие не главное. — Пусть тянется за клубком. Пусть думает, что добыча — это мы.
Драккар мчится по воде, оставляя за собой пенистый след. Клубок горит, манит, дразнит. И Змей ведётся: он меняет траекторию, отклоняясь от прямого захода на город, вытягивая шеи, будто хочет схватить эту золотую искорку. Левая голова шипит, изрыгая дым, правая выплёвывает сгусток чёрного огня — но он падает в воду в нескольких саженях позади, вскипая паром.
— Ещё немного! — кричит Ульф, перекрывая рёв чудовища. — Держи курс!
Мы летим по реке, и каждый миг кажется вечностью. Клубок тянет Змея за собой, как рыбака тянет крупная рыба на крючке. Он уже не смотрит на город — он смотрит на нас, на эту манящую искорку, и в его движении появляется азарт охотника, забывшего обо всём, кроме добычи.
За изгибом реки вырастает Соколиная башня. И там, в окнах, уже видны фигуры: Яромила в лёгкой кольчуге, Морана с луком наготове, другие лучники, замершие, как натянутые струны. Они видят нас. Видят Змея. И ждут только момента.
— Сейчас! — кричу я. — Ульф, резко влево! Одд, брось дымовую бочку! Фроуд, держи верёвку!
Драккар виляет, уходя из‑под удара, в тот самый миг, когда правая голова Змея выпускает новый залп огня. Бочка с горючей смесью летит в воду, вспыхивает, и густой маслянистый дым поднимается стеной, скрывая нас на несколько мгновений. А когда он рассеивается, Змей уже прямо перед башней — и тут воздух пронзает первый залп стрел.
Я оглядываюсь на брата. Ульф усмехается, хоть в глазах у него всё ещё сталь:
— Неплохо, сестрёнка. Совсем неплохо.
А я лишь киваю, чувствуя, как колотится сердце не от страха, а от того, что всё получилось. Мы подвели Змея туда, куда надо. Теперь дело за лучниками. А мы… мы ещё пригодимся.



Девочки, прикончите эту гадину летающую, он мне чуть хвостик мой красивый не подпалил.
Брат, я тебя потушкала слегка.
Яра, спасибо тебе большое за муз.привет И конечно наладим любое дело)

...

Светорада:

Энск-град.

"Я дерусь, чтобы защитить тех, кому я нужен. Значит, я не один. Вот и всё". (с.)

И не зря мне казалось, что утро слишком серым выдалось.

Страшная орда, захватчики лихие, не жалеющие на своем пути никого, сжигающие до тла деревни, уничтожающие урожай, насилующие женщин, легко убивающие мужчин и детей, нахлынула к воротам града.

Еще никогда вороги так близко не подходили к нам. Никогда угроза не была реальной.
Были бои, но были они далеко, там, где-то, куда мы провожали и дядю, погибшего в одном из таких, и батюшку с дружиной и богатырями…
Все это было. А сейчас пришло прямо к нашим воротам. И мне страшно было от того, что я не воитель вовсе. Сложно понять, как действовать в ситуации, когда никогда ни с кем не сражался. Да, я смогла противостоять Буяну, аспидам, но в том, мне всегда помогала та же Яга. Силу свою я не умело применяла, на авось. Вот Яра лук взяла. Вот богатыри готовятся, в доспехи снаряжаются. А мне – боязно. Но может то и верно: я ведь не воин? Я всегда хотела лечить и помогать. Однако разве не нужна сейчас людям помощь? Разве не уничтожают сейчас мою любимую родную землю, леса, поля, зверье?

Нет, в стороне я не останусь. Чем смогу – помогу!
Теперь силы во мне гораздо больше, ощущается она лучше, теперь держу ее как узлу, правлю, как конем ретивым.
Что я могла бы? Ветры наслать? Ураган поднять? Да, могу. Что ж, коли так, не струшу.

Однако ж не одна беда, что под воротами града стоит. Есть у них страшный змей, что огнем пышет. Ох. Огонь. Снова он. Однако ж, слыхали вы уже, что огонь не страшен мне. Осталось только придумать, как его затушить. Ведь ветром огонь только подначить можно… Нет-нет, бороться с самим змеем… не для меня… а вот помочь бороться с огнем, что с его пасти льется на наши поля и леса… тут, пожалуй, могу. Согнать тучи… Пусть бьют капли, уничтожая пламя. Поднять ветры, пусть сбивают его, змея, в пути, под крылья несутся, крутят и верят… пусть не коснуться корабля с пером, чтобы тот плавно парил по небу…

Змея планировалось заманить к Соколиной башне и оттуда ударить пером Жар-птицы. И там уже Яга. И там будет страшный бой. За любушку боюсь, но понятно, никакая сила, акромя, может, Богов наших, ей не страшна!

Туда, к башне, движется корабль викингов. Что за смелость живет в этих сердцах? Как хватило сил у хрупкой Яры взять в руки лук, чтобы противостоять страшному зверю? Сестра викинга - Хенрика - смело смотрит вперед.

Я вздохнула, став у окна и обозревая скопившиеся у ворот полчище, желающие покорить наш град.

Что-то сейчас начнется. Ведь корабль, который несется к Соколиной башне, уже рядом…
Помогите Боги! Дайте заступничество людям и не только перед лицом угрозы!
Сиверко, Посвист, ну-ка, идите ко мне, друзья!

...

Князь Мстислав:

Вы успешно гоните Змея к башне.

Однако, по пути он успел сделать пару-тройку залпов.

В Энск-граде возникло несколько небольших пожаров. Те, кто не на драккаре и не на Соколиной башне - помогите с их ликвидацией и ликвидацией их последствий.

*ПВО отлично работает, все молодцы. Продолжате в том же духе.

...

Яга:

Чат сисадминов. О вирусе wannacry.
xxx: Есть инфа что перфокарты почты России не пострадали от вируса
yyy: До них не дошло еще?
xxx: У них обед

Ветер становился все более порывистым, в воздухе отчетливо ощущался запах гари и смолы. Звонили колокола на сторожевых башнях, лучники поднимали оружие, люди разбегались и прятались. Летит, ящерица.

- Явился.
- Явился, - киваю и поднимаю заморское опахало из перьев страусиных. Взмах, и крыло задевает режущее лезвие из потоков воздуха. Слабовато, чтобы ранить - да, но мне это не нужно. Сегодня Горыныч не наша добыча.
- Это он за клубочком из Лукоморья сейчас гонялся? - ржет братец. - Три головы и все дурные.

Молодец, много раз внучка, управлять силой, богами данною, она учится быстро. Ветров-друзей зовет, чтобы те тучи пригнали. Усмехается рядом Леший, покровитель природы и всего, что растет и тянется к небу.
- Таки дыхнул, зараза.
- Вижу, давай сюда дождь.
- А я ему, гаду такому, пути в Навь отрежу, - потирает руки Кощей. - Чтоб знал, как силу тянуть из моего царства себе.
- Вали его! - орут снизу.
Пролетает мимо драккар. Если Змей отклонится от курса на Соколиную башню, они снова вступят в бой - решимость была столь острой, что, казалось, резала грозовые облака над Энск-градом. Яромила и Морана готовы, черной тенью мелькал Коргоруш и ругался на "змия проклятого". И требовал себе сапожки, а то лапки мерзнут. Ну для котика, ну что вам, жалко? Прогремел гром и вестница Перуна - молния, ударила рядом с трехглавым змеем. Дернулся тот недовольно, но с пути не свернул. Вторая и третья головы снова выдыхают пламя - но тяжелые капли дождя тушат огненные языки, что задевают улицы, крыши и деревянные бочки. Основная стена огня улетает за ворота, в поле, чтобы погаснуть под дождем, что Хозяин Лесной да ветры Светорады (старались, спешили, чувствую) пригнали. Не таким было жарким пламя, как в первые разы - больше к источнику силы Нави доступа нет.
- Так ему!
- Мяяяяу мне шкурррррумяяяу!
- Ты смотри, сестра, у тебя конкуренты появились.
Та ничего, змеюки той много, и на сапоги хватит. Новая искра вспыхивает, невидимая глазу смертных. Перо. Твоя ошибка, ящерица, облетел бы и Идолище сожрал. Нечего в Энск-град соваться.

...

Борис Северин:

Борис разбирался в дереве и хорошо знал, что лучше всего для растопки печи подходит кора березы, то есть береста. Ее внешняя часть, белая и чистая, символ души русских земель. Но для княжича еще более ценной и интересной была нежно-розовая изнанка, на которую обычно мало обращали внимания. Для него она олицетворяла хрупкость человеческого сердца, органа, казалось бы, надежно защищенного реберной клеткой, но при этом способного плакать, покрываться невидимыми глазу шрамами и зачастую умирать раньше мозга. Идя к Соколиной башне, Борис думал о том, что бересте как монете с двумя сторонами сложно устоять против силы огня Змея Горыныча. Но русский дух и любящие людские сердца – это всё, что они могут противопоставить. Не так уж мало.

Подняв голову к небу, Северин увидел огромную надвигающуюся фигуру врага. Словно грозовой фронт тот двигался на город, вызывая панику и сея хаос. Крики ужаса, чем-то похожие на волчий вой, раздавались то тут, то там. Люди, побросав товары, инструменты и телеги, хватали самое дорогое и уносили ноги подальше от опасности. Кто-то замирал перед мордой Змея Горыныча, широко раскрыв глаза и рот, и тогда пробегающим рядом приходилось хватать их за руку и тянуть, призывая уходить. И только самые смельчаки брались за грабли, вилы и топоры, ясно понимая, что те не сильно помогут в бою. Идя осознанно на верную смерть.

Тем временем с другой стороны летел драккар викингов, управляемый Ульфом и его сестрой Хенрикой. Приглядевшись, Борис заметил необычное сияние, исходившее от корабля. Они придумали способ заставить Змея Горыныча лететь за ними. Оценил хитрый ход оборотень, поразился сообразительности и выдумке представителей северного народа.

Перевел Северин взгляд на башню Соколиную. Две девицы наверху стояли с луками, словно богини. Одна была мстительницей, кровь за кровь пролить желала, а вторая хранительницей, берегла первую и весь град, что перед очами как на ладони лежал. Места для Бориса там не было, а потому решил княжич осмотреться и выбрать другое место для стрельбы. Наилучшим показалась колокольня, да только там звонарь бил тревогу, призывал людей прятаться. Решил тогда оборотень у башни встать, чтобы стрелы собирать, а в случае их разрушения, ловить лучниц.

Но и тут место оказалось занято. Фонило волшебством и магией как от вчерашнего шашлыка дымком. Яга с сотоварищами колдовала и это зрелище было воистину и прекрасное, и ужасное. Не хотелось оборотню случайно под воздействие чар попасть, отошел в сторону и вовремя.

Змей Горыныч по дороге к башне тоже не бездействовал, изрыгал огонь будто у него изжога после копченой скумбрии. То и дело попадали залпы в землю, дороги, траву, но несколько коснулись домов и пристроек, бань и сараев. Заполыхало деревье и сено, зачадил дым, окутав Энск-град черным туманом, побежала по улицам люди, в том числе пожилые, женщины с детьми и даже собаки с кусками привязей. Понял Борис, что не лук и меч сейчас будут его оружием, а вода. Та, что в его болотистых лесах была в избытке. Та, что текла туда, куда ее направишь. Та, что огонь побеждает.

Бросился Северин к окраине города, где мельницу заметил ранее, лопасти ее крутила та же река, по которой драккар приплыл. Нашел хозяина, вёдра попросил и помощи соседей. Приспособили те к механизмам, выстроили людей в цепочку и начали воду подавать на пожарища. Быстро дело пошло, дольше готовились. А как потухли избы да сараи, выходить стали люди из них черные от копоти. А кто не смог выйти, тех уже оплакивали.

Обожженные руки, ноги и лица выглядели страшно. В воздухе тошнотворно пахло горелой плотью. Попытался Борис помочь, умыть, дать напиться из колодцев, чтобы черноту смыть со слизистых, но это всё, на что был способен. Надо было решать вопрос с лечением. И тогда услыхал княжич Волконский, что среди толпы слух пошел – в княжеском тереме организовали госпиталь для раненых. Нестройными рядами потянулись люди туда, а кто не мог идти, несли на быстро сколоченных березовых носилках. Не будет гореть береста, коли есть в ней есть русский дух и любовь людская.

...