Унтерменшен (ИЛР, 18+)

Сарагоса:

...

Airkiss:

...

Сарагоса:

...

Сарагоса:

 » 64. Унтерменш

4

Всю обратную дорогу я пытался понять, насколько реальна угроза старика. Не была ли это какая-то проверка? Вдруг хитрый дьявол блефовал, чтобы посмотреть, на что я готов ради его дочери. Разведка, там и не такие номера проделывают.

Почему-то я засомневался, что старик исполнит угрозу в отношении меня. Берлинка была счастлива, он сам это сказал, и как он собирался объяснить ей нашу внезапно расстроившуюся свадьбу? Что сказала бы Ильзе, узнав, что "помеха нашему счастью" — жестокая прихоть ее отца.

Нет, я был уверен, меня он не тронет и без работы не оставит — для своей дочери ему был нужен зять, крепко стоящий на ногах. Другой вопрос, на что он был готов в отношении Алеси.

Самым простым было бы спрятать Алесю на время в той же Швейцарии или Италии. Она спокойно вынашивала бы ребенка, а я тем временем уладил бы свои семейные дела, не опасаясь скандалов и истерик (случай с Чарли был еще слишком свеж в памяти). Частично тем самым я выполнил бы условие Хольц-Баумерта. Старик стоял одной ногой в могиле, вряд ли бы он стал разыскивать мою "Элен".

Это был хороший вариант, если бы не одно "но".

Я сказал старику, что у Алеси, кроме меня никого нет, и это было совершенной правдой. А кто был кроме нее у меня? Тетки в Нижней Силезии, которых я не видел несколько лет? Пауль и Вольфи, шестилетние крестники?

Де-факто Алеся была близка мне, как жена. Что если бы она не захотела потом вернуться в Германию? По политическим мотивам или личным? Ведь я не раз замечал, как мужчины смотрят на нее. Нет, она занимала в моей жизни слишком много места, чтобы отпустить даже из соображений безопасности.



Словно в подтверждение моих мыслей дома меня ждала очень трогательная встреча. Алеся обняла меня, помогла раздеться и шепнула, что к моему приезду приготовила "сюрприз": бифштекс с горчичным соусом и рисом, бутылку вина и главное — мой любимый "курник", от запаха которого я сходил с ума.

Вечер мы провели вместе. На улице шел снег с дождем, а у камина было тепло и уютно. Я лежал у Алеси на коленях, она гладила меня по волосам и читала какую-то толстую книжку. Мне было хорошо и спокойно. Веки тяжелели, голос Алеси убаюкивал, как журчание ручья, и я задремал. Мне даже начал сниться какой-то сон...

— ...Тело великого поэта покоится под той же липою, под которой похоронена Мета... Харди, а что это за имя — Мета?

— Что?.. — спросонья я не понял, что от меня хотят. — Мета... Это Маргарита.

— А ты видел эту липу?

— Какую?

— Которую посадил Клопшток на могиле Меты. Ты как-то говорил, что не раз бывал в Гамбурге.

— А-а-а... Нет, не видел.

— Харди, как думаешь, почему он женился второй раз? — снова спросила Алеся. — Он любил свою Мету, так долго ее добивался. Она исцелила его сердце после отказа этой богатой Фанни. Они поженились, она умирает при родах, и он тридцать три года живет один, занимается немецким языком, изучает историю и литературу, а в шестьдесят шесть вдруг женится! Зачем?

— Наверное, кончились деньги.

— Вряд ли. Он был знаменит и богат. Здесь написано, что он женился на племяннице Меты и как бы через нее с ней самой соединился... Нет. Я согласна с Гете, он ее предал. Предал свою любовь. После всех од и стихов, после поэм, где он описывал свою любовь и муки, как он мог это сделать?

— Милая, книжки — одно, а жизнь — это другое. Тем более поэты. Они же все чокнутые... Не удивлюсь, если он одной рукой писал о страданиях, а другой уплетал тефтели.

— Нет. Так нельзя жить. Особенно поэту. Все должно быть по-настоящему. Любить — так любить, жить — так жить, умирать — так умирать.

— Ты принимаешь все близко к сердцу. Успокойся. Это было давно, — ответил я. Хотел, чтобы Алеся продолжила читать, а я еще немного вздремнул. — К тому времени этой Мете стало плевать, на ком он женился. За тридцать три года она протухла в гробу. И потом, что плохого в том, что он стал счастливым в конце своей жизни, после тридцати лет одиночества?

— Плохого ничего, — ответила Алеся задумчиво, — но как-то некрасиво... А как же преданность, верность, самоотречение и другие высокие идеалы? Мещанство какое-то. Филистерство. Нет, конечно, есть в жизни вещи важнее любви, я не спорю. Но это точно не удобство или деньги.

— Каждый решает это для себя сам. Послушай, давай оставим этот разговор, и в следующий раз возьми что-нибудь повеселее...

Я зевнул так, что хрустнула челюсть. С дороги я устал и хотел лечь раньше, так как завтра предстоял рабочий день. Я попросил Алесю приготовить мне постель и согреть молока перед сном.

***

Совещание состоялось в понедельник в десять утра, как обычно, в кабинете Мозера.

— Что с сигналами? — спросил Мозер.

— За последние три дня эфир забит, — ответил Гюнтер Шельцке, технический специалист. — Слабые сигналы практически не разобрать. Как на стадионе пытаться услышать чей-то шепот.

— Генераторы помех?

— Не исключено. Но возможны, промышленные помехи, любопытные радиолюбители. Да все, что угодно.

— Тешнер, Гелль? Есть новости?

— Пока что наблюдение ничего не дало, — доложил Тешнер. — Никаких зацепок, ничего подозрительного.

— Анализ запеленгованных радиопередач говорит о том, что действовал, ну если не профессионал, то человек явно сведущий в радиотехнике, — сказал Шельцке. — Работают явно с маломощным передатчиком, кратковременными сеансами. Наши пеленгаторные группы не успевают отследить точное место, потому что сигнал обрывается.

Мозер поморщился лоб, постучал пером по столу, задумчиво поднял бровь и сказал:

— Значит так. Потрясите еще раз осведомителей в этом районе. Цепляйтесь за любую мелочь. Может кто-то покупал батарейки, или интересовался радио? Ищите прежде всего тех, кто имеет легальный доступ к радиооборудованию и технические навыки. Шельцке отслеживает эфир. Шефферлинг — допросы и доклад лично мне. Всем все ясно? Все свободны.

***

Вернувшись домой, я первым делом поднялся на чердак, чтобы найти свои старые учебники — подумал, что будет не лишним освежить свои знания по военной связи. В военном училище мне не особенно нравился этот предмет и, помню, с Фрицем и Хельмутом, мы прокутили всю ночь, когда я его кое-как сдал. Была в этом какая-то ирония, что спустя годы мне по службе понадобился именно этот курс.

Я перевернул весь чердак. В одной связке лежала военная топография, история военного искусства, баллистика, карты, даже мои конспекты, — всë, кроме нужного.

В этот момент на чердак заглянула Алеся.

— Привет, милая. Скажи, ты случайно ничего не брала отсюда? — спросил я.

Алеся посмотрела на стопку книг и отрицательно покачала головой.

— Чертовщина какая-то... А мать никому ничего не отдавала? — спросил я, отряхивая пыль с брюк.

— Что именно? Руководство по охоте на косулю?

Я поднял голову и замер.

— Какая охота? О чем ты говоришь?

— Не о чем. О ком. О твоей невесте, милый. Об Ильзе.

Имя берлинки прозвучало, как гром среди ясного неба. Я судорожно пытался найти хоть какое-то объяснение. Играть в отрицание было глупо, но другого я не мог придумать.

— Это какой-то дурацкий розыгрыш? — попытался улыбнуться я. – Ильзе – моя невеста? Кто тебе сказал этот бред?

— Прочла в вечернем «Фелькишер», — холодно ответила Алеся. Она смотрела на меня, не моргая. Наверное, впервые в жизни я не мог смотреть в глаза женщине.

— Алеся, послушай…

— Не хочу, — перебила она. — Выслушивать очередную ложь не хочу. Устала. Надоело. Сыта по горло.

— Хорошо, я не буду лгать. Да, я не был в командировке. Я охотился с семьей Хольц-Баумертов и сделал предложение Ильзе. Но это ничего не значит! Я не собираюсь тебя бросать. Я сниму тебе дом, ты будешь растить моего ребенка…

— Я уже говорила, что не стану любовницей женатого мужчины, – Это низко и подло. И твои объяснения мне не нужны. Я все понимаю. Ильзе — немка, белокурая арийка с безупречной родословной, из хорошей семьи... Она из твоего круга. Она — как ты… А я, как женщина, приму любое решение мужчины. У меня теперь есть для кого жить.

Алеся положила руку на живот. Она говорила ровным негромким голосом, без слез и эмоций. У меня же внутри все переворачивалось.

— Прекрати! Не в этом дело. Если бы отец был жив, я бы женился на тебе. Я не случайно тогда просил тебя найти купальный костюм. Хотел приехать из Берлина и сделать тебе предложение, даже спросил отца, как лучше это сделать... Но этот авианалет, потом ты с Алексом, все закрутилось... А тут подвернулось такое дело. Только представь, старик Хольц-Баумерт дает за свою дочку особняк в Берлине, повышение по службе…

— Подожди... — Алеся словно ожила. И я счел это хорошим знаком. — То есть ты женишься не потому, что она рейхсдойче, а... из-за ее денег?

— Ну конечно, глупышка! Зачем иначе мне нужна эта капризная девка?

— Но она же любит тебя. Она верит тебе!

— Плевать. Мне нужна ты.

— Нет, тебе нужны деньги… Господи! Ну зачем, Харди? Что тебе не хватало?! Ну будет у тебя дом не в три этажа, а в десять. Тарелки не серебряные, а золотые. Разве в этом твое счастье?! — закричала Алеся. Она сдержанно восприняла новость о моей помолвке, но взорвалась негодованием, когда узнала, что я сделал это из-за денег. Немыслимо!

— Послушай, сладкая! — тоже повысил голос я. — Мы сейчас говорим не о Клопштоке и не о книгах. Это жизнь! Жизнь, в которой – да! правят деньги. Нравится тебе это или нет! Чем больше их, тем лучше. Или ты хочешь быть нищей и кормить клопов на съемных квартирах в каком-нибудь вонючем квартале, бок о бок с грязными рабочими?!

— Да хочу! Потому что вот эти, как ты сказал, «грязные рабочие» во сто крат чище, чем ты и такие, как ты!

— Повторяю, — прорычал я. — Я хотел лишь обеспечить нам наше будущее! А что предлагаешь ты, кроме высоких слов? Давай, говори. Если сейчас я разрываю помолвку, что дальше? Что?!

— Во-первых, ты ее не разорвешь, — тяжело дышала Алеся. — А я не собираюсь тебя уговаривать и рисовать светлые картины будущего! Я не знаю, что случится со мной завтра. Как я могу другому человеку ответить, что будет с ним? Но я хоть раз дала тебе повод сомневаться? Оставила, когда тебе было плохо? Я бросила тебя в склепе? Я бросила тебя, когда ты остался без жилья? Когда едва не погиб от передозировки? А сейчас ты спрашиваешь, какие гарантии счастья я могу тебе дать? Никаких!.. — немного помолчав Алеся добавила: — Тебя задело, что я в прошлый раз сказала Алексу, что с тобой из-за «обстоятельств, которые сильнее меня». Так вот, твой отец в больнице сказал, что я нужна тебе и попросил не оставлять тебя… Я пообещала. На этом всё! Всё…



До полуночи я просидел в кабинете, пил коньяк и тушил в пепельнице очередной окурок. Я прокручивал в голове события вечера, раз за разом, пытался понять, где допустил ошибку. Как Алеся могла узнать о помолвке? Ильзе я предупредил, что дом продан, чтобы не звонила, а письма писала до востребования. Хольц-Баумерт? Зачем? Засомневался, что я «решу вопрос окончательно», и дал таким образом пинка?

Впрочем, это уже не имело значения. Я ужасно злился: на себя, на Хольц-Баумерта, этот вонючий мешок с дерьмом, на его сучку, на Алесю. На то, что все полетело к чертям собачьим...

А еще я с тоской вспомнил отца. Как мне не хватало его сейчас, его совета. Но в любом случае, надо было что-то делать.



Утром я постучался к Алесе. Она сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Когда я пожелал ей доброго утра, она ответила очень сдержанно, даже не взглянув на меня. Тогда я забрал из ее рук расческу и за подбородок, «вручную», повернул лицо к себе.

— Так лучше, — сказал я, когда наконец увидел ее глаза. — Я хочу кое-что добавить к нашему вчерашнему разговору. Я понимаю, как больно сделал тебе. Я думал о своем комфорте, о карьере, а не о тебе... Это была ошибка. Я сожалею, что так поступил с тобой. Но мои чувства к тебе не изменились. Я обещаю, что буду помогать тебе. Пожалуйста, прости меня.

Алеся молчала.

— Я дам тебе время, чтобы обдумать все, — продолжил я.— Поверь, я правда ничего не могу сейчас изменить. Отец Ильзе — очень влиятельный человек. Но он болен. И как только его не станет, обещаю, у нас все наладится. Если захочешь, я уйду из гестапо. Мы уедем, куда ты скажешь. Вдвоем, — особенно подчеркнул я, намекая, что жить с Ильзе «до конца своих дней» в мои планы не входит. — Как видишь, я с тобой предельно честен. Раскрыл все карты. Сказал даже больше, чем следовало... Прошу, потерпи. Доверься мне, и нам никто не помешает. Еще раз, я не брошу тебя. Никогда. Я буду заботится о тебе и о ребенке. В качестве доказательства, вот, это кольцо моей матери. Мы обвенчаемся. Разумеется, без огласки. Я католик, и я хочу, чтобы ты стала моей женой перед Богом. Потому что ты – моя цель. Все остальное – только средство.

Я положил кольцо на туалетный столик, рядом с ее расческой. Алеся долго смотрела на кольцо, потом взяла, повертела в пальцах и бросила мне в лицо…

...

Airkiss:

...

Сарагоса:

...

Сарагоса:

 » 65. Унтерменш

5

Алеся огорчила меня. Я понимал, что беременность заставила ее эмоционально и даже дико отреагировать на мою помолвку. Но, черт возьми! Неужели она не понимала, насколько уязвимым было ее положение в Германии? Как сильно я рисковал, находясь рядом с ней?

На секунду представить, что произошло бы, если вдруг стало бы известно, кто она? Катастрофа. И если я мог оправдаться тем, что вернулся с фронта и знал о "кузине" только со слов отца и матери, то жизнь Алеси оказалась бы под угрозой. Не только ее, но и ребенка. Моего ребенка. Будущего солдата Рейха. В случае разоблачения Алесю ждал бы концлагерь, принудительный аборт, стерилизация.

И все же, учитывая положение Алеси и своего рода "аффект", я посчитал слишком жестоким наказывать ее. Однако, ради ее собственной безопасности, забрал у нее ключи и попросил не выходить из дома. Присмотреть за этим поручил Марте. Она работала в нашей семье уже много лет, и я вполне мог доверить ей это деликатное задание.

Тем не менее, я вынужден был признать, что мой план поймать двух зайцев провалился. И это было только началом неприятностей.

***

Я удивился, когда Фриц предложил встретиться в пивном подвале на Райхбахштрассе, почти на окраине города.

Это было шумное, прокуренное помещение, заставленное грязными засаленными столами и лавками. В воздухе стоял мерзкий запах тушеной капусты, дешевого табака и пота. Окна были заклеены крест-накрест бумажными лентами, стены — военными плакатами. Рядом с печкой патефон играл марш. Посетители, в основном солдаты с уставшими осунувшимися лицами, вполголоса говорили о том, что "теперь холодно", но не так как под Сталинградом.

А ведь еще полгода назад в подобных заведениях было намного веселее.

Я посмотрел на большую карту с флажками, отмечающими линию фронта на сегодняшний день. Похвастаться было нечем, мягко говоря. После, казалось, фатальных неудач, советские войска перешли в немыслимое контрнаступление и смогли окружить несколько немецких и румынских дивизий. По слухам, командование пыталось освободить окруженные войска Паулюса, но пока безуспешно. О том, чтобы взять под контроль Кавказ с его нефтью, можно было забыть.

Где-то в глубине души я благодарил Бога, что не вернулся на восток, как собирался. Ровно год назад я был ранен под Москвой и с содроганием вспоминал ужасную погоду — как мазал кремом лицо, но и это не спасало от жгучего ветра и мороза. Однако то, что сейчас творилось в Сталинграде иначе, чем "ледяным адом" никто не называл. А ведь был только конец ноября.



Фриц сел напротив. Его щеки и кончик носа были красными от легкого мороза. На плечах и шляпе блестели еще нерастаявшие кристаллы снега.

— Наконец-то! Думал, ты замерз по дороге, — спросил я, закуривая уже третью сигарету.

— Погода дрянная, если ты не заметил, — ответил Фриц, переводя дыхание: — Давно не виделись! Неужели прислушался к моему совету и бросил колоть свою дрянь?

— Что-то вроде того. Так что у тебя там стряслось?

— Стряслось? — ответил Фриц. — Да, пожалуй, ты прав. У меня кое-что стряслось. В прошлую субботу, пока мы были с семьей на катке, ко мне в дом кто-то вломился.

— Грабители? Надеюсь, негодяев поймали?

— Нет. Видишь ли, это были очень странные воры. Ничего не взяли, хотя шкатулка Майи лежала у всех на виду. Даже не знаю, что они могли искать? Разве конверт с фотографиями, которые я прихватил у Хельмута на квартире. Среди них была одна очень любопытная, — и он многозначительно смотрел на меня, как будто по его намекам я должен был догадаться, о чем шла речь.

— У меня мало времени, Фриц. Давай без загадок. Что тебе нужно? — сказал я, когда игра в гляделки мне надоела.

— Тогда и ты не строй из себя идиота, — ответил Фриц. — Я показываю снимок твоей девке, она белеет на глазах, а через два дня ко мне забираются какие-то недоноски и переворачивают вверх дном мой кабинет! Думаешь, я не понял, кто подослал своих головорезов подчистить? Да, Харди, ты меня удивил. Очень удивил! Я думал, ты ничего не знаешь про нее... Но это не мое дело. С ней мы договаривались на пять тысяч? Теперь, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, я хочу десять.

— Ты надышался выхлопом печей в Дахау? — спросил я, понимая, что Фриц не шутит. — Какие фотографии? Какие головорезы? Где я возьму столько денег?

— Захочешь и дальше ласкать свою красную куклу, найдешь, — ответил Фриц. — Ты же продаешь дом? У тебя три дня, дружище. Прости, но больше я ждать не могу. Ничего личного.



…Дверь я открыл едва ли не ногой. Был в ярости.

Алеся вязала в кресле. Я выхватил спицы у нее из рук и отбросил их в сторону. Опершись на подлокотники, наклонился над ней.

— Какие снимки тебе показывал Фриц?! За что он требовал денег? — рявкнул я.

— Снимки?.. — прошептала Алеся, но по ее встревоженным глазам было ясно, что она все поняла.

— Да, снимки. Мне только что выставили за них счет в десять тысяч!

— Десять?! — воскликнула Алеся. — Какой мерзавец!.. Он позвонил на следующий день после твоего отъезда. Я подумала, это из-за морфина, что он не доволен, что лишился дополнительного заработка, и хочет как-то на меня надавить. Но он показал мне фотокарточку... и сказал, что отдаст тебе, если я не заплачу. Я сказала, что у меня нет таких денег, а он посоветовал заложить кое-что из твоих подарков. Что для меня лучше потерять их, чем тебя и, возможно, свою жизнь. Я не поняла, о каких подарках идет речь! Я сказала, что это все ерунда и я сама обращусь в полицию, если он не прекратит преследовать меня...

— Что за фотография? Откуда она взялась?

— Не знаю. Наверное, какой-нибудь фотодокумент, как радостно гражданское население принимает немецкую победоносную армию, — с отвращением ответила Алеся. — Мы с Верочкой шли за водой. Нас и других прохожих остановили солдаты. Загнали в дом, сказали слушаться фотографа. Велели улыбаться. Тех, кто отказывался, избивали... Хессе и еще двое офицеров позировали у детской кроватки, корчили рожи и смеялись... Я боялась за сестру. Она была так напугана…

— Черт... — сокрушенно покачал головой я. Фотография была настоящая. — И ты молчала?

— Откуда я знала, что кого-то есть эти фотоснимки?

— Потом тоже не знала? Почему ты не сказала мне, что тебя шантажируют?!

— Когда? Ты ведь был в «командировке», — оскалилась Алеся. — Голова у тебя была занята другим. И не только голова!..

Я не дослушал — ударил ее по лицу. Алеся вскрикнула и упала.

— Следующий вопрос, — сказал я. — Ты кому-то рассказывала про это?

— О таком?.. Кому?.. Нет, — дрожащим голосом ответила Алеся, прижимая к щеке ладонь. В круглых глазах не осталось и следа дерзости.

— Может, кого-то просила помочь?

Алеся мотнула головой.

— Надеюсь, что так, — сказал я и вышел из комнаты. Спустившись на кухню, велел Марте принести фройляйн Алис лед или что-то холодное.

***

Весь следующий день я прокручивал разговор с Фрицем. Дьявол! Не успел я переварить одну неприятность, как подоспела другая. Впрочем, здесь имелись несколько обнадеживающих моментов.

Судя по описанию Алеси, фотография была не такой уж опасной. Снимок для газеты — это не карточка из личного дела с дактилоскопическим отпечатком. И пусть Алеся не справилась с нервами, зато на словах у нее хватило самообладания послать Фрица в задницу.

Фриц также упомянул "мои подарки". Скорее всего, он имел ввиду драгоценности Хессе, которыми ему пришлось поделиться со мной. Он считал, что я подарил их любовнице.

Вот же пес. Не думал, что он настолько меркантилен. Впрочем, если картежник опять проигрался, а кредиторы крепко взяли его за яйца, он вполне мог занервничать и искать возможность расплатиться. Даже самую гнусную и призрачную. И когда он не смог вытрясти денег из Алеси, то решил повысить ставки и придумал историю с ворами, чтобы переложить вину на меня и усилить давление. Что-что, а блефовать Фриц умел.

Я решил подождать и посмотреть, каким будет его следующий ход. Если он все же решится раскрыть пасть и пойдет ва-банк, я тоже использую несколько "козырей". Например, расскажу Майе о пристрастии ее мужа к молоденьким девушкам, о злачном заведении, в какое мы поехали после моей вечеринки, о его «азартных грешках», долгах и о многом-многом другом. Видит Бог, не я это начал.



В обеденный перерыв я заехал домой — нужно было забрать кое-какие документы для отдела кадров. Меня встретила взволнованная Марта и сказала, что фройляйн Алис в больнице. Около десяти часов она поднялась к Алесе и обнаружила ее в ванной, всю в крови. От этих слов у меня похолодела спина. Но Марта сразу добавила, что фройляйн не сводила счеты с жизнью — это было «что-то женское».



…Тишина в кабинете давила. От запаха, едкой смеси спирта и хлора, резало ноздри и в горле стоял. Я сидел, сжав кулаки — ногти впились в ладони.

— Не волнуйтесь. Жизни вашей родственницы ничего не угрожает. Она молода. У нее еще будут дети, — вяло посочувствовал доктор Хенненбер, будто я тратил его личное время на всякую ерунду.

— Почему это произошло? — спросил я хрипло.

— Все в руках Божиих! Маленький срок. Да и здоровье девушки оставляет желать лучшего. Организм истощен. Переутомление, нехватка веса.

— Да. Ее тошнило. Она жаловалась, что быстро устает, — отвечал я.

— Ну вот… Кроме того, она упала накануне.

— Упала?

— Упала. И ударилась о кресло. С ее слов, — ответил доктор. — Вы разве не заметили? У нее свежая гематома на скуле, отек века, небольшое кровоизлияние в белок глаза. Все с левой стороны.

— Нет. Я был на службе и не видел ее.

— Да-да, понимаю, — вздохнул доктор. — Главное, что опасность миновала.

— Значит, я могу ее забрать домой? — спросил я.

— Нет, сейчас ей нужен отдых и наше наблюдение. Но вы можете ее навестить прямо сейчас. Она в сознании. Конечно, расстроена.

— Спасибо, доктор. К сожалению, мой перерыв заканчивается, — ответил я, посмотрев на часы. — Я оставлю вам свою визитку. Будут какие-то новости или ей что-нибудь понадобится, звоните в любое время.



Выйдя из больницы, я закурил сигарету. Руки слегка дрожали от услышанного, челюсти непроизвольно напрягались каждый раз, когда чувствовал подкатывающую к горлу горечь.

Придя домой, я первым делом позвонил Фрицу.

***

Мы договорились встретиться в четыре часа, за городом, недалеко от оврага. Фриц хорошо знал это место. Когда-то мы часто устраивали здесь пикники, а зимой катались на лыжах.

Погода сошла с ума. Шел сильный снег. Я поднял ворот пальто, но все равно приходилось отмахиваться от снега, который колол лицо и глаза, куда бы я не повернулся. Все было белым — земля, воздух, небо. Только овраг казался огромной черной трещиной в этом полотне — глубокий, с обрывистыми краями, затянутыми колючим кустарником.

Начинало темнеть. Я вглядывался в единственную подъездную дорогу и уже заметенную тропинку со стороны леса. Наконец, заметил вдали какое-то движение. Машины я не увидел. Значит, Фриц пришел пешком или оставил ее где-то далеко.

— Ну и погодка! Если так пойдет дальше, Рождество мы будем праздновать в снежных сугробах, не иначе! — прокричал Фриц. — Ну что, принес деньги?

— Покажи снимок, — ответил я.

— Не доверяешь? После стольких лет дружбы? — сказал Фриц, хлюпая носом и щурясь от бьющего в лицо снега.

Он нехотя достал фотографию. Алеся стояла почти в первом ряду. Ее лицо и глаза невозможно было не узнать...

— Все в порядке? Теперь деньги.

— Да, конечно, — сказал я и полез в карман. Разумеется, не за деньгами.



…Я бы пристрелил его одним выстрелом, но не смог отказать себе в удовольствии изрешетить этого ублюдка. Из-за этого вонючего пса и его жадности мы поссорились с Алесей, и она потеряла моего ребенка. Это он был первопричиной всего. Решившись на шантаж, он перестал быть моим другом и стал врагом. Даже хуже. Он стал предателем. И я просто исполнил свой долг.

Я оттащил тело и сбросил в овраг. Снег быстро замел следы и кровь. Трофейный револьвер, который привез с востока, я выкинул уже в городе, в еще не застывший Изар. Злополучную фотографию уничтожил дома.

***

В эти дни у меня было много бумажной работы, поэтому визит в больницу пришлось отложить до выходных. Но я написал Алесе письмо, в котором сказал, что ни в чем ее не виню, что чувствую и понимаю ее боль, что скучаю по ней и с нетерпением жду ее возвращения. А главное, я написал, что решил проблему, из-за которой все это произошло, и что теперь она может быть спокойна.

Конец недели тоже выдался довольно напряженным. Ко мне приходили из полиции. Они разыскивали Фрица, но я ничем не мог им помочь. А вечером позвонила женщина и представилась Урсулой Вебер, квартирной хозяйкой дома на Лилиенштрассе, восемь. Я узнал адрес — это была та самая уютная квартирка с двумя комнатами, которую Алеся и Флори снимали летом. Фрау Вебер спросила, не случилось ли чего с Алис, ведь они договорились о встрече накануне. Затем фрау деликатно подвела к тому, что после Рождества повысит аренду и, в случае согласия, ей хотелось бы получить наличные за три месяца вперед.

Оказалось, что, живя в моем доме, Алеся продолжала платить за две комнаты в рабочем районе. Со слов хозяйки там никто не жил. Алеся приходила одна, по вторникам, примерно около одиннадцати, чтобы полить цветы и смахнуть пыль. Такая приверженность к чистоте насторожила бы в гестапо даже новичка. Поэтому я нашел ключи в комнате Алеси и поехал в Глокенбах, на Лилиенштрассе.



Признаюсь, я не избежал волны сентиментальности, накатившей на меня при виде красной герани на подоконнике, дубового буфета и особенно — кровати, подарившей мне столько приятных мгновений. Затем я проверил содержимое шкафов, ящиков комода, туалетного столика, заглянул в чулан, поднял крышку пианино.

"Шефферлинг, ты становишься параноиком", — говорил я себе, простукивая кафель в ванной комнате. Но не найдя ничего подозрительного, выдохнул. Скорее всего Алеся оплачивала эту квартиру, как запасной аэродром на случай, если мы поссоримся.

«Вот чертовка», — подумал я, даже не подозревая, насколько был близок к истине. Утром мне позвонил доктор Хенненбер и сообщил, что Алис Штерн сбежала из больницы...

...

Airkiss:

...

Сарагоса:

...

Сарагоса:

 » 66. Унтерменш

ГЛАВА XIV

1

Начало декабря выдалось напряжённым.

После обнаружения сигнала был обозначен приблизительный район, откуда мог работать радиопередатчик. За домами и квартирами велось скрытое наблюдение, от агентов и информаторов собирались данные о жителях, их контактах и подозрительной активности.

Когда поиск сузился до одной квартиры на Хорст-Вессель-штрассе, бывшей Габриэленштрассе, и не осталось сомнений, что радист обнаружен, оставалось лишь взять его.

Дом располагался не слишком удачно — много переулков и проходных дворов. Но все прошло гладко. Район оцепили, дом окружили, запасные выходы, окна, подвалы, чердаки заблокировали.

Радист готовился к радиосеансу — радиопередатчик был собран, рядом лежали наушники, шифры и документы. Все, как на тарелочке. Шельцке осмотрел аппаратуру, зафиксировал серийные номера и модели. Записные книжки с шифрами, журнал радиосеансов, личные вещи, письма, газеты, записки, фотографии, — все это изъяли, описали, упаковали и отправили в гестапо.



—...Макс Бергнер, двадцать восемь лет, сотрудник телеграфа. Ваше руководство характеризует вас как технически грамотного специалиста, дисциплинированного сотрудника, — спросил я.

Радист кивнул. Он сидел за столом, руки в наручниках дрожали. Его лицо было разбито — последствия первого допроса во время ареста.

— В вашей квартире обнаружен передатчик, журнал с частотами, шифрограммы… Предлагаю вам рассказать все самому. Это сэкономит ваше здоровье и мое время. Итак, ваш позывной. На какой частоте вы обычно передаете сообщения?

— Нет-нет! — пролепетал радист. — Вы неправильно поняли. Я не шпион. Я — радиолюбитель. Радио и все, что с ним связано вызывает мой живой интерес. Это же чудо, что твой голос преодолевает сотни километров, а ты можете слышать голоса других людей из любой точки земли!

— Значит, ради интереса вы передавали шифровки ночью, короткими сеансами, прячась от пеленгаторов? — уточнил я.

— Я не прятался. Какая необходимость? Это были обычные технические тесты на помехоустойчивость... Еще обменивался сообщениями с другими радиолюбителями.

— И все? Исключительно тесты, общение и непременно код «семьдесят три» в конце?

— Не обязательно семьдесят три… Еcли на том конце женщина, то «восемьдесят восемь» [1], — улыбнулся радист.

— Тогда почему же вы не состоите в ферейне радиолюбителей? — спросил я.

— У меня нет лишних денег на членские взносы. Я лучше куплю что-то для радио. Например, лампы. У меня они просто летят! Вроде знаю, что нужно обеспечить правильный тепловой режим, что перегрев накала сокращает работу лампы… Понимаете, я использую исключительно Телефункен эль двенадцать… Хотя у меня есть один знакомый, у него Менде двести восемьдесят девять, тридцать четвертого года. Оригинальные радиолампы, включая кенотрон...

Радист говорил все смелее и оживленнее, помогал себе жестами, насколько это удавалось в наручниках. Он охотно рассказывал о радиоволнах, о чистоте сигнала и сложностях настройки аппаратуры, обстоятельно описывал устройство передатчика, проблемы питания от батарей, хвастался тем, как ему удавалось добиваться дальности связи. Все чаще мелькали термины вроде «интерференции», и мне становилось все сложнее следить за разговором.

— Подождите. То есть, вы хотите сказать, что проверяли только разборчивость сигнала, а не смысл? Для вас это были просто тестовые последовательности, как в радиолюбительских QSL-карточках? [2] — уточнил я.

— Ну конечно! Я был полностью сосредоточен на параметрах: уровень шумов, стабильность частоты, чистота... Я всегда думаю только о качестве эфира! Что мне сделать, чтобы вы поверили? Я готов сотрудничать! Я докажу свою невиновность! — радист с надеждой закивал головой и даже улыбнулся.

На первый взгляд он был больше похож на чокнутого радиолюбителя, чем на подпольщика. Впрочем, возможно, он намеренно сбивал меня с толку. Так это или нет, предстояло разобраться.

Я кивнул Тешнеру и Геллю.



Радиста били по почкам, по голове. Били кулаками, ногами, небольшой плетью — что-то вроде африканского шамбока. Хорошая вещица. У меня была такая же, когда я воевал в России. К несчастью, я потерял ее где-то в поезде, когда возвращался в Мюнхен.

— Хватит! — скомандовал я. Стонущего радиста снова усадили за стол.

— Бергер, неужели вы не понимаете, что вы - расходный материал? Радисты — расходный материал. Расходный, — повторил я. — Вас никто не спасет. За вас никто не вступится. Вы — смертник. Ваша судьба решена. И вашей семьи тоже. Ваша семья, ваша жена и дочери отправятся в концлагерь, вы понимаете это? Они отправятся туда из-за вас, Бергнер. Из-за отца, который их предал. Не будьте эгоистом. Подумайте о своей семье… Ваш позывной?

Радист трясся, хрипел, харкал кровью, но молчал. Тешнер схватил его за волосы:

— Отвечай, ублюдок! Твой позывной! Позывной! Сука вонючая, ты не понял? Ты труп! Труп! Только подыхать ты будешь долго, очень долго. Я тебе обещаю, дерьмо собачье!..

— Я клянусь! Я сказал все! Я не шпион! — закричал радист.



Приближалось время обеда. В животе уже урчало от голода. Оставив Бергнера на попечение Тешнера и Гелля, я вышел из допросной и, поднявшись в коридор, вдруг почувствовал какую-то вонь. Из дверей выглядывали другие сотрудники и тоже морщили носы.

— Откуда запах?

— Кто-то обосрался от радости, что сегодня пятница!

— Хватит ржать! — крикнул кто-то у меня за спиной. — Где Шторх? Пусть принимает меры! Иначе мы задохнемся!

В то же мгновение в коридор вылетел всклокоченный Шторх. С бешеными глазами он уставился на меня:

— Что Шторх?! Что?! Архив уже полным составом пожаловался, из столовой приходили, дежурный звонил! Кто еще сообщит мне о проблемах с канализацией?! Кто?! Вы, Шефферлинг? Ведь каждый считает своим долгом мне об этом рассказать лично!

Я поднял руки, показывая, что не имею к этому никакого отношения. Вдруг меня кто-то толкнул в спину. Я обернулся — Карл подталкивал меня быстрее тикать отсюда. Но не успели мы выйти на лестницу, как появился Мозер и, скривившись, громко спросил:

— Чем так воняет? Опять канализация? Шторху сказали?!

Шторх побагровел. Такой ругани от добродушного старика я не слышал за полгода службы ни разу.



Обедать пришлось не в слишком приятной атмосфере. Тем не менее, голод брал свое.

— Да, день будет долгим. Надо хорошо заправиться, — придвинул к себе тарелку Карл. — А я так надеялся уйти домой пораньше. Обещал Мине покататься на коньках. Куда там! Работы столько, совсем семью не вижу.

Карл отложил вилку, достал из кармана фотографию и с гордостью показал ее мне:

— Это Берта, моя жена. Клара, старшая дочь, Густав... он занимается фехтованием и имеет награды! И на лошадке малышка Мина, мое маленькое сокровище. Скучаю по ней.

— Хорошая семья, — ответил я с тем неудобством, которое вызывает чужое счастье. — В чем проблема? Меняй работу. Или перейди в отдел кадров, в тот же архив. Никаких задержек до полуночи, ночных вызовов. Будешь с семьей каждый вечер.

— Да я пробовал. Вернулся, — отвечал Карл. — Не смог. Скучно! Здесь постоянный адреналин. Какая-то разрядка что ли... Я уже не могу без этой работы, как и многие здесь. Кисну!

— Подай прошение отправить на фронт, — посоветовал я, — в фельдгестапо. Там не скиснешь.

По его изрытому оспинами лицу пробежала тень. Он поморщился, как будто у него началась изжога, и с достоинством ответил:

— Нет. Я нужен Германии здесь.



После обеда я забежал в кабинет за сигаретами. Когда закрывал ящик, случайно задел фотокарточку Алеси. Она упала со стола на паркет и разбилась.

— Проклятье... — выругался я. Стряхнув осколки, я поднял фотографию и убрал ее в стол.

...Прошла неделя с тех пор, как она сбежала. Было ясно, что она не собирается возвращаться — это после всего, что я для нее сделал!

Впрочем, у меня не было времени ни на обиды, ни на поиски. Но я направил в паспортный стол служебную записку о приостановке действия документов Алис Штерн до завершения проверки, это было необходимо в целях безопасности Рейха. То есть паспорт оставался у нее на руках, но был не просто бесполезным, а даже опасным — его номер отныне числился в «особых» списках полиции. Для повторного оформления требовалось положительное заключение гестапо, которое я давать не собирался. По крайней мере пока.



Я вернулся в допросную. Бергнер снова кричал. Судя по куче окурков в пепельнице и потным лбам Гелля и Тешнера работа была в самом разгаре. Тешнер загонял тонкие хирургические щипцы радисту под ноготь и медленно, частями срывал его. Гелль прижигал мясо раскаленной металлической линейкой.

— Полюбуйтесь, криминалькомиссар, бедняга обделался, — Гелль показал на темное пятно, расползшееся на брюках Бергнера.

— Что-нибудь сказал? — спросил я, прикуривая от зажигалки Тешнера.

— Ничего нового. Старая сказка. Радиолюбитель, ни в чем не виноват.

Я разрешил оперативникам немного передохнуть и подошел к радисту — он был тем еще "красавчиком". Я затянулся и выдохнул дым ему в рожу:

— Послушай, фанат радио, с тобой как-то скучно. Может пригласим сюда твою жену? Или сестру, она помоложе. Пообщаемся с ними по коду «88».

Тешнер и Гелль ухмыльнулись. Радист стиснул кровавые зубы и дернулся вперед, на меня. Беспомощный рывок, если учесть, что он был крепко привязан к железному стулу.

— Подонок! Будь ты проклят, урод! — брызгая кровавой слюной прохрипел он.

— В самом деле ничего нового, — сказал я. — Продолжайте, господа.



Четыре часа спустя я передал Мозеру запротоколированные показания задержанного: позывные, частоты, расписание передач. «Радиолюбитель» был не таким уж безобидным чудаком, каким хотел казаться вначале.

После двух суток я наконец-то поехал домой. На подносе для визиток и писем, я увидел письмо от Флори. Она просила о встрече в кинотеатре — в том самом, куда летом она пришла с билетом Алеси. С ее слов дело было очень серьезное, и подробности она готова была рассказать только лично.



[1] Код «73» — это кодовое выражение из радиожаргона, которое означает «наилучшие пожелания», код «88» — «поцелуй с любовью»;

[2] QSL-карточка — документальное подтверждение факта проведения сеанса радиосвязи (QSO) между двумя радиолюбителями. Название происходит от Q-кода QSL, означающего «Вашу информацию получил»

...

Airkiss:

...

Сарагоса:

...

Сарагоса:

...

Airkiss:

Сарагоса писал(а):

Уважаемые читательницы! Если не трудно, скажите, пожалуйста, на Ваш взгляд, герой может рассчитывать на счастливый финал, или должен получить по заслугам? Осталось немного до финала, вот стою перед извечной дилеммой. Хочется услышать мнение читателей. Заранее спасибо!

...

Сарагоса:

Airkiss писал(а):

Сарагоса писал(а):

Уважаемые читательницы! Если не трудно, скажите, пожалуйста, на Ваш взгляд, герой может рассчитывать на счастливый финал, или должен получить по заслугам? Осталось немного до финала, вот стою перед извечной дилеммой. Хочется услышать мнение читателей. Заранее спасибо!

Знаете, Саша, этот герой настолько асимпатичен, что ему нет никакого оправдания! Особенно видя то, какими методами он достигает своего благополучия. Зло должно быть наказано!

...