Яромила:
Она попросила у князя снарядить корабль. Кинула клич по городу - тем, кто желает новой жизни на новом месте, готов работать и не боится трудностей. Первый корабль был готов отправляться в путь уже через несколько дней. Новые поселенцы острова Буян. Со временем их станет больше - второй корабль уже готовился к отплытию, на нем будут семьи с детьми. Со временем, станут на Буян переселяться и люди из других земель, даже самых дальних, услышав добрые вести. Не всех примет остров, но те, кто действительно хотел, найдут на нем приют.
- Я писать тебе буду...время быстро пролетит...глядишь, скоро и свидимся - утешала Яромила и Софью и больше себя. Она знала, что сначала будет не до визитов и вот, впервые со времен детства, сестры разлучались вновь.
- Да и у тебя столько дел и забот... - она подмигнула и Софья опустила глаза.
- А что же гость северный...ты ведь и семье его понравилась...я думала вы... - начала Софья, да не закончила, увидев как Яромила резко поднялась и принялась складывать вещи в сундук.
- Ульф...- Яра осеклась, потом захлопнула крышку сундука и продолжила, поправив себя -...конунг Железнобокий связан обещанием. Его ждет невеста, выбранная отцом. Если откажется, нарушит многолетний союз...Давай, посидим "на дорожку".
Яра опустилась на сундук, вздохнув, рядом присела и Софья.
- Но невеста - не значит жена - поразмыслив, произнесла младшая княжна.
Яра крепко сжала нежную ладонь сестры.
На пристани в тот день собралось много народу - провожать их. Яромилу на остров Буян и викингов, которые наконец-то возвращались домой.
Яра обняла князя, сестер и брата, Морану напоследок, прежде чем взойти на борт своего корабля.
Варяги, попрощавшись с князем, также собирались на свои драккары для отплытия.
- Желаю, чтобы путешествие прошло удачно и боги благоволили к вам - тихо произнесла Яромила обращаясь ко всем сразу и почтительно поклонившись старшему конунгу.
Что-то другое сказать было слишком больно. Она должна держаться. Погорюет потом, когда останется одна, у нее будет на это полно времени.
- И к вам - так же коротко ответил Ульф.
- А мы может, скоро на Буян приплывем, а? - Хенрика толкнула брата в плечо - Торговлю налаживать...или еще чего, - а потом озорно посмотрела на Ульфа и на нее.
Яромила слабо улыбнулась в ответ, когда храбрая северянка обняла ее и тайком сунула Хенрике вышитую ленту, шепнув, отдать после брату.
Она избегала смотреть в дивные голубые глаза конунга Ульфа. Осмелилась, лишь когда корабль и драккар, до этого плывшие практически рядом по реке, вышли в море и настала пора прощаться. Драккар следовал на север, ее же путь лежал дальше на юг. Конунг и княжна неотрывно смотрели друг на друга, пока корабли их не развернулись, чтобы каждый пойти своим путем.
Спустя два дня показались на горизонте горные пики острова Буян.
Кто-то из первых поселенцев вскрикнул, когда из морских глубин возникла огромная туша Чудо-юдо-рыбы-кита. Кит прошел вдоль правого борта, к которому приникла Яра, а потом пустил вверх струю воды, вновь исчезая.
- Не бойтесь - она усмехнулась - Он нас приветствует!
Ноги ее вскоре вновь стояли на родной земле. Выбравшись из лодки, княгиня Буянская сразу же начала отдавать приказания - расчистить пристань, соорудить лагерь.
С удовольствием отметила, что лес уже разросся, как и поля, а горы известняка прекратили быть черными и безжизненными.
Яромила открыла ларец, захваченный с Лукоморья.
- Что...хозяйка...
- ...надо?
Тут же выросли перед ней дюжие молодцы.
- Ну-ка, двое из ларца, одинаковы с лица - принимайтесь за работу - она подмигнула - Нам много чего надо здесь построить.
Веселина:
- Княже…
Веселина попыталась вырваться из объятий Мстислава. Куда там! Будто птичка попала в силки. Уста девки горели огнем, сердечко кузнечным молотом бухало в груди.
- Что ты, девонька? – ласково спросил князь, но из объятий не выпустил. – Али не по нраву я тебе?
- По нраву, - чуть смущаясь, призналась Веселина, глядя Мстиславу прямо в очи. – Ой, как по нраву, княже! Да люди вокруг болтают разное... Меня, вон, волочайкой* меж себя прозывают… Молвят: была Веська девка дворовая, а стала при княжьей опочивальне. А чужие уста, княже, не свои ворота, не затворишь.
- А ты, Веселина Петровна, не слушай худые речи! – помрачнев, велел князь. – Знаешь, как говорят? С ветра пришло, на ветер и пошло…
- Добро! - ответила Веселина. Чудно ей было слышать, как зовет ее князь по имени-отчеству, будто она боярышня какая али купеческая дочь. – Мне бы к матери на могилку сходить, отпустишь?
- Ступай, - добродушно промолвил Мстислав, отпуская девку. – То дело нужное.
К старому могильнику Веселина добралась знакомой лесной тропою. В этом месте уже никого не хоронили, но здесь лежали деды и прадеды многих родов. Души их обитали в ином мире, но в те дни, когда истончалась граница между мирами, сюда приходили живые, чтобы помянуть мертвых.
Найдя знакомый холмик, Веселина положила на могилу подношение – завернутые в полотенце пироги. Села на землю, поджав ноги под себя.
- Здравствуй, матушка Светозара! - сказала. - Помнишь ли ты амулет, что отдала мне на смертном одре? Узнала я, матушка, что вещица та была не твоя, а отца моего, сотника Петра. Ты ведь мне никогда не признавалась в том…Тайну сию открыл мне сам князь Мстислав: как увидал мой амулет, так в облике переменился: откуда у тебя он, девка?! Поведал мне князь все о батюшке моем, особливо как он спас его, и обещал мне помочь, ежели что.
Веселина умолкла. Раздумывала, что еще поведать матушке, чтобы она не осерчала на дочь. Потом спохватилась:
- Град наш день ото дня краше становится, матушка. Кабы ты жива была, тебе бы понравился. А уж как мне любо на все смотреть, и словами не передать! Душа поет!
Про душу Веселина сказала, а про сердце свое умолчала. Никому пока девка не могла доверить о том. Даже матери.
* волочайка - гулящая
Софья Мстиславовна:
Ночь за окном, а в сердце такая метель.
И мне не вернуться домой.
И только твой голос.
Холодный голос зовёт, он снег.
Как будто всё во сне.
Сестрёнка – Метель
Авдотья писал(а):
– Не тревожься, дорогая, – прошептала нянюшка. – Увезли его в княжество Волконское лечить. Сказали, здесь ему никто не поможет, а там попытаются.
– Как это так? Неужто мы не спасём его? Ведь стольких спасли! – возмутилась княжна, но увидев печально скривившийся рот, не знающий что ответить, заплакала.
Кормилица осторожно подошла к ней, обняла, по спине погладила, уговаривая не печалиться.
– Коли так решили, значит, то было наилучшим вариантом. Знаю я также, что это наказал сам князь Волконский Аркадий. Он сейчас лично сына везёт домой, с небольшим отрядом, даже с твоим батюшкой не успел повидаться. А остальная часть воинства Бориса погнала остатки армии хана на их территории, чтобы убедиться, что те ушли. Так что из Волконских никого не осталось. Некого убеждать, что мы бы помогли.
Слушала Софья, кивала, головой понимала, что не вольна тут решать – никто она Борису Северину, а сердце супротив этого сжималось от тревоги за его судьбу. Вдруг не доедет? Или доедет, но там ему не помогут? Что если умрет так и не узнав, что она его… Любила? Если это и есть любовь, то она больше не хочет испытывать подобного. Слишком та жестокая и болючая. Слишком та сильно бьет. Наотмашь. На поражение.
– Не плачь, милая. Иди, отдохни, тебе нужен сон. С князем Мстиславом всё обошлось, враги побеждены, город выстоял. Всё хорошо. Пройдёт время и события эти память запрячет, размажет по линии жизни как яичный желток на пироге, не будут так тревожить. Поспи, Софьюшка, на ногах уже не стоишь…
Довела Авдотья подопечную до горницы, помогла умыться и ночную сорочку надеть. Заснула княжна сразу же, как только голова подушки коснулась. Трое суток не спала толком.
Снилась ей поляна знакомая, лес заветный, солнце над ними. Засмеялась счастливо Софья, что хотя бы здесь всё по-прежнему, хорошо и радостно. Побежала по траве босиком к лесу, волка кликая, только тот вопреки ожиданиям не вышел.
Затревожилась княжна, ходу прибавила, а оказавшись у дерева, остановилась, не сразу понимая что видит. Волк лежал на боку, тяжело дышал и был похож на старую шубу, облитую густой темной патокой. Не сразу сообразила Софья, что это кровь запеклась.
– Кто же тебя так, друг мой любезный? Потерпи, хороший, сейчас я тебе помогу.
Зверь только глаза приоткрыл, почуяв ее присутствие, даже хвост поднять не смог. Побежала к реке княжна, сняла сарафан, водой смочила, вернулась к волку. Стала осторожно раны обмывать, приговаривая слова ласковые, обещания.
На том и проснулась.
Как ни пыталась вновь заснуть, чтобы работу завершить, попытаться взять с собой в сон живой воды, только ничего не вышло. Расстроенная умылась из кувшина, оделась и прямиком к отцу пошла за пузырьком Яромилы. Только в горнице князя Мстислава вспомнила, что последние капельки на него ушли.
Найдя сестрицу, Софья узнала, что та уезжает, направляется на остров. Знала, что это будет, но не предполагала, что так скоро. О воде живой забыла совершенно, провожая, обещая ждать и молиться за успех ее начинания. А проводив, стала делать то, что не могла до этого в силу усталости – закрыла окончательно развёрнутый ранее госпиталь. Вернулись в погреба запасы, бочки, засверкали чистотой полы и лавки еще недавно залитые кровью, запахло ароматными пирогами из кухни. А ведь еще свадьба скорая! Надо же столько сделать еще!
К ночи только приползла Софья в свою горницу и вспомнила про воду живую. Но кабы она была, смогла бы в сон взять? Уснула с этой тревожной мыслью и до утра проспала. Каждую минуту любимого волка лечила всем, что в лесу и на поляне находила полезного, но ничего не помогало. Даже скулить зверь не мог.
Проснулась княжна разбитая.
Столкнувшись у горницы батюшки с Веселиной, заподозрила, что неспроста. Единственным это было поводом для радости – отец заслужил третьего шанса любить и быть любимым. Подтвердил князь Мстислав догадки дочкины после обеда, когда прибежала Софья, чтобы письма вручить.
Посмотрел хмуро князь на два свитка, не зная какое выбрать, но в итоге открыл сообщение друга Аркадия Северина. Прочел про себя в первый раз, а во второй, видя любопытство дочери, вслух.
«Друже мой любезный, князь Мстислав, прошу простить мне недолгое пребывание в Энск-граде, но того требовали обстоятельства. Сын мой старший Борис был тяжело ранен, требовалось везти его домой. Обещаю приехать погостить как только он будет способен взять княжество под управление, но пока до этого не скоро. Вообще неизвестно случится ли. Впрочем, на всё воля Луны, а для мужчины нет ничего почетнее умереть в бою. Твой богатырь Алёша Попович и другие павшие – тому пример. Но не будем о грустном. Позволь поздравить тебя с победой над врагами, нашей общей, славной, заслуженной победой. Слышал, что ты сильно хворал, был ранен в бою, рад, что всё обошлось. Ежели что, всегда можешь ко мне обратиться. Всегда твой друг, князь Аркадий».
Только когда отец перестал читать, Софья поняла, что не дышала. Как она хотела услышать о Борисе! И ничего конкретного! От обиды снова захотелось плакать.
Мстислав тем временем развернул второе письмо и нахмурился еще сильнее, когда вчитывался.
– От кого это, батюшка?
Подняв голову, пристально посмотрел на Софью.
– От деда твоего, получается. Отца матери. Как узнал он, что Энск-град дважды выстоял, захотел стать причастным к силе нашей, возобновить старые связи. Приглашает тебя с Авдотьей в гости, обещает найти жениха знатного и богатого, тем самым укрепить наш союз.
Открыла рот от изумления Софья. Вот откуда не ждала она подобного приглашения – дед Мстислава в смерти дочери винил, охладел, помочь в битве с Ордой не пришёл, а теперь хочет через внучку наладить старые связи.
– Неожиданно это, батюшка... Авдотья, наверно, будет рада увидеть родные места…
– Значит, так и сделаем, – перебил князь. – Отправишься с ней к деду, выберешь кого-нибудь в мужья, а коли не по нраву все будут, вернешься. Отдам тебя… Добрыня к Моране посватался, но еще два богатыря пока холостяками ходят. Или за купца пойдешь. Вариантов много.
В иной раз княжна Софья протестовала бы, топала ногами, плакала, увещевала не отправлять ее на деревню к дедушке, замуж за нелюбимого, но сейчас делать этого не стала. Отец – мудрый, знает как лучше для нее и Энск-града. Приняла княжна это решение князя с покорностью, согласием и молчанием.
Светорада:
Эпилог Светорада.
Война (зачеркнуто) Мир и Света.
Часть 1.
«У самурая нет цели, только путь, а путь самурая — это смерть» (с.) или его нет у меня?
Где-то ... спустя некоторое время после битвы…
- Я видела столько крови…
- Понимаю, - Яга покачала головой, наливая из самовара липовый чай. - Я была же там… но меня это… много такого видала.
- Тяжело.
- Тяжело. Но жизнь идет своим чередом, Света, нельзя опускать руки. Сколько еще такого будет.
- Почему нельзя жить в мире? Вечно надо что-то делить? Хотеть быть первыми? Показать, что лучше остальных? Почему нельзя просто жить? Ведь так коротка она, жизнь человеческая?
Яга покачала головой, отчего снежно-белые волосы серебряным светом заструились по плечам:
- Дите ты еще.
Я покивала. Она пододвинула мне чашу: липовый дух тонко окутал чело, дохнув паром. Яга посмотрела на меня сквозь белесое марево, понимая, что я ищу внутри ответы:
- Отчего, спрашиваешь?.. - она легко опустилась на стул напротив, пододвинула себе наливки, - от жадности, от глупости, от вседозволенности, от ненависти черной, знаешь, как она душу крутит?
- Нет.
- Эх, говорю ж: дитя. Зачем уходить решила? Оставайся со мной тут.
- Это твой дом. Твой лес. Мне свой надобно.
- Глупости! Лес тебя любит, как свою принимает.
- Нет, уйду. Я хочу сама.
- Самааааа… ишь ты! Ох, дети, дети! И куда?
- Место само скажет. А пока буду идти, мир буду смотреть, может и найду, глядишь, ответы.
- Охохо. Ответы. Как бы хуже от них не стало! Да не обидел тебя никто! Но держать не могу.
- Я тебя люблю сильнее всех, сама знаешь, не от тебя бегу, милая.
- Знаю, знаю, - она отпила наливки. - Опасно, Света. Наш род не все любят… да и ты: девка… тут, знаешь… мужики-то они всякие бывают…
- Справлюсь. Да и решила я уже. Сила на борьбу будет! – я помолчала. - Батюшка счастлив, все вроде налаживается… Миролюб, думаю, тоже захочет мир посмотреть… вон, шамаханцы звали.
- А ты чего? Тоже бы в гости отправилась?
- А может и отправлюсь! – я улыбнулась. – Но… Не хочу земли нашей, напоенной кровью касаться.
- Да где ж иную сыскать, глупая! А эта – своя. Время пройдет – растворится все, как и было то много лет до меня, тебя и всех…
- Найду. Или вернусь. Но другой. Сильной.
Яга посмотрела в упор: поняла, что я задумала, но промолчала.
Долго мы еще говорили, не раз подкладывала я поленья в печь, смотря, как пламя жадно облизывает, шипя, дубовые ветви. Ни раз обнимала любушку, прощаясь. А как Луна-матушка на небо поднялась да посреди стала, поклонилась до пола, шапку натянула, волосы спрятала, кожух поправила.
- Я дам весточку.
- Всегда жду тебя дома.
- Спасибо! За всё!
Поздно я тогда вернулась. В тереме спали все ужо. Зашла к Миролюбу, постучав тихонько. Он не спал.
- Ну чего как мышь скребешься, заходи! То б уже через окно, тебе, глядишь, привычнее, княжна-тать, - ухмыльнулся, развернувшись от окна так, что лунный свет посеребрил его белоснежные кудри. Красив!
- Ох, что ж ты за баской парень! – я не сдержалась, подошла, локон сквозь пальцы пропустила:
- Я ухожу. Лес свой искать буду.
- Говорить, что не пущу бессмысленно ж?
- Да. Так надо. Я чувствую. Присмотришь за Коргорушем?
- Хорошо.
Я обняла его крепко. Вспомнила каким в детстве был: улыбнулась. А потом, каким в бою был: запереживала.
- Вот тебе, ладанка, - протянула на ладони. - Не снимай. Пусть хранит тебя. Люблю тебя, братец.
- Дай хоть знать о себе… И сама осторожна будь… Светорада, может …. А, ладно, решила ж, вижу….
- Обязательно дам весточку, ветер тебе их нести будет: слушай! До встречи, дорогой.
Да, не «прощай». Я хочу вернуться, хотя бы к нему, может быть, там, в другой жизни…
Батюшке под дверь положила письмо: знала, он точно удерживать станет.
К Добрыни дому подошла, по дороге к неведомому лесу путь держа, крадучись (вдруг не спит?), оставила на крыльце корзинку с расшитым лоскутным одеялом для него и Мораны: свадебный подарок. Оно покрывало это, будет мирить все непримиримое, а без этого, я уже поняла, людям, даже любящим, никуда… без этого… непримиримого, которое нужно (непременно нужно!) мирить.
***
Долго ли коротко, стелился путь мой средь лесов, рощ и полей, городов и деревней. Я шла спокойная в своей уверенности сыскать свое место, от того, глядишь, и усталости не знала. Да и силой была напоена. Не так сие было, как когда проклятие сняли с нас с Миролюбом. Нет. Теперь я не только слышала и понимала: владела! Умела подчинить (чем по пути и занималась, ох, сколько причудливо завитых деревьев потом в лесу люду встретится!), возродить и … убить!
Воды хрустальных родников питали мою жажду, ягодами и грибами лес кормил, люди добрые делились бывало хлебом, подвозили на телегах, на ночлег пускали.
И все же сколько ни шла я, всюду злоба стелилась. Будто псина бродячая, кусала за ноги, облаивая. Больно, люди. Ужели вас для зверств, войн, дрязг, воровства, обмана и убийств создавали?
Переступив на другой бережок ручейка, сделав из воды мостик, я покачала головой: как бы могла - всю злобу заперла… эх…
Многое я за время пути повидала. Как брат брата готов продать за монету, как мать дитя, не жалея, стегает, как отец дочь за нежеланного мужа отдает, как собирают последнее с простого люда, а сами пиры пируют, как неуважительны бывают мужчины к женщинам, как считают, что уд их важнее, чем согласие…
Бывало гнали меня, прознав, что ведовством занимаюсь (это чаще), бывало – нет.
Но что поняла точно, что иной тать да убийца порой лучше и честнее важного да хорошего с виду человека.
Шла я, шла. Лечила, помогала, никого не обходила, даже, что ни на есть людей со звериной душой в человечьем обличие (и то я не про оборотней). Вспомнила Бориса Северина… Здрав ли? Надо будет у волков, собратьев его повыспрашивать как встречу.
И уж однажды думала, место нашла. Да не где-нибудь, в деревне одной. Сам староста меня обласкал. Установил знахаркой. С уважением и почтением отнесся. Домишко покосившийся на краю деревни выделил. И зажила я вроде счастливо.
А зазнакомились мы с ним случайно. От смерти я его спасла, да и не то, чтобы силой своей. Шла по лесу. Слышу: стонет кто, как зверь раненный. Подошла ближе: человек, статный мужчина седой с окладистой бородой, в волчью яму попал, да, как только на колья не напоролся?!
- Здрав будь! Помогу давай!
- Ох, девица, тебя мне сам Перун послал, заступник! – что делать, по глупости, в лесу я не таилась, жарко было: шапку сняла, так и признал он во мне девку-то.
- Да то может и верно. Да, как помочь я не знаю…, - ну не просить же деревья корни ступенями сложить? Мало ли что сей муж про меня решит? - Ох… может, кого позвать? Далеко тут до людей то?
- День идти, поздно вон уже, ночь скоро. Ты лучше посмотри кругом: там сума моя должна быть. В ней – веревка, к дереву привяжи и мне кинь, попробую выбраться…
Я огляделась. Верно, лежит. Порылась в ней: как есть веревка прочная. Нашла дерево поближе да покрепче, постаралась узел связать (пришлось даже пошептать над ним, чтобы ниточка за ниточку держалась, ну то мне – легко!).
Ну, и кинула веревку, концом вниз.
Ох, тяжело было. Тем паче, что ногу повредил сей муж при падении. Кое-как я его с помощью Сиверко да помощи земли наверх вытащила. Всю силу все же опасалась показывать… Ну, не дурочка ж я? Кой-чего разумею…
Упали наземь. В небо смотрим, на звезды первые, отдышаться стараемся.
- Спасла ты меня! Век буду тебе благодарен! Как звать тебя? – спросил он, сев.
- Светорада.
- А я – Вячеслав. Староста в деревне, что тут неподалеку. Шел вот к соседям на совет, да и в яму угодил.
- Как же ты так? Неужто, не знаешь охотничьих владений своих?
- Да тут ужо не мои…, ааах, - поморщился, потому что попытался встать, но не тут-то было: кость торчит, нога кровью сочится.
- Нельзя, сиди.
- Ночь надвигается, зверья тут много, надо уходить али хоть на дерево какое забраться.
- Не бойся, не тронет нас зверь. Ночью костер будем жечь, - объяснила, но Вячеслав все равно странно посмотрел на меня. – Я веток соберу. Воды принесу и травы соберу, пока не стемнело. Надо рану обработать. Ты ел что-то? Голоден небось?
- У меня в суме краюха хлеба.
- Ух! Ну, славно! Я еще по пути ягод-грибов наберу.
- Да как ты все успеешь?!
- Успею. Ты только не шевелись, а то рана и так уже плоха…
Отошла подальше, заговорила, земли коснувшись: ветры, древа, звери и птицы, помогите, укройте, не обидьте, накормите!
Ветры ветви собрали, ежи да белки ягод-грибов собрали, сосны да дубы ветки над нами склонили, будто шатер получился! Волки вкруг стали: защищать! Родник наружу пробился, дал рану промыть да напоить моего нового знакомца.
А огонь… Я щелкнула пальцами, отвернувшись от больного, и занялись ветки. Стихия не моя, да, и тут, в лечу, опасно его разжигать, но я ему наказала, крови каплю отдала, чтобы вел себя хорошо.
Так, спустя несколько дней, с горем пополам, доставила я старосту в деревню (то и не спрашивайте, благо он в бреду был и не видел много…), где никто уж не ждал его. Особо, как потом я случайно узнала, сын его родный. Вот так тоже бывает. Хотел вместо отца стать. Пусть деревня и не город, а власть – вещь всюду желанная. Да и те, кто поддержал его, уже сразу ж нашлись, несмотря на то, что был Вячеслав хорошим человеком и правил справедливо.
***
- Не могу я, - говорю сыну старосты - Велимиру, - не в силах у Грани человека забирать, то не просто хворь! Срок пришел, нить жизни истончилась, кончиком лишь за землю нашу держится. Прощайтесь.
Я грустно выдохнула. Слезу утерла. Полюбила я Вячеслава за эти несколько месяцев как родного! Хотела сына его утешить, плечо огладить, боль от смерти забрать, как вдруг схватил он крепко мое запястье:
- Что ж ты за знахарка такая, а? - рванул, больно руку выворачивая. - Зря отец пригрел тебя, змею, почет оказывал! Знал я всегда, что ты просто тварь лживая!
- Пусти! Никогда никому в помощи я не отказала, коли могла! И его спасла!
Снова дернул, уже за плечи схватив, затряс. С перекошенным лицом откинул так, что я упала, не устояв:
- Не выпущу тебя, пока не вернешь отца, просто болен он! А ты… он говорил, все можешь! Все про твои чудеса в лесу рассказывал! Не время ему уходить, впереди зима – как сдюжить! Кто мне управу даст, коли не накормлю люд?
- О чем ты? Ты не понимаешь, в горе забывшись!
- Без отца мне сейчас тут жизни сладкой не будет!
- Замолчи! ОООО! А вот это ты верно говоришь! Все знают, каков ты … человек без души!
- Вот и ты узнаешь! Не выпущу!
Заорал, засмеялся страшно:
- Сдохнешь, значит, тут! А лучше всем тебя окрещу ведьмой злой, что отца моего дорого сгубила!
- Нет власти у тебя меня держать. По доброй воле тут я была. За доброту отцу твоему платила. И люди знают, что зла никому не делала…
- Глупая, ведьма…, - плюнул, скривился.
Потом вдруг подскочил, лицо до хруста в ладонях сильных сжал:
- Не знаешь ты людей, девчонка! - с размаху откинул снова так, что в сторону, о стену деревянную меня ударило. Слезы с глаз сами полились. И даже не от боли, а от несправедливости… Я, сжавшись, зашептала. Взревел Сиверко, окна снеся, схватил руку занесенную:
- Аааа, - заорал Велимир, а Сиверко об стену его и приложил, руку в запястье сломав, затем подскочил, меня обнял.
Так и сидела я… сколько не знаю. Потом встала, слезы утерла, сотворила слова, проводив душу добрую за грань, не сказав, как обернулось все.
Как так, что бывают дети злобой за успех родителя объяты и будто рождены из самого нутра Темных сил, что по земле жертв себе ищут?
Закряхтел в себя приходя мой злобный друг.
Подошла.
- Обиду прощаю, не такая я как ты. Но… когда будешь умирать… помни, что отцу твоему о злобе твоей не сказала.
Вышла, покачнувшись. В голове гудело. Сиверко поддержал. Так тому значит и быть!
Шла по улице и все в страхе на меня, заплаканную, помятую, с порванными рукавами на рубахе, смотрели, слушая злые слова обидчика, что неслись вслед. И никто не посмел, слыша его, подойти ко мне. Ну что ж, люди. Будь по-вашему! ...
Светорада:
Часть 2.
Потому, что нет Алёшки у меня…
Каждая ведьма, что рождается от союза с человеком, в мир приходит со знанием, как ею стать. Самое главное… не любить того, кто сделает тебя ею… А я и не любила, я другого любила…
Знала Яга тогда, что я задумала. Понимала. Не принимала. Но иначе может, в моем случае, никак…
Тогда, после разговора с ней и прощанием с домом, шла я через лес…
Луна тропку освещала… Что ж.
Стала на полянке, средь земляники пахучей, укрытой будто крышей ветвями дубов, Перуновых детей.
И стала призыв творить. Давно я его из книг Яги узнала, сам будто в глаза бросился да запомнился…
Заскрипели деревья, заухали совы да филины, взмылась прошлогодняя палая листа, а Луна-Морена высветила тропку тому, кого решила выбрать я…
И был он челом светел, очами ясен, статен по-богатырски и в душе смел, раз решился в чащу пуститься…
Был он, словно он.
Любовь моя первая, не случившаяся.
Непознанная.
Утраченная.
Ведь погиб он под рукой хана!
И был он, тот да не тот, со мною семь дней и на седьмую ночь отпустила я его, свое взяв.
И смотрела я в глаза, и другие видела.
И лежал он подо мною чуть дыша.
И пело горло мое от удовольствия.
И желала я другого, да не могла вернуть…
Далеко душа ушла за Грань, даже мне то не под силу… даже теперь…
И рычал он как зверь лесной, вжимая меня в себя.
И я смеялась, зовя его именем другим…
И вспенивались капли дождевые на моей спине, ведь горела я.
Ведьма.
Огнем глаза пылали.
Волосы, будто молниями подсвеченные, светились.
Проклиная злобу людскую, любила я лишь образ того, кого сердце первым назвало, еще в горнице, когда букет на подоконнике нашла.
Не было злобы во мне, но и любви не было к тому, кто рядом….
И от того, дарил он мне силу ведовскую, коей еще не было в мире том, потому что любила я и отдавала себя не по любви…
И брала я силу от земли и неба с каждым его движением.
И кричала, и билась, и требовала, чтобы не останавливался.
И целовала.
И шептала, что не забуду. Но не его.
И будила.
И снова – брала!
Ведь, теперь я - ведьма!
Здравствуй, лес мой, здравствуй! Каждому нужна своя Яга, надзирательница за порядком. Найду свой, но и твое биение я уже чувствую иначе.
Теперь все, от зверя и птицы до былинки слушать меня будут…
Теперь ты мой. А я - твоя.
Так было, так есть и так будет.
А ты, мужчина, будешь, коль позову, на каждую луну приходить.
Так было, так есть и так будет.
Будешь вспоминать и жить с тем.
Но зато, счастьем тебя одарю.
Иди.
Ты боле не надобен мне, смертный.
Лишь душа утраченная в памяти моей на веки, ей я в любви первой непознанной клялась, отдавая.
Первый души порыв…
Утерянный.
Так было, так есть и так будет.
Светорада:
Часть 3.
«Женщина должна знать две вещи: кого и чего она хочет». Коко Шанель.
Шла я тогда через лес от деревни, которой правил Вячеслав. И злилась. Так смертельно злилась.
Хотите вы так? Не надобно вам добра?!
Захохотала. Злобаааааааааа! Черная!
Чуть пальцами повела: корни из земли вырвались, и стали плести узор злобы моей, творя стены неприступные для места, где будет жить ведьма!
Ногой топнула – разверзлась земля в рвы. Чуть глаза прикрыла – наполнились они водой ледяной, а по берегам взметнулись огромные острые шипы и колючие листья. Вот и репей мне пригодится! Красиво и страшно будет!
Переплетала я стволы деревьев в колонны, из ветвей и листвы крышу творя. И все все все будет колючим, смертельно ядовитым, для тех, кого ведьма в гости не ждала!
Не тронете меня боле!
Взвились ветры меня в центре дома моего, усадив на трон каменный. Тут жить буду. Одна. Хватит с меня!
И кипела во мне злоба, стегая жестоко землю дождями.
И гремели громы и молнии разжигали пожар за пожаром от обиды внутри!
И не знала я больше, кто я…
***
- Света, Света, дитя.
Я устало открыла глаза, зажмурившись от света, подняла голову, откинув грязные волосы: сколько так я пролежала?
- Кто здесь?
- Неужто не узнала?
- Любушка!
- А кто ж еще, - проворчала она, помогая мне сесть. – Ну дитя, натворила ж ты, чуть сама себя заживо не похоронила, глупая! Разве ж можно все так-близко-то к сердцу…
Я уткнулась ей в плечо как в детстве и заплакала:
- Тошно.
- Понимаю, - она огладила мои волосы. – Ну на что ты похожа?! – возмутилась. – Не девица, а помело! Ну-ка! Приводи себя в порядок. Есть будем.
- Есть? – когда я что-то ела?
- Да, и наливки налью! Для сил!
- Как же я тебя люблю!
- Дитя-дитя… ну, поедешь со мной другую страну смотреть?
- Никуда не хочу. Слышала теперь ведьм убивают… Здесь, безопасно…
- Много ты знаешь, нас так просто не взять. Ну-ка! Я не спрашиваю. Поедешь со мной. С братом увидишься… В сердце заглянешь… Пора лечить его, милая.
***
- Здравствуй, Саид.
Он обернулся. Удивленно моргнул. Еще бы! Как кто-то мог через охрану пробраться в его личные покои?
- Светорада? Как ты тут? Впрочем …
- Все верно, Саид, для ведьм нет преград… Я хожу там, где собираются тени и отражаются в амальгамах зеркал… А … этот прекрасный фонтан, - я указала на блестящие струи, бьющие из гранитного чрева, на чаше которого я восседала, - замечательно отражает сущее, пуская тех, кто готов пройти через Грань миров…
- Вот как. Буду знать.
- Не беспокойся, тебе ничего не грозит, таких... как я… теперь… мало… да и … ты защищен достаточно…
- А я и не боюсь, - он задорно мне подмигнул. – Почему просто не попросила показать дворец и покои?
- Не находишь, что напрашиваться в покои к мужчине слишком, даже для ведьмы? – ухмыльнулась я в ответ.
- А прийти самой, значит, как раз для ведьмы?
- Да, тем более, я не с пустыми руками… и хотела вручить лично…
- О чем ты?
Я щелкнула пальцами и между нами возникло деревце в горшке. Все оно было усыпано белыми цветами. Тонкими, округлыми, как кружево. В воздухе упоительно разлился аромат вишен…
- Я сохранила твой подарок, Саид. И более того, я дала ему жизнь…
- Это прекрасно, княжна.
- Не зови так. Нет более у меня титулов и званий. Светорада я. Ведьма, которая может сквозь Грань пройти, которая может убить, и может сердце другое заставить биться чаще, горя в огне чувств…
- Ты стала старше.
- Я стала собой. И хоть и могу я сердца воспламенять… Свое – добровольно дарю. Вот оно. Несуразно кривое, но нежно цветущее. Из твоей мысли. И для тебя.
- Светорада…
- Знаешь, слыхала, - я встала резко от волнения, - есть у вас такая сказительница… что рассказывала истории сто и одну ночь…
- Да, говорят была такая.
- У меня много историй… но все они грустные… Может… может, ты знаешь хоть одну, где ведьма жила долго и счастливо… я так хочу послушать тебя… как тогда…
Он улыбнулся, подойдя ближе, осторожно взял лицо в ладони, поднял чело мое и, нежно коснувшись, стер большими пальцами, предательски блеснувшие в уголках, слезы, отпустил:
- Кажется, знаю… и кажется, ведьму звали … хмммм… дай подумать… Светорада…
- Кажется?
- Нет, точно.
- Кажется, это хорошая история… Можно, я останусь ее послушать…?
- Она длинная…
- Я никуда не тороплюсь, Саид.
Ответила, снова спрятав слезы на глазах, а потом улыбнулась, посмотрев в глаза.
Саид засмеялся и протянув руку коснулся, закрывшей лицо, пряди заправив ее за ухо:
- Иди сюда, сядем удобнее. Слушай, Света… долго сказка сказывается… но и я… никуда не тороплюсь, когда ты готова внимать по доброй воле тому, что желается …
Миролюб:
Эпилог.
Шамаханское царство, несколько лет спустя.
Полуденное солнце лениво скользило по белому камню дворца, запутывалось в виноградных лозах, оплетавших беседку, и рассыпалось золотыми бликами на мозаичном полу. Лёгкий ветерок приносил аромат цветущих гранатов, мяты и прогретых солнцем садов.
Миролюб откинулся на резную спинку скамьи, лениво сорвал с тяжёлой грозди ещё одну виноградину и, улыбаясь краешком губ, отправил её в рот. Шёлковые одежды, расшитые золотыми нитями, уже давно перестали казаться ему чем-то чужим, тонкая ткань ложилась на плечи так же привычно, как когда-то простая льняная рубаха.
- Нет, нет... конь так не ходит... Конь умный. Он кругами думает... - важно объяснял Василий, размахивая пушистой лапой.
Перед котом сидели двое детей, лет четырех. Девочка с непослушными золотыми кудрями, в которых солнечные лучи путались так же охотно, как в волосах самого Миролюба. Тёмные чуть раскосые глаза достались ей от матери и сейчас малышка смотрела на шахматную доску с тем самым лукавым прищуром, который княжич когда-то впервые увидел у шамаханской царицы.
Рядом, нахмурив брови от невероятной важности происходящего, сидел мальчишка. Чёрные, как южная ночь, кудри упрямо спадали ему на лоб, а ясные голубые глаза удивительно напоминали собственный взгляд Миролюба в детстве. Мальчик долго изучал фигуры, потом совершенно серьёзно переставил ладью. Василий трагично схватился лапами за голову.
- Это была моя любимая комбинация... Кто вас вообще воспитывает?
Девочка звонко рассмеялась, а следом не выдержал и сам Миролюб. Кот моментально обернулся.
- Не мешай учебному процессу! Здесь будущие великие шахматисты растут!
- Пока что будущие великие нарушители правил, - сквозь смех ответил княжич.
Он вновь перевёл взгляд на детей и на мгновение время словно замедлилось. Память сама понесла его далеко назад.
Тогда он всего лишь собирался ненадолго приехать в Шамаханское царство, посмотреть новые земли, отдохнуть после войны, успокоить душу, измученную битвами. Погостить, всего несколько недель. Так он думал, когда на следующий день после отъезда новоиспеченных друзей, попрощавшись с сестрами и отцом, седлал коня, намереваясь отправиться следом. Энск-град оставался под правлением Мстислава, который и раны залечил и молодость себе снискал, значит ближайшие лет так тридцать точно сам будет править. Вряд ли враг какой пойдет на земли Энские, после того что со Змеем и Ордой случилось. Значит, опасности там не было. А коль будет, так вернется княжич, поможет земли отвоевать.
Сестры тоже оказывается не стали задерживаться в Энск-граде. Яромила, отправилась домой, туда, где её уже ждала земля готовая восстановиться, Буян, которому нужна была княгиня.
Светорада тоже ушла, но совсем другой дорогой. Вместо княжеского терема выбрала она лесные тропы, а Миролюб не пытался её удержать. Некоторые дороги человек должен пройти сам, иначе они навсегда останутся чужими. Долго еще тоской отзывалось в сердце братском решение сестрицы родной, но всегда наступает пора отпускать.
Оставалась Софья. Самая спокойная, самая тихая, та, что никогда не спорила с отцом, не бросалась в безумные приключения и не искала подвигов. Пока Светорада убегала навстречу неизвестности, а Яромила брала на плечи заботу о своём острове, Софья готовилась исполнить долг, который веками ложился на княжеских дочерей.
Каждый из них выбрал свою дорогу. Его путь пролегал меж песчаных барханов. Батюшка настоял, чтоб Миролюб взял в сопровождение дружину, но тот упорно не собирался превращать свое путешествие в официальный визит. Сговорились о том, что Илья Муромец поедет сопровождать княжича. Так и отправились.
Миролюб невольно прикрыл глаза. Память услужливо возвращала один вечер за другим.
Тёплый ветер лениво качал верхушки кипарисов, фонтаны тихо переговаривались между собой, а они с Саидом сидели на широких коврах под открытым небом. Между ними размеренно покуривал кальян, тонкими сизыми лентами унося к звёздам аромат яблок, мяты и восточных пряностей. Саид учил его восточным премудростям: правильно держать кальянную трубку, различать запахи благовоний, угадывать специи в чашке плова. Иногда они раскладывали карточную партию прямо на мраморном полу беседки. Иногда спорили о том, какая игра честнее — шахматы или карты. Василий, разумеется, с видом глубоко оскорблённого учёного неизменно объявлял карты развлечением для ленивых умов и демонстративно двигал шахматную доску поближе к себе. И каждый раз Саид с Миролюбом переглядывались, одновременно пряча улыбки. Потому что прекрасно знали, что через четверть часа кот всё равно незаметно подсядет поближе... и потребует раздать на него. А выиграв партию, отобьет всеми четырьмя лапами степ и вскинув хвост трубой гордо удалится в свой гарем.
К ним непременно присоединялась Саэль, когда отпускали ее дела царские. А с ней уж были долгие прогулки в садах, наполненных запахом жасмина, споры до самой луны о князьях и царях, о свободе и долге. В одну из таких прогулок получил княжич поцелуй царицей обещанный. Были и совместные поездки по бескрайним степям, много смеха, острые пикировки словесные, шахматные партии, в которых он по-прежнему безнадёжно проигрывал то Саэль, то Саиду, и даже, стыдно признаться — Василию. И как-то незаметно оказалось, что уезжать совсем не хочется. Потому что домом иногда становится не место, где ты родился, а место, где тебя однажды перестали считать гостем. Где однажды теплые разговоры закончились роскошной царской свадьбой, на которой гуляли и шамаханцы и русичи, так мимолётное желание погостить превратилось в целую жизнь, в которой по саду уже носились две маленькие непоседливые причины для счастья. Когда-то он приехал сюда искать новые впечатления, а нашёл гораздо больше.
Миролюб ещё какое-то время сидел неподвижно, наблюдая, как Василий с самым серьёзным видом объясняет детям очередную премудрость шахматной науки. Дочь старательно морщила носик, пытаясь понять, почему конь упрямо не желает ходить прямо, а сын, недолго думая, снова переставил фигуру так, как ему самому казалось правильным. Кот театрально закатывал глаза к небу, будто молча вопрошал древних мудрецов, за какие прегрешения ему достались столь талантливые ученики.
Тёплые воспоминания медленно растворялись в настоящем. Тихо зашелестел шёлк. Миролюб уже знал кто пришел, поэтому ловко поднялся, чуть склонив голову и подавая руку.
- Моя царица.
Саэль легко улыбнулась, приняв руку супруга и опустилась на скамейку. Без слов. Так же молча подхватила с блюда несколько виноградин и, положив одну в рот, устремила взгляд туда же, куда смотрел он. На их детей, на кота, который уже размахивал хвостом вместо указки. Царица чуть улыбнулась и Миролюб почувствовал, как её плечо едва коснулось его собственного. И этого оказалось достаточно. Они научились понимать друг друга без лишних слов. Он лишь слегка коснулся талии царицы, мягко обнимая.
Василий, окончательно потеряв терпение, сам принялся разыгрывать партию сразу за обоих учеников, попутно объясняя, почему именно так и никак иначе великие полководцы выигрывают войны.
- А вот здесь, дети мои, начинается настоящее искусство...
Миролюб тихо усмехнулся.
- Через год сам себе начнёт проигрывать, лишь бы лекцию не прерывать.
Саэль только покачала головой, пряча улыбку.
В этот момент во внутренний двор вошёл Илья Муромец. Богатырь тоже задержался здесь. Иногда отправлялся в родные края, но неизменно возвращался обратно. Приехав когда-то вместе с Миролюбом всего лишь в качестве надёжной охраны, богатырь неожиданно оказался человеком незаменимым. Оказалось, что могучие руки одинаково ловко управлялись и с мечом, и с пером. Теперь через него проходила большая часть княжеской переписки. Бересту он со временем сменил на тонкую восточную бумагу, писало на изящное перо.
Илья остановился у беседки, почтительно склонил голову.
- Царица, княжич... К нам гости.
Миролюб вопросительно поднял бровь.
- Из Энск-града.
Этого оказалось достаточно. Он поднялся первым, подал руку, помогая Саэль легко подняться со скамьи. С другой стороны навстречу уже выходили Саид и Визирь. Василий, мгновенно объявив шахматный урок завершённым по причине «чрезвычайной государственной важности», одним ловким прыжком оказался на плече Амина. Миролюб подхватил на руки смеющуюся дочь, Саид — серьезного племянника, и вся компания неспешно двинулась по залитой солнцем дворцовой аллее навстречу тем, кого давно не видели. Шли не князья и не цари, не победители великих битв и вершители судеб. Шла семья, в которой прошлое и настоящее давно переплелись так крепко, что уже невозможно было представить одно без другого.
Князь Мстислав:
Читаю эпилоги - отрадно, любо. Радуете князя.
Для конкретности - у вас есть неделя чтобы все завершить и выложить все эпилоги т.е. до 30 июля.
В обсуждалке мы отвечаем на вопросы:
1. Как вы создавали своего персонажа.
2. Что вам особо запомнилось и понравилось?
Да, и вообще, пишите впечатления, делитесь мнениями.
Не члены СДС (хотя, почему вы еще не с нами, а?) могут сделать это прямо здесь. Также как и те, кто хочет сохранить инкогнито своего персонажа.
Ульф Железнобокий:
Земли викингов
– Откуда у тебя эта лента?
– Мне дала ее Хенрика.
Ингрид молчит. Разглядывает ленту, а я давлю желание ее спрятать выше, под рукав рубахи.
– Но это не она ее вышила. Твоя сестра и вышивка – вещи несовместимые.
Ингрид права, но вообще-то – не хватает почтительности. Когда женщина говорит о сестре будущего мужа. Нашему разговору вторит стук топоров – это сколачивают столы для свадебного пира.
– Кто она, Ульф?
– Хенрика?
– Ульф! – Ингрид хватает меня за плечо, вынуждая повернуться к ней лицом. – Скажи мне – я все так же по сердцу тебе? Скажи!
Еще не жена, а уже кричит. Что мне стоит ответить? Что мне стоит соврать? Но я отчего-то молчу, как дурак. А Ингрид смотрит мне в лицо – долго, пристально. А потом, вскрикнув, убегает.
И я остаюсь на берегу один. Слышатся крики чаек и звук топоров.
***
– И чем я так прогневил богов?..
Даже не оборачиваясь, знаю, кто это. Но все-таки оборачиваюсь. Отец подходит, встает рядом, сложив руки на груди.
– Дочь сбегает накануне свадьбы, ославив меня и вынудив потратить немало сил, времени и добра, чтобы успокоить оскорбленного жениха и его семью. А младший сын…
– Я никуда не сбежал, как видишь.
– А от младшего сына со слезами сбегает невеста. Что ты ей сказал, Ульф?
– Ничего, – и я говорю чистую правду.
– Отчего же она плачет?
Пожимаю плечами.
– Женщина.
– Ульф! О чем вы говорили?
– Ингрид спросила, по сердцу ли она мне.
– А ты?
– А я промолчал.
Отец заковыристо ругается.
– Не смог соврать?
– Не захотел.
И мы молчим. За нас говорят стук топоров и крик чаек.
***
Этот стук топоров преследует меня. Словно сколачивают погребальный драккар. Мне.
Вечером я снова стою на берегу. И там снова находит меня отец.
– Ульф?
– Да, отец?
– А ты ей по сердцу?
В груди почему-то замирает.
– Ингрид?
– Княжне Яромиле.
– Она не княжна, она княгиня. Княгиня Буянская.
– Ну, так люба тебе княгиня?
Киваю. Словно через силу. Оказывается, если ты вынимаешь деву из огненного кольца, то это может поменять все.
– А ты ей?
Ты же видел наш поцелуй на поле брани, отец. Зачем эти вопросы? Они делают мне больно. Только я не могу в этом признаться.
Я снова киваю. Уверенно.
– А что же, Ульф... Если ты посватаешься к княгине, ты сам станешь князем?
Вот под таким углом я на все это не смотрел. Но, пожалуй… Пожалуй…
– Наверное.
– Судьба у нас, Инварсонов, такая, наверное… – голос отца задумчив. – Искать себе друга по сердцу далеко от родного дома. Я вашу мать издалека привез. А ты…
Поворачиваюсь к отцу, не веря. Боясь поверить в свое… счастье?
Тихо. Уже не слышно ни топоров, ни чаек.
– А как же Ингрид? Свадьбы не будет?
– Будет.
– Но…
– Я с самого начала Ингрид за Бьорна сватал. А она уперлась – хочу за Ульфа идти. На тебя же девки падкие, – отец усмехается. – Ну а старый Хельмут дочку единственную распустил без матери, во всем ей потакает, слова попрек не скажет. Так что сговорились на тебя, Ульф.
– Ничего не понимаю, – признаюсь честно.
– Да чего тут понимать? Хельмуту все едино, какой из Инварсонов станет мужем его ненаглядной дочурки. Бьорн-то даже повыгоднее партия, старший же. В Ингрид же теперь гордость взыграла, не хочет немилой женой идти.
– А Бьорн?..
– А твой брат на нее слюни пускает с первой же встречи.
Стою и не верю. Не может такого быть. Не может…
Отец кладет руку мне на плечо.
– Снаряжай корабль на Буян, Ульф.
Яромила:
Шесть месяцев спустя.
В большом дворце сидела на троне княгиня Буянская Яромила и уже привычно просматривала донесения и слушала вельмож. За полгода им удалось засеять и собрать урожай, да настолько хороший, что кладовые полны, а излишки можно приберечь или продать.
Активная торговля с другими землями и странами, вот чего хотела Яра - сделать остров Буян снова магнитом для купцов и мореплавателей, как и при отце. Впрочем, слава о делах на острове уже разнеслась далеко. Многие торговые суда пришвартовывались к пристани, осматривали местные диковинки, делились новостями, продавали свое и покупали.
Не только с добром приплывали на Буян. Прослышав, что остров вновь богат, а армии на нем нет, всего лишь дружинники для поддержания порядка, недавно подошли к гавани два боевых корабля датчан. Оба были разбиты Чудо-юдо-рыбой-китом.
- Но армия нам все равно нужна - княгиня устало потерла виски, заседали уже не первый час - поднялась с трона и отложила свитки - больше людей и найти того, кто смог бы их обучать.
Она вздохнула и обвела взглядом массивные своды своего дворца.
Его построили в последнюю очередь. Сначала она жила в простом срубленном доме, приказав поселенцам и своим волшебным помощникам сперва отстроить пристань, дома для людей, мельницы, склады и другие более нужные помещения.
Но ее люди решили таким образом отблагодарить, со словами "негоже княгине и без дворца", сами приказали волшебным помощникам и помогали в отделке. И вот уже месяц княжеский дворец с высокими башнями украшает Буян, став даже величественнее прежнего.
И она в нем, как та Жар-птица...только одна и в клетке.
- Скоро начнется сезон штормов, стоит дополнительно укрепить берег, у нас есть мастера, которые могли бы...
Трубный рев нарушил окружающую тишину дворца, а следом зазвонил и колокол на пристани - это означало, что в гавань вошел новый корабль.
Вестовых не было, но раз Рыба-кит пропустила, значит, с добром приплыли.
Яромила выглянула в сводчатое окно и едва не отпрянула. То был драккар. Драккар викингов.
Может, и не они это...может, просто приехали..по торговым делам или... - она пыталась унять неистово бьющееся сердце и не допускать пустых надежд, пока спускалась вниз и шла к пристани.
Да, где там.
Вот он. Конунг Ульф Железнобокий стоит на палубе, такой красивый в богатых одеждах, в алом развевающемся на ветру плаще с меховым подбоем и лента...ее лента на запястье завязана и поистрепалась уже, будто не снимал он ее все эти долгие месяцы.
На палубе Яра увидела Хенрику и старшего брата конунга - Бьерна и все они были торжественно одеты будто...будто свататься приплыли.
Ей нужно что-то сказать, поприветствовать их, как она делала уже с десятками кораблей из разных стран, но Яромила стояла, не двигаясь, словно ее ноги приросли к песку.
Боясь поверить, что это не сон, не грезы, не проделки Нави. Ведь уже смирилась с тем, что будет всегда одна ибо знала, что не глянет ни на одного мужчину так, как на варяжского конунга.
Ульф сошел с трапа, подошел к ней и преклонил колено.
- Мы сватать тебя приехали! - не выдержав, радостно крикнула Хенрика - Пойдешь за него?
- Пойдешь за меня? - повторил Ульф и, усмехнувшись, посмотрел на нее.
- Острову Буян нужен князь - Яромила счастливо улыбнулась - А мне...муж, которого я люблю всем сердцем.
И тогда под радостные возгласы всех, собравшихся на пристани, Ульф поцеловал ее, а после крепко обнял. Обнял, чтобы никогда не отпускать.
Эпилог два
Этот сад скрыт от любопытных глаз, дорогу к нему не найдут даже сами жители острова Буян. Высокие травы здесь стоят плотной, шелестящей на ветру изумрудной завесой, унизанной по утрам тяжелыми каплями росы, словно крошечными алмазами.
Внутри царит вечный бархатный полумрак, который рассеивает лишь собственное сияние этого места. Посреди сада притаилось небольшое озеро с живой водой. Его воды настолько чисты и неподвижны, что кажутся жидким сапфиром, в котором утонуло само небо.
На высокой яблоне, чьи ветви гнутся под тяжестью золотых плодов, сидит Жар-птица. Крошечная корона на голове переливается чистым расплавленным золотом, спина горит багрянцем и рубином, а длинный хвост струится вниз водопадом из живых искр, бирюзы и павлиньей зелени.
- Можно уже глаза открывать? - Ульфу не терпелось размять ноги после долгого сидения на одном месте в тишине - Яра? Яра, ты здесь?
Он почувствовал, как знакомые губы легонько касаются щеки и тут же продолжил поцелуй, накрыв ее уста своими.
- Место святое, постыдился бы, князь Буянский - Яра засмеялась, потом шепнув, добавила уже серьезно - Открывай!
Ульф открыл глаза и тут же захотел вновь их закрыть. Жгло так, будто долго смотрел на яркое солнце. Яромила сжала его ладонь, поддерживая, словно уговаривая потерпеть.
Боль действительно вдруг стала отступать и Ульф, наконец, смог разглядеть во всей красе дивный сад, озеро и Жар-птицу на дереве.
Это значило так много. И для него и для нее. Остров Буян признал Ульфа Железнобокого своим властителем, как и Яромилу когда-то.
С удивлением князь заметил, как на ветку рядом прилетела еще одна Жар-птица.
- Их двое!
- Они недавно свили гнездо здесь. Решили остаться на острове - пояснила Яра.
Жар-птицы вспорхнули с дерева, обронив на траву рядом несколько своих перьев.
Яра и Ульф подошли ближе и княгиня с интересом рассматривала гнездо на ветвях, в котором находились яйца волшебных птиц. Ульф подобрал перья. Пригодятся, чтобы родных проведать да путешествовать, а в случае чего и оружием послужат.
- Интересно, почему Жар-птицы все-таки решили остаться на Буяне? - задумчиво спросил Ульф.
- Они уверены в светлом будущем нашего острова...кстати - Яра повернулась и поправила княжеский венец на челе мужа и кивнула на дерево - ...нам также не мешало бы соорудить ...
- Гнездо?
Яромила покачала головой и улыбнулась.
- Думаю, все-таки подойдет что-то более традиционное. Красивая резная колыбель, к примеру. - княгиня кивнула Ульфу, в глазах которого уже загорелся огонек радости и надежды - Лекарь сегодня утром подтвердил.
Жар-птицы взмыли вверх, с длинных их хвостов посыпались снопы искр, таявших над головами Ульфа и Яромилы. Волшебные создания знали то, чего не знали пока люди. Что жить князь и княгиня будут долго и счастливо, править мудро и решительно, что часто будут приходить в этот сад и однажды приведут своих детей, чтобы представить им будущих наследников острова Буян.
Добрыня Никитич:
Если б ты знала, как долго я тебя искал
Три тысячи лет и ещё три дня
Среди чужих и холодных душ я знал
Что где-то есть созданная для меня
И ты нужна мне такая, какая есть
И ничего в тебе не хочется менять
Я звал тебя, и вот ты здесь
Целуешь меня
Я стоял у кургана славного богатыря Алёши Поповича и мысленно прощался. Нет, не навсегда, на время, но когда оно снова придёт, чтобы вновь посетить его, я не мог предположить. После разгрома супостатов вряд ли кто осмелится в ближайшее время сунуться в энские земли. На душе было тоскливо оттого, что так случилось. Но имя Алёши никогда не забудется, оно будет передаваться из уст в уста как о подвиге одного богатыря против тысячи врагов, не сдавшегося в плен, а павшего как героя. Имя Алёши не забудется, потому что Илья укоренил его подвиг в берестяной грамоте, где описал всю битву — от победы над Змеем Горынычем до казнения хана, отдельную главу посвятив ему. Имя Алёши не забудется никогда, потому что мы с Мораной назовём первого родившегося сына именем богатыря, который был другом и верным соратником.
Теперь братья присоединились ко мне, чтобы по обе стороны встать от меня и положить на мои плечи свои могучие руки. Каждый думал о своём и прощался. Зазываю любимую, что стоит в сторонке. Мудрая она у меня, понимает, что нам надо наедине втроём побыть, почувствовать единение.
Приближается и встаёт передо мной, а я прижимаю её к себе, целуя в макушку. За короткий срок Попович и Морана стали друзьями.
После идём в терем: время попрощаться с князем и с теми, кто остался после битвы. Мстислав сокрушается по поводу свадьбы, но понимает, что после тяжёлой утраты неправильно играть пышную свадьбу — мы лучше скромно и по-тихому. Благодарим дарующих нам подарки и выдвигаемся в путь небольшой группой дружинников, которые согласились ехать с нами и зажить мирной жизнью. В деревне работы много, так и девок немало, так что есть где развернуться. Большинство уехали уже за неделю, чтобы подготовиться к нашему приезду и, главное, подготовить матушку к новостям о будущей невестке. Многие же остались в Энск-граде для охраны князя да и жизни.
Грустно было расставаться с Ильёй, но ничего не сделаешь: у него свой путь в этой жизни, авось и увидимся ещё. Вольга же согласился ехать с нами.
Путь был неблизкий, плюс приданное Мораны от князя немного задерживало путешествие. Отказаться от него не получилось. Аргумент мой, что я взял бы её в жены и без приданного, был встречен с таким взглядом, что дальше спорить было самому дороже. Моя любовь к Моране не сравнить с материальными благами. Но ей это было важно; поступок князя был почти отеческий, как и благословение.
На второй день пути не выдержал, пересадил её с Буяна на своего коня, к себе поближе. Соскучился, по отдельности нельзя нам.
Бурушка шёл неторопливой рысью по дороге. Я держал поводья, Морана устроилась передо мной, прислонившись спиной к моей груди. Вдохнул любимый запах солнца и трав луговых и радовался про себя, что всё закончилось благополучно.
Во время битвы, кажется, я поседел от тревоги за неё. Себя было не жаль, мои раны — это привычное, а вот когда я увидел любимую, раненную стрелой, сидящую с опущенной рукой и бледную, ощутил все переживания после битвы со змеем. Когда нашёл бездыханную. Почти неживую, и сразу же жизнь стала немила. Не смог бы пережить её смерть. Благо рана была не так опасна, и Вольга поколдовал снова, поставив на ноги.
Вспомнил эти события и крепче прижал к себе, поцеловав в шею. Проверяя, не мираж ли она, вошедшая в мою жизнь так стремительно. Может, кто морок навёл. Для пущей убедительности защекотал — не для проверки, просто для того, чтобы услышать смех Мораны. Он был у неё чудесен.
Время от времени наклонялся к её волосам, будто хотел сказать что-то важное, но слова терялись в шелесте травы. Она улыбалась с пониманием, слова были излишни, и накрывала мои руки своими, чувствуя ровный ритм движения и тепло моего тела за спиной.
Солнце скользило по полю золотыми полосами. Конь фыркал, поднимая пыль, а мы смеялись тихо, чтобы не спугнуть это хрупкое спокойствие. Буян рядом что-то фыркал в ответ, будто возмущаясь, чтобы вернули хозяйку на место. Конь с характером, под стать своей хозяйке. Но я уверен, что они подружатся с Бурушкой, им делить одну конюшню на двоих.
Впереди дорога уходила за холмы, и казалось, что весь мир оставил нам только этот путь, одно седло на двоих и время, которое наконец никуда не торопится.
А за холмом ждёт матушка сына, да дочь будущую, стоя на крылечке.
Борис Северин:
Княжество Волконское
Аркадий Северин нервно вышагивал по комнате, в которой обычно принимал гостей и послов. Сейчас он ждал одного визитера – Глеба. Тот должен был вернуться с отрядом, который гнал остатки разбитого войска хана, чтобы рассказать ему всё, что происходило в Энск-граде. Описать каждый миг пребывания там. Всё же назначить Глеба командиром и отправить до границы было большой ошибкой Аркадия. Но не с точки зрения способностей молодого оборотня, а потому что князь слишком самонадеянно решил, что поможет сыну. Прошла уже неделя с момента окончания битвы, а он не мог этого сделать. Борис медленно умирал.
Небольшие шаги князя Волконского – огромные скачки напряжения и нервов. Спрятанные в написанном ранее письме другу Мстиславу. Сокрытые от всех, кроме самых близких. Как не дать сыну уйти за Луной? Как поддержать его в битве с ранениями, если тот совсем не хочет бороться? Что будет с княжеством, если главный претендент на власть умрет? Что будет с ним самим, если он утонет в скорби и чувстве вины?
Глеб прибежал к комнате князя сразу как только вернулся – передали, что ждёт. С еще мокрыми волосами, с которых стекала вода, постучался в дверь и торопливо вошёл.
– Искали, ваше сиятельство?
Аркадий так глубоко погрузился в мысли, что даже не заметил шагов острым звериным слухом. Остановился, обнял друга, боясь замочить одежду и сел за письменный стол.
– Расскажи сначала, довели до границы войска вражеские?
– Так точно.
– Хорошо. Никто не пострадал?
– Никто, ваше сиятельство. Вернулись полным составом.
– Что ж, тогда поведай мне всё, что знаешь с самого начала про Энск-град. С момента, когда я проводил телегу с товарами.
Глеб начал свой рассказ, опуская незначительные моменты про постоялый двор и копая до сути. Запнулся на том, что когда-то посчитал младшую дочь князя Мстислава способной на ворожбу с дурман-травой, густо покраснел. Это не укрылось от глаз внимательного князя.
– Хороша девица? Неужто по нраву? Ты только скажи, напишу Мстиславу письмо о твоих серьезных намерениях, пошлю сватов да подарки.
Глеб аж закашлялся от такого предложения.
– Что вы, ваше сиятельство? Это лишнее совершенно, я еще вольным побыть хочу.
– Ладно, быть по-твоему. Продолжай. Не терпится мне о сыне узнать. – Между бровей залегла усталая морщинка. – Жена старается, лечит его, а он никак не реагирует. Со всей этой историей как будто от меня самоно оторвали кусок. И приходится теперь с этим жить. Ходить. Кровоточить.
Помолчали, а потом Глеб осмелился продолжить рассказ. И про богатырей упомянул, и про викингов, и про то, что Борис с каждым вёл себя осмотрительно, никому вторую личину не показывал, но и не сторонился общения.
– Особенно сдружился с некоторыми, – продолжал Глеб, – во время плавания на остров Буян, где пришлось в волка обернуться.
– Близость смерти пробуждает волю к жизни, – мудро заметил Аркадий. – Что же тогда на поле битвы с Ордой сын мечом махал, а не волком врагов выгрызал? Решил, что если в этом мире нет Мирославы, то и его не должно быть?
Глеб потупил взор.
– Вы правы, ваше сиятельство, но только отчасти. У него любовь до гроба и его он себе смастерил своими руками.
Князь Волконский с недоумением уставился на собеседника.
– Объясни.
– Я остановил свой рассказ на том, как подошли княжич Борис и богатыри к драккару. А оттуда спустились девицы из княжеского терема – им тоже было любопытно корабль изучить. И как признался мне ваш сын, в одной из них его волк свою пару сразу признал.
– Истинная? Вторая? – ахнул Аркадий, не веря.
– Да, ваше сиятельство. Софья, младшая дочь князя Мстислава, за которой вы хотели сватов сдать две минуты назад, не моя судьба, а Бориса. Только тот в новый шанс не поверил. Всё твердил, что не видали никогда среди нашего брата двух истинных, что Мирославе будет верность хранить. Что держаться подальше надо,
Вновь замолчали оборотни на мгновенье, а потом Аркадий спросил:
– Получилось?
– Нет, конечно, – хмыкнул Глеб. – Вы же знаете как это происходит, притяжение такой силы, что не растащишь. Пока княжич на Буян плавал, волка держало расстояние. По приезду – подавительный порошок. А на битве только сила самого Бориса. Потому он и не оборачивался… Ваше сиятельство, Борис – мой лучший друг, но я не хочу нести его гроб, потому что он, сука, тяжелый.
– Во время и после войны многие теряют веру. Многие находят. Война вообще такое дело, меняет людей, – глубокомысленно заметил князь Волконский. – Мы должны узнать, почему у Бориса произошло второе запечатление и как ему помочь оздоровиться. Он в родном доме, для оборотней нет другого места силы, но сейчас будто не с нами, не здесь. Раны его беспрерывно кровоточат, но он всё равно пока стоит двоих или даже нескольких. Время есть. Будем искать информацию в старых книгах моего прадеда.
– Значит, второе запечатление всё-таки возможно? Нам с детства твердили, что пара у волка одна и на всю жизнь.
– Раз у сына случилось, получается так… Скажи мне еще. А что Софья? Приняла Бориса?
– Как волка точно да. Он во сне к ней пришел. Я знаю, потому что однажды увидел ее рисунок, попросил в подарок. Княжич, конечно, у меня его потом забрал…
– А как человека?
Глеб опустил глаза.
– Не знаю. Его сиятельство оказывал ей знаки внимания, поддаваясь чувствам, но перед битвой со Змеем дал понять, что она ему не интересна.
– И это мой сын! – Схватился за голову Аркадий.
– Увы. Хуже, пожалуй, только то, наверно, что княжна Софья до сих пор не подозревает, что волк из сна и княжич Борис – это одно. Никто не сказал ей про оборотней. Когда я уходил гнать Орду, в народе пошли слухи про стаю дрессированных волков князя Мстислава. С учетом боевого медведя с кастрюлей и ленточками на голове, а также оживших деревьев, такие волки никого не удивили.
Князь Волконский обрадовался, услышав про то, что тайна их рода таковой остается. Но пора было действовать.
– Добро, Глеб. Идём в библиотеку. Будем искать всё про второе запечатление и невозможность обернуться. Если бы Борис хоть на время мог снова стать волком…
