Хенрика:
Зарплаты нет! Культуры нет! Духовности нет! В стране голод!!!
- Голода ж нет!
- Ну вот! Уже и голода нет!!!
Ранее, после битвы
Едва лишь драккар отплывает от берега, я поворачиваюсь к брату, готовая разразиться отборной бранью — такой, что даже бывалые викинги покраснели бы. Слова уже комом стоят в горле, острые, как лезвия, и так и просятся наружу. От этой моей вполне заслуженной отповеди его спасает только присутствие отца и Бьорна — в их тени Ульф хоть на миг выглядит не как упрямый олух, а как достойный сын ярла. Но я-то знаю правду, и эта правда меня бесит.
Вечером, когда сумерки прячут лица, а голоса сливаются в тихий гул корабельной жизни, я подхожу к брату. Не для тёплых объятий и не для того, чтобы шептать утешения. Во‑первых, надо передать ленту, которую мне в последнюю минуту сунула Яра, сжимая мою руку так, будто это спасательный канат. А во‑вторых… ну, во‑вторых, Ульф однозначно заслужил хотя бы одну хорошую затрещину за то, что позволил отцу указывать, как строить своё счастье.
— Дать бы тебе хорошего пинка, чтобы вплавь добирался до дома, — ворчливо замечаю я, остановившись рядом. Голос у меня звенит от сдерживаемой злости, но в нём уже проскальзывает и усталость — будто я столько раз пыталась достучаться, что голос сам по себе стал шершавым.
— Добра как всегда, сестрица, — усмехается Ульф, но усмешка выходит кривой, без искры.
— А ты ведёшь себя как безвольный… — начинаю я, уже готовясь вывалить на него всё, что накипело, но вдруг осекаюсь. Смотрю в его голубые глаза — и вижу там ту самую тоску, что была и у Яромилы, когда она прощалась. Ту самую, от которой хочется выть на луну. И от этого моя злость будто рассыпается на мелкие осколки, оставляя только горечь.
Проглатываю все заготовленные оскорбления и вместо этого достаю из кармана вышитую ленту. Ткань чуть потрёпана, края неровные — Яра делала её в спешке, наверное, пока никто не видел.
— Вот, — протягиваю ему. — Яромила просила передать тебе на память.
По тому, как вздрагивают его пальцы, я понимаю: он даже не ждал ничего подобного. Он проводит ладонью по вышивке, словно слепой, который пытается читать пальцами, и у меня сердце сжимается так, что дышать становится тяжело.
— Ты уверен, что поступаешь правильно? — спрашиваю уже тише. — Отец может гневаться, но он любит нас и желает добра. Это не значит, что надо ломать себя.
— Слово викинга — закон, — упрямо повторяет он, глядя куда-то мимо меня, будто ищет в темноте ответ, который его оправдает.
— П‑ф‑ф‑ф! — закатываю глаза так сильно, что почти вижу собственные затылок. — Да какой закон?! Долг твой только перед сердцем! Не отцу жить с Ингрит!
— Я дал слово!
— Да твою…! — обрываю себя, потому что вижу: спорить с ним сейчас всё равно что биться головой о щит. — Ты знаешь, что я тебя люблю, но какой же ты всё-таки балбес, Ульф!
Подобные разговоры я тяну до самого дома, цепляясь за каждое его слово, пытаясь выцарапать хоть каплю сомнения, хоть искру надежды, что он всё-таки одумается. Под конец пути Ульф, едва завидев меня, спасается на другом конце драккара, притворяясь ужасно занятым: проверяет узлы, пересчитывает вёсла, делает вид, что без его личного контроля корабль тут же пойдёт ко дну. Я только фыркаю ему вслед:
— Прячься, прячься… От себя не спрячешься!
По приезде домой всё вокруг будто сходит с ума: начинают подготовку к свадьбе. Мне не нравится невеста брата — слишком уж она ходит с таким видом, будто весь мир ей должен, а она милостиво соглашается его принять. И по её глазам я вижу, что это взаимно: она смотрит на меня так, будто я — пятно на её идеальном платье. Но я стараюсь избегать её, как избегают ядовитых змей: без лишней суеты, но твёрдо.
Ещё тяжелее мне видеть Ульфа. С каждым днём его голубые глаза становятся всё более тусклыми, словно кто-то потихоньку гасит в них свет. Он ходит по дому, как тень самого себя, вежливый, послушный, правильный… и от этого мне хочется кричать. Поэтому я всё чаще пропадаю на стрельбище, где стрелы поют, врезаясь в мишени, а воздух пахнет смолой и железом. Здесь не нужно подбирать слова, здесь всё честно: либо попадаешь, либо нет.
Оттого и становится для меня настоящим сюрпризом новость, что свадьба вроде как будет, но уже у другого брата, а Ульф снова собирается в путь.
— Я с тобой! — выпаливаю я, даже не давая ему шанса предложить.
— Даже не сомневался, — он смеётся, впервые за несколько месяцев искренне и открыто, и этот смех звучит как лучший подарок.
— Конечно! Надо же проконтролировать, чтобы ты снова не свернул никуда в сторону от курса на Буян, — заявляю с самым серьёзным видом, хотя внутри всё ликует.
— Ты ужасная зануда, сестра!
— Да, поэтому ты меня и любишь! — гордо киваю, а потом не выдерживаю и обнимаю его, крепко, так, чтобы он почувствовал, что я всегда за него. — Я очень рада, что ты выбрал сердце, а не долг.
— Это всё отец… — тихо признаётся он.
— П‑ф‑ф‑ф, — снова закатываю глаза, но уже без злости, скорее с облегчением. — Он мог и раньше сказать, что Бьорн хочет жениться на этой выскочке. Но заставил тебя готовиться к свадьбе… Ладно. Главное, что теперь мы поплывём к Яромиле.
— Если только я нужен ей до сих пор… Столько времени прошло… К тому же я лишь младший сын…
— Брат, я тебя люблю, но если ты не замолчишь, ударю чем-нибудь тяжёлым по голове! — рыкаю я, но тут же смягчаю голос. — Вы все рассуждаете так, как сами поступаете с девушками. Мы не прыгаем от любви к любви…
И тут я вдруг осекаюсь, внезапно осознав, что за всеми этими перипетиями, за беготнёй, сражениями, спорами и сборами я ни разу не вспомнила Соловья. Где он сейчас? Что с ним? Он исчез накануне битвы, растворился, как тень в полдень, когда все городские и приезжие встали на защиту града. В голове не укладывается, что Соловей‑разбойник мог кого-то испугаться — но другого объяснения я придумать не могу. Горько усмехаюсь, вспоминая, как поверила птице Алконост, позволив себе на миг допустить мысль о чувствах.
Нет! Чувства — это не про меня. Это про других. А я хочу свободы, хочу увидеть мир со всеми его приключениями. Тогда мне показалось, пусть и ненадолго, что счастье можно обрести рядом с тем, кто тебя уважает и восхищается. Но этого не случилось. А значит, возвращаемся к первоначальному плану.
— … поэтому отплываем завтра на заре, — доносится до меня голос брата, и я понимаю, что большую часть его слов пропустила, уйдя в свои мысли.
— Конечно, — киваю, стараясь выглядеть собранной. — В этот раз я подготовлюсь основательно.
«Чтобы не пришлось довольствоваться подачками всяких пернатых», — добавляю уже про себя, пряча в сумку не только стрелы и ножи, но и маленький талисман, который нашла на берегу в день первой битвы. Пусть он и не волшебный, но мне с ним спокойнее.
Едва лишь солнце поднимается из‑за северных гор, ветер надувает парус «Острия Бури», унося нас отсюда. Оглядываюсь на пожелтевшие листья деревьев, на холодную землю, на суровую красоту гор, виднеющихся вдали, и понимаю: в этот раз я действительно уплываю окончательно. Сюда Хенрика Инварсон больше не вернётся. Мне немного грустно, но эта грусть лёгкая, как осенний туман — она не тянет вниз, а просто напоминает о том, что было. Стоит последнему клочку суши исчезнуть из вида, как сердце наполняется трепетом грядущих приключений, и я улыбаюсь, чувствуя, как ветер треплет волосы и шепчет: «Вперёд!»
Путь до Буяна проходит почти без приключений, не считая небольшого шторма, который потрепал наши паруса и заставил всю команду держаться за всё подряд, пока волны пытались сбросить нас в море. Но мы выстояли, как и положено Инварсонам.
И вот уже снова мы на острове, но я с трудом узнаю в этом полном жизни и движения месте то самое, которое видела в прошлый визит. Нет больше выжженной земли — наоборот, кругом зелень, трава высокая и сочная, деревья тянутся к небу, а воздух пахнет дождём и цветами. Нет и следа, что когда‑то тут был Змей. Будто сама земля вздохнула и наконец‑то зажила.
Ульф держит штурвал так крепко, что костяшки пальцев побелели. Я кошусь на него, пряча улыбку:
— Волнуешься, что ли?
— Нет.
— А я вижу, что ты едва не ломаешь бедное дерево.
— Хенрика!
— М‑м‑м?
— Займись чем‑нибудь!
Смеюсь, но оставляю его в покое до самого прибытия к пристани. Там уже стоит Яромила, ждёт, и в этот момент даже у меня появляются сомнения: нужны ли викинги княгине, когда она сама смогла возродить родной дом? Но женская интуиция не лжёт, и стоит лишь посмотреть в глаза Яры, чтобы стало ясно: она любит моего брата и ждала его несмотря ни на какие новости.
— Мы сватать тебя приехали! — пока Ульф ищет в себе мужество и дар речи, я выступаю вперёд, хотя и так уже знаю ответ. — Пойдёшь за него?
Это помогает всем начать разговор, и не только разговор. Поцелуи и любовь, что зародились в тёмные времена, теперь будут расти и процветать, когда воцарился мир.
Наблюдать, как брат счастлив со своей любимой женой, для меня радостно, но постепенно я начинаю понимать, что и здесь мне становится тесно. Ни Ульф, ни Яра не контролируют меня, как отец, но я теперь словно не знаю, куда деть энергию, что бурлит в крови и зовёт к новым берегам. Она не даёт сидеть на месте, не даёт спокойно пить мёд и слушать песни — ей нужно движение, простор, опасность.
Однажды, сидя за столом, Яромила тихонько спрашивает:
— Значит, всё-таки решила податься в дальние земли?
Киваю и усмехаюсь, глядя на гостей, которых сегодня принимают князь с княгиней Буянские:
— Отец уступил. Да я бы и не спрашивала мнения.
— Тогда тебе стоит познакомиться с нашим гостем — Лейв, путешественник из Шведских земель. Остановился у нас, чтобы пополнить запасы перед дальним плаванием.
С удивлением смотрю сначала на Яромилу, которая представляет мужчину, а потом перевожу взгляд на него. Красивый, высокий, с небольшой долей наглости во взгляде — словно привык получать всё, что пожелает. Вызов. Обожаю!
Он кланяется, но при этом зыркает глазами, будто прощупывает оборону, ищет слабину. Интересно, интересно…
— Не тебя ли называют Лейв‑Мореход? — с интересом спрашиваю, чуть наклонив голову набок, словно изучая его. Вызов принят.
Мужчина кивает, а губы складываются в улыбку — не льстивую, не слащавую, а настоящую, дерзкую.
— Слава о рыжеволосой бесстрашной Хенрике давно перешагнула северные земли, — отвечает он, не отводя взгляда.
— И куда же ты держишь путь на этот раз? — продолжаю изучать его, будто пытаюсь угадать, какой шторм прячется за этой улыбкой.
— На край света. Хочу посмотреть, что там, — Лейв делает глоток из кубка и снова внимательно смотрит, а потом так же бесстрашно спрашивает прямо в лоб: — Поплывёшь вместе со мной?
Я не отвечаю сразу. Делаю вид, будто раздумываю, хотя сердце уже кричит «да» так громко, что, наверное, его слышат даже чайки над пристанью. Потом пожимаю плечами, будто это не самое важное решение в моей жизни:
— Ну, если обещаешь не прятать от меня штурвал… и не заставлять сидеть в каюте, когда начнётся шторм.
Лейв смеётся — громко, искренне, и этот смех мне нравится.
— Договорились. Но предупреждаю: край света не любит слабаков.
— Слабаков тут и нет, — усмехаюсь я, чувствуя, как внутри всё поёт от предвкушения. — А я люблю, когда земля уходит из-под ног.
Хенрика:
Он: - Хочешь, покажу фокус?
Она: - Воспитывать сам будешь!
Прощание
Утро на Буяне выдалось на редкость тихим — будто сам остров затаил дыхание, чтобы не спугнуть этот момент. Я стою у кромки воды, сжимаю в пальцах край плаща и стараюсь не смотреть на Ульфа и Яромилу слишком долго: если увижу, как они переглядываются, как она кладёт ладонь ему на плечо, как он чуть наклоняет голову, чтобы коснуться её волос, — то точно сорвусь на какую-нибудь колкость, лишь бы скрыть, что внутри всё сжимается.
— Ну, хватит пялиться, будто я уже утонула, не отплыв, — бурчу, когда Ульф в третий раз поправляет ремни на моей сумке, хотя они и так затянуты намертво. — Ты мне сейчас все пряжки сорвёшь.
— А если развяжутся в шторм? — огрызается он, но в голосе нет злости, только эта дурацкая, невыносимая тревога, от которой хочется одновременно обнять его и дать подзатыльник. — Кто тебя тогда спасать будет?
— Сама себя спасу, — фыркаю я, но тут же смягчаю тон: — Я же Инварсон. Мы не тонем.
Яромила подходит тихо, без суеты, и кладёт руку мне на плечо. В её глазах нет слёз — она не из тех, кто плачет на прощанье, но в этом спокойном взгляде столько тепла, что у меня в горле встаёт комок.
— Возьми это, — она протягивает маленький мешочек из грубой ткани, туго перетянутый кожаным шнурком. — Там травы. На случай, если простудишься, или если… ну, мало ли что.
Я беру мешочек, провожу пальцами по узелку, чувствуя, как в груди становится тесно. И вместо «спасибо» выпаливаю:
— Ты только не позволяй ему лезть под стрелы, ладно? Пусть лучше командует, чем сам лезет в самую гущу.
Яра усмехается, и в этой усмешке столько понимания, что я едва сдерживаюсь, чтобы не отвернуться.
— Договорились. Но ты тоже… не ищи себе приключений там, где их быть не должно.
— Где их не должно быть — там и интересно, — усмехаюсь я, стараясь, чтобы голос звучал дерзко, а не жалко.
Ульф наконец перестаёт возиться с ремнями и смотрит на меня прямо, так, как умеет только он — будто видит насквозь, до самого дна, где прячется страх перед неизвестностью.
— Если вдруг станет слишком страшно, — тихо говорит он, — просто вспомни: ты сильнее этого страха. И если вдруг станет слишком одиноко — вспомни, что у тебя есть дом. Даже если ты сама его таким не считаешь.
— Пф-ф-ф, — закатываю глаза, но сердце сжимается так сильно, что дышать становится трудно. — Ты сейчас так говоришь, будто я ухожу навсегда.
— Ты и уходишь, — спокойно отвечает он. — Но дом остаётся. И мы остаёмся.
Я киваю, потому что слова вдруг кончаются. Подхожу к нему, обнимаю крепко, так, что слышно, как стучит его сердце, и шепчу прямо в плечо:
— Не дай ей заставлять тебя варить кашу. Ты её вечно пересаливаешь.
Он смеётся, и этот смех словно снимает тяжесть с груди.
— Буду есть твою, если вернёшься.
— Я не вернусь, — говорю твёрдо, но тут же добавляю, уже мягче: — Но буду писать. Если найду того, кто согласится тащить письма через полмира.
Мы смеёмся, и в этом смехе прячется всё: и любовь, и страх, и надежда, что мы снова увидимся.
Лейв стоит чуть поодаль, не вмешивается, не торопит, но я вижу, как он поглядывает на горизонт, будто море уже зовёт его. Когда я подхожу, он кивает, без лишних слов понимая, что эти минуты — только для нас.
— Готов? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Всегда, — отвечает он, и в его взгляде я замечаю то, что мне нравится: ни жалости, ни снисхождения, только готовность идти вперёд. Рядом.
Последний взгляд на Ульфа, на Яромилу, на зелёные холмы Буяна, которые теперь кажутся мне родными, хотя я и не собиралась привязываться.
— Ладно, — выдыхаю я. — Погнали. А то море без нас соскучится.
Первые приключения
Ветер рвёт паруса, швыряет брызги прямо в лицо, и я смеюсь, потому что это именно то, чего мне не хватало: солёный воздух, грохот волн, ощущение, что земля ушла из-под ног, а вместо неё — бескрайняя стихия. Лейв стоит у штурвала, крепко держит его, будто не доверяет никому, даже ветру, и время от времени бросает на меня короткие взгляды — то ли проверяет, не смыло ли меня за борт, то ли просто привыкает к тому, что рядом есть женщина.
— Нравится? — кричит он, перекрывая шум ветра.
— Ещё бы! — отвечаю, упираясь ногами в палубу, чтобы не упасть. — Это лучше, чем сидеть и слушать, как кто-то рассказывает, какой я должна быть!
Он усмехается, и в этой усмешке я вижу что-то родное — ту самую дерзость, которая не признаёт границ.
— Тогда держись крепче! — рявкает он, и тут волна ударяет в борт так, что корабль вздрагивает, как живое существо.
Я хватаюсь за канат, чувствуя, как адреналин разливается по венам, и снова смеюсь — громко, свободно, так, будто сбрасываю с себя всё, что тянуло вниз.
А потом море меняется.
Сначала это просто тень на воде — чёрная, неправильная, будто сама вода там стала гуще, темнее. Потом воздух тяжелеет, пахнет озоном и чем-то древним, словно из глубин поднимается не просто шторм, а сама память моря.
— Что это? — кричу я, вглядываясь в горизонт, где небо и вода сливаются в одну сплошную серую массу.
— То, о чём не рассказывают новичкам, — мрачно отвечает Лейв, и впервые в его голосе я слышу не браваду, а настоящую тревогу. — Морское чудище. Или проклятие. Или просто очень злой бог, которому не нравится, что мы плывём слишком быстро.
Корабль начинает крениться, волны бьют уже не сбоку, а прямо в нос, и каждый удар отдаётся в костях. Я хватаюсь за мачту, чувствуя, как палуба уходит из-под ног.
— И что теперь?! — ору я, пытаясь перекричать рев стихии.
— Теперь держимся! — рявкает Лейв. — И молимся всем богам, каких знаем!
Но молитвы не нужны — нужны руки, сталь и воля. Я сбрасываю плащ, хватаю верёвку и начинаю вязать узел, который когда-то показал мне отец: крепкий, надёжный, такой, что выдержит даже гнев моря. Лейв смотрит на меня, и в его глазах мелькает уважение.
— Ты знаешь, что делаешь, — говорит он, и это звучит как лучшее признание.
— Знаю, — отвечаю, чувствуя, как страх превращается в азарт. — Но лучше бы ты мне помог!
Он смеётся — коротко, хрипло, но это смех человека, который не сдаётся. Хватает другой конец верёвки, и мы работаем вместе, в такт ударам волн, в ритме, который рождается прямо здесь, из хаоса.
И вдруг море отступает.
Не сразу, не по доброй воле, а будто кто-то наверху дёрнул невидимую нить: волны становятся ниже, ветер теряет ярость, небо светлеет, и на горизонте появляется тонкая полоса рассвета.
Мы стоим, тяжело дыша, мокрые, дрожащие, и смотрим друг на друга. И в этот миг между нами возникает что-то новое — не просто товарищество, а связь, выкованная в буре.
— Мы справились, — шепчу я, не веря, что это правда.
— Мы справились, — повторяет Лейв, и его голос звучит тише, но твёрже, чем раньше. Он смотрит на меня так, будто видит впервые — не просто дерзкую девчонку, а равную ему. — Знаешь, я раньше думал, что в плавание надо брать тех, кто молчит и делает, что велено. А теперь понимаю: иногда нужен тот, кто будет спорить, ругаться и всё равно стоять рядом, когда мир рушится.
Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло, не от солнца, а от чего-то большего.
— Значит, я на своём месте, — говорю, вытирая со лба солёные капли. — И не вздумай меня выгонять.
— Даже не подумаю, — усмехается он. — С тобой хоть шторм веселее.
Мы стоим так ещё немного, глядя, как рассвет заливает море золотом, и я понимаю: это только начало. Впереди — край света, тайны, битвы и, возможно, что-то ещё, о чём я пока не знаю.
THE END
Князь Мстислав:
Пир на весь мир стоял в княжеском тереме в тот день, то и дело здравицы поднимали, мед хмельной лился рекой. Гулять в Энск-граде стали пуще прежнего.
Взял слово князь Мстислав и смолкли голоса.
- Все мы сейчас словно сызнова жить начинаем. Я уж точно. Сколько тех годов осталось - об этом даже Яга не ведает, как уж я не пытал. И вот, что хочу вам сказать. Жить надобно так, чтобы на сердце легко было. А тяжесть с него снять только дорогой человек сможет...потому я...женился. Сегодня все обряды и справили.
Послышались удивленные возгласы и шушуканья. Все начали наперебой гадать кто же стал избранницей князя - то одних боярских и купеческих дочек называли, то других. Потом начали судачить, что тайно прибыла вчера дескать принцесса заморская, то ли княжна юная из дальних земель с которыми Мстислав желает заключить союз.
- Хочу представить граду и своей семье мою новую жену - Мстислав улыбнулся и указал вперед.
В пиршественный зал в пышном златом платье, расшитом драгоценными каменьями, браслетами до локтей, серьгами массивными в ушах да княжеской короне на челе торжественно вплыла знакомая женская фигура.
Кухарка, заглянув в зал и увидев ее, опрокинула в сердцах поднос.
- Прошу любить и жаловать, Веселина Петровна...княгиня Энская.
Алеша Попович:
Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь,
Любит праздники и громкий смех, пыль дорог и ветра свист.
Он был везде и всегда своим
Влюблял в себя целый свет (с)
Жаркое красное летнее солнце клонилось к закату. Вот оно коснулось самых верхушек высоченных вековых лесных елей и сосен, и засияли они будто пламенем охваченные. Но то был иной свет, добрый, несущий жизнь, а не разрушение. И земля радовалась Красну Солнышку, что напоследок согревало ее и готовилось почивать, уступая законное место на небосклоне Луне.
- Он придет сегодня - задумчиво проговорил Кощей и выпустил из деревянной крученной трубки колечко дыма.
- Ну, конечно, стоит только наливке настояться и он тут как тут - проворчала Яга, присоединяясь к нему на крыльце, но больше для вида, ведь на самом деле ей нравились такие визиты и она к ним даже готовилась.
- Будя, будя...ждем уже - Леший вихрем носился вокруг и замер на ступеньках, хихикая. Достал откуда-то кружку целиком из коры - я готов.
Скрываясь за горизонтом, солнце на прощание озарило еще раз лес своими лучами, которые становились все меньше и меньше, пока не обрели форму высокого мужчины верхом на красном коне.
- Ежки-матрешки, сияние-то убавь...избу мне сожжешь!
Величественный всадник, сияющий аки солнце, потому что и был он им - Красным Солнышком, опустил копье и спешился, будучи уже не исполинского роста. Да и конь его, хоть и остался непривычно красным, но выглядел уже вполне обычно.
Привязав коня за уздечку к дереву, всадник, шагнул вперед, широко расставив руки, становясь окончательно тем, кого они хорошо знали. Богатырем Алешей Поповичем.
- Здрасьте! Гостей принимаете?
- Наливочка есть! Наливочка! - Леший захихикал - Яга стол накрыла, заходи.
А уже потом долго сидели они на крыльце, курили, на звезды смотрели, что рассыпались над головами. Леший светлячков еще напустил, для атмосферы.
- На Буяне нынче порядок - рассказывал Алеша - Рыба-кит мне давеча хвостом махнул, когда я задержался, чтобы осмотреться. А то от самой Шамахани без отдыха. Но там солнце любят, там долго стоять можно...а вот еще одну диковину видел...
- До сих пор не могу поверить, что так вышло - задумчиво произнесла Яга, глядя на то как Алеша увлеченно рассказывает, а Леший внимательно слушает.
- Душу его на земле держало - тихо ответил Кощей - Навь не принимала. Жизни в нем слишком много было. Да и предыдущее Красно Солнышко старый уже стал, давно на покой просился...
- И ты к этому руку приложил, не так ли?
Кощей не ответил. Лишь усмехнулся Яге, налил еще ядреной жидкости из ее кувшина в кружку и присел на деревянную ступеньку Избушки рядом с Алешей.
- Ну, и как тебе на новом месте? - они чокнулись кружками и богатырь пожал плечами.
- Интересно. Столько всего за день видишь, пока весь мир обойдешь...да и за своими приглядывать можно. К Бате часто заглядываю...к братьям-богатырям, смотрю как живут, что делают...Добрыня с Мораной сына своего Алешей назвали - слышали? - Попович расплылся в довольной улыбке - Я ему лучиками свечу в колыбельку, а он жмурится ...а Добрыня добавляет...ох, что-то солнышко сегодня припекает...
Алеша погрустнел.
- Ближе мне к ним никак нельзя...а то сожгу. А ночью только такие как вы могут меня видеть...
- Замечательные создания этого мира - расхохотался Леший, а Кощей похлопал Алешу по плечу.
- Но так я их лучше оберегаю - тут же поправился Алеша и выпятил грудь - Коли лихо какое - так сверху сразу замечу. Будут жить поживать и добра наживать - я прослежу. А если кто с мечом придет - выжгу врагов дотла мигом!
- Орешник, млин!
- Чего?
- Чего-чего, орешник у избушки, глядите как разросся и подрезать не надо! - нашелся Леший - Пойду коня твоего яблочком угощу.
- Допивайте - поторопила Яга.
- И давайте плясать! - Алеша вскочил со ступенек - А ну-ка, давай-ка, плясать выходи! - и вытянул руку, приглашая Ягу.
А та вдруг засмеялась и побежала за ним, как и Кощей и Леший.
Был то дивный пляс, когда танцует сама природа, а музыка непонятно то ли инструменты играют, то ли смесь уханья совы, звона растущих рядом колокольчиков и журчания ручейка.
Плясали они долго, почти до самого рассвета. До той поры, пока настанет время Алеше вновь на коня садиться и землю Солнышком Красным освещать. Некоторые говорят, что до сих пор они там пляшут на той поляне у Избушки на курьих ножках.
Софья Мстиславовна:
После свадьбы отца с Веселиной оставаться в княжеском тереме не было веских причин. Собираясь в дорогу, читай неизвестность, Софья была задумчива и смиренна. Вот как всё складывается – разлетаются птенцы из родового гнезда. Больше нет здесь детских смеха и шалостей, нет рыданий от разбитых коленок и колыбельных. Будут?
Авдотья, кажется, переживала из-за предстоящей поездки гораздо больше. Она собирала сундук с вещами и ничего не могла в нем уместить.
– Как же так, Софьюшка? Как же так? Князь Мстислав обещал мне приют на всю жизнь, навсегда разрешал здесь остаться. Верой я ему служила, за тобой и старшими детками приглядывала. А теперь, получается, не нужна я больше в Энск-граде.
Княжна лишь засмеялась тихо на эти слова.
– Нужна, нянюшка! Еще как нужна! Вот доберемся до дедушки, сохранив приличия, поглядим что там и как, не по нраву будет, вернемся. А коли я остаться решу, отвечу согласием на брачный союз, ты сама решишь где быть. Со мной там остаться или сюда вернуться. Договорились?
Слёзы выступили на глазах Авдотьи.
– Да куда уж я без тебя теперь, егоза? Где ты, там и я. Считай, часть приданого. Буду твоих детей няньчить.
Снова Софья засмеялась тепло, обняла свою кормилицу. Хоть и дала выбор, сама не представляла жизни порознь.
– Что ж, завтра утром нас ждёт путь-дорога. Заканчивай сборы, а я пока прокачусь на Муне по родным местам. Попрощаюсь с парком, рекой и лесом.
Оставив Авдотью, Софья направилась в конюшню. Потрепала приветственно коня, приложила лоб к гладкой шерсти, прошептала признаваясь другу:
– Ох, Мунушка, что будет! Боязно мне, страшно от неизвестности. Ноги невидимыми цепями связаны, не хотят идти. Держат здесь. Будто оставаться и ждать чего-то я должна. Только единственный, кому бы рада была, при смерти. Или уже за чертой. От того, что мне сие неведомо, лишь хуже становится. И вообще, думать и переживать надо о другом, а всё существо моё к Волконскому княжеству направлено. Всё равно, что будет со мной. Лишь бы Борис был живой и счастливый.
Не ответил ничего Мун на эти слова, только головой потряс в нетерпении прогулки. Вскочила на него Софья и сразу пустила коня в галоп, через скачку выплескивала то, что на душе скреблось и ныло. В себя пришла только, когда весь парк объехали, вдоль реки пробежали и в лесной полосе очутились. Давая продыху Муну, спустилась Софья, присела на большом камне, принялась волосы, что от быстрой езды растрепались, по-новой заплетать. Справившись, голову подняла и вскрикнула от неожиданности.
Перед ней стоял большой серый волк.
Его светлые глаза сверкали в свете уходящего солнца. И увидела в них княжна не желание ее сожрать, а будто бы искреннюю радость от встречи. Сердце ее возликовало, решив, что перед ней волк из сна, которого она каждую ночь продолжала лечить и обхаживать, однако это был не он.
Софья Мстиславовна:
Я бы натравила
На тебя всех волков,
Я бы помогла
Упасть тебе с обрыва,
Но я не могу подумать
Плохо о тебе.
В моей голове
Ты всё равно красивый.
UGLI – Волки
Волк развернулся с явным намерением уйти, поэтому София не сдержала просьбы:
– Постой!
Тот не послушался и скрылся за деревьями. Расстроенная непонятно чем Софья оглянулась, чтобы найти коня. Тот стоял неподалеку и спокойно жевал траву.
– Мун, пора домой. Пошли, мой хороший.
– Не торопитесь, ваше сиятельство, – раздался знакомый мужской голос. Из-за деревьев вышел Глеб, низко поклонился и приветливо улыбнулся. – Уделите мне несколько минут, долгую дорогу я проделал, чтобы вас увидеть.
Княжна удивленно охнула и бросилась к знакомцу как к родному братцу.
– Как он? Жив? Князь Аркадий еще до свадьбы отца писал, что состояние его худое. Ну почему же вы его увезли? У Яромилы вода живая есть. Мы бы спасли его, обязательно спасли, – заламывая руки и переходя в крик, негодовала Софья.
Глеб попытался успокоить девицу.
– Собственно за этим я здесь, ваше сиятельство, просить спасти Бориса. От лица Севериных и всего княжества. Только вы можете ему помочь.
Софья ничего не понимала.
– Я? Но как? Яромила воду увезла на остров Буян. Могу попросить батюшку корабль снарядить, но когда ж это случится! У нас нет драккаров быстроходных как у викингов. А Борис и так столько времени балансирует между жизнью и смертью… – чуть не плача от отчаяния проговорила княжна.
– Не нужна вода живая, ваше сиятельство. И яблоки молодильные тоже. Одна любовь ваша нужна Борису, чтобы излечиться. Поедете со мной в княжество Волконское? Сейчас же. По пути расскажу подробности.
Не ожидала дочь Мстислава такого предложения. Растерялась, головой завертела будто в поисках того, за что можно зацепиться, чтобы обрести устойчивость. Но вокруг только деревья да кустарники росли.
– Мне же ехать завтра к дедушке надобно, женихов он мне приглядел в своем княжестве…
Рассмеялся громко Глеб, птиц лесных пугая.
– Не будет вам люб никто и никогда кроме Бориса Северина, ваше сиятельство. Тут к Яге гадать ходить не надобно… Коли скажу как волка из сна от ран вылечить, поедете?
Встрепенулась Софья, широко глаза распахнула.
– Откуда знаешь, Глеб? Признавайся! Заколдовал меня, может, дурман-травой своей опоил?
Рассмеялся снова гость иноземный, стал рубаху с себя скидывать.
– Не нужны вам были настои и заговоры, чтобы в Бориса влюбиться. Волк его признал вас как пару свою, сниться стал, так как человек не давал на глаза показаться... Коли стеснение чувствуете, отвернитесь, ваше сиятельство. Докажу вам, что живут в Волконском княжестве люди-волки, то есть оборотни.
Закрыла глаза Софья, а когда открыла, увидала перед собой волка, которого остановиться просила минуту назад.
– Это невозможно… – прошептала княжна и без чувств опадать начала. Подставил свой бок зверь, чтобы не поранилась девица, перекинулся обратно, штаны натянул и начал аккуратно в чувства девицу приводить.
– Неужто вы поверили, что у батюшки вашего есть стая дрессированная? Коли так, то почему до битвы о ней не слыхивали? – улыбаясь, спрашивал. – Только не рассказывайте его сиятельству, что я своей красотой вас до обморочного состояния довёл, – засмеялся тихонько. – Ну так что, поедем спасать Бориса? – сменил тон на серьезный.
Присела Софья, на коня ждущего команды хозяйки взглянула.
– Отогнал он меня словно муху, ранил до самого нутра, только не будет мне покоя, если умрет, а я помочь даже не попыталась. Не смогу жить спокойно.
– Причины на то были веские, ваше сиятельство, – встал на защиту Бориса Глеб. – Незадолго до приезда в Энск-град убили его возлюбленную Мирославу, как княжич считал, одну на всю жизнь данную.
Поднялась Софья, отряхнула подол от травы, отвечала сердито и с расстройством.
– Я отцу не стала мешать строить новые отношения, не прокляла за то, что верность перестал хранить матушке, неужто не поняла бы Бориса?
– У людей всё проще, ваше сиятельство, – отозвался Глеб, помогая на коня взобраться, – расскажу вам что знаю на первой же остановке… Прихватите мою одежду, коли не сложно. И говорите сразу, ежели устанете.
Обернулся волком и двое в путь двинули. Только тогда поняла Софья, что будут волноваться в тереме, искать ее, но назад воротиться не стала. Чем быстрее доберутся до Севериных, тем больше шансов Бориса спасти. Только этого она сейчас всем сердцем желала. Даже если тот снова отвергнет.
Князь Мстислав:
Спасибо княгине моей, Веселина Петровна тут сделала закупку парфумов для каждого из вас. Поставщик надежный, он еще Алеше свои творения продавал. Заверил князя, что исправился)
Вольга Святославович:
А после…
Ну что сказать, когда с врагом разобрались: «Конкурсная программа удалась на славу! Отгуляли так отгуляли! Люлей раздали знатно всем. После такого сразу начинается генеральная уборка и сдача денег на ремонт после "веселья", что кажется правильным». Много всего надо будет восстанавливать, и не только это.
Когда были улажены основные и другие дела, решил отправиться с Добрыней на его свадьбу к нему в деревню. Хоть так поддержу друга, а то эх… прям был бы…
Путь наш прошел спокойно и доехали без особых приключений.
А сама свадьба прошла почти «в узком семейном кругу», скромно, но со вкусом.
Каждый из гостей пожелал много разного, вот некоторые тосты:
«Тост за то, чтобы каждый день вы находили время друг для друга и радовались мелочам!» — от девушки.
«Вы прекрасные, чудесные, восхитительные, изумительные, пленительные, невероятные, умопомрачительные, обворожительные, блистательные! Так выпьем же за молодоженов, ради которых пришлось купить словарь синонимов!» — от молодого человека.
«Любовь освещает путь… в бесконечность»[1] — женщины.
«Сила, как известно, не в деньгах, а в правде. А правда в том, что самое важное в жизни каждого человека — семья. Этот тост за ваш правильный выбор!» — от дружинника.
— Говорят, что один известный чужестранный писатель[2], написал самый короткий в истории литературы трогательный рассказ. Я тоже буду краток: выпьем за ваш крепкий союз! – от меня.
Праздник шел своим ходом, где-то после тостов был конкурс, а-ка показ моды с овощями. А что? С ними тоже можно делать интересное и вызвать улыбку. Особенно, если участники каждый на свой лад это делают, с присущей им индивидуальностью и случаются казусы.
Ну и не обошлось торжество без народных парных переплясов и «Калинку» вспомнили.
И потом настало время дарить подарки. А то скоро, если не все, то многие могут лечь спать, там, где сидят, или во что едят.
Когда очередь дошла до меня, то достал нечто круглое с рисунком на нем (делалось по пути из подручного материала, но вышло так… мило, забавно и со смыслом!
– Обычно самые важные вещи нельзя увидеть глазами – их можно только почувствовать. Но иногда хочется, чтобы чувства обрели форму.
Этот семейный портрет – не просто декор (еще бы заговоренный на хорошее). Это история двух людей, переплетенная в тонких линиях проволоки. Он создан, чтобы запечатлеть момент близости и ту самую невидимую связь, которая делает пару семьей.
Сочетание холодного металла и живого дерева – как метафора отношений: прочность и гибкость, строгость и уют, – речь сказал, так сказал. Аж сам проникся. Еще прям бы слезу мужскую и скупую пустить, и всё… Но сдержался, буду еще «сырость» перед всеми разводить.
Как скажет кто-то из гостей: «Данный портрет из проволоки на берёзовом спиле – это новое прочтение классического портрета. Ничего лишнего, только контуры, эмоции и природная текстура дерева. Смысл: бесконечный».
А, да еще молодой паре вручили документы с красной печатью и их подписями, датами. Так что не хухры-мухры, всё серьёзно и официально! Чтобы не подумали!
Но почти в самом конце празднования случился «гвоздь» (точнее, разнос традиционного и веяние иноземного) программы (не без моего вмешательства и доли магии). Он был ярким, энергичным, бесшабашным танцем под быстрый ритм. Это пляска до седьмого пота. Это как бить в барабан, который заставляет ваше сердце стучать быстрее. Хочется прищёлкивать пальцами в такт и пуститься в отрыв. Он пробуждает жизненную силу внутри, которая должна плясать от радости!*
Было сказано дружное: «Ух, это было нечто!» «И такое не забудешь!»
За сим откланялся. Тамада дело сделал и пошёл.))
[1] Слова взяты из дорамы: «Киберкраш: Влюбиться в твою улыбку» (2021).
[2] Это Эрнест Хемингуэй - американский писатель, журналист и военный корреспондент. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1954). На счет его самого короткого в истории литературы трогательного рассказа до сих пор нет однозначного ответа правда это или плагиат, и писал ли в действительности Хемингуэй этот рассказ? Якобы писатель был автором «самого короткого трогательного рассказа», состоящего всего из 6 слов и написал он его на посиделках «Алгонкинского круглого стола» (это своего рода клуб творческой интеллигенции США, состоящий из писателей, сценаристов, актеров). «Написать самый короткий трогательный рассказ» это была тема одного из споров. Победитель получает денежный приз, все присутствующие скидываются по 10 долларов. В этот день победителем стал Эрнест Хемингуэй с рассказом: «For sale: baby shoes, never worn» («Продаются детские ботиночки. Неношеные»).
P.s. Дабы увидеть показ моды, включите Впн.
* Песня в конце: Naatu Naatu (исполнители: Kaala Bhairava, Rahul Sipligun, M.M. Keeravani; саундтрек к фильму RRR, 2022 год).
«RRR: Рядом ревёт революция» — это индийский эпический боевик 2022 года режиссёра С.С. Раджамули. Жанр: боевик, драма, исторический.
"Наату" означает "этнический, народный, несущий черты уникальности.
P.s.
Друг, если что, оно как-то само вышло. Не надо в кабинет 305 ходить. За него страшно.)))
Софья Мстиславовна:
Первая остановка случилась уже поздним вечером. Софья видела, что Глеб готов бежать еще, но сама уже падала от усталости. Да и Мун, привыкший к коротким прогулкам, не ожидал подобного марафона.
Остановившись около небольшого озерка, путники привязали лошадь и развели костер. У Глеба в кармане оказался кремень. Заиграли искорки, потянулся ароматный дымок от добытых и ощипанных оборотнем перепелов.
– Простите отсутствие соли, ваше сиятельство, – стушевался Глеб, подавая ветку с нанизанной дичью. – Привык питаться как волк, вечно забываю.
– Ерунда, – отмахнулась Софья, поедая птицу. Та оказалась на редкость вкусной и питательной. Запив поздний ужин водой из озера, княжна почувствовала, что готова уснуть прямо тут, в траве. Однако нашла силы дойти и лечь недалеко от Муна на импровизированное ложе из листьев и веток, а спустя минуту почувствовала, что рядом устроился волк, обогревая ее левый бок. И как бы ни хотелось узнать более про Бориса, сон сморил быстрее, чем задала свои вопросы.
Проснулась княжна от солнечного света, что слепил глаза и запаха ароматного травяного чая с черничным пирогом, крынки со свежими сливками и горшочка с пшенной кашей.
– Сбегал до ближайшей деревни, – пояснил Глеб, – потом расплачусь. Люди помнят, что Волконские честные и порядочные. А узнав, что кушанья для дочери князя-освободителя Мстислава, расстарались с вашим завтраком.
Обрадовалась Софья, довольна осталась всем предложенным.
– Теперь меня Мун везти не сможет, – засмеялась, поглаживая живот.
– Конь ваш, ваше сиятельство, зовется Луной у дальних путешественников. А она оборотням всегда как матушка заботливая.
– Но ведь я просто человек, – наконец, озвучила одни из своих сомнений София. – Вдруг не приживусь я у стаи, не по нраву придусь Севериным… – Рассмеялся тут Глеб, зубы белые и ровные демонстрируя. – Ну, не смейся. Ты мне ведь так и не рассказал ничего про пару, волком признанную.
Собрал посуду оборотень, на берегу оставил, как с деревенскими условился.
– Как спалось, ваше сиятельство? Сны видели?
Помрачнела Софья, плечи опустила, как на коня взобралась и поводья расправила.
– Волк всё так же от ран мучается. Неподвижен. Хрипит, а не дышит. Я уже и так к нему, и этак, многих удалось во время битвы излечить, а его не получается.
– Он и не сможет излечиться, пока разум Бориса-человека задурманен камнем Грёз. Пока не придет в этот мир и не будут раны сами заживать как по волшебству. Только вы, ваше сиятельство, позвать волка сюда можете. Только ваш голос он услышит, потому что вы для него истинная, то есть самая-самая. Больше, чем любимая. Больше, чем избранница. Свет и целый мир. Солнце и Луна. Огонь, вода и ветер. Это так не объяснить, можно только почувствовать. Ведь уже вы тоже волка приняли, пусть во сне, но запечатлились с ним, стали якорем. И места вы рисовали наши, недалеко от селения Севериных. На поляне той волчат учат мышек ловить, а на дереве следы когтей не только Бориса, но и Мирославы. Место это их было изначально. Но раз волк вас привёл туда, значит, не только их. Теперь и ваше.
– Ох и боялась я его вначале, Глеб, – призналась княжна. – То как зыркнет из-под корней, то как за венком моим в реку сиганет! И каждый сон ко мне являлся, каждую ночь! Поняла я в итоге, что всё не просто так, навстречу пошла. И ведать не ведала, что Борис это, гость с княжества соседнего.
– Поспешим, княжна. Время дорого, судя по вашему описанию сна.
Осталась позади деревня, завилась дорога песчаная, безлюдная. Обратился Глеб, быстрее побежали конь с княжной и волк. Кто бы видал со стороны, замер бы любуясь картиной той.
Морана:
Пейзаж вокруг почти не изменился: те же пологие холмы, поросшие ковылём, та же серая лента дороги, убегающая вдаль, те же редкие берёзы, что будто сторожили путь. Но для Мораны всё словно перевернулось. Каждый поворот, каждый куст, каждый камень теперь отзывался в груди не просто видом — а воспоминанием, острым, как лезвие, и тёплым, как глоток мёда в морозный день. Сидя на Бурушке впереди Добрыни, она словно листала альбом памяти — только страницы в нём были не из бумаги, а из мгновений, запахов, прикосновений, слов.
Вот её первый приезд в Энск‑град: пыль под копытами, ветер, бьющий в лицо, и сердце, колотящееся где‑то в горле от смеси страха и восторга. Вот первый вызов у самых ворот, когда Буян показал, на что способен. Потом — её личный вызов со щитом. Она тогда ещё не знала, что уже привлекла внимание богатырей, что чьи‑то глаза следят за каждым её движением, оценивают, запоминают. А затем — разговор у князя и небольшой спарринг. Она помнила, как сжимала рукоять меча, как мышцы горели от напряжения, а в груди разгорался азарт.
А потом она увидела его. Сначала столкнувшись на лестнице, а потом и в горнице князя, со спины — высокий, статный, держится спокойно, будто весь мир ему по плечу. Затем услышала, о чём говорил богатырь князю. Помнила, как закипела ярость в ней при этих его словах — он тогда казался ей чересчур самоуверенным, слишком спокойным, будто всё уже решено без неё. Злилась тогда Морана долго, почти весь пир, что устроил князь. До того самого момента, когда богатырь петь начал. В тот миг словно все исчезли в тереме: и княжьи дочери, и дружинники, и даже сам князь — остался только он и его голос, низкий, густой, проникающий под кожу. Сердце Мары сперва замерло, а затем забилось с удвоенной силой, будто хотело вырваться навстречу этому звуку.
Потом Алёшка‑баламут вытащил всех танцевать, и это тоже было весело. Морана помнила, как кружилась, смеялась, как щёки горели от ветра и радости, и как в какой‑то миг их взгляды с Добрыней встретились поверх голов гостей — и в этом взгляде было уже не раздражение, а что‑то новое, тёплое.
— О чём думаешь, радость? — тихо прошептал Добрыня, невесомо касаясь губами её уха. От этого шёпота по спине пробежали мурашки, и Морана на секунду закрыла глаза, чтобы удержать это ощущение.
— О колодезной водице, — усмехнулась она, чуть поворачивая голову и глядя в его зелёные глаза, в которых плясали озорные искры. — Вспомнила, с каким выражением ты проснулся тогда, соня.
Она рассмеялась тихо — и тут же вскрикнула, когда он защекотал её по рёбрам. Смех вырвался наружу, звонкий, живой, и на мгновение всё вокруг снова стало таким, каким было до битв, до ран, до потерь — простым и счастливым.
Сложно поверить, что любовь может быть такой: когда двое просто встречаются и понимают, что уже не смогут друг без друга.
Вспомнилось Моране и путешествие на драккаре, и то, как любимый чуть не упал в воду к этим кровожадным селёдкам. И тогда же случился первый из множества поцелуев. Она тогда не думала совсем, правильно делает или неправильно — просто поддалась порыву, и он сработал, как искра, зажигающая пламя. А после были уже другие поцелуи — вполне себе настоящие и желанные, от которых кружилась голова и слабели колени.
«Раскисла совсем с этим богатырём», — мотнул головой Буян, шагающий рядом. Протянув руку, Морана наклонилась и потрепала по шее своего жеребца.
— Ты радоваться должен, никто тебя в яблоках не ограничивает теперь.
«Яблоки — это другое», — будто услышала она его фырканье.
Усмехнулась Морана, накрывая руки Добрыни, что удерживали поводья коня. Его пальцы были сильными, мозолистыми, надёжными — такими, за которые хотелось держаться, даже когда весь мир рушится.
— Буян говорит, с тобой я стала слишком мягкотелой.
— И мне нравится определённая мягкость некоторых частей твоего тела, — хмыкнул Добрыня, и в голосе его слышалась та самая игривая дерзость, которая всегда заставляла её сердце биться чаще.
— Добрыня! — она попыталась возмутиться, но смех снова прорвался наружу.
— Но это же правда! — он не стал оправдываться, и в этом тоже была его прелесть — он не прятался, не притворялся, был настоящим.
И рука его опустилась на живот Мораны, поглаживая, и словно бы случайно выше поднялась, сжимая упругую плоть. Но богатырю хватило благоразумия, хотя Мара теперь отчётливо чувствовала, что не без труда оно даётся ему, остановиться на этом.
Зато это прикосновение запустило цепочку новых воспоминаний.
Вот они у реки, где Моране удалось уложить Добрыню на лопатки, прямо в высокую траву. Он тогда смеялся, а она торжествовала, пока он одним ловким движением не перевернул её, и вот уже она лежала, глядя в его глаза, а он склонялся к ней, и поцелуи становились всё менее осторожными, всё более жадными. Тогда казалось, что всё случится именно на реке. Но, как оказалось, там был только разогрев. Ночь, что они провели вместе, ночь, что сделала невозможным возврат назад. Да никто из них и не думал возвращаться. Теперь Морана знала, как бывает, когда муж и жена остаются наедине. И скоро она станет законной женой Добрыни, чтобы ни у кого и вопросов не возникло, если вдруг из дома будут слышны разные «охи» и вздохи.
Морана чуть повернулась и потёрлась лбом о бороду любимого, словно даже это малое касание было признанием в чувствах, способом сказать без слов: «Я рядом. Я люблю тебя». Руки богатыря сильнее сжали её на секунду, крепко, до лёгкого покалывания в рёбрах, а после Добрыня ослабил хватку, но Бурушку теперь держал за поводья одной рукой, а второй обнимал за талию деву, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет, растворится в воздухе.
Сватовство Добрыни было одновременно и ожидаемым, и неожиданным. Едва лишь оправилась Морана от ранения — спасибо снова Вольге, как всегда помог, залечил быстро рану от стрелы. Морана тогда, конечно, наслушалась ворчания и выговоров Добрыни: сначала терпеливо кивала, потом начала огрызаться, а потом вдруг увидела, как в его глазах мелькает не злость, а страх — настоящий, глубокий, от которого у него дрожали руки, когда помогал ей надеть обратно рубаху. И весь гнев тогда испарился, а сердце защемило от нежности и любви к нему.
Поэтому, когда князь хитро взглянул на них и сказал, что ждёт большой пир, Добрыня, слегка краснея (или не слегка), спросил, согласна ли она быть его суженой. Очень уж хотелось Маре подразнить немного богатыря, поэтому она напустила на себя самый задумчивый вид, какой только могла, пока не увидела в его глазах панику — ту самую, от которой у него слегка дёргалась бровь.
— Конечно, да! — кинулась она ему на шею, целуя при всём честном народе. Рядом раздавались крики, хлопанья в ладоши, кто‑то свистел, кто‑то хохотал, но это уже был лишь фон. Любимый предложил ей стать семьёй. И она приняла это предложение не как дар, а как клятву: быть рядом, защищать, любить, даже когда мир рушится.
Но гулять свадьбу решили не слишком шумно. Всё же веселье — оно такое себе, когда во многих домах траур по погибшим. И когда Добрыня предложил поехать в деревню, она согласилась. Пусть будет тихо, пусть будет просто, но зато — их.
Им всем не хватало Алёши. Его смеха, его шуток, его вечного «а давайте сделаем вот так, будет весело!». Морана иногда ловила себя на том, что ждёт, вот сейчас он выскочит из‑за угла, подмигнёт и скажет что‑нибудь нелепое, от чего все рассмеются. Но он не выскакивал. И от этой тишины, от этой пустоты, которую не заполнить никакими воспоминаниями, сердце сжималось в тугой узел. Но жить дальше надо было. Алёшка первым бы сказал: «Ну чего нос повесила? Вперёд, покажи им, на что ты способна!»
На утро перед отъездом, открыв дверь дома Никитича, нашла Морана корзинку. А в ней — красивое лоскутное одеяло. И записка с пожеланиями всегда мириться под ним. Морана улыбнулась, но в этой улыбке было и что‑то грустное — будто кто‑то знал, что впереди будут ссоры, будут тяжёлые слова, будут моменты, когда хочется уйти и хлопнуть дверью. Но под этим одеялом всё снова станет на свои места.
— Что там, любимая? — Добрыня подошёл сзади, обнял её за плечи, и она прижалась к нему, вбирая в себя его тепло.
— Светорада нам подарила одеяло, словно знает, что оно нам понадобится.
— Дай‑ка взглянуть… — богатырь достал его, разворачивая, а Морана охнула от красоты. Из лоскутов было сложено солнце красное, распускающее лучи во все стороны, будто хотело осветить даже самые тёмные углы их будущего дома.
— В записке сказано, что оно должно мирить нас.
— И это правильно, — усмехнулся Добрыня, аккуратно складывая одеяло к остальным вещам. — Под ним самое верное примирение бывает.
— Добрыня! — она и хотела бы злиться, но невозможно не согласиться с этим. Ночи горят огнём, ночи жарче огня.
— Вот и проверим, — он обнял и поцеловал нежно, так, что у неё подкосились колени. И Морана сдалась, обнимая его за плечи широкие, чувствуя, как его сердце бьётся в такт её собственному.
Дорожка сделала поворот, и из‑за холма показалась деревушка. Дома стояли тихо, будто прислушивались к приближению гостей. Дымок из труб тянулся к небу, собаки лаяли где‑то вдалеке, и воздух вдруг стал другим — домашним, пахнущим хлебом и сеном. Внезапно Морану охватило волнение, холодное, колючее, которое пробиралось под кожу, под уверенность. А вдруг не по нраву будет она матушке Добрыни? Вдруг та хотела ему в жёны тихую и спокойную девушку, как Купава или младшая княжна — ту, что не спорит, не лезет в бой, не командует лучниками? Морана представила, как смотрит на неё будущая свекровь — строго, оценивающе, — и внутри всё сжалось от страха.
Добрыня будто почувствовал, как она напряглась. Он чуть наклонился, шепнул ей на ухо:
— Она полюбит тебя. Как и я.
И этого хватило. Морана глубоко вдохнула, выпрямила спину и улыбнулась — не для него, не для деревни, а для себя.
Это ещё не эпилог! Любовь моя, я даже имени твоей маман не знаю! ну вообще ужас ужасный!
Вольга, спасибо что согласился ехать с нами, спасибо за подарки, поржала над сертификатами. Но вопрос, остальное между руками и ушами почему не страхуется? Там тоже есть жизненно необходимые мне части тела Добрыни XDD До свадьбы и конкурсов ещё доберусь. Будет вам лопанье шариков опой)))
Света, спасибо за одеяло, мужчины редко замечают красивые подарки. Но я оценила красоту.
Ещё забыла! Князь, духи по рекомендации от Алёши что-то вызывают у меня сомнения, но всё равно благодарю *а сама прячет от Добрыни флакончик, пока не протестирует где-нибудь не на нем не отдаст*
Вольга Святославович:
Наш специальный корреспондент вернулся из, так скажем, командировки, от которой у любого волосы встали бы дыбом и рот открылся, а может, и челюсть упала. Пока другие пишут о погоде и ценах на дрова, «Новая береста» отправилась туда, где решаются судьбы сказочного мира. В свежем номере «Новой бересты» — сенсационный материал о том, как Баба-яга, Кощей Бессмертный и Леший оказались на передовой защиты наших рубежей от Орды.
🔥 Баба-Яга: оказывается, ступа — это не просто транспорт, а высокоманевренный аппарат с реактивной тягой на... Владелице самой известно, и секрет она не раскроет (да и ладно). Особенно если правильно настроить метлу! Эта женщина летала как небесный каратель, защищая родные земли. Глядя на это, пусть и на расстоянии, можно дать ей звание «воздушный ас из избушки на курьих ножках», когда ступа становится грозным оружием. Ее хозяйка — закон. И этот закон суров: «Кто с мечом пришел, тот в лесу и останется».
💀 Кощей Бессмертный — это воплощение фразы: «Гнев бессмертного». Пока враги пытались понять, почему их атаки не наносят урона, Кощей методично и быстро действовал своим ледяным мечом; он, как ветер, проходил сквозь строй «татарского ига» — сила, которой, казалось, нет равных. В народных преданиях, которые сложат позже, будет воплощением «неубиваемой» воли. Грозный защитник границ.
🌳 Леший: лесной дух, воплощающий волю и мощь первозданной природы, призвал к действию силы чащи для противостояния пришедшей угрозе. Он пробудил спящую энергию деревьев. Какому стражу векового бора понравится, когда чужак приходит к нему явно с плохими намерениями и нарушает законы природы? Конечно, гнев хозяина лесов будет как в той фразе: «Сегодня я поговорю с захватчиком языком дубины (и не только)! За мной, друзья!» [1]
Также он настоящий мастер маскировки и управления ландшафтом. По словам очевидцев, целые отряды Орды просто «терялись» в трех соснах, которые Леший переставлял местами в режиме реального времени. А фраза «Ау, заблудились?» стала самым страшным звуком для захватчиков.
«Это не сказки, это суровая реальность, — делится наш спецкор. — Когда видишь, как в едином порыве действуют столь разные силы (природы, тьмы, те, что отвечают за границу между мирами), понимаешь: “вот он, скрытый (используемый только в особых случаях) огромный оборонный потенциал”. О нем песни могут даже слагаться, что будут “из уст в уста” передаваться. Спрашивайте в киосках у лесных опушек».
🐾 Ну и отдельно отметить хотим «Воеводу Мура». Кто это? Многим известный кот Василий. То, как он сказал витязям: «Встать в строй!» и скомандовал: «Вперёд!», прямо надо в пример ставить. Если бы не его предводительство, распушенный хвост, подобно знамени, его изданное грозное «МЯУ», так что у супостатов дрожали коленки, то… лучше не думать, что противник сделал бы… Прямо так и просится названия для рассказов: «Хвостатый стратег: Легенда о великом походе» или «Последний рубеж: Война под предводительством кота».
И подумаешь, что это его фантазии, а на деле все было иначе. Главное — мыслить широко и далеко!
[1] Цитата целиком: «Сегодня я поговорю с Изенгардом языком дубины и камня! За мной, друзья! Энты вступают в войну. Возможно, мы обрекаем себя на гибель, и это будет последний поход энтов». «Властелин колец: Две крепости» (The Lord of the Rings: The Two Towers) — приключенческий фильм в жанре эпического фэнтези, режиссер Питер Джексон, 2002.
P.s. Благодарю за духи. Пригодятся.
Морана, страховка «особо важных частей тела» мужа по умолчанию предусмотрена, так что можно выдохнуть. Все будет исправно.))
Софья Мстиславовна:
Софья и Глеб шли весь следующий день, переночевали в доме мельника, который накормил их овсяным киселем и утром снова двинули в путь. Тормозила их не только необходимость остановок для отдыха Муна и княжны, но и то, что на оживленных участках дороги волк был вынужден становиться человеком и идти пешком. Наконец-то впереди показались леса Волконского княжества. На границе их встретил отряд из трёх оборотней, один из которых тут же побежал к Севериным докладывать о скором прибытии дочери Мстислава.
Софья с почти детским интересом и искренним любопытством разглядывала здешние места, отмечая сходства и различия с Энск-градом и его территориями. Волконское княжество находилось на север и запад, шире по площади, как рассказывал провожатый, а больших городов в нем отродясь не было, так как оборотни привыкли жить в небольших поселениях. Климат здесь был более влажный и холодный, но не столь суровый как у викингов.
До поселения, где жил князь Аркадий идти пришлось еще полдня. Совершенно вымотанная долгой дорогой, Софья все же не забывала о конечной цели путешествия и подгоняла Муна. Однако сразу увидеть Бориса ей не позволили.
Князья Волконские встретили Софью на пороге терема будто родную дочь. Расцеловали в щеки, заобнимали, засыпали похвалой. Сыновья их были более сдержанны, но тоже не преминули подойти, обнять, высказать свое одобрение и радость по случаю знакомства.
– Нельзя тебе пока к Борису, милая, – увещевала княгиня, направляя гостью к банной постройке, где уже вовсю дымились берёзовые дрова в печах, а на столе блестел округлыми боками самовар, заполненный колодезной водой и еловыми шишками. – От тебя Глебом за версту разит, что понятно, однако же волки сильно на подобное могут среагировать. Пара должна пахнуть собой, а лучше своим единственным. Для того и метка делается. Ну да ладно, всё тебе расскажу по очереди. А пока ступай в парильню, там девицы за тобой поухаживают, вениками дубовыми дорожную пыль выбьют, мылом цветочным обмоют, причешут и переоденут по-нашему. Борис утром увидит, глаз оторвать не сможет, – добавила в конце с доброй улыбкой.
Повиновалась Софья чужому указу, самой хотелось смыть с себя усталость, до скрипа и розового цвета кожу натереть мочалкой. Девицы оказались дочерьми знатных вельмож и купцов, большую честь им оказали, позволяя встретить будущую княжну Волконскую. Будто бы это был уже вопрос решенный. Быстро сдружилась княжна с девицами. Ни от одной ни ревности, ни зависти не почувствовала.
После бани и чая и плотного ужина провели Софью в покои для гостей, уложили на перину мягкую, заверили, что отправили князю Мстиславу сообщение. Со спокойным сердцем тотчас уснула княжна на новом месте. И жених ей приснился, конечно же, в одной из своих ипостасей. Будто чуял волк скорую встречу, смог глаза открыть и хвостом пару раз о землю ударить. Софья же от такой большой малости рыдала на его шее до самого пробуждения.
Проснулась, когда в горницу постучала матушка Бориса.
– Пора, милая. Аркаша говорит, ждать больше нет надобности. Этой ночью Луна с Солнцем танцующая новой обернулась, значит, и у сына нашего глава жизни новая должна начаться.
Софья Мстиславовна:
Комната Бориса находилась в другом крыле терема и выходила окнами в сторону леса. Если бы можно было описать ее двумя словами, то этому месту подошло бы название «роскошное логово». Посреди лежал цветной ковёр тонкой работы, на окнах висели шторы из плотной парчи, на добротном письменном столе стоял тяжелый бронзовый подсвечник с головой волка. В углу комнаты высился шкаф с зеркалом в полный рост. Княжич лежал на огромном ложе, заправленном белоснежным, накрахмаленным бельем и выглядел скорее мертвым, чем живым. Софья помнила его лицо строгим, с острыми скулами и полными губами, сейчас же щеки Бориса будто втянулись, а нездоровая бледность оттенила темные, раскиданные по подушке волосы.
– Проходи, милая, не бойся, – увещевала княгиня, видя замешательство девушки. – Он нас не слышит. Сейчас ему кажется, что он где-то не здесь. Таково действие камня Грёз.
Софья сделала несколько шагов вперёд и остановилась около окна. Солнечный луч просочился сквозь стекло и мягко коснулся руки в знак поддержки.
– Мы думали, что сын прибегнул к действию подавительного порошка, – вмешался в разговор князь Аркадий, – ждали, когда тот закончит действовать и волк проснется. Начнет сам себя лечить. Однако все сроки вышли, а этого до сих пор не произошло. Тогда мы позвали лесного духа, друга оборотней, знающего мир волшебства лучше любого из нас. Он и рассказал про камень Грёз из Лукоморья. Это артефакт, который позволяет существовать в иллюзиях, видеть миражи и не выходить из них, пока обладатель того не захочет.
Софья не понимала зачем существует подобное, ведь нет ничего лучше настоящего, любая сладкая ложь уступает правде.
– Борис не хочет возвращаться в мир, где нет возможности быть с тобой, Софья, – добавил княжич Игнатий, который хорошо понимал, что такое торг, в том числе с судьбой. – Точнее, он выбрал несуществующий мир с тобой, при этом убивая себя настоящего здесь.
Софья почувствовала, что по ее щекам начинают ползти солёные слёзы. Зачем он так поступил? Вопрос не был произнесен, но, видимо, отразился в ее глазах и князь Волконский дал на него ответ.
– Он думал, что признав тебя, предаст память Мирославы. К тому же с самого детства ему рассказывали о том, что оборотни – однолюбы, есть только одна истинная, которую необходимо найти. Некоторым это не удается и тогда они становятся одиночками, уходят из стаи в лес, чтобы раствориться в нем полностью. Мы с Глебом перерыли всю библиотеку в поисках подобных случаев второго запечатления и нашли один.
– Всего один? – подняв голову, переспросила удивленно княжна. – За всё время правления Севериными?
– Намного раньше этого периода. Тогда жил на свете оборотень, у которого было две истинные, – начал рассказывать Глеб, – одну он потерял во время междоусобной битвы, а другую обрёл во время тушения массовых лесных пожаров. Как мы можем понять из этого, такая благосклонность Луны только к тем обращена, кто должен проявить себя как славный воин и спаситель невинных.
Ахнула Софья, ладони к щекам прижимая.
– Он же тушил пожары, устроенные Змеем Горынычем и освободить Энск-град помог. Получается, всё было в его книге судьбы написано, Луна даровала за будущие подвиги вторую спутницу жизни.
– Верно, Софьюшка, верно, милая, – улыбнулась княгиня, – а потому сейчас оставляем мы тебя с ним наедине. Зови волка Бориса, зови сердцем и голосом, всей собой. Связаны ваши судьбы ниткой алой и никакое самое мощное волшебство перед крепостью этой не устоит. Любая магия от любви истинной в пыль рассыпается. Так что будь с ним, пока не проснётся, пока не вернётся в настоящее.
Засобирались оборотни к выходу, оставляя Софью, единственную надежду на спасение приемника.
– Звериный слух поможет нам понять получилось ли, но придём мы только когда раны его затянутся, когда встанет, чтобы просить у нас благословения. Не сомневайся даже, что получит, всё это формальности, – заметил в дверях князь Аркадий. – Твой батюшка тоже уже знает, что придут к нему скоро сваты. Что быть нашим княжествам не только дружбой, но и семейными узами связанными.
Заволновалась тут Софья, занервничала.
– А вдруг отец не даст согласия? Ему Авдотья, нянюшка моя преданная, может рассказать, что была я Борисом отвергнута и обижена, ночи из-за него плакала… Может напомнить, что собирался князь Мстислав к деду меня отправить для поиска жениха, – призналась шёпотом.
Нахмурился князь Аркадий, услыхав слова те.
– Значит, сам поеду снова в славный Энск-град.
Порешаем всё с твоим батюшкой. Дело это одного вечера и чарочки с настойкой на лесных ягодах.
Вольга Святославович:
Таков путь *
Весточка из дальних земель 📜
Сегодня утром, когда туман ещё не успел рассеяться, на столе лежало письмо, скреплённое сургучной печатью, которую я не видел уже много лет. Писал мой наставник. Послание краткое, но тревожное: группа юных адептов магии оказалась в затруднительном положении. Путь предстоит неблизкий, а ответственность – огромная.
Куратор, который должен был их сопровождать, не вышел на связь – может, тоже что-то с ним случилось. Теперь они одни, напуганы и, судя по описанию, натворили дел или натворят. Особенно учитывая место, где с ними произошел несчастный случай.
Хмурюсь и вздыхаю, перевожу взгляд в сторону:
– Ну что, Оберег Лукоморский (да, имя теперь у пояса; оно пока классическое, подчеркивающее происхождение, но будут потом еще и другие), выдвигаться надо. Может, тебя…
Магическая вещь, не дав мне договорить, тут же изогнулась и как бы надулась: «Аха, сам отправишься новые места смотреть, а меня оставишь?!»
– Да, если бы путешествие было «легким» и в чем-то привычным, но ждет ведь…
«Тем более защита лишней не будет!»
– Это да. Не хочу, чтобы с тобой там, где будем, случилось то, что будет необратимым.
«Хозяин, куда ты, туда и я. Ничего не знаю. Что, похож на какой-то там «нежный» цветочек?!» – сложился даже в а-ля лепестки.
– Нет.
«Вот, артефакт! И не пальцем кривым сделанный! Еще посмотрим там, кто кого!» (и да слова оправдал)
Собираю дорожную сумку и всё, что может пригодиться в дороге, и купил ещё по пути. Остальные вещи убираю по сундукам (их потом доставят в другое место, где встретимся с моим учителем). Сам путь будет и верхом на коне, и на корабле, пешком, затем на лодке.
Дал знать товарищу, что по делу уеду на помощь, не уточняя только куда и на сколько. После заношу мешок репы медведю-защитнику в лесу. Второй — передается бабушке про запас*.
И вот… Спустя долгий путь, мы у цели путешествия…
– Готов, мой падаван?
– Наставник, я уже всё-таки не совсем начинающий свой путь!
– Для меня ты всегда как ученик. Хоть и вырос. Так готов?
– А у меня выбор есть? – иронично ответил.
Замолчали и смотрели вперед на стелющийся перед нами туман, хотя не совсем так – мглу скорее. Но в этот раз сюда пришел не один. Со мной призрак (да, увязался, долго объяснять про это). Если кратко: остров Буян свою роль в этом сыграл.
Стоило ногами ступить на землю, как прозвучал глас духа обители: «Старый друг, давно мы не виделись (учителю). И тебя, витязь, рад видеть, с друзьями новыми. Начнем же…».
Пропали они из этого мира и не в том тоже, а где-то между. Найти это место на известных картах нельзя, узнать от кого-то тоже сложно: многие не верят в его существование или даже не знают. А те, кто в пересказах слушал или столкнулся, на вопрос ответят: «Какое лихо вас туда понесло?!» И никто в здравом уме, даже за большие деньги, не согласится туда доставить. Прям как там пелось: «Занесло. Эх, занесло куда-то…» [1]
Было много бега, до сбившегося дыхания, звуков таких, что лучше не думать, стонов (не тех, что приятны), риска на грани, криков (не от удовольствия), мыслей, что всё это будет длиться бесконечно… Но твердишь себе из раза в раз: «Надо, держаться». Если чувствовали, что сдаёмся, вспоминали, ради чего мы держались до этого.
Группа была спасена. Состояние: крайнее истощение, признаки магического выгорания. Трое нуждались в немедленной реабилитации в специальных условиях. Дальше уже выжившие находились под наблюдением целителей. Они вернулись. Но что они привезли с собой из того тумана?
*
* «Таков путь» - Мандалорец (The Mandalorian) телесериал в жанре космического вестерна во вселенной «Звездных войн», транслируемый на канале Disney+ (2019-2023).
[1] «Занесло». Песня из м/ф «Три богатыря. Ход конем» (другое название — «Три богатыря. Юлий Цезарь») — российский полнометражный анимационный фильм студии «Мельница» и шестая часть франшизы «Три богатыря». Режиссёр: Константин Феоктистов. Выпущен в 2015 году.
Софья Мстиславовна:
Оставшись наедине со спящим Борисом, Софья не знала куда приткнуться. Сесть на кровать показалось нескромным, дотащить большое кресло от стола не хватило сил. В итоге села прямо на полу, благо, что ковёр оказался не только красивым, но и мягким.
И что теперь делать? Как его звать? Спокойствия не добавляло знание о том, что ее слушают обитатели терема.
– Борис, – шепотом произнесла больше похожее на «псс» и сама же испугалась своего голоса. Пребывающему же в иллюзиях княжичу от этого слова не стало ни жарко, ни холодно. Он по-прежнему неподвижно лежал под легким одеялом, только грудная клетка медленно и равномерно опускалась и поднималась.
– Руки не спрятаны, – задумчиво произнесла княжна, – может, его надо взять и потянуть?
Осторожно коснувшись ладони, девица подняла ее, прижала к губам и поцеловала.
– Борис, проснись, я здесь.
Положив руку обратно поверх одеяла Софья с грустью констатировала, что это тоже не помогло. Что там говорила княгиня? Зови всей собой, душой и сердцем. Хоть бы четкую инструкцию кто выдал. Как ей действовать? Чертить руны или, может, зажигать свечи и травы? Только ведь она обычная девица, хоть и многое ведает в целительстве, однако не имеет волшебных сил и всё, что делала, не помогло.
Тяжело вздохнув, решала Софья поступить так, как часто поступала, когда не знала что предпринять, а именно отпустить ситуацию и позволить ей решиться самой. Положила голову рядом с плечом Бориса, руку его вдоль запястья начала гладить и рассказывать обо всём, что с ней случилось до сего дня и от последнего их разговора. Тяжело было что-то вспоминать, что-то радостно, но лилась ее речь долго, до хрипотцы в голосе. Не была Софья уверена, что слышит ее Борис, но пока говорила, думала, а значит, это точно не зря делала.
В дверь постучались и вошёл Глеб, неся еду и напитки. Оказалось, что уже наступило время обеда.
– Что не так? Почему он не просыпается? Можешь хоть ты мне сказать?
Поставил поднос оборотень, виновато плечами пожал и вышел. А у Софьи ком в горле встал. Проглотила его, выпив из кувшина морса клюквенного, и решила прилечь рядом с Борисом. Устала на полу сидеть, а попросить Глеба кресло подвинуть не догадалась.
Забравшись на постель, вновь положила голову на плечо княжичу. Обняла его, глаза прикрыла и почувствовала как у нее внутри рождаются нужные, правильные слова. Как складываются в песнь молельную, адресованную не Борису-человеку, а его второй сущности:
Услыхала волчий вой, сильно испугалась,
Думала, опасный, злой, только показалось.
Ты мой самый лучший друг и моя отрада,
Открой очи, ведь я тут, от Луны награда.
Ты лежишь сейчас в лесу под широкой кроной,
Я тебя там не спасу, будешь похоронен.
Не желаю той судьбы, выходи на волю,
Забери меня себе, это наша доля.
Рви те цепи как траву, рви пока есть силы,
Человек потом поймёт – я тебя просила.
Исцелишь себя от ран и его от боли,
Вытащишь из мира Грёз, что хуже неволи.
Нецелованной вдовой не бывать, ставь метку,
Будет знать весь люд лесной, нет у волка клетки.
Одинаково любим волк и тот, кто вместо,
Для обоих пара я, для двоих невеста.
Приходи, мой милый волк, ляг со мною рядом,
Окружу тебя собой, обласкаю взглядом,
Коли правда любишь ты, так найдутся силы,
Покажи, что та любовь глубже, чем могилы.
Докажи, что ты сильней злого артефакта,
Мощный, настоящий зверь, то не ложь, а факты,
Приходи тебя любить, я зову всем сердцем,
Намотав на руку нить, открываю дверцу.
Завершив песню, Софья еще несколько мгновений боялась открыть глаза, а когда всё-таки это сделала, наткнулась на волчьи раскосые. Запахло лесом, а пальцы в шерсть погрузились. Расширились зрачки от осознания, что всё получилось, радость захлестнула, вылилась криком и смехом восторженным. Дернула завязки на платье, открывая шею и ключицы, подставляя под шершавый язык и даже почти не дернулась, когда клыки кожу нежную прокусили. Ни капли крови на подушку не упало, всю волк слизал, урча от удовольствия. Почувствовала Софья, что стала она с ним еще крепче связана, что кровь ее алая для него лучшее лекарство. Откинула одеяло княжна и ахнула. На глазах раны страшные затягивались, обрастали новой шестью будто не было. Заплакала в который раз, наглаживая шерсть густую, приговаривая волку, что он самый лучший, сильный, красивый, как она им гордится до невозможности, и пусть не сразу страх преодолела, любит его всем сердцем, всей собой.
Вскочил волк, по комнате стал носиться, чувствуя в себе новые силы, столько, что чуть стол письменный не повалил. Еле остановила его Софья вовремя. Поняла вдруг, что хочет он лес ей показать, место их, только во сне ей виденное, вытерла слёзы, сарафан завязала и пошла за зверем. Обитатели княжеского терема не препятствовали, только улыбались вслед, провожая волчьим воем, всем рассказывающим, что княжич вернулся.
Привёл волк на поляну Софью, ту самую, с разнотравием по пояс, с цветами для плетения венка. Провёл дальше к речке и, взяв в сторону, указал на дерево со следами волчьих когтей.
Не могла княжна скрыть эмоций, впервые по-настоящему попав туда, где столько раз бывала. Зажглась метка в месте силы, до костей пробрало волной единения. До самого вечера лежали зверь и девица в корнях милуясь, разговаривая, поедая дары леса изобильного. И только по тому как волк заёрзал, Софья поняла, что пора в терем возвращаться. Борис излечился, пришёл в себя и требовал выхода из глубины сознания.
Вернулись они в терем, отворила княжна волку двери комнаты, но в нее уже не зверь начал входить, а человек. Сдернув с постели одеяло, укутался, обернулся и произнёс.
– Здравствуй, Софья. Не хотел смущать тебя видом обнажённым, хоть скоро ты и привыкнешь к оному.
– Рада видеть в здравии, княжич Борис, – поклонилась в ответ и зарделась, не сказав, что уже пронаблюдала вид сзади, – позову ваших родных, они ждали очень.
Послышались шаги на лестнице, заполнилась комната вновь. Только в отличие от утреннего визита, сейчас царила атмосфера иная, праздничная. Решив, что будет мешать, Софья попыталась потихоньку выйти, но не тут-то было. Угодила в объятия крепкие, по волосам прошелся тёплый шёпот:
– Не сбежать тебе от меня, княжна, как и мне от тебя. Мы на крови теперь с тобой повязаны. Крепче клятвы той никогда человечество не придумает.
