Airkiss:
Я, как и Харди, сделала неправильный вывод. Мне и раньше казалось, что Алеся радистка - из-за графика и места радиопередач!
Сарагоса:
Я, как и Харди, сделала неправильный вывод. Мне и раньше казалось, что Алеся радистка - из-за графика и места радиопередач!
Я к этому тоже очень хотела ее подвести, и, уверена, она бы в первых рядах согласилась бы на самые опасные дела. Но увы.
С другой стороны, тогда бы Харди был в более выигрышном положении - он любил, а она предала его любовь. И вроде как это его оправдывает, если он убьет ее.
Мне не очень нравится, что она в Германии никак не проявила свою гражданскую сознательность.
Хотя, этим можно тоже частично объяснить, почему Алеся пошла в тюрьму. Она чувствовала вину перед своим народом, что пока там ее друзья гибнут, она с эсэсовцем роман крутит. Как в "Братьях Карамазовых" невиновный Митя идет на каторгу, понимая, что хоть в убийстве отца он не виноват, но виноват в другом, и наказание свое заслужил. Так и она, с одной стороны себя наказала, и Харди спасла.
Поправила этот момент, чтобы было понятнее, что Харди себе все "надумал".
Сарагоса:
» 73. Унтерменш.
Альтернативный финалОсновная история закончена. Но для тех, кому хотелось бы, чтобы всё было хорошо, — этот бонус. Он не отменяет основного финала. Он даёт героям шанс, которого у них не было, и говорит: "А что, если…"
…Пусть даже это "если" немного притянуто за уши. )))))
1
...Я проснулся от ноющей боли. Она разливалась ноге, от пятки до поясницы.
За прошедшие семь лет я привык к ней. Днем почти не замечал, она была фоном, а ночью, особенно в непогоду мое колено гудело изматывающе-монотонно, словно внутри медленно ржавел старый механизм.
Я включил свет и посмотрел на часы — два часа ночи. Я взял с тумбочки мазь, натер ногу. После того как вымыл руки, открыл блокнот и добавил к списку дел на завтра зайти в аптеку и заказать еще мазь. Затем снова лег и постарался найти позу, чтобы нога не болела бы так сильно...
Я промучился до утра, а в шесть часов выключил будильник, откинул одеяло и встал, заправил постель — руки сами сделали привычные движения: подвернуть, натянуть, выровнять. Через полминуты кровать выглядела безупречно, словно никто на ней и не спал.
На общей кухне смеялись соседи. Когда я шагнул внутрь, разговоры смолкли, как по команде.
— Доброе утро, — сказал я.
Послышалось несколько глухих ответов, в основном мне отвечали дети. Они еще не научились не замечать меня. В этой неловкой тишине зашуршали газеты; ими мужчины прикрывали лица. Женщины занялись своими делами. Я занял свою очередь к плите. Я знал, что все они сейчас уйдут и вернутся, когда уйду я. Они будут о чем-то говорить вполголоса и обязательно откроют окна. Это была не практическая необходимость, а определенный ритуал — выветрить мое присутствие.
После завтрака я отправился на работу. Путь для обычного человека занял бы десять минут, но я шел с палкой, и время увеличивалось почти вдвое. У проходных уже ждал Белло. Увидев меня, он засуетился и радостно завилял хвостом.
— Дружище! — я потрепал его по рваным ушам. — Ты ждал меня? Ждал? Смотри, что я тебе что принес...
Я достал бумажный кулек и высыпал остатки вчерашнего ужина. Пес жадно набросился на еду.
— Ешь, давай, — я похлопал его по тощей спине. — Ты мой здоровяк. Ну ничего, скоро лето. Откормишься. После зимы всегда тяжело...
Я еще раз погладил пса по голове и пошел к проходной фабрики.
В раздевалке рабочие обсуждали футбольный матч. Я поздоровался и прошел в свой угол — они кивнули в ту сторону, где я был. Я к этому привык так же, как и к тому, что на планерке рядом со мной никто не садился, если были другие свободные места. Я знал свой статус — "спецконтингент". Со мной общались лишь те, кому это было положено по должности.
На производстве я выполнял самые простые, монотонные операции: чистил оборудование, убирался, иногда помогал в ремонте механизмов. Из-за травмы колена и головы у меня был ряд ограничений в работе. Я не мог долго стоять, не мог работать на высоте, носить тяжести, и это воспринималось другими, как поблажка. А поблажка кому? Эсэсовцу и гестаповцу. Я не раз слышал в спину, что «тепло пристроился»...
После работы, в конце дня, если погода была хорошей, я гулял по городу. Казалось, то время, когда все вокруг лежало в руинах, уже далеко, как страшный сон. Строили, конечно, русские. У них это получалось — строить после разрушения. Жаль, что тело нельзя было также отстроить, заново собрать по частям...
Ужинал я в столовой, брал то, что не требовало выбирать, потом опять — комната, порошки, мазь. Ровно в девять я выключал свет, ложился и закрывал глаза, стараясь ни о чем не думать. Особенно о прошлом. О том времени, когда я был молод и здоров, жил в богатом доме на Хорштайнштрассе, ел хорошую еду и пил дорогой коньяк... О жизни на вершине... Теперь я по-другому воспринимал многие вещи, но воспоминания ныли и болели, как мое колено...
Особую горечь мне причиняло то, что могилы родителей и сестры остались в Мюнхене — из-за проклятых янки, теперь это была другая страна. Я не мог поехать туда...
Лейпциг был чем-то похож на Мюнхен. Большой старинный город, достаточный, чтобы затеряться. Здесь можно было найти работу такому, как я. Город поднимался из руин, русские развели здесь бурную промышленную деятельность. Не знаю, хорошая ли это была идея, ведь кусок, который достался им от Германии был не самым жирным, даже наоборот. Тем не менее, они отстраивали старое и строили новое: заводы, фабрики, стадионы, школы. И им как никогда были нужны рабочие руки. Мне же, с моим прошлым, не светило приличное место, поэтому, когда меня приняли на Лейпцигскую светотехническую фабрику, я очень обрадовался. Пусть я был обычным разнорабочим, мой заработок был ниже, чем у других, но зато мне дали от производства комнату, талоны на питание, а еще я мог обращаться за медицинской помощью.
Конечно, был ряд оговорок. Я должен был регулярно посещать политзанятия, поддерживать СЕПГ, а еще раз в два-три месяца отмечаться в Штази.
В начале марта я как раз должен был явиться на беседу со своим куратором. Я постучал в дверь. Послышался ответный отклик, и я шагнул в просторный кабинет, залитый вечерним солнцем.
— Добрый вечер. Извините, я опоздал на десять минут, — сказал я, глядя себе под ноги. — Возле парка оцепили дорогу. Пришлось идти в обход.
Мой куратор из Штази, господин Зоммер — высокий молодой мужчина, чем-то похожий на гвардейца с парадного портрета, указал на стул.
— Ничего страшного. Садитесь. Завтра там открывается летняя концертная площадка. Мы с женой и детьми обязательно пойдем. Будет играть симфонический оркестр. В программе Бетховен, Брамс, Малер... Тоже сходите, — посоветовал офицер, копаясь в бумагах.
— Да, конечно, — ответил я, откашливаясь. Я торопился, и в горле пересохло. Заметив мой кашель, Зоммер предложил воды.
— Шефферлинг... Шефферлинг... Вот, — наконец он нашел нужный документ и посмотрел на меня как-то по-житейски, как смотрят на предмет хлопот и забот. Я не читал, что написано в моем деле, но мог предположить: что-то вроде «физически и психически неполноценен, по состоянию здоровья оперативной ценности не представляет». Говоря проще, я для него был обузой, и контроль за мной носил формальный характер.
— Вы живете по прежнему адресу? — спросил Зоммер. — Бернхард-Гёрингштрассе, шесть?
— Да, — ответил я.
— Работу не меняли?
— Нет.
— Хорошо... Не было ли каких-то странных подозрительных контактов?
— Нет.
— А просто новых контактов?
— Нет. В моей жизни давно не происходит ничего нового, — ответил я, глядя перед собой.
Зоммер сделал какие-то пометки, дал мне подписать лист и закрыл папку.
— Ну а как чувствуете себя, Леонхард? — спросил он. — Как ваше колено?
— Благодарю, все хорошо.
Офицер покачал головой, назначил встречу через три месяца, пожелал хорошего вечера и выписал мне пропуск.
Выйдя на улицу, я поспешил на остановку — автобус ушел у меня из-под носа. Я сел на скамейку и от досады стукнул палкой об асфальт. Ведь я запланировал сегодня еще зайти в аптеку заказать мазь, но теперь график сбился.
На другой стороне дороги остановился автобус, из него вышли люди. Я невольно скользнул взглядом по лицам…
Меня словно пробил электрический ток. В ушах зазвенело, как от близкого взрыва. Острая боль в колене, мучившая с утра, и усилившаяся от ходьбы — внезапно исчезла.
Алеся… Она перешла дорогу и остановилась у витрины, поправляя туфельку, а я не мог оторвать взгляда от ее профиля, знакомого изгиба фигуры. Она убрала волосы привычным жестом, потом вдруг посмотрела на часы и, спохватившись, быстрым шагом направилась куда-то.
Я не поспевал за ней, отставал, но упорно шел вперед, как лунатик, не видя и не слыша ничего вокруг, забыв про колено, палку, не извинялся, если задевал прохожих... Алеся… её движение стало единственным в пространстве, внезапно потерявшем все другие координаты и ориентиры.
Я заметил, как она вошла в кирпичное двухэтажное здание на углу. Но когда я зашел внутрь, ее уже не было.
— Вам помочь? — спросила меня какая-то девушка. Я не сразу ответил ей. Продолжал смотреть по сторонам, тяжело дыша, как после бега. Сердце колотилось.
— Я увидел знакомую. Она зашла сюда, — говорил я в растерянности.
— Это школа. Здесь много посетителей...
Я осмотрелся. В самом деле, школа… Я шагнул к стене с расписанием. Пальцы ещё дрожали от волнения. Я скользнул по листам и остановился на одной из окон в таблице.
— Курсы русского... — сказал я больше себе.
Девушка слегка наклонилась, чтобы посмотреть. В её тоне промелькнуло сомнение:
— Да, это группа для взрослых. Сейчас у них начинаются занятия.
Я повернулся к ней и решительно сказал:
— Я хочу записаться туда. Сейчас.
Девушка насторожилась:
— Но… занятия уже идут шесть месяцев. Вам лучше начать со следующего учебного года, с самого начала. У нас будет набор…
— Мне нужно записаться на этот курс, — я ткнул пальцем в прямоугольник в расписании.
Девушка молчала, как будто изучая меня.
— Ну хорошо. Тогда вам завтра нужно будет написать заявление... И пройти собеседование с преподавателем.
— Я напишу сейчас. Документы у меня с собой.
***
Ночью боль в колене вернулась с утроенной силой, будто тело, очнувшись, выставило мне счёт за вечернюю пробежку. А еще я почувствовал какое-то неконтролируемое волнение, смесь радости и страха. Я открыл свой блокнот и на новой странице вывел даты занятий, надавил на карандаш и, почти прорезая бумагу, подчеркнул время первого урока. Рядом поставил три восклицательных знака, как будто пытаясь зафиксировать реальность произошедшего.
Зачем я это сделал? Как решился? На что надеялся? А вдруг я обознался?.. Вопросы роились в голове. Ответов не было. Но я знал, что это единственный способ поймать конец той нити, что оборвалась семь лет назад...
Сарагоса:
» 74. Унтерменш
2
Пришлось приложить усилия, чтобы меня зачислили на нужный курс. Помогло то, что я немного говорил по-русски еще с войны, и знал французский. Единственное, что я скрыл — что после последнего ранения у меня были проблемы с памятью и речью: часто случались приступы головной боли, когда я и на немецком с трудом мог связать пару слов.
Я сел за последний стол. Здесь была хорошая точка обзора. Я понимал, что русский теперь — это язык друзей. Его изучение приветствовалось и было весьма полезно, но все же я не ожидал, что в классе будет такая разновозрастная толпа. Она давила на меня и вынуждала искать глазами выход.
Когда появилась Алеся и поздоровалась, ей ответил хор голосов. Её взгляд скользнул по рядам и наткнулся на меня. Она застыла на секунду, пальцы сжали ремень сумки. Кто-то из шедших следом подтолкнул ее. Она резко повернулась и пошла к своей парте в первом ряду.
Она была лучшей. Это и неудивительно, учитывая, что русский язык был ее родным. Она отвечала быстро, поправляла других, и учительница, пожилая фрау в старомодном платье и цветочной бутоньеркой на груди, светилась, глядя на неё.
Я тоже смотрел на нее. Между нами было несколько рядов ученических парт и целых семь лет, но она совсем не изменилась. По-прежнему убирала волосы в высокий пучок на затылке, носила темное платье, держала ровно, по балетному спину и почти не улыбалась… А еще она часто подергивала плечом — она делала так, если нервничала.
Когда занятие закончилось, Алеся даже не ушла — исчезла. В одно мгновение.
Конечно, я и не ждал, что она кинется ко мне на шею. Но и испортить все навязчивым разговором я не хотел. Да и что бы я сказал? «Привет, малышка. Узнала меня? За военные преступления против твоего советского народа мне дали пятнадцать лет, потом амнистировали, и вот я здесь. А сколько отсидела ты за мое преступление? Обсудим это за чашечкой кофе?..»
Бред. Она и слушать бы не стала... Нет, штурм здесь был не нужен. Надо было набраться терпения, дать ей привыкнуть ко мне. У меня был только один шанс, только один патрон.
В первую неделю занятий моя жизнь сузилась до кабинета русского языка. Я старался, насколько это было возможным в моем случае. Сидел над учебником, как над планом боевых действий. Занимался до глубокой ночи, в перерыве на работе, выполнял задания и заучивал слова даже тогда, когда буквы расплывались из-за головной боли. Я терпел шум класса и звонкий голос учительницы, который бил по ушам, как молоток по наковальне.
Весь остальной мир, который и раньше был для меня каким-то однообразным фоном, теперь вовсе перестал существовать. Я механически ел, механически ходил на фабрику и думал об Алесе.
А она... она делала вид, что меня нет. По крайней мере первое время. Но и в ней постепенно что-то ломалось.
Так, спустя пару недель, обычно собранная, она в разговоре с учительницей вдруг могла потерять нить разговора, если я в этот момент всего лишь переложил учебник. Или начинала делать какие-то мелкие ошибки в русском, которые знала в совершенстве. И каждой такой ошибке, как правило предшествовал мимолетный взгляд назад, на мой последний стол. Она раздражалась, злилась, дергала плечом, как будто чувствуя мой взгляд, мои мысли, словно они ползали по ней, как вши.
После месяца нашей безмолвной связи я начал замечать, что тишина, когда я или Алеся говорили, отличается. Не было обычной возни, скрипа стульев, перешептываний. Когда Алеся заходила в класс, с ней по-прежнему здоровались, но теперь еще быстро, как будто неосознанно оглядывались на меня.
Было начало апреля. На занятии разбирали диалог в магазине. Мои знания были весьма скромными по сравнению с другими, хотя этот месяц я занимался, как проклятый, но я никогда не выходил отвечать. И когда прозвучало мое имя, я поднял голову.
— Леонхард, прошу. Давайте попробуйте, — улыбнулась учительница.
— Не думаю, что у меня получится…
— Ну, смелее, я вам помогу. А покупателем будет… Алеся, прошу вас. Помогите нам.
В классе стало совсем тихо. Алеся вышла к доске, как на плаху. Мы встали друг напротив друга.
— Алеся, представьте, что вы пришли в отдел радиотоваров, и вам нужен, допустим, новый радиоприемник.
— Радиоприемник? — спросила Алеся с каким-то страхом.
Я понимал, откуда он взялся. Шум прошлого. Помехи в настоящем. Для меня тоже вся эта лексика к уроку, «диапазон частот», «чистота звука», «наличие помех», — звучала, как протокол допроса и больше ассоциировалась с выбитыми зубами и кровавой мочой на бетонном полу, чем с мирной жизнью.
— Да. Почему нет? — не понимающе спросила фрау Граф. Для нее, как и для всего класса — это был просто диалог.
Алеся произнесла фразу на русском. Ее голос был ровным и сухим, как палка. Она смотрела не на меня, а куда-то сквозь, в район моей шеи:
— Мне нужен радиоприемник с короткими волнами. Чтобы принимал дальние станции...
После паузы я ответил растянуто, почти по слогам, подглядывая в учебник:
— У нас есть… новая модель. Она очень чувствительная. Слышны даже самые слабые сигналы.
— Он надежный? Мне важно, чтобы звук был чистый, и не было… — Алеся на секунду запнулась и добавила: — помех.
— Если настроить его правильно, вы услышите всё, что хотите услышать.
— Сколько он стоит? Я хочу заплатить и уйти.
— Цена дорогая... — ответил я, глядя уже не в учебник, а на её лоб. В тишине класса было слышно, как на задней парте шмыгает носом пожилой господин. — Вы хотите её знать?..
Она молчала. Если бы не тридцать человек вокруг, я бы сказал ей: мне тоже надоела эта идиотская игра, черт возьми!. Посмотри на меня, послушай меня!..
Но я стиснул зубы. Кое-как мы закончили этот задание и сели на места. А после занятия фрау Граф попросила меня остаться. Она похвалила меня за стремление и произношение, а потом как бы между делом спросила, не знаком ли я с Алесей? Я понял, о чем именно спрашивает старуха, но ответил, что это ей лучше спросить у нее лично.
Когда фрау Граф дала задание выучить наизусть стихотворение на русском из учебника, я воспринял это как последний вызов. Решающий бой.
Как-то мы гуляли с Алесей в Вольфратсхаузене, и она рассказывала мне о Рильке, немецком поэте, который одно время жил здесь, под Мюнхеном. Он был влюблен в русскую эмигрантку, а потом и в Россию, и писал стихи на русском.
Два дня у меня ушло на то, чтобы найти тот стих, которым тогда восхищалась Алеся, а потом почти неделя нечеловеческих усилий, чтобы его выучить.
Я поднял руку первым. Рядом мелькнуло еще несколько рук, в том числе и Алеси, но она тут же опустила её.
— Вы? — удивилась фрау Граф. — Что ж, прошу.
Я вышел и начал так, как говорил обычно. Медленно, ровно...
— Закрой мне слух — тебя услышу я, затми мне... зренье — все равно замечу. Без языка я буду звать...тебя, и побреду без ног тебе навстречу...
Слова давались с огромным трудом. У меня давило виски, а слова, смысл которых я только теперь понимал слишком хорошо, застревали в горле. Я запинался, подглядывая в листок. И снова говорил.
— Мне руки вырви — сердцем обниму... И будет мозг мой биться, стоит лишь тебе унять мое сердцебиенье...[1]
Я не закончил. Потерял строчку, забыл... Повисла тишина. Кто-то хихикнул.
— Это… не из программы, не из учебника, — растерянно сказала фрау Граф, поправляя очки. — Садитесь.
— Да, я неверно понял задание, — кивнул я и остался стоять. Алеся сидела неподвижно. Лицо ее было бледное, как мел.
— Алеся, кажется, вы тоже поднимали руку? Прошу. Что вы приготовили? — спросила учительница. – Алеся? Вы слышите меня?
Алеся смотрела в пространство перед собой, ничего не слыша и не реагируя. Ее взгляд стал стеклянным… Все в классе начали переглядываться, оборачиваться. Все видели, что что-то произошло, но никто не понимал, что именно.
Зато понимал я. Я хотел напомнить ей, что я всё помню. Помню, что она говорила и любила. Но этим проклятым стихом я снова ударил её наотмашь, как тогда, когда она потеряла ребенка.
Хромой калека с проломленным черепом, чего я вообще ждал? Что смогу что-то вернуть? Я проиграл. Я не смог взять эту высоту. У меня был один патрон, и я всадил его в молоко.
Фрау Граф подошла ближе к Алесе, ее лицо выражало крайнюю тревогу. Она протянула руку и коснулась ее плеча:
— Что с вами? Вам плохо?
Алеся вздрогнула, ее пальцы разжались, и ручка выскользнула из рук, покатилась по столу и стукнулась о пол.
Все смотрели на Алесю, и на меня, как на виновника произошедшего.
— Что вы сделали?.. Зачем?.. — беспомощно спросила фрау Граф.
Вместо ответа я подошел к столу Алеси, поднял ручку. Она была еще теплой от ее пальцев. Я положил ее на раскрытый учебник — прямо на строчки злополучного диалога в радиомагазине. Звук получился неожиданно резким в тишине класса. Словно палец сорвался с курка, и всё закончилось...
Я прошел на свое место, быстро, не глядя на растерянную фрау Граф, сгреб вещи в сумку и вышел из класса. До рвоты хотелось курить.
[1] Стихотворение немецкого поэта Райнера Марии Рильке, написанное в 1897 году на русском языке.
Сарагоса:
Инес, спасибо большое!
Эпилог зато короче, а тут опять пришлось целую свадьбу затевать.
Спасибо еще раз!
Airkiss:
Инес! Спасибо за новую версию. Все же сомневаюсь, что гестаповцу еще и амнистию объявили, но да уж чего там))
Все равно интересно. Если бы Харди очутился на американской стороне или смог пробраться в Канаду, тогда ему был бы везде почет и уважение, а здесь, конечно, трудно ждать лояльного отношения - жив остался, работа есть и то хорошо. А соседи, конечно, как от чумного будут шарахаться, если даже Алеся не принимает. А ей зачем на курсы русского ходить? Она же его знает!
Сарагоса:
Все равно интересно. Если бы Харди очутился на американской стороне или смог пробраться в Канаду, тогда ему был бы везде почет и уважение, а здесь, конечно, трудно ждать лояльного отношения - жив остался, работа есть и то хорошо. А соседи, конечно, как от чумного будут шарахаться, если даже Алеся не принимает. А ей зачем на курсы русского ходить? Она же его знает!
Юлия, добрый день!
По поводу гестаповца и эсэсовца удивлю, как удивилась сама. Некоторых преступников отпускали и репатриировали, если они отказывались от своих прежних показаний или подавали аппеляцию. И с 1949 года в СССР началась масштабная амнистия. Кому-то урезали сроки, кому-то и вовсе их убрали. А к 1955 году и вовсе всех вернули на историческую родину. Более того вот как провожали австрийских пленных:
В мае 1955 года был заключён договор между СССР и восстановленной Австрией[53]. Президиум Верховного совета СССР тогда издал указ об амнистии и репатриации на родину всех осужденных австрийских граждан[53]. ... Австрийцев в мае 1955 года собрали, провели им медосмотр, поставили на усиленное питание и освободили по амнистии[53]. Перед отправкой на родину освобожденным австрийцам выдали новую одежду и обувь, выплатили заработанные ими деньги и выплатили компенсацию (символическую) за изъятые у них ценности[54]. Отправили австрийцев из Свердловска с оркестром, наградили отличившихся на работе подарками и провели экскурсию в Свердловский областной краеведческий музей[55].
А вот "благодарность»:
В Австрии освобожденные преступники были встречены как жертвы коммунизма. Австрийские официальные лица открыто подчеркивали, что прибывшие осуждены несправедливо. Это проявилось при встрече второго эшелона с репатриированными австрийцами, прибывшего в Вену из Свердловской области. Второй эшелон с освобожденными австрийцами отбыл в Австрию в июне 1955 года[56]. В Австрии представители Международного Красного Креста встретили их цветами и подарками[56]. В Вене эшелон встречали несколько тысяч человек, в том числе бургомистр города[56]. Министр внутренних дел Австрии обратился к репатриантам с речью[56]:
…нам больших трудов стоило возвратить вас на Родину. Вы были осуждены советским судом незаконно, поэтому мы не считаем вас преступниками и окажем необходимое содействие в устройстве вашей жизни и благополучия
Так что если бы в 1950 Леонхард и не освободился, в 1955 году точно бы вернулся.
Вопросы по курсам, что Леонхард забыл в ГДР и другое объясню дальше. Попытаюсь точнее.
В целом, альтернативная концовка - это скорее такой бонус. Я везде проставила, что "книга закончена". Для хэппи-энда хотелось, конечно, сохранить правдоподобность хоть какую-то, но если не получится - удалю.
Спасибо!
Airkiss:
Спасибо за ликбез! Очень интересно. Наш город также как и многие после войны отстраивался пленными. Бабушка, пережившая блокаду и смерть близких, рассказывала, что их жалели и когда их конвоировали по улице, где она жила, то сердобольные женщины пихали им хлеб! И не удаляйте бонус, пожалуйста - он тоже имеет право на жизнь.
Сарагоса:
Такой народ у нас, отходчивый. С одной стороны плохо, потому что на грабли вечно наступаем одни и те же, с другой стороны - живем по Божьим заповедям прощать и любить врагов своих.
Юлия, спасибо большое! А то у меня уже рука дрогнула. ))))) Бонус пусть будет немного наивным, даже сказочным, не претендующим на историческую достоверность.
Сарагоса:
» 75. Унтерменш
3
Я был даже рад, что все вернулось на круги своя. Распорядок. Тишина. Никаких сюрпризов. Я снова знал, что будет завтра: работа, аптека, ужин, прогулка по парку, если погода позволит, вечером — газета или журнал. И никакого морфина. Уже почти год.
Я знал, что будет через неделю: получка, стирка, футбольный матч в субботу, куда я обязательно пойду. Мое жизнь снова была предсказуемой и безопасной. А все, что выбивалось из колеи… оно всегда заканчивалось плохо. Всегда.
Впрочем, хочешь рассмешить Бога — расскажи о своих плана на завтра.
Меня кто-то окликнул, когда я вышел из проходной. Это был полный, невысокий господин в светлом костюме.
— Шефферлинг! Леонхард? Ты меня не узнаешь? Ну!
Я пожал протянутую руку, пригляделся. Крючковатый нос, рябое лицо, редкие усики. Только щёки полнее и подбородок заплыл.
— Карл? — выдохнул я.
...За соседним столиком кто-то громко заказал шницель с пивом. Карл поморщился:
— Как они это пьют? Гадость, — ворчал он, тоже пробуя пиво. — Как твои дела? Палка — подарок с фронта?
— Скорее напоминание, — ответил я, взяв трость поудобнее.
— Костюм тоже?
— Нет, это для конспирации, — улыбнулся я, понимая, чем именно хотел подколоть Карл.
— Я удивлен. Что ты здесь делаешь, в этой социалистической... Германии?
— То же, что и все. Живу. Работаю.
— Работаешь? — переспросил Карл с легкой насмешкой. — Ну-ну.
Лоснящееся лицо расплылось в самодовольной ухмылке. Он помолчал, покрутил бокал в руке, глядя на пиво сквозь стекло.
— Знаешь, я решил сдаваться только американцам. Ведь с ними можно договориться. Не то что с этими... Меня сдала татуировка на плече. Сначала меня, конечно, помариновали, а потом... Вуаля! Конечно, я отправился в американскую зону оккупации. И знаешь, победители отнеслись с пониманием к моим... грешкам.
— Победители? Как и французы, да? — усмехнулся я.
— Ну, официально да. Как и французы. Ха-ха-ха! — рассмеялся Карл. — Так вот, я не жалею. Я сделал правильную ставку. Меня никто там не перевоспитывает. Скажу больше, янки было плевать на мое прошлое, и сколько черепов я прострелил. Им всем нужно было лишь, чтобы я признал две вещи. Что я виноват везде и во всем, и что я против большевиков. Короче говоря, я говорю, что я — дерьмо, но дерьмо, против русских. Это и есть новая валюта там, Харди. Это нравится и янки, и англикашкам, и французам... И у меня есть хорошая работа, дом, моя семья не бедствует.
Я молчал.
— И вообще я скажу, янки с этим планом Маршала подоспели вовремя. Как они восстанавливают города...
— Думаешь, американцы дают деньги просто так?
— Да все я понимаю, для чего нас откармливают. Но это лучше, чем строить коммунизм. Слушай, а... — его голос приобрел деловую нотку. — А чем ты здесь занимаешься? Я заметил, ты выходил с фабрики.
— Да. Я там работаю.
— Леонхард Шефферлинг... делает лампочки?! Ты с ума сошел?! — Карл расхохотался так, что задрожали его щеки в оспинах, и обернулись посетители.
— У тебя есть предложения поинтереснее? — подколол я. Но Карл перестал хохотать, одними глазами посмотрел по сторонам и тихо ответил:
— Есть. Ведь если бы ты тогда не проколося на той берлинке, ты бы пошел далеко. Мозер делал на тебя большие ставки. А Мозер видел людей насквозь. Кстати, он плохо кончил, слышал? Попытался неудачно сбежать в сорок пятом...
— Не слышал. И не хочу. Все в прошлом. Что об этом говорить, — ответил я.
— Ну, Леонхард... Не все потеряно. Я помню добро. Ты тогда помогал мне. Я помогу тебе... Видишь ли какое дело, я тут сопровождаю одну делегацию инженеров из ФРГ. Мы помогаем налаживать связи, а еще... я присматриваю толковых людей. За тебя я мог бы поручиться.
— Любопытно. И что же я должен буду делать?
— То же, что когда-то. Начнёшь с малого. Расскажешь страшные истории про страшный советский плен, пытки и бесчеловечность русских — американцы любят такое.
— Меня не пытали.
— Какая разница? Вспомни, как это делали мы в гестапо. Чем страшнее, тем больше доверия! Кто ты здесь — изгой? Маньяк? Палач? А там ты станешь жертвой, а лет через двадцать, глядишь, и вовсе героем, сражавшимся с красной чумой! Слушай, русским в Европе ничего не светит. Они простофили, которым просто повезло. Посмотри, как ловко поделили Германию на четверых, а потом три части из них объединились в одну зону влияния. И с чем остались русские? Они здесь не нужны, они чужие. Со временем янки и англикашки вытеснят их и подомнут Европу под себя. Так что нам надо позаботиться сейчас, чтобы оказаться на правильной стороне потом. Или тебе нравится делать лампочки под задницей у русских?
— Не нравится. Но русские победили. И лучше я буду делать лампочки под задницей у победителей, чем целовать ее тем, кто вовремя подсуетился.
Карл откинулся назад:
— Во время фильтрации тебе здорово промыли мозги. Неужели ты теперь коммунист? У тебя, наверное, и портрет Сталина висит над кроваткой?
— Нет, я не коммунист. Но у меня нет другого выбора, как уважать их и их Сталина хотя бы за то, что он не позволил стереть Германию с лица земли, как предлагали французы, британцы и твои янки. Или я должен повесить портрет Черчилля, который хотел мой Мюнхен оставить в руинах, и водить туда туристов?
Карл выслушал, скривил губы, затем достал визитку и незаметно вложил в пачку сигарет.
— Не торопись с выводами. Подумай, — он щелчком подтолкнул ее ко мне через стол. — Бери. Хорошие. Здесь таких не купишь.
Я посмотрел на открытую пачку американских сигарет. Среди них виднелась визитка — белый прямоугольник, как приглашение в другую жизнь.
Я встал, оставил на столе деньги за свое пиво, посмотрел на Карла.
— А ты и правда дерьмо, — сказал я и вышел, не оглядываясь.
***
Я возвращался с желанием напиться — забыть этот разговор, гнилую улыбку, визитку в пачке сигарет.
Карл не сказал ничего нового: я и без него знал, что мог бы устроиться. Продать себя подороже, и купить новый костюм, новую квартиру, новую жизнь. Но один раз я уже выбрал деньги и комфорт, и это стоило мне всего. Я слишком хорошо знал эту дорогу, чтобы пойти по ней снова...
Перед домом на велосипеде каталась маленькая девочка. Увидев меня, она крикнула:
— А к вам там пришли!
— Ко мне? — удивился я.
— Да. Тётя.
Я подумал, что девочка ошиблась. Ко мне никто не заходил, кроме полиции. Я поднялся по лестнице и, нога замерла на ступеньке. На лестничной площадке стояла Алеся.
Это было так неожиданно, что я даже не поздоровался, не спросил, долго ли она ждала. Просто жестом пригласил пройти. Под любопытные взгляды соседей я провёл ее в свою комнату.
Алеся осторожно вошла и огляделась. Медленно, внимательно, будто оценивала каждую мелочь. Кровать. Шкаф. Тумбочка. Стол. Стул. На столе — стопка газет и карандаши, лежащие строго параллельно. На полке — один стакан, одна тарелка. Одно окно выходило на улицу, но его я почти всегда держал закрытым и занавешенным — от уличного шума и яркого света.
— Это твоя комната? — спросила она тихо. Потом добавила, как факт протокола: — Ты здесь живешь...
— Да. Мне дали ее от фабрики. Как видишь — ничего лишнего.
Я подвинул ей стул. Она не села сразу. Стояла, смотрела на меня.
— Зачем ты пришла? — спросил я.
— Ты не приходишь на занятия. Фрау Граф беспокоится, что с тобой что-то случилось.
— Значит, ты здесь по заданию фрау Граф?
— Нет. Я пришла сама, — ответила Алеся, села на краешек стула, выпрямив спину, и посмотрела мне в глаза: — Если ты ушел из-за меня… той сцены… я могу перевестись к другому учителю. Мне не сложно.
— Не надо, — ответил я. — Я пришел туда из-за тебя. Я думал, тебя и и в живых нет. А потом увидел и...
Она медленно выдохнула. Будто ждала этих слов, но не хотела слышать.
— Я тоже искала тебя, — сказала она. Голос у нее дрогнул.
— Плохо искала, — сказал я, взяв сигарету. Закурил.
Она не ответила. Какое-то время мы молчали. Было слышно, как шипела сигарета, на стене тикали часы. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались голоса.
Алеся смотрела в сторону, на занавешенное окно. А я на нее — на её руки, сцепленные на коленях, лицо, изменившееся, но по-прежнему красивое.
— Почему все называют тебя настоящим именем? — спросил я.
Она подняла глаза. Уголок губ дрогнул.
— Я вернула свое имя. Фамилию не решилась — побоялась, что будет слишком странно... Я больше не хотела быть Алис. Так делали многие, брали новые имена для новой жизни.
— Чего же ты не вернулась в Россию?
— Как немка? Пробовала. Не получилось...
— А как русская?
— Как русская — стыдно... Пришлось остаться. Я привыкла... Работаю в библиотеке, подрабатываю швеей, хожу на курсы... У меня есть кошка.
— Зачем они тебе? Ты сама можешь научить кого угодно.
— Как же? Я могу говорить там на своем языке. А еще хочу поступить в институт. Быть учителем или переводчиком. Но официально у меня нет образования, биография с пятном.... А так все по порядку: ходила на курсы, старалась, подготовилась, поступила. Никто не подкопается.
— А музыка? — спросил я.
Алеся опустила глаза на руки, сжала ладони. Помолчала. Потом сказала ровно, почти без интонации:
— После тюрьмы меня перевели в Равенсбрюк, в концлагерь. Я отказалась играть на празднике у коменданта, меня избили и сломали пальцы... Я не могу играть, как раньше. Играю иногда для себя.
Она подняла на меня взгляд. Тяжелый, прямой.
— Алеся, я тогда должен был... но... — я запнулся. Сжал сигарету так, что внутри хрустнул табак. — Я ненавидел тебя. Считал, ты специально это сделала, с выгодой для себя... Мне нужно было кого-то назначить виноватым... Прости меня...
Она смотрела долго. Потом опустила глаза. Быстро провела пальцами по лицу — вытерла слезы. Когда снова подняла голову, лицо ее было спокойным.
— Бывает, — тихо сказала она. Помолчала, потом заправила прядь волос за ухо. — Я думаю, тебе стоит продолжить занятия. Столько работы уже позади. Было бы жалко бросить.
Я покачал головой.
— Мне тяжело. И ходить, и учить. После ранения голова не та.
— Можно взять материал попроще. Я могла бы заниматься с тобой здесь... Или приходи ко мне. Хотя бы раз в неделю. Умственная нагрузка будет тебе полезна...
— Не знаю. Надо подумать, — ответил я.
Алеся взяла со стола мой карандаш, оглянулась, ища бумагу. Я подал ей листок. Она написала адрес и протянула мне.
— Приходи, если надумаешь. Например, в субботу, в два, — сказала она и посмотрела на меня — без улыбки, без надежды в глазах. Просто сказала и пошла к двери. Я захромал за ней. На лестнице она обернулась, коротко кивнула и скрылась.
Я вернулся в комнату. Взял листок. Кенигштрассе, шесть. Я перелистал блокнот. В субботу в два у меня был запланирован футбол. Я вычеркнул этот пункт и вписал новый...
Airkiss:
Спасибо, очень интересная глава. Встреча с Карлом, думаю, не последняя. Найдут его и будут давить прошлым. Но Харди сделал правильные выводы. И, как награда, тут же встреча с Алесей. Если бы он был ей противен, она бы не пришла. Хороший знак.
Сарагоса:
Юлия, спасибо большое! Да, картина мира у Харди поменялась кардинально. И Вы верно подметили, мне хотелось, чтобы он сначала сам сделал выбор, а потом получил Алесю, как награду.
Еще раз спасибо!
Сарагоса:
» 76. Унтерменш
4
Наши занятия были таковыми лишь наполовину. После получаса я уставал, начинала болеть голова, и Алеся делала перерыв, который обычно затягивался.
В первую субботу нашего занятия стояла теплая погода, солнце светило прямо в окно, и было очень душно. Я попросил Алесю открыть его, но она покачала головой — дом старый, чудом уцелевший после бомбежек, и теперь ставни перекосило, петли проржавели. Чтобы не сидеть в духоте, в следующий раз я пришёл с новыми петлями и инструментами. Пока занимался окном, Алеся стояла в дверях и молча смотрела. Потом отвернулась и сказала, что разогреет обед.
Так и получилось, что после занятия всегда находилось что-то, что надо было бы подправить, починить, привинтить. Я подкрутил кран, укрепил ножку пианино, под которую Алеся подкладывала свёрнутую бумагу, чтобы инструмент не качался во время игры. Потом в комнате повесил полки для книг, чтобы стопки на полу не мешали ходить.
Закончив, я мыл руки, и мы садились обедать. Всякий раз, едва я брал ложку, на стол запрыгивала серая худая кошка. Алеся прогоняла её, но кошка возвращалась и садилась снова. Я старался не обращать на неё внимания. Она платила тем же.
На обед были простые блюда, не как когда-то — пустой суп, картошка, капуста, каша. Но это было несравнимо с обычным моим однообразным ужином. Столовая против дома.
А потом мы говорили. Но не том, когда мы были вместе. Прошлого мы избегали. Разве что вспомнили бывших знакомых. Алеся сообщила, что Хорст и Флори уехали из Германии. Кристиан погиб в концлагере, а Анна с малышкой Хельгой живут в Бонне, и иногда они приезжают в Лейпциг. Судьба Алекса была ни мне, ни Алесе не известна. Впрочем, я не сомневался, он хорошо устроился.
Однажды Алеся спросила, почему я переехал в Лейпциг. Я пожал плечами. Мне тогда было всё равно, куда ехать, а потом вспомнил, как когда-то она рассказывала про какого-то композитора. Что именно "лейпцигский период" стал вершиной его творчества. Я подумал: почему бы и нет?
Алеся усмехнулась и промолчала.
Потом она провожала меня до автобусной остановки. Шла медленно, чтобы я успевал. По дороге иногда касалась моего локтя и указывала на какую-нибудь мелочь — белку, новую скамейку или разрушенный дом, на руинах которого, как муравьи, копошились люди, собирая кирпичи для строительства.
После таких прогулок мое колено ужасно ныло всю ночь, но я не говорил об этом и сам предлагал Алесе встретиться еще раз — компенсировать то время занятий, которое ушло на ремонт и болтовню...
***
В воскресенье я как обычно попрощался с Алесей до следующих выходных. Но она подняла бровь и ткнула в листок отрывного календаря.
— Как? Разве ты не пойдешь на демонстрацию? Завтра же Первое мая.
— Нет. Не люблю толпу, — сказал я. Было досадно, что завтра не рабочий день. — Я устаю от шума. И голова начинает болеть.
— Но это не толпа. Это просто люди. А пойдем вместе? Если почувствуешь себя плохо, я буду рядом и провожу тебя. Договорились? Значит, завтра в десять на Августусплац?
Алеся сказала это как бы промежду прочим. Мне не понравилась ее напористость, но я не нашёл причин отказаться.
Я надеялся на плохую погоду — хороший повод остаться дома. Но погода была солнечная, безветренная, на небе не было ни облачка. Народ уже собирался — мужчины с плакатами и транспарантами, женщины с цветами, нарядные дети с флажками.
После митинга мы с Алесей шли с края многолюдного потока. Торжественно гремел оркестр, трубы, люди пели и смеялись. Я же чувствовал себя неловко. Алеся шла рядом и тоже молча смотрела по сторонам.
Вдруг она помахала кому-то рукой, и мы вышли на тротуар. Там к нам подошла пара — мужчина лет сорока и женщина с букетом тюльпанов в руках.
— Это Эрна и Эрих, — представила Алеся. — Мои друзья. А это Леонхард. Мы вместе... учим русский язык.
— Добрый день, — сказал Эрих и протянул мне руку. Его рукопожатие было грубым и крепким,— Алеся говорила о вас.
Я посмотрел на Алесю. Не думал, что она вообще обо мне кому-то говорит. И интересно, что именно?
Эрна улыбнулась просто, вполне искренно:
— Вы давно в Лейпциге, Леонхард?
— Пять месяцев, — ответил я.
— И как вам у нас?
— Хороший город.
— А каким он был до войны... — с грустью сказала она.
— Ну ничего. Восстановим! Главное ведь люди! — приободрил ее супруг.
Я не знал, что говорить. А Алеся стояла рядом и молчала, не вмешивалась в разговор, хотя это были ее знакомые. Более того, из проходящей мимо пестрой толпы кто-то постоянно выкрикивал, махал рукой. А Алеся отвлекалась, улыбалась и махала рукой в ответ.
— А приходите к нам вечером?! — прокричала Эрна. Мимо проходил оркестр, и слова почти потерялись в грохоте барабанов и труб. Алеся посмотрела на меня.
— Пойдём? — крикнула она, прикрыв ухо рукой.— Ведь зовут…
Эрих натянуто улыбнулся:
— Зовут, зовут. Приходите. Адрес знаешь. До встречи!
И они пропали в потоке музыки, флагов и портретов так же внезапно, как и появились. Я хотел сказать Алесе, что мне пора домой. У меня уже рябило в глазах от красных флажков, цветов и сотен лиц. Но только я открыл рот, как Алеся вдруг взяла меня под руку.
— Ты не устал? — спросила она.
Я хотел сказать, что устал, но не сказал. Вместо этого ответил:
— Нет. Просто хочу пить.
— Я тоже. Так жарко! Там, в конце площади, кажется, продавали лимонад. Сейчас попьем, — ответила она и прижалась ко мне.
И мы пошли вместе в сторону площади. Я чувствовал руку Алеси на своём локте и не хотел, чтобы она убирала её.
***
Квартира четы Шмидт была небольшая — две крохотные комнаты. В одной из них был накрыт стол белой штопанной скатертью и украшен цветами. На тарелках со сколотыми краями лежал хлеб, жареная рыба, зеленый лук, солёные огурцы, стояла бутылка шнапса. Эрна хлопотала у плиты. Алеся отдала вкусно пахнувший сверток — то, что она приготовила к праздничному столу — и присоединилась к ней. Эрих разливал шнапс по рюмкам, чашкам и даже в алюминиевые кружки, — все, что было.
Меня представили гостям. Конечно, имен я не запомнил. Поздоровался и отошёл в сторону, молча рассматривал старинный буфет. Почти такой же стоял у нас в доме на Хорнштайнштрассе. Но на нем не было следов осколков и пуль. Заметив мой интерес, Эрих сказал:
— Любите антиквариат?
— Нет. Просто... красивая вещь.
— Красивая. Нам стоило труда занести эту красоту внутрь.
— Представляю, — ответил я.
— Не думаю, — ответил Эрих вежливо-ровно, без улыбки и отошел к другим гостям.
За столом разговор шёл о работе, о том, что в этом году весна ранняя, о ценах, о недавней инфляции, превратившей чьи-то сбережения в кучку фантиков. Я вспомнил про деньги от продажи дома. Теперь их хватило бы разве что на резиновые сапоги или подтяжки. Впрочем, мне бы их все равно никто не вернул. Прежние мои счета, как нациста, были арестованы.
Я молча сидел и слушал. Время от времени мне подливали шнапс. Когда Эрих обходил стол, я снова поймал его взгляд — спокойный, без злобы, но и без дружелюбности. Я кивнул. Он не ответил и пошел дальше. «Странный тип», — подумал я.
Я не пьянел, только теплело в груди. Потом вышел на улицу. Вечер был тёплый, безветренный. Я прислонился к стене и закурил.
Через минуту дверь открылась, и вышел олин из гостей — высокий здоровяк с обожженным лицом и рукавом, заправленным за пояс.
— Не помешаю? — спросил он.
Я покачал головой. Он встал рядом, достал пачку, я помог ему закурить.
— Макс, — представился он.
Я сказал свое имя и пожал протянутую руку.
— Хорошо как, — сказал он. — Тихо.
— Да, — согласился я, хотя где-то недалеко, со стороны парка доносились смех и музыка.
Макс помолчал, потом довольно обыденно спросил:
— Говорят, ты — эсэсовец и работал в гестапо?
Я кивнул. Алеся знала, что рассказывать. Впрочем, может это было к лучшему. Макс чему-то закивал.
— Я тоже хотел, еще в тридцать седьмом. Не взяли. Зато потом, когда объявили мобилизацию сразу подошёл...
Он процедил слюну через зубы и сплюнул, и снова смотрел прямо перед собой, в темноту.
— Где воевал? — спросил я.
— Под Курском. Двадцать восьмая пехотная... А тебя где пощипали?
Я затянулся, потом ответил:
— Белоруссия...
Макс присвистнул, не поворачивая головы.
— В плену был?
— Был.
— И я... — ответил Макс. — Когда попался, попрощался с женой, детьми — в мыслях. Думал, все. Сколько твердили про русских, что они звери. А потом нас конвоировали через какой-то город. Собралось много местных. Я думал, это специально, чтобы нас разорвали... А они просто смотрели. Мы шли, а они смотрели. И вдруг одна женщина протянула мне хлеб... Хлеб. Мне. Я взял этот кусок и даже не поблагодарил. Не смог. Ком в горле. Когда я его жевал, я впервые начал снова надеяться, что вернусь...
Макс помолчал, потом посмотрел на меня. В темноте трудно было разобрать выражение его лица. Он причмокнул сигаретой, докурил и бросил окурок в банку.
— У тебя есть здесь кто-нибудь? — спросил он прежним тоном. — Друзья, знакомые?
— Нет.
— Совсем никого?
Я помолчал, глядя на первые звезды, потом сказал:
— Только Алеся... Я полгода здесь всего. Не успел. Да и не хочу. Вдруг спросят то, на что я не хочу отвечать?
Макс кивнул, ответил негромко:
— Понимаю. Я сам после возвращения никого видеть не хотел. Только пил. И колол морфин. Из-за нее, — Макс пошевелил под рукавом остатком руки.
— О! Дрянная вещь, — усмехнулся я.
— Знакомо, да? — довольно весело заметил Макс. — Согласен. Зараза. Но я держусь. Из-за жены. Да и Эрих за мной приглядывает.
— А этот Эрих, он кто? — спросил я.
Макс широко улыбнулся.
— Чутье, да? Он коммунист.
— Коммунист? — переспросил я. Что ж, это многое объясняло...
— Коммунист. И врач от Бога. Его в концлагерь еще до войны посадили. Сколько он людей там спас — не счесть, заключенных конечно... Мы с ним не говорим о политике. Разве на рыбалке бывает, нет-нет, да скажешь что-нибудь... Кстати, ты рыбачишь?
Я усмехнулся:
— В детстве было. Сейчас вряд ли и удочку закину.
— Закинешь! Это как езда на велосипеде. Раз научился, уже не разучишься. Отличное занятие! Можно помолчать, никто к тебе в душу не лезет, да и рыбка к столу — деликатес! Добыть ужин — сейчас это мужское дело. Мы обычно рыбачим недалеко от старой мельницы...
Мы стояли на улице уже минут десять. Говорили о рыбалке, о футболе, о пиве. Я слушал и кивал. Потом Макс замолчал, докурил и посмотрел на меня — не в упор, а так, будто решал, говорить дальше или нет.
— Слушай, Алеся обычно всегда одна, — сказал он просто и неожиданно. — За два года ни разу не видел, чтобы она кого-то привела. Даже знакомых. А тебя привела. На демонстрацию, потом сюда.
Я не знал, что ответить, и просто смотрел в темноту.
— Я это к тому, что ты это… цени. Она хорошая.
— Знаю, — ответил я.
Макс хлопнул меня по плечу — легко, почти по-дружески.
— Ну, пойдём. А то скажут опять, что я кого-то своими разговорами мучаю.
И мы вернулись за стол. Эрих сидел на своём месте и слушал, как читала стих девочка — дочь кого-то из гостей. Он поднял глаза, наши взгляды встретились. Теперь не только он знал — кто я. Но и я — кто он.
Эрих налил нам шнапса. Макс сразу же поднял рюмку — весело, легко. Эрих поднял свою и молча посмотрел на меня. Я поднял следом. Также молча Эрих кивнул — и мы выпили.
***
Было около одиннадцати вечера. Мы шли и улыбались, вспоминая рассказ одного из гостей — как он случайно нашёл в тумбочке жены припрятанные луковицы голландских тюльпанов и порезал в салат.
Мы уже подошли к дому, и в свете фонаря Алеся полезла в сумку за ключами.
Вдруг дверь подъезда открылась рывком, будто её толкнули плечом, и появилась пожилая женщина — старое пальто с облезлым мехом было накинуто на плечи как плащ. Из-за света фонаря под ее глазами лежали тени, седые волосы как-будто светились, и вся она была похожа на помешанную.
— Добрый вечер, — сказала Алеся. Я тоже поздоровался. Женщина не ответила, прошла мимо и выплеснула ведро в сторону, на траву, и снова долгим взглядом посмотрела на меня.
— Долго ты будешь таскать эту грязь в дом? — прошипела она.
Алеся достала ключи, подняла голову.
— Фрау Гросс, прошу вас... Это мой гость.
— Гость? — соседка шагнула к Алесе, и голос её стал ниже. — Да он же использует тебя. Прикрывается тобой, чтобы устроиться. Ты для него — пропуск, дура! — она перевела дыхание. — А ты и рада, что мужик появился!
Алеся молчала, опустив голову. Поравнявшись с ней мерзкая бабенка вдруг крикнула надрывно:
— Шлюха!
И плюнула в лицо Алесе. Запахнувшись в пальто, соседка ушла в темноту двора.
На секунду Алеся замерла — будто не поверила. Затем, прикрыв ладонью лицо, бросилась в дом. Я поспешил за ней.
В ванной под потолком горела тусклая дрожащая лампочка. Вода текла ржавая, и Алеся тёрла щёку ладонью так сильно, будто хотела стереть не только плевок, но и воспоминание о нём.
Я стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки непроизвольно сжались в кулаки.
— Старая карга... Я поговорю с ней, — ударив косяк, я сделал шаг к выходу из квартиры.
Но Алеся резко подняла голову.
— Нет! Оставь ее. У нее дочь погибла в концлагере, а муж и брат на войне... Оставь ее.
Я выдохнул и повернулся к ней.
— И знаешь… — сказала она, не оборачиваясь, голос чуть дрогнул, — она не первая, кто мне так говорит. Про то, что ты меня используешь.
Я шагнул ближе. Под ботинками скрипнул пол.
— Ты боишься, что я обману тебя?
— Нет. Я боюсь не того, что ты меня обманываешь, не впервой — сказала она тихо. — Я боюсь, что ты сам себя обманываешь. Что сейчас ты стараешься, терпишь, играешь роль, чинишь ставни и шагаешь на празднике — а потом однажды устанешь. И всё вернётся назад...
Алеся стояла у раковины, не оборачиваясь. Вода всё текла, но она уже не умывалась — просто держала руки под струёй.
— Я понимаю, — ответил я и потер свой лоб. — Но... ты бы не пришла тогда ко мне домой, если бы все было так. Разве нет? К чему тогда этот театр сейчас, черт возьми?
Она резко повернулась ко мне, посмотрела в глаза — и... ничего не сказала. Снова отвернулась. Выключила воду. В тишине слышалось только, как капает вода с крана.
Я ждал, а она молчала.
В её молчании не было злобы. Наоборот, растерянность, усталость. Она просто стояла и смотрела, как капает вода, будто сама не знала, чего хочет, и что делать дальше.
Тогда я решил за нас обоих.
— Я пойду, — сказал я тихо.
Она не ответила.
Я развернулся. Трость скользнула в потной ладони — я хотел взяться поудобнее, но потерял равновесие.
— Харди! — выдохнула Алеся и в одно мгновение оказалась рядом, хотя я уже вцепился в дверь и все-таки устоял на ногах.
Она часто дышала. Ее лицо было близко, и я коснулся рукой её щеки, все еще прохладной от воды. Она не отстранилась. Тогда я заглянул ей в глаза и поцеловал.
***
Утро было серым. Свет ложился на выцветший прикроватный коврик. Даже без будильника я проснулся рано — организм сам знал, что пора. Было около шести.
Алеся еще спала. На спине, чуть ниже лопаток, я заметил бледные шрамы... Где-то на улице уже гремели грузовики, город просыпался, но здесь, в ее комнате, время словно застыло. Я осторожно обнял ее со спины, уткнулся лицом в ее волосы, и снова закрыл глаза.
Перед завтраком я посмотрел в распахнутое окно. Во дворе соседка, та самая, вешала бельё и о чем-то смеялась с девушкой-почтальоном.
Я сел за стол и посмотрел на свой палец — я сильно порезался, когда менял стекло, и теперь порез заживал очень медленно.
Алеся вошла в комнату и поставила передо мной тарелку. Яичница еще шкварчала.
— Спасибо, — сказал я. Отломил кусок хлеба и макнул в желток, посыпанный зеленью.
Алеся лишь кивнула, взяла чашку дымящегося какао и села напротив.
Мы молчали. За стеной соседское радио играло веселый марш. Потом музыка резко оборвалась. Наверное, кто-то выключил. И мы остались в тишине. Только на стуле урчала кошка.
Сарагоса:
Юлия, надеюсь, Вы не против, что я позаимствовала этот момент? Просто о том, что наши люди давали еду пленным говорил как-то профессор Осипов, ему об этом рассказывал сам такой немец. Я сомневалась, стоит ли использовать эту историю. Но когда и Вы написали о таком случае, решила точно, надо брать.
Спасибо.