Солнце падает в море (18+, СЛР, ОЛР)

Druilla:

 » Глава 6. Отпуск

Анна проснулась с неприятным ощущением, что проспала, причём организм понял это раньше неё самой: сердце уже успело толкнуться быстрее, рука привычно потянулась к телефону, а в голове начала складываться знакомая цепочка — который час, кто сегодня первый, сколько минут осталось до урока и удастся ли хотя бы умыться до того, как на экране появится ученик.

Телефон показывал восемь сорок семь.

Анна села в кровати, несколько секунд непонимающе смотрела на цифры и только потом вспомнила, где находится.

Сегодня у неё не было урока в девять. И в десять тоже. Никто не ждал её в онлайн-классе, не собирался писать, что «немного задержится», а потом появляться через двадцать минут, и ей самой не нужно было торопливо собирать волосы и делать вид, что она бодра, собрана и совершенно не легла вчера далеко за полночь.

Анна медленно опустилась обратно на подушки и впервые за много лет столкнулась с совершенно непривычной проблемой: ей некуда было спешить.

За плотными шторами уже стояло яркое утро, кондиционер тихо шелестел под потолком, а гостиничная тишина казалась почти ненормальной после дома, где даже в самые спокойные часы кто-нибудь обязательно включал телевизор, гремел чашкой на кухне или вступал в бессмысленный спор с котом.

Телефон завибрировал в руке.

Отец прислал фотографию.

Рокки лежал в Аннином рабочем кресле, раскинув лапы и свесив голову с края так, словно несколько часов тяжёлой административной работы окончательно лишили его сил. Рыжий живот был выставлен наружу с абсолютной уверенностью существа, которое давно установило истинное право собственности на квартиру.

Под фотографией отец написал:

«Рабочее место занято. Возвращаться пока бессмысленно».

Анна рассмеялась, а через несколько секунд мама добавила:

«Он там с семи утра. Я его сгоняла — вернулся».

«Передайте новому руководству, что отпуск согласован», — написала Анна.

Ответ отца пришёл почти сразу:

«Руководство против».

На этом она убрала телефон и больше к нему не притрагивалась.

Несколько минут Анна просто лежала, глядя на тонкую полосу света между шторами, и постепенно привыкала к мысли, что сегодняшний день можно начать тогда, когда ей самой захочется. Не потому, что она специально решила учиться отдыхать и теперь обязана добросовестно выполнять это решение, а просто потому, что никакой другой причины вставать прямо сейчас у неё не было.

В конце концов победило любопытство.

Она босиком подошла к окну и раздвинула шторы.

Море за ночь никуда не исчезло.

Оно лежало за стеклом большое и спокойное, уже залитое солнечным светом. Внизу между соснами открывали зонты на пляже, кто-то плыл далеко от берега, оставляя за собой почти незаметный след, а на балконах соседнего корпуса лениво шевелились светлые занавески.

Анна открыла дверь на террасу, и в комнату сразу вошёл утренний воздух — ещё прохладный, пахнущий морем, зеленью и нагретым за вчерашний день камнем. Он был совсем не таким, как вчера. Она постояла босиком на каменном полу несколько минут, опираясь ладонями о перила, пока не вспомнила о чае.

У кофемашины что-то изменилось.

Вчерашний деревянный ящик с сомнительным набором трав исчез. Вместо него на тумбе стоял небольшой заварочный чайник, очень симпатичная фарфоровая чашка с блюдцем, банка с хорошим листовым чёрным чаем, блюдце с нарезанным лимоном, баночки с мёдом и вареньем и ещё две небольшие упаковки — тоже чёрного, без ягод, цветов и прочих потенциально опасных проявлений гостиничной заботы.

Рядом лежала карточка.

Анна взяла её.

Good morning, Ms Shustova. Your tea selection has been replaced. The kitchen has also been informed about your allergies. If you would like anything changed, please let me know. Adrian.
(Доброе утро, госпожа Шустова. Ваш чайный набор заменён. Кухня также уведомлена о ваших аллергиях. Если вы захотите что-либо изменить, пожалуйста, сообщите мне. Адриан.)

Анна перечитала записку ещё раз, больше из удивления, чем из необходимости.

Она вчера один раз сказала человеку, что пьёт чёрный чай и не переносит некоторые продукты, а сегодня проблема уже была решена. Никому не пришлось напоминать, ничего не нужно было уточнять повторно, и никто не пытался объяснить ей, что ромашка — это почти обычный чай и вообще очень полезна.

Анна открыла банку и вдохнула знакомый терпкий запах.

— Адриан, вы опасный человек, — пробормотала она.

Словно услышав своё имя, телефон коротко звякнул. В гостиничном приложении появилось сообщение.

Good morning, Ms Shustova. I hope you slept well. If you need assistance planning your day, I’m available.
(Доброе утро, госпожа Шустова. Надеюсь, вы хорошо спали. Если вам понадобится помощь с планами на день, я к вашим услугам.)

Анна набрала ответ:

Good morning, Adrian. I slept suspiciously well. Thank you for the tea.
(Доброе утро, Адриан. Я спала подозрительно хорошо. Спасибо за чай.)

Ответ пришёл почти сразу.

Then the first night was a success.
(Значит, первая ночь прошла успешно.)

Анна улыбнулась и принялась заваривать чай.

Через час она сидела на открытой террасе ресторана, откуда море было видно между светлыми колоннами и ветвями олив. Утро ещё не успело раскалиться, лёгкий ветер двигал края скатертей, пахло свежим хлебом, выпечкой и крепким кофе, который она по-прежнему не понимала, хотя вокруг него, судя по всему, была построена половина гостиничной цивилизации.

Завтрак оказался настолько обильным, что возле длинного буфета Анна сначала растерялась. Она привычно взяла яйцо, немного сыра, овощи и хлеб, вернулась за стол, а потом увидела пожилого мужчину, который с совершенно счастливым выражением лица ел горячую тонкую лепёшку с мягким сыром и зеленью.

Анна посмотрела на свою тарелку, потом снова на мужчину и через минуту отправилась на второй круг.

Лепёшка оказалась великолепной.

После неё появился персик, ещё кусочек сыра и маленькое пирожное, брать которое Анна вообще не собиралась, но в отпуске, как выяснилось, решения иногда можно было менять без составления внутреннего отчёта о причинах.

Постепенно окружающие тоже перестали казаться существами из отдельного мира. Мужчина за соседним столом пролил кофе на белые брюки и несколько минут очень тихо ругался по-французски. Маленькая девочка с двумя аккуратными косичками устроила трагедию из-за того, что мать разрезала ей круассан. Какая-то женщина пришла на завтрак в огромных тёмных очках и явно не желала показывать окружающим лицо раньше десяти утра.

Это неожиданно успокаивало.

Анна вдруг подумала, что вчера слишком внимательно смотрела на чужие сумки, часы и одежду.

Утром богатые люди выглядели гораздо человечнее.

После завтрака она отправилась к морю.

Вчера Анна только вошла в воду по щиколотки, словно ей нужно было удостовериться, что Адриатика действительно существует. Сегодня она уже не остановилась у края. Вода показалась прохладной после нагретого солнцем воздуха, обхватила ноги, поднялась к бёдрам, и Анна, собравшись, нырнула.

На секунду всё исчезло: голоса с пляжа, музыка с террасы, звон посуды и чужие разговоры. Под водой мир стал густым и тихим, солнечные блики дрожали над головой, а прохлада обволакивала кожу так приятно, что выныривать не хотелось.

Плавала Анна нормально, без спортивной красоты и идеальной техники, но уверенно. Море держало тело иначе, чем бассейн, и несколько минут она привыкала к этому ощущению, потом отплыла чуть дальше от берега и перевернулась на спину.

Перед глазами осталось только небо.

Она понятия не имела, сколько так пролежала.

Когда вернулась к берегу, изящного выхода из воды не получилось: под ступнёй повернулся камень, Анна дёрнулась, попыталась удержать равновесие и всё равно плюхнулась обратно по колено. Женщина на соседнем лежаке невольно улыбнулась, а Анна, увидев своё отражение в её очках — мокрые волосы, прилипшие к щекам, совершенно оскорблённое выражение лица, — сама рассмеялась.

Позже она устроилась под зонтом с книгой, которую привезла из дома, прочитала несколько страниц и обнаружила, что уже третий раз возвращается к одному и тому же абзацу. Мешало море, хотя оно не делало ничего особенного. Просто блестело между светлыми стойками зонта, слегка меняло цвет, когда проходило облако, принимало на себя маленькие лодки и время от времени присылало к берегу волну чуть сильнее остальных.

Анна словно зависла. Так прошло, наверное, минут двадцать или тридцать, прежде чем она заметила, что уже довольно долго ничего не делает и при этом совершенно не страдает от собственной бесполезности.

Это оказалось ещё одним очень приятным открытием.


***

Элеонора Вальден появилась ближе к полудню.

Анна сначала заметила Томаса. Он шёл чуть позади, неся небольшую сумку и широкополую светлую шляпу, а рядом с ним двигалась Элеонора, сегодня совершенно не похожая на женщину, которой вчера потребовалась помощь врача.

На ней были светлые брюки, свободная блуза и крупные тёмные очки. Серебристые волосы были аккуратно уложены, походка оставалась спокойной, хотя и чуть более медленной, чем у остальных гостей. Томас держался достаточно близко, чтобы при необходимости подать руку, но, судя по выражению лица Элеоноры, прекрасно понимал, что делать это без разрешения не следует.

Увидев Анну, она остановилась и что-то сказала помощнику. Томас проследил за её взглядом, улыбнулся, и через минуту они подошли.

— You look much more relaxed today. Apparently you’re better at holidays than emergencies, — сказала Элеонора.
(Сегодня вы выглядите значительно спокойнее. Похоже, отпуск удаётся вам лучше, чем чрезвычайные ситуации.)

Анна села на лежаке.

— I’ve had almost twenty-four hours of practice, — ответила она.
(У меня было почти двадцать четыре часа практики.)

Элеонора рассмеялась.

— Вот видите. Быстро учитесь.

Русская фраза прозвучала с ощутимым акцентом, и Анна удивлённо подняла брови.

— Вы говорите по-русски?

— Немного. Когда-то говорила намного лучше — моя мать была русской эмигранткой, но если языком долго не пользуешься, он начинает мстить.

— А вчера?

— Вчера у меня было давление двести с чем-то. Я могла забыть не только русский, но и собственное имя.

Томас тихо кашлянул.

— The doctor said one eighty-seven, — уточнил он.
(Врач сказал сто восемьдесят семь.)

Элеонора повернула к нему голову.

— Thomas, if you’re going to follow me everywhere, at least learn not to ruin my dramatic stories.
(Томас, если вы собираетесь ходить за мной повсюду, научитесь хотя бы не разрушать мои драматические истории.)

— I’ll try, madam, — невозмутимо ответил он.
(Я постараюсь, мадам.)

Анна не удержалась и рассмеялась. Ей нравилась эта языковая мешанина. Когда-то, ещё в университете, они с однокурсниками постоянно так развлекались. На их специальности учились русские, чехи, испанцы, немцы, англичане, американцы, австралийцы — кого там только не было. Каждый мог говорить на своём языке, собеседник отвечал на своём, потом в разговор вмешивался кто-нибудь третий — и всё равно все друг друга понимали. Со стороны это, наверное, выглядело совершенно дико: один говорит по-испански, ему отвечают по-английски, тут же вплетаются русский и чешский, а разговор спокойно продолжается, словно так и надо.


Вот и сейчас Анна сразу поняла, что Томас прекрасно понимает и её, и Элеонору.

— Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Врач, разумеется, считает иначе, но у него такая работа.

— The doctor thinks Ms Walden should stay out of the sun today, — заметил Томас.
(Врач считает, что госпоже Вальден сегодня не следует находиться на солнце.)

Элеонора развела руками.

— As you can see, I’m in the shade.
(Как видите, я в тени.)

— He also said you shouldn’t walk too far.
(Он также сказал, что вам не следует далеко ходить.)

— I’m not walking. I’m relocating.
(Я и не хожу. Я перемещаюсь.)

Томас посмотрел на Анну с выражением человека, который давно понял тщетность дальнейшей дискуссии.

Элеонора кивнула на свободное кресло рядом.

— Вы не возражаете?

— Конечно, нет.

Томас переставил кресло глубже под зонт, положил сумку на столик и предупредил, что будет возле бара.

— I’ll be nearby.
(Я буду рядом.)

— Thomas, I promise not to die for the next twenty minutes.
(Томас, я обещаю не умирать следующие двадцать минут.)

— Thirty would be appreciated.
(Тридцать было бы предпочтительнее.)

Он ушёл к бару.

Анна проводила его взглядом.

— У него потрясающее терпение.

— Ему хорошо платят, — спокойно ответила Элеонора. — В противном случае он давно бы меня бросил.

Они разговорились легко, без той обязательной вежливости, которая обычно сопровождает знакомство двух людей, не понимающих, есть ли у них хоть что-то общее. Элеонора знала отель много лет, знала половину персонала по именам, а когда управляющий лично подошёл узнать о её самочувствии, Анна окончательно поняла, что фамилия Вальден, скорее всего, должна была ей что-то говорить.

Она решила не выяснять.

Элеонора, в свою очередь, расспрашивала без навязчивости: давно ли Анна приехала, чем занимается, надолго ли останется. Услышав про преподавание английского, заметно оживилась.

— Тогда понятно, почему вчера вы говорили с таким безупречным британским акцентом. Персонал заметно оживился.

— Я просто давно работаю с языком. Когда-то немного работала переводчиком, сейчас в основном преподаю.

— You don’t sound like someone who has merely “worked with the language”, — заметила Элеонора.
(Вы совсем не похожи на человека, который просто «работал с языком».)

— Occupational damage, — ответила Анна.
(Профессиональная деформация.)

— А отпуск действительно первый? Так бывает?

— Как оказалось, да.

— Сколько вам лет, дорогая?

Анна посмотрела на неё.

— Если вы продолжите уточнять детали, история будет звучать всё печальнее.

Элеонора засмеялась настолько искренне, что Томас обернулся от бара.

— I definitely like this woman, — сказала она Томасу по-английски.
(Мне определённо нравится эта женщина.)

— I noticed, — откликнулся он.
(Я заметил.)

Через некоторое время Элеонора спросила, какие у Анны планы на завтра.

Анна пожала плечами. Ей хотелось пройтись по Света-Море, посмотреть городок не из окна машины, возможно, позже съездить в Будру.

Элеонора посмотрела на неё с таким выражением, будто Анна призналась, что собирается провести отпуск, разбирая бухгалтерские отчёты.

— Дорогая, вы приехали в Черногорию, чтобы ходить по набережной?

— Мне казалось, это вполне законный вид отдыха.

— Законный, конечно. Но преступно скучный.

— У меня большой опыт скучной жизни.

— Тем более пора его разнообразить.

Элеонора задумалась и вдруг спросила:

— Вы когда-нибудь ездили верхом?

Анна насторожилась.

— Нет.

— Прекрасно.

— Почему прекрасно?

— Потому что не придётся вас переучивать.

— Это звучит так, будто вы уже всё решили.

— Потому что я действительно решила. Здесь выше в горах есть хорошая частная конюшня. Не туристический аттракцион, где бедных лошадей целый день водят по кругу, а нормальное место. Утром там прохладно, маршрут проходит через сосновый лес, а с верхней дороги видно море.

— Я вообще не умею обращаться с лошадьми.

— Для этого существуют люди, которые умеют.

— А если лошадь не знает, что я новичок?

— Поверьте, она поймёт раньше вас.

Анна рассмеялась.

— Мне уже страшно.

— Вам дадут самую спокойную лошадь, какую только найдут. Вероятно, она будет старше вас и значительно мудрее.

Анна фыркнула.

— Очень обнадёживает.

Томас вернулся как раз вовремя, чтобы услышать последнее.

— You are not recruiting people for the riding trip again, are you? — спросил он.
(Вы ведь опять не вербуете людей на конную прогулку?)

— She wanted to, — ответила Элеонора.
(Она сама захотела.)

Анна открыла рот.

Томас посмотрел на неё с явным сомнением.

— Did you?
(Правда?)

Анна растерянно пожала плечами.

— Apparently.
(Похоже на то.)


***


Через два дня Анна стояла перед гнедой лошадью и пыталась понять, в какой момент её жизнь свернула настолько далеко от обычного маршрута.

Она всерьёз подозревала, что на фотографиях в гостиничном приложении использовался какой-то особый объектив, зрительно уменьшающий животных.

В действительности лошадь была огромной. По крайней мере, так казалось Анне с земли.

Животное повернуло голову и посмотрело на неё большим тёмным глазом, в котором Анне немедленно почудилось спокойное профессиональное сомнение в способностях будущей всадницы.

— She’s judging me, — сказала Анна.
(Она меня оценивает.)

Инструктор, молодой черногорец по имени Лука, улыбнулся.

— She evaluates everyone.
(Она оценивает всех.)

— And what are my chances?
(И каковы мои шансы?)

— Very good. Marta likes careful people.
(Очень хорошие. Марта любит осторожных людей.)

— She already knows I’m careful?
(Она уже поняла, что я осторожная?)

— You have been standing three metres away for five minutes.
(Вы уже пять минут стоите в трёх метрах от неё.)

Элеонора выглядела так, будто провела в седле половину жизни: удобные брюки, высокие ботинки, лёгкий жилет, перчатки. Томас, разумеется, тоже приехал и теперь наблюдал за подготовкой с выражением человека, который мысленно уже составлял перечень возможных несчастных случаев.

— Не слушайте его, — сказала Элеонора. — Марта действительно спокойная.

Анна посмотрела на лошадь Элеоноры.

— Тогда почему вы сами не на Марте?

— Потому что мне на ней скучно.

Томас медленно поднял глаза к небу.

— The doctor specifically said—
(Врач совершенно ясно сказал—)

— Thomas.
(Томас.)

— Yes, madam.
(Да, мадам.)

— Don’t start.
(Не начинайте.)

Когда Анна наконец оказалась в седле, выяснилось, что понимать инструкции на английском и выполнять их собственным телом — совершенно разные навыки. Лука объяснял, куда поставить ногу, как держать повод, как перенести вес и почему не следует цепляться коленями за лошадь так, словно она собирается немедленно сбросить всадницу в пропасть.

На первом шаге Марты Анна автоматически вцепилась в переднюю луку седла.

— Relax your shoulders, — спокойно сказал Лука.
(Расслабьте плечи.)

— They don’t want to!
(Они не хотят!)

— Ask them politely.
(Попросите их вежливо.)

Элеонора рассмеялась, и напряжение немного отпустило.

Первые пятнадцать минут Анна была занята главным образом тем, чтобы не мешать Марте делать то, что та прекрасно умела без неё. Постепенно она привыкла к мерному движению, перестала ожидать катастрофы от каждого шага и наконец начала смотреть вокруг.

Дорога уходила вверх через сосны. Здесь действительно было прохладнее, чем на побережье. Пахло нагретой хвоей, сухой травой и землёй, где-то далеко звенели колокольчики, а между деревьями время от времени открывались куски синего неба.
Когда лес расступился, Анна увидела море.

Отсюда оно казалось совсем другим — густым, тёмно-синим, почти тяжёлым. Побережье лежало далеко внизу, белые дома собирались в маленькие пятна, лодки были почти незаметны, а дорога, по которой она несколько дней назад ехала из аэропорта, превратилась в тонкую светлую линию.

Элеонора подъехала ближе.

— Worth leaving the promenade? — спросила Элеонора.
(Стоило покинуть набережную?)

Анна посмотрела на неё.

— I’ll admit nothing yet.
(Я пока ничего не признаю.)

Марта неожиданно фыркнула и мотнула головой.

Анна вздрогнула так сильно, что едва снова не вцепилась в переднюю луку седла. Лошадь, совершенно не заинтересованная в переживаниях неопытной всадницы, спокойно продолжила идти по дороге, и Анна вдруг рассмеялась — сначала от испуга, потом уже просто потому, что всё происходящее показалось ей нелепым и прекрасным одновременно.

Ещё несколько дней назад самым неожиданным событием её утра могло стать сообщение ученика с просьбой перенести занятие. Теперь она ехала верхом по черногорским горам, рядом невозмутимо ехала Элеонора, с которой Анна познакомилась всего пару дней назад, впереди покачивалась фигура инструктора, а далеко внизу между соснами сияло море.

И всё это действительно происходило с ней.

***

На следующий день Анна ушла в Света-Мору одна.

Элеонора успела пригласить её на поздний обед и предложить ещё несколько вариантов того, что «любой человек обязан сделать у моря хотя бы однажды», но Анне хотелось просто пройтись без маршрута и без расписания.

За пределами территории отеля городок оказался совсем не таким, каким выглядел из окна трансфера.

Здесь не было отполированной курортной безупречности. Между каменными домами поднимались узкие улицы, на балконах сушились полотенца и детские вещи, возле маленьких магазинчиков стояли ящики с фруктами, а у одной из машин, припаркованной в тени, на капоте спал рыжий кот.

На набережной было шумнее. Рестораны выставили столики почти к самой воде, от открытых кухонь тянуло жареной рыбой, чесноком и хлебом. Туристы разглядывали сувениры, дети носились вдоль ограждения, в маленькой гавани покачивались лодки. Дорогая яхта могла стоять напротив дома с облупившимися ставнями, а за модным рестораном начинался двор, где женщина в домашнем платье развешивала бельё.

Анне нравилось именно это смешение.

Отель был красив, но слишком закончен, словно существовал специально для того, чтобы человек не видел ничего лишнего. Света-Мора жила без всякой обязанности выглядеть безупречно.

В одном из маленьких магазинов Анна заметила чай.

На нижней полке стояли металлические банки с разными сортами. Она прочитала несколько этикеток, проверила состав и нашла необычный чёрный чай с грушей и цветками фиалки.

Продавец наблюдал за ней из-за прилавка.

— Good? — спросил он.
(Хороший?)

— I hope so.
(Надеюсь.)

Мужчина с серьёзным видом приложил руку к груди.

— Best tea in Montenegro.
(Лучший чай в Черногории.)

Анна перевернула банку и посмотрела на мелкую надпись.

— It says it was packed in Sri Lanka.
(Здесь написано, что он упакован на Шри-Ланке.)

Продавец даже не смутился.

— But you buy it in Montenegro.
(Но покупаете вы его в Черногории.)

Анна рассмеялась и положила чай в корзину.

В другой лавке Анна купила небольшой магнит с нарисованным морем и котом в полосатом матросском воротнике. Отец оценит.

Дальше Анна просто шла, сворачивая туда, куда хотелось. Останавливалась возле старой каменной стены, заглядывала в маленькую церковь, сидела несколько минут у гавани, наблюдая, как мужчина распутывает сеть в лодке.

Теперь Черногория переставала быть только видом из окна дорогого отеля.

Здесь были облупленные ставни, пластиковые бутылки возле мусорного контейнера, дети с мячом, старые машины, женщины, вывешивающие бельё, запах еды из открытых окон.

Жизнь.

И Анне это нравилось даже больше.

Возле пекарни возникла короткая суета. Женщина средних лет пыталась объясниться с продавцом на английском, тот отвечал на своём языке, и оба постепенно начинали говорить громче, словно увеличение громкости должно было решить проблему перевода.

Анна замедлила шаг.

— Excuse me, do you need help? — спросила она женщину.
(Извините, вам помочь?)

Та облегчённо кивнула.

Оказалось, она хотела узнать, есть ли в пироге орехи: у её сына была аллергия. Анна помогла задать вопрос, продавец достал упаковку ингредиентов и показал состав.

Вся история заняла пару минут.

— Thank you so much, — сказала туристка.
(Большое спасибо.)

— You’re welcome.
(Не за что.)

Анна пошла дальше.

Никакого особенного чувства гордости не возникло. Просто привычная работа.

Она свернула на небольшую площадь и только тогда заметила, что изменился свет.

Солнце по-прежнему было высоко, но привычная резкость исчезла, тени под ногами стали мягче, а поверхность моря перестала слепить так сильно, как ещё несколько минут назад.

Анна подняла голову.

Со стороны гор тянулись облака.

Последние дни у побережья стояло почти безоблачное небо, хотя сотрудники отеля пару раз упоминали, что выше, в горах, проходили короткие сильные дожди. До Света-Моры они не добирались.

Не тяжёлые грозовые тучи, от которых немедленно хочется искать укрытие, а обычные серые облака, только двигались они довольно быстро и совершенно не соответствовали тому, что Анна видела утром в прогнозе.

На экране было солнце.

Тридцать градусов.

Ноль процентов осадков.

То же самое на следующий день и ещё через день.

Первая крупная капля упала Анне на руку.

Она машинально посмотрела на кожу, где осталось тёмное мокрое пятнышко.

Через несколько секунд ещё одна капля ударилась о светлую плитку возле её сандалии, затем третья упала на каменный столик у кафе.

Люди вокруг тоже начали поднимать головы.

Официант, расставлявший бокалы на крайнем столе, вышел из-под маркизы и протянул ладонь. Несколько капель разбились о неё, и он что-то удивлённо сказал коллеге.

Анна подошла ближе.

— Is this normal in August? — спросила она.
(Это нормально для августа?)

Мужчина пожал плечами.

— Rain? Of course.
(Дождь? Конечно.)

Он снова посмотрел вверх.

— Today? No.
(Сегодня? Нет.)

Анна улыбнулась.

— Why?
(Почему?)

— There has been some rain in the mountains, but nothing was expected here. Not even clouds.
(В горах были дожди, но здесь ничего не ожидалось. Даже облаков.)

Его коллега сказал что-то на черногорском, показывая телефон. Первый официант взглянул на экран и нахмурился.

Капли между тем становились чаще, и светлый камень площади быстро покрывался тёмными кругами, которые сливались друг с другом. Туристы засмеялись и начали перебираться под навесы, сотрудники ресторанов убирали салфетки и подушки с открытых кресел, кто-то торопливо раскрывал зонт.

Никакой паники не было.

Самый обычный летний дождь, тёплый и даже приятный после нескольких жарких дней, просто пришёл неожиданно.

Анна встала под полосатой маркизой вместе с несколькими туристами и вдохнула изменившийся воздух. От нагретого камня поднялся запах мокрой пыли, зелень вдоль площади сразу стала ярче, жара начала отступать, и по поверхности маленькой гавани побежала мелкая рябь.

Рядом мужчина достал телефон, посмотрел на прогноз и показал экран жене.

— My weather app still says sunny, — сказал он.
(У меня приложение до сих пор показывает солнце.)

Женщина рассмеялась.

— Maybe you should tell the clouds.
(Может, скажешь об этом облакам.)

Несколько человек рядом улыбнулись.

Анна тоже.

Только официант у края навеса по-прежнему сверял телефон с небом, будто пытался понять, где именно ошиблась привычная ему система. Потом спрятал аппарат в карман, покачал головой и негромко произнёс скорее самому себе:

— Strange.
(Странно.)

А дождь мягко шумел по ткани маркизы и продолжал идти.

...

Druilla:

 » к главе 6

...

натаниэлла:

Мара Сандрина, спасибо за главу и чудесную иллюстрацию!
Отпуск у Анны начался прекрасно. Даже завидно немного. Такие чудесные описания, что немедленно хочется в Черногорию

...

Машенька Шкабардина:

Спасибо большое за продолжение и красочные описания природы!

...

Druilla:

 » Глава 7. Склон

К девяти утра на улице царило пекло.

Не та сухая, прозрачная жара, от которой выцветает трава и над асфальтом дрожит воздух, а влажный, почти неподвижный и плохо переносимый жар. Сосны на склонах оставались густыми и тёмно-зелёными, между светлыми домами поднимались кипарисы, кустарник цеплялся за каменные ограды, и всё вокруг выглядело слишком живым для такого душного утра. Только листья почти не шевелились, словно ветер задержался где-то над морем и не собирался подниматься выше.

Фёдор почувствовал духоту сразу, как только вышел из прохлады виллы. У подъезда уже ждали машины: впереди чёрный внедорожник с двумя его людьми, следом — основной автомобиль с водителем из его службы безопасности, ещё одна машина охраны замыкала колонну. Люди занимались своим делом без его участия — проверяли связь, переговаривались с водителями, следили за подъездной дорогой. Фёдор только скользнул по ним взглядом и подошёл к Воронцову.

Тот стоял возле машины без пиджака и смотрел на телефон с выражением человека, которого местный климат оскорбил лично.

— Тридцать один в тени.

— И?

— Девять двадцать утра. Я хочу официально зафиксировать масштаб моей преданности.

— Машина с кондиционером в полуметре от тебя.

— Вот поэтому тебе совершенно нельзя рассказывать о своих страданиях. Ты сразу начинаешь искать решение.

Фёдор усмехнулся и посмотрел на безоблачное небо.

Последние дни в объяснениях людей Зарича дождь появлялся слишком часто. Дожди размыли старый подъезд, дожди сдвинули сроки, из-за дождей пришлось менять часть работ. Фёдор не сомневался, что осадки действительно были: в горах погода могла отличаться от побережья буквально за несколько километров. Но, по словам самого Милоша, по-настоящему серьёзно лило недели три назад. После этого случались отдельные локальные ливни, но последствиями всё тех же дождей до сих пор удобно объясняли едва ли не каждую вторую проблему.

Машина Зарича появилась через несколько минут. Милош приехал со своим водителем и охраной, вышел в светлой рубашке с расстёгнутым воротом и тоже первым делом посмотрел на небо.

— It is hotter than usual this early, — заметил он, пожимая Фёдору руку.
(Для такого раннего часа жарче обычного.)

— When was the last serious rain in the mountains? — спросил Фёдор.
(Когда в горах в последний раз шёл серьёзный дождь?)

Зарич задумался лишь на секунду.

— The last really heavy rain? About three weeks ago. Several downpours, mostly at night. We’ve had a few local showers since then, but nothing serious.
(Последний действительно сильный дождь? Примерно три недели назад. Несколько ливней, в основном ночью. С тех пор были отдельные местные дожди, но ничего серьёзного.)

Фёдор кивнул. Именно это он и помнил.

Три недели были достаточно большим сроком, чтобы перестать говорить о последствиях как о внезапной стихии.

— Show me what you think matters, — сказал он. — You choose the route.
(Покажи мне то, что считаешь важным. Маршрут выбираешь ты.)

Милош едва заметно задержал взгляд на его лице, но ничего не спросил.

Фёдор и не собирался объяснять. Вчера они с Воронцовым уже решили: сегодня полезнее посмотреть не на то, что Зарич покажет, а на то, что он постарается оставить за пределами поездки.

Перед выездом колонну перестроили. Первая машина охраны Фёдора шла впереди. В основной автомобиль Фёдора пересели Зарич и его водитель: Милош занял переднее пассажирское место, Фёдор и Воронцов расположились сзади. Водителя Зарича оставили за рулём — местные дороги он знал лучше. Вторая машина охраны Фёдора шла следом за основной, машины людей Зарича — за ней.

***

Сначала всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть во время делового осмотра. Колонна ушла с побережья выше, постепенно оставляя за спиной гостиницы, виллы и набережные. Море то исчезало за деревьями, то снова открывалось далеко внизу яркой синей полосой. Чем выше становилась дорога, тем гуще росли сосны и кустарник, а белые дома всё чаще сменялись старыми каменными оградами и частными участками.

Зарич говорил по-английски, чтобы Воронцов не выпадал из разговора. Объяснял, где будет новый подъезд, почему часть грузовой техники пока пользуется старой дорогой, какие сложности возникли с землёй и муниципальными согласованиями. Фёдор слушал почти молча.

Ему не требовалось понимать, как именно должен быть устроен склон. Для этого существовали люди, которые учились годами и отвечали за подобные решения. Его интересовали другие вещи: кто принимал решения, кто менял позицию, почему инженер Велич перестал соглашаться с подрядчиком и почему Зарич несколько недель предпочитал делать вид, что всё находится под контролем.

На развилке головной внедорожник охраны начал уходить влево, но Зарич неожиданно наклонился к водителю.

— Drži desno. Danas tamo nema ništa važno, — сказал он по-сербски.
(Держись правее. Сегодня там нет ничего важного.)

Водитель свернул вправо, и головная машина охраны через несколько секунд перестроилась вслед за ними.

Фёдор мельком посмотрел в окно. Узкая дорога уходила вверх между соснами; у поворота стоял деревянный указатель туристического маршрута.

Он промолчал.

Проехали ещё около двухсот метров.

— Okreni. Vraćamo se, — сказал Фёдор по-сербски.
(Разворачивайся. Возвращаемся.)

Водитель сразу начал искать место для разворота.

Зарич повернул голову.

— Did you notice something?
(Ты что-то заметил?)

— Maybe.
(Возможно.)

На несколько секунд в машине стало тихо.

Воронцов отвернулся к окну, скрывая улыбку.

— It is only an old service road, — спокойно объяснил Зарич. — Part of it is still in use, but the main problems are elsewhere.
(Это всего лишь старая служебная дорога. Частью её всё ещё пользуются, но основные проблемы находятся в другом месте.)

— Then we will lose ten minutes.
(Тогда мы потеряем десять минут.)

Милош кивнул, не споря.

Когда машина развернулась, Воронцов повернулся вполоборота.

— Я правильно понимаю, что теперь мы едем туда исключительно потому, что нам сказали туда не ехать?

— Нет.

— Жаль. Мне нравилась версия про чистое упрямство.

— Он слишком быстро решил, что там ничего нет.

Алексей задумчиво посмотрел на Зарича.

***

Старая дорога вывела их к небольшой площадке над бухтой, и Фёдор почти сразу понял, почему сюда не хотелось везти гостей.

Не из-за вида.

Вид был прекрасный: море далеко внизу, белые дома между зелёными склонами, лодки, светлые крыши вилл. На площадке стояли несколько арендованных машин, небольшой туристический минивэн и велосипеды. Людей оказалось больше десятка — семейная пара с двумя детьми, молодые туристы с камерой, пожилые супруги, несколько велосипедистов.

Рядом проходила рабочая дорога.

За выцветшей красно-белой лентой стоял небольшой погрузчик, дальше — грузовик и сложенные строительные материалы. Лента заканчивалась через несколько метров, после чего границы между туристическим маршрутом и рабочим подъездом фактически исчезали.

Мальчик лет шести бежал за старшей сестрой, зацепился кроссовком за выступающий из гравия камень и рухнул на колени. Несколько секунд он ошеломлённо смотрел на ладони, потом увидел кровь на разбитом колене, вдохнул и заревел так, что обернулись даже рабочие.

Мать бросилась к нему, отец спрятал телефон и присел рядом, сестра немедленно начала доказывать, что вообще его не трогала. Через минуту мальчик уже рыдал с той абсолютной убеждённостью, которая бывает только у детей, обнаруживших вещественное доказательство своей смертельной травмы.

Воронцов наблюдал за происходящим из машины.

— Судя по звуку, ногу потеряли.

— Травма смертельная, – ответил Фёдор с сарказмом.

— Ты ничего не понимаешь. Детское колено — орган драматический: кровь увидел — всё, завещание пора составлять.

Фёдор хмыкнул и вышел.

Один из людей Фёдора уже подошёл к семье — скорее проверить, не нужна ли помощь, и заодно не дать им оказаться на рабочем проезде. Выше показался грузовик, медленно сдававший назад, и охранник жестом остановил его, пока туристы не отошли.

Фёдор оглядел площадку внимательнее. Девочка, забыв про брата, уже разглядывала погрузчик. Мужчина с камерой перешагнул через ленту ради лучшего ракурса. Молодая женщина поставила детскую коляску возле края проезда и фотографировала море.

Воронцов вышел следом и надел очки.

— Хорошее место.

Фёдор посмотрел на мальчика, который снова косился в сторону ленты.

— Для чего?

— Для фотографии. Для падения. Для судебного иска. Тут богатый выбор. И я всё-таки настаиваю: естественный отбор существует.

Фёдор посмотрел на туриста за лентой.

— Пусть существует за чужой счёт.

— А я надеялся однажды обнаружить в тебе гуманиста.

— Надейся дальше.

Зарич подошёл к ним.

— This is public land. The trail existed long before the project. We can’t close it completely.
(Это общественная территория. Тропа существовала задолго до проекта. Мы не можем полностью её перекрыть.)

Фёдор кивнул на грузовик.

— How often does heavy equipment use this road?
(Как часто по этой дороге проходит тяжёлая техника?)

— Several times a day.
(Несколько раз в день.)

Фёдор посмотрел на детей.

— Then the problem is not the trail. The problem is that nobody can tell where the trail ends and the work site begins.
(Тогда проблема не в тропе. Проблема в том, что невозможно понять, где заканчивается туристическая тропа и начинается рабочая зона.)

К ним подошёл руководитель участка — Стеван, крепкий мужчина лет сорока пяти. Едва его представили, он заговорил по-английски, объясняя, что постоянное ограждение ждёт согласования, машины здесь ходят медленно, а туристы сами постоянно двигают предупреждающую ленту.

Фёдор не перебивал.

Стеван говорил всё быстрее, добавляя новые подробности, пока даже Зарич не начал смотреть на него с раздражением.

Когда мужчина наконец замолчал, Фёдор спросил:

— Who decided this was acceptable?
(Кто решил, что этого достаточно?)

Стеван машинально посмотрел на Зарича.

На долю секунды.

Но этого хватило.

Фёдор уже потерял интерес к формальному ответу.

— Show me the rest.
(Покажите остальное.)

Когда они двинулись дальше, Воронцов догнал его.

— Ты даже не стал спрашивать фамилию.

— Он уже ответил.

— Ты когда-нибудь разговариваешь как нормальный человек?

— Иногда.

— Я хотел бы присутствовать при этом хоть раз!

***

За площадкой туристов стало меньше, хотя по старой тропе всё ещё попадались люди. Дорога сузилась, прижалась к склону и пошла вдоль старой подпорной стены. Сосны здесь подходили почти вплотную, пахло нагретой хвоей и камнем, а через зелень время от времени открывалась бухта.

Ниже дороги стоял небольшой серый домик с плоской крышей, почти скрытый деревьями.

— What is that? — спросил Фёдор.
(Что это?)

— Old road-service building. Storage, maintenance. Almost abandoned now, — ответил Зарич.
(Старое помещение дорожной службы. Склад, обслуживание. Сейчас почти заброшено.)

Фёдор кивнул и пошёл дальше.

Он запомнил строение машинально — вместе с поворотом дороги, спуском ниже, тропой и расстоянием до площадки. Фёдор всегда запоминал пространство. Не потому, что ожидал опасности именно здесь, а потому, что привычка давно стала автоматической.

Дальше уже начиналась рабочая зона. Несколько мужчин стояли возле техники, и при появлении Зарича разговор оборвался. Стеван опять принялся объяснять, что ремонтируют после прошлых дождей, но Фёдор слушал вполуха.

При имени Велича люди реагировали заметнее.

Один отвёл глаза. Другой слишком старательно занялся инструментами. Сам Зарич стал молчаливее.

Фёдор дождался паузы.

— Did Velić accept this section?
(Велич принял этот участок?)

Стеван замялся.

— Not finally. He wanted another inspection.
(Окончательно — нет. Он хотел ещё одну проверку.)

— Why?
(Почему?)

Рабочий начал говорить о замечаниях, незавершённых работах и дополнительной проверке после окончания ремонта.

Фёдор посмотрел на Зарича.

— And when were you planning to tell us?
(И когда вы собирались сообщить об этом нам?)

Милош не стал притворяться, что не понял смысла вопроса.

— When the contractor finished. It was supposed to take a few days.
(Когда подрядчик закончит. Это должно было занять несколько дней.)

— But it did not.
(Но не заняло.)

— No.
(Нет.)

Впервые за всё утро ответ прозвучал без попытки его смягчить.

Фёдор немного помолчал.

— You wanted the problem solved before you had to admit there was a problem.
(Вы хотели решить проблему раньше, чем пришлось бы признать, что она вообще существует.)

Зарич встретил его взгляд.

— I thought I could handle it here.
(Я думал, что смогу решить это здесь.)

Ни вызова, ни оправдания. Скорее признание человека, которому идея действительно казалась разумной.

Фёдор понял его.

Не оправдал.

Просто понял.

Милош, похоже, не строил отдельную игру против Радевых. Он сделал вещь куда более обычную и потому опасную: скрыл проблему, рассчитывая быстро исправить её сам. Несколько дней превратились в недели, подрядчик начал тянуть время, инженер отказался закрывать работу, и теперь каждое новое объяснение требовало ещё одного.

Ложь росла не потому, что её изначально задумывали такой большой.

Она росла потому, что признаться становилось всё дороже.

***

Фёдор отошёл к машине и набрал дядю.

Разговор занял меньше пяти минут.

Он кратко изложил свою оценку: Зарич, скорее всего, не играет против семьи, но теряет контроль над подрядчиками и пытается скрыть это до последнего. Инженер упёрся, люди нервничают, охрана работает сама по себе. При этом остаётся утечка по маршруту Воронцова, а значит, делать окончательные выводы рано.

— Уверен в Зариче? — спросил дядя.

— Нет.

— Хорошо.

Фёдор усмехнулся.

— Что именно?

— Что не решил стать всезнающим. Пока не дави на него. Если он теряет контроль, сначала выясни, кто уже этим пользуется.

Фёдор посмотрел на Милоша, разговаривавшего со Стеваном.

— Хочу отправить Алексея к тебе.

— Зачем?

— Всё, что он собрал, лучше передать лично. Без пересылок. Он видел этих людей, слышал их версии и знает московскую часть истории. Потом пусть садится с Ильёй.

Дядя помолчал несколько секунд.

— Правильно. Завтра ко мне первым. Илью предупрежу сам. Никаких посредников.

— Понял.

— А ты оставайся и смотри на людей. Бетоном займутся те, кто понимает в нём больше тебя.

— Спасибо за доверие.

— Всегда пожалуйста.

Фёдор отключился с лёгкой улыбкой.

Воронцов стоял неподалёку и сразу насторожился.

— Мне не нравится твоё лицо.

— Завтра летишь к дяде.

— Вот поэтому.

— Потом к Илье. Расскажешь всё лично.

— То есть ты оставляешь себе море, Зарича и горы, а мне семейный совет?

— Ты жалуешься?

— Я пытаюсь понять, чем провинился.

Фёдор приподнял бровь и посмотрел на него.

— Шереметьево.

Воронцов закрыл глаза.

— Это будет преследовать меня до смерти?

— Надеюсь, дольше.

Алексей рассмеялся, но уже через секунду стал серьёзнее.

— Что передать?

— Всё. Особенно то, где версии не совпадали. И ничего не отправляй заранее.

— Понял.

Именно в этот момент изменился свет.

Не резко. Сначала просто исчезла привычная белизна, лежавшая на камне. Тени стали мягче, море внизу перестало слепить, зелень на склоне потемнела и неожиданно стала ещё ярче.

Воронцов первым посмотрел вверх.

— Утром этого не было.

Со стороны гор быстро тянулись серые облака. Не чёрные, не грозовые — самые обычные на вид, только появившиеся слишком быстро на совершенно чистом небе.

Зарич достал телефон.

— That is odd.
(Странно.)

— Rain? — спросил Фёдор.
(Дождь?)

— No. The forecast was completely dry.
(Нет. По прогнозу дождя вообще не ожидалось.)

Он показал экран.

Тридцать четыре градуса. Солнце. Вероятность дождя — ноль.

Воронцов заглянул ему через плечо.

— Даже погода у вас, смотрю, любит импровизацию.

Первая капля упала на капот. Через несколько секунд ещё несколько оставили тёмные пятна на светлой дороге.

После духоты дождь даже понравился Фёдору.

Туристы на площадке тоже не спешили уходить. Дети вытягивали руки, ловя капли; тот самый мальчик с разбитым коленом уже снова бегал, совершенно забыв недавнюю трагедию. Влажный воздух пах соснами, камнем и землёй, а жара наконец начала немного отпускать.

Но дождь не закончился.

За несколько минут редкие капли превратились в ровный шум по листве, потом вода стала падать так густо, что люди всё-таки потянулись к машинам. Туристы собирали вещи, велосипедисты натягивали куртки, родители звали детей. Серая завеса постепенно скрыла море.

А затем ливень словно набрал силу.

По крышам машин загрохотало, дорога потемнела, мелкая пыль превратилась в грязь. Мальчик снова чуть не упал, мать поймала его за руку и теперь уже без всякого терпения потащила к минивэну. Молодая пара пыталась спрятать камеру под футболкой.

Водитель грузовика, собираясь сдать назад, увидел людей слишком поздно, и один из охранников Фёдора поднял руку, заставляя машину остановиться.

Через минуту его люди уже выводили туристов с рабочего участка и помогали машинам развернуться на узкой площадке.

Фёдор смотрел на суету и чувствовал растущее раздражение. Не из-за дождя — из-за того, насколько легко обычная перемена погоды превратила плохо организованное пространство в хаос.

— No equipment moves until the tourists are gone, — сказал он Заричу. — Starting tomorrow, your people and mine stay here until proper access control is in place.
(Никакая техника не движется, пока отсюда не уйдут туристы. С завтрашнего дня ваши люди и мои остаются здесь, пока не будет нормального контроля доступа.)

Милош посмотрел на площадку и коротко кивнул.

— Agreed.
(Согласен.)

Они уже собирались уходить, когда Фёдор заметил воду, бежавшую вдоль дороги.

Ничего особенного — небольшой мутный поток, в котором крутились листья и мелкий гравий. Он шёл по бетонному краю, а потом доходил до незавершённого участка и растекался поперёк проезда.

Фёдор остановился.

Он не знал, как именно здесь всё должно было работать, и не пытался угадать. Но Стеван, увидев поток, замолчал. Зарич тоже смотрел на воду дольше обычного.

Фёдор перевёл взгляд на него.

— Is that supposed to happen?
(Так и должно быть?)

Милош несколько секунд молчал.

— No.
(Нет.)

Этого было достаточно.

Ливень усиливался. Противоположный склон почти исчез, сосны превратились в тёмные размытые силуэты. Вода шумела по листве и камню, а в воздухе появилась едва заметная напряжённость, которой ещё несколько минут назад не было. Не страх и не ощущение беды — скорее неприятное понимание, что всё вокруг вдруг перестало быть таким предсказуемым, каким казалось утром.

— Close the access until a specialist checks it after the rain, — сказал Фёдор.
(Закройте проезд до тех пор, пока после дождя его не проверит специалист.)

Зарич кивнул без спора.

В машине Воронцов снял промокший насквозь пиджак и посмотрел на собственные туфли с выражением настоящего горя.

— Всё.

— Что?

— Они умерли.

Фёдор взглянул вниз.

— Купишь другие.

— И вот поэтому с тобой невозможно делиться утратой.

Колонна медленно начала спускаться. За стеклом ливень был уже настолько плотным, что море исчезло совсем, а по дороге текли мутные ручьи. Последняя семья грузилась в минивэн; мальчик с разбитым коленом рыдал теперь уже из-за того, что сестра заняла его место у окна.

Воронцов достал телефон и несколько секунд смотрел на экран.

Потом показал Фёдору.

Там всё ещё светило маленькое жёлтое солнце.

Фёдор перевёл взгляд на окно, за которым соседний склон едва угадывался сквозь серую воду.

Он ничего не сказал. Но внутри всё подобралось, как перед выходом на ринг. Не страх — привычная готовность к тому моменту, когда ситуация перестаёт подчиняться чужим планам.

Машина продолжила спуск.

Где-то позади, выше по дороге, тяжёлый поток ударялся о недоделанный край отвода и искал себе новый путь.

...

Druilla:

 » Глава 8. Волна

Ночью дождь всё-таки добрался до Света-Моры.

Анна проснулась около трёх от ровного тяжёлого шума за окном и несколько секунд лежала с открытыми глазами, пытаясь понять, что именно выдернуло её из сна. В комнате было темно; только возле двери мягко горела полоска ночной подсветки, да иногда по потолку проходил слабый отблеск от фонаря на дорожке. По стеклянной балконной двери непрерывно текла вода — не отдельными дорожками, как вечером, а сплошной дрожащей плёнкой, за которой исчезли и море, и огни на противоположном берегу.

Вчера в городе дождь начинался почти смешно: несколько тёплых капель среди совершенно сухого дня, пока прогноз на телефоне продолжал упрямо обещать солнце. Видимо, то, что собиралось где-то выше, в горах, к ночи всё-таки спустилось к побережью. Ливень бил по стеклу, шуршал в деревьях, глухо барабанил по крыше нижней террасы. Иногда порыв ветра прижимал воду к окнам особенно сильно, и тогда шум на несколько секунд становился таким плотным, будто номер оказался внутри водопада.

Анна послушала, перевернула подушку прохладной стороной вверх, машинально подумала, что завтра на пляж можно будет не торопиться, и снова уснула.

Утро оказалось почти издевательски прекрасным.

Солнце уже поднялось над бухтой, и всё за окном блестело после ночного ливня: листья, перила балконов, светлый камень дорожек. Сосны на склонах казались темнее и гуще, кустарник — ярче, будто с него за ночь смыли тонкий слой летней пыли. Море лежало внизу спокойно, ровное и голубое, и только несколько сотрудников отеля, собиравших ветки возле нижней дорожки, напоминали, что ночью здесь вообще происходило что-то необычное.

Когда Анна спустилась к завтраку, персонал уже почти вернул курорту привычную безупречность. С плитки смывали последние полосы земли, садовник вместе с коллегой пытался установить обратно тяжёлый горшок с декоративным деревцем, которое ветер опрокинул набок. Возле бассейна расправляли шезлонги, на террасе звенела посуда, дети уже успели выяснить, что мокрая после дождя трава гораздо интереснее сухой, и носились по ней, несмотря на окрики родителей.

Анна вдохнула влажный воздух и неожиданно почувствовала себя хорошо. Не настороженно хорошо, когда приходится ждать, что сейчас обязательно что-нибудь случится, а просто хорошо.

Первой она увидела Элеонору.

Та сидела за своим любимым столиком у края террасы, в светлом брючном костюме и больших тёмных очках, перед ней стояла чашка чая и почти нетронутая тарелка с фруктами. Всё выглядело как обычно, если не считать двух небольших чемоданов возле ног Томаса.

Анна остановилась.

— Вы уезжаете?

Элеонора медленно сняла очки.

— Меня вывозят.

Томас стоял рядом с тем самым спокойным выражением лица, которое Анна уже научилась воспринимать как признак того, что спор окончен и Элеонора его проиграла.

— Mrs Walden is travelling home for two days, — уточнил он.
(Госпожа Вальден уезжает домой на два дня.)

— Видите? — Элеонора указала на него ложечкой. — Даже формулировку подготовил. Не «уезжает». Не «решила съездить». Именно travelling home. Как будто решение вообще принимала я.

Анна села напротив.

— Что произошло?

— Произошёл Томас.

— Mrs Walden’s son found out about her blood pressure spikes and is worried about her condition.
(Сын госпожи Вальден узнал о скачках давления и беспокоится о её состоянии.)

— Snitch.
(Доносчик.)

— You asked me not to call him.
(Вы просили меня ему не звонить.)

— That is precisely why it is called snitching.
(Именно поэтому это называется доносом.)

Анна спрятала улыбку за чашкой воды.

История оказалась ещё лучше, чем первоначальная версия Элеоноры. Томас дождался вечера, связался с её старшим сыном и сообщил о том, что пришлось вызывать врача. Сын немедленно позвонил сестре. Сестра — семейному врачу. Потом к обсуждению каким-то образом присоединилась старшая внучка, а за ней и внук, у которого в субботу намечался семейный обед по случаю помолвки.

— Это была хорошо спланированная операция, — мрачно сообщила Элеонора. — Я горжусь своей семьёй и одновременно намерена лишить их наследства.

— All of them? — невозмутимо поинтересовался Томас.
(Всех?)

— I’ll start with the most active ones.
(Начну с самых активных.)

— А внук что сделал?

— Сказал, что хотел бы хотя бы на собственной помолвке видеть бабушку.

Анна рассмеялась.

— По-моему, у него сильная позиция.

Элеонора посмотрела на неё с укором.

— Вы слишком быстро перешли на сторону противника.

На самом деле никакой драмы в отъезде не было. После звонка врача дети просто воспользовались удобным поводом настоять на том, чтобы Элеонора хотя бы ненадолго вернулась домой. Томас уже уладил всё необходимое, водитель ждал, а через несколько часов они должны были вылететь из Тиваса.

— Два дня, максимум три, — сказала Элеонора. — В понедельник или во вторник я вернусь. И тогда мы наконец съездим в Перас. Нормально. Без скачущих животных, врачей и попыток окружающих распоряжаться моей жизнью.
Томас едва заметно поднял бровь.

— I will be coming with you.
(Я поеду с вами.)

— Вы видите? Это уже преследование.

— Я начинаю ему сочувствовать.

— Не надо. Он питается чужим сопротивлением.

У Томаса дрогнули губы.

Они просидели ещё минут десять, обсуждая ночной ливень, семейную тиранию и то, сможет ли Элеонора пережить сорок восемь часов без попытки сбежать обратно в Черногорию. Разговор был настолько обычным, что Анне даже не пришло в голову воспринимать его как прощание. Просто короткая пауза. Через несколько дней Элеонора вернётся, и они действительно куда-нибудь съездят.

Когда подошёл водитель, Томас взял чемоданы. Элеонора поднялась, но уже возле выхода с террасы вдруг остановилась и протянула Анне руку.

— Телефон.

— Что?

— Ваш номер.

— Зачем?

— Чтобы вы не растворились к моему возвращению. Я не собираюсь искать вас через администрацию.

Анна продиктовала номер. Элеонора сразу набрала её и дождалась, пока телефон в сумке завибрирует.

— Теперь не исчезнете.

— Постараюсь.

— Не старайтесь. Просто не исчезайте.

На мгновение её голос стал серьёзнее, но уже через секунду она надела очки и повернулась к Томасу.

— If we’re late, I’m officially blaming you.
(Если мы опоздаем, я официально объявлю виноватым вас.)

— Of course.
(Разумеется.)

Анна проводила их до ступеней. Томас открыл Элеоноре дверь, серебристая машина мягко тронулась и медленно пошла вниз по подъездной дороге. В просветах между кустами ещё несколько раз блеснул кузов, потом автомобиль исчез за поворотом.

Почему-то стало немного пусто.

Не грустно — просто Элеонора за эти дни успела занять в отпуске отдельное место, которого Анна не планировала ей отдавать. Она ещё несколько секунд смотрела вслед, потом вернулась к столу.

— Would you like some tea before you go down to the beach, Ms Shustova?
(Хотите выпить чаю перед тем, как пойти на пляж, госпожа Шустова?)

Анна обернулась.

Адриан стоял возле стола, безупречный, как всегда, словно ночной ливень существовал исключительно для того, чтобы утром персоналу было чем заняться.

— Yes, please. Is the beach open after last night’s rain?
(Да, пожалуйста. После ночного дождя пляж открыт?)

— It is. The lower paths were checked this morning. Some areas are still being cleaned, but the beach itself is open.
(Да. Нижние дорожки проверили сегодня утром. Некоторые участки ещё убирают, но сам пляж открыт.)

— Then tea, please. And after that I’ll finally do what normal people do on vacation.
(Тогда чай. А потом я наконец буду делать то, что нормальные люди делают в отпуске.)

Адриан чуть склонил голову.

— And what exactly is that?
(И что же именно?)

— Nothing.
(Ничего.)

На его лице появилась короткая улыбка.

Через несколько минут перед Анной стоял чайник с отлично заваренным чёрным чаем, который после первого дня приносили ей без дополнительных вопросов, чашка, лимон и маленькая тарелка с выпечкой. Она устроилась удобнее, вытянула ноги под столом и посмотрела на море.

После дождя воздух казался почти прозрачным. Влажная зелень пахла сильнее, от нагревающегося камня уже поднималось мягкое тепло, но вчерашней духоты не было. Внизу работники заканчивали уборку, дальше на пляже открывали зонты. Кто-то уже плавал. Детский смех доносился от бассейна, за соседним столиком две женщины выбирали экскурсию на телефоне, мужчина в полосатой рубашке читал новости на планшете.

Анна отпила чай и вдруг поймала себя на простой мысли: она больше не ждёт, когда отпуск закончится.

Первые дни всё здесь казалось временным и немного ненастоящим, словно кто-то по ошибке вписал её имя в чужую жизнь, а потом обязательно обнаружит промах. Теперь комната стала её комнатой, официант уже знал, какой чай она пьёт, Адриан помнил про аллергию, а идти к морю одной перестало казаться отдельным жизненным подвигом.

Сегодня она собиралась ничего не достигать. Полежать у воды. Почитать. Поплавать, если захочется. Потом подняться в номер и, возможно, поспать посреди дня — совершенно бессовестно, без будильника и без внутреннего голоса, напоминающего о том, что нормальный взрослый человек наверняка мог бы использовать это время продуктивнее.

Анна улыбнулась собственным мыслям и потянулась за чашкой.

Где-то далеко глухо ударило.

Она не сразу подняла голову. Звук был низкий, тяжёлый, совсем короткий. Не похожий на гром. Скорее где-то захлопнулась огромная металлическая дверь или на дороге взорвалась шина грузовика.

Мужчина с планшетом тоже посмотрел в сторону дороги.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом под рукой Анны тонко звякнуло блюдце.

Она опустила глаза.

Поверхность чая дрожала.

Сначала едва заметно — мелкими кругами, расходившимися от фарфорового края к центру. Ложка сдвинулась и тихо коснулась чашки.

Анна нахмурилась.

Стол дёрнулся.

Не сильно, но настолько неожиданно, что чашка подпрыгнула на блюдце, и несколько капель чая выплеснулись на белую скатерть.

Она машинально ухватилась за столешницу.

Что-то дрогнуло под ногами.

На одну короткую секунду ей показалось, что закружилась голова. Она даже успела подумать, что слишком резко повернулась или ещё не позавтракала нормально, но женщина за соседним столиком вскрикнула, а сразу вслед за этим по террасе прошёл странный звон — одновременно от десятков ложек, чашек и бокалов.

Люди начали подниматься со своих мест.

— Что?..

Анна не закончила.

Пол качнулся снова.

Теперь это невозможно было принять за головокружение.

Каменная площадка под ногами словно поплыла в сторону и вернулась обратно. Стул Анны сам отъехал на несколько сантиметров. Высокий вазон возле колонны медленно накренился, будто ещё пытался сохранить равновесие, а потом рухнул, разлетевшись по плитке тяжёлыми керамическими кусками.

Из ресторана донёсся грохот.

Сначала упало что-то одно.

Потом сразу многое.

Бокалы. Тарелки. Металл.

Кто-то закричал.

Анна вскочила и едва не упала, потому что земля снова двинулась под ногами, на этот раз не коротким толчком, а тяжёлой волной. Это ощущение оказалось страшнее звука: привычная твёрдость мира исчезла. Пол больше не был полом. Стены не стояли неподвижно. Стеклянный фасад ресторана дрожал, и отражённое в нём море распалось на сотни мелких бликов.

Вода в бассейне неожиданно поднялась с одной стороны, будто сам бассейн наклонили, и тяжёлым валом перелилась через бортик. Шезлонги сдвинулись по мокрой плитке. Официант попытался удержать тележку с посудой, но та вырвалась из рук и покатилась между столами, пока не врезалась в колонну.

Сверху посыпалась белая пыль.

Анна подняла голову — и тут же пожалела.

Где-то на открытой галерее над ними отвалился кусок декоративной облицовки, ударился о козырёк и разлетелся по ступеням. Люди шарахнулись в сторону. Женщина схватила ребёнка за плечи и прижала к себе. Кто-то уже бежал из ресторана наружу, другие, наоборот, метнулись к дверям, словно внутри здания было безопаснее.

— Was that an explosion? — закричала женщина рядом.
(Это был взрыв?)

Другой голос, почти сразу:

— A bomb?
(Бомба?)

Анна резко повернулась к дороге.

Взрыв.

Это объяснение почему-то показалось понятнее происходящего.

Теракт? Газ? Машина?

Она смотрела на склон, на гостиничные корпуса, пыталась найти дым, огонь, хоть что-нибудь, что можно было бы связать с тем страшным гулом.

Ничего.

Только деревья тряслись без ветра.

И тут пришёл следующий толчок.

Он был короче, но сильнее. Стеклянная панель справа издала сухой треск, и по ней мгновенно разбежалась густая белая сетка. В ресторане что-то тяжёлое упало с таким звуком, будто обрушился шкаф или стена вместе с ним. Мужчина возле входа потерял равновесие и рухнул на колено, прикрыв голову руками.

— Earthquake! — закричал кто-то из сотрудников. — Earthquake! Stay away from the glass!
(Землетрясение! Землетрясение! Отойдите от стекла!)

Слово не успокоило.

Наоборот.

Анна никогда прежде не попадала в землетрясение. Не читала инструкций, не знала, сколько оно может длиться, будет ли ещё один толчок и что вообще должен делать человек, когда сама земля вдруг перестаёт подчиняться правилам. Войти внутрь? Не входить? Бежать подальше от здания? А если сверху что-нибудь упадёт? А если снова качнёт?

Она просто стояла, не в состоянии выбрать ни одного правильного действия.

Кто-то схватил её за локоть.

Молодой сотрудник отеля, бледный и весь в белой пыли, тянул людей от фасада.

— Move away from the building! Please, keep away from the glass!
(Отойдите от здания! Пожалуйста, держитесь подальше от стекла!)

Анна подчинилась. Не потому, что поняла, куда надо идти. Просто он хотя бы знал, что делать.

Толчки прекратились почти внезапно. Плитка под ногами снова стала неподвижной, но тело ещё несколько секунд продолжало ждать следующего движения. Анне казалось, что её всё ещё покачивает, хотя теперь двигалась только вода в бассейне.

На секунду стало очень тихо.

А потом курорт словно взорвался человеческими голосами.

Заплакали дети. На парковке одновременно выли несколько сигнализаций. Телефоны начали звонить один за другим; кто-то кричал в трубку, что жив, кто-то не мог дозвониться, кто-то звал человека, находившегося неизвестно где. Из корпуса выбегали гости, персонал пытался отправлять их подальше от повреждённого фасада. Молодая женщина сидела прямо на плитке и плакала, прижимая ладонь к рассечённой брови.

Анна посмотрела на свою руку и только теперь заметила тонкую полоску крови на ладони. Наверное, зацепилась о край стола или осколок. Она даже не помнила, когда.

Телефон.

Родители.

Мысль пришла резко и сразу стала единственной важной. Если это почувствовало всё побережье, новости скоро появятся. Мама увидит. Папа увидит. Нужно написать им раньше.

Анна обернулась к столу.

Сумка всё ещё висела на спинке опрокинутого стула.

Она сделала к ней два шага.

И услышала крики снизу.

Не такие, как прежде.

В них не было растерянности после толчка. Было что-то другое — удивление, которое мгновенно становилось страхом.

Люди на нижней террасе один за другим поворачивались к морю. Один мужчина уже показывал туда рукой. Девушка рядом подняла телефон и начала снимать.

Анна тоже посмотрела.

Первые несколько секунд она вообще не понимала, что видит.

Море оставалось морем. Солнце всё так же лежало на воде, бухта была на месте, лодки — тоже.

Только берег выглядел неправильно.

Вода отступала.

На глазах.

Там, где утром волны доходили почти до нижнего края настила, уже тянулась широкая полоса мокрых камней. Она становилась шире каждую секунду. Деревянный причал будто удлинился. Несколько лодок возле него странно накренились, натягивая швартовы. Из воды показались камни, которых Анна раньше никогда не видела, тёмные водоросли, какое-то старое ведро, кусок металлической конструкции.

Люди начали спускаться ближе.

Кто-то смеялся — нервно, возбуждённо, как при странном аттракционе.

Мужчина рядом с Анной сказал:

— What the hell is that?
(Что это вообще такое?)

Она не знала.

Может быть, землетрясение повредило что-нибудь под водой. Может быть, после толчка изменился уровень моря. Может быть...

С пляжа донёсся крик.

Сначала на языке, которого Анна не разобрала. Потом по-английски, уже так громко, что голос сорвался:

— Tsunami! Get away from the water! Run uphill! Run!
(Цунами! Отойдите от воды! Бегите наверх! Бегите!)

Несколько человек замерли.

Слово было слишком невероятным, чтобы сразу превратиться в действие.

Цунами.

Анна смотрела на отступившее море и не могла совместить одно с другим. Цунами — это океан. Япония. Индонезия. Огромные волны из новостей, которые смотришь дома с чашкой чая, уже зная, что всё произошло далеко и давно.

Не здесь.

Не в этой красивой бухте.

Не сегодня утром.

— Tsunami! RUN!

Крик повторился.

И кто-то побежал.

Этого оказалось достаточно.

Паника родилась почти мгновенно. Люди, ещё секунду назад снимавшие обнажившееся дно, развернулись и рванули обратно. Женщина подхватила ребёнка на руки. Мужчина бросил пляжную сумку. Кто-то звал мужа, кто-то дочь, кто-то кричал на совершенно незнакомых людей, чтобы они уходили от воды. Несколько человек устремились к корпусу, другие — к дороге, не понимая, где именно находится безопасное место.

— Higher ground! Go up! Everybody, go up!
(На возвышенность! Поднимайтесь! Все наверх!)

Анна узнала голос.

Адриан стоял у прохода с террасы к дорожке, ведущей выше, за гостиничный комплекс. Впервые с их знакомства он выглядел не просто серьёзным — испуганным. Лицо побледнело, галстук исчез, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, а голос срывался от необходимости перекричать десятки людей.

Он разворачивал туристов, которые пытались бежать к главному корпусу.

— Not inside! Up the road! Higher ground!
(Не внутрь! По дороге наверх! На возвышенность!)

Адриан увидел Анну.

На мгновение его взгляд задержался на ней, и по выражению его лица Анна окончательно поняла: это не просто мера предосторожности. Он испытывал реальный ужас.

— Ms Shustova! Go! Upper road! Now!
(Госпожа Шустова! Бегите! К верхней дороге! Сейчас!)

Анна побежала.

Сумка осталась возле стола.

Телефон — в ней.

Она даже не вспомнила об этом.

Люди не двигались организованной группой. Они бежали. Каждый пытался выбраться первым и одновременно не потерять своих. Кто-то хватал детей на руки, кто-то тащил пожилого родственника за локоть, кто-то останавливался посреди потока и оглядывался, выкрикивая имя. Из-за этого толпа то ускорялась, то внезапно сжималась, превращаясь в плотную массу плеч, рук, сумок, мокрой одежды и испуганных лиц.

Анну толкнули в спину. Она налетела плечом на мужчину впереди, отскочила, снова побежала. Кто-то задел её локтем. Под ногами валялись полотенца, чья-то сумка, пластиковая детская игрушка. Молодая женщина потеряла сандалию и попыталась вернуться за ней, но мужчина рядом буквально потащил её дальше.

Дорожка к верхнему выходу оказалась слишком узкой. В обычный день здесь спокойно шли две пары навстречу друг другу; теперь в неё одновременно пытались втиснуться десятки человек. Один ребёнок плакал так отчаянно, что задыхался между криками, пожилая женщина цеплялась за руку мужчины и всё время повторяла, что не может быстрее. Кто-то за её спиной уже орал, чтобы двигались, но двигаться было некуда.

Позади Анна услышала новый всплеск криков и на секунду обернулась.

Адриан всё ещё был там.

Он помогал женщине с двумя детьми, одного буквально передал другому сотруднику через низкое ограждение, потом снова повернулся к оставшимся гостям и показывал направление. Его голос уже почти не различался в общем шуме.

Анна потеряла его из виду.

Толпа впереди внезапно остановилась.

Кто-то упал.

Люди сжались так плотно, что Анна упёрлась грудью в чужую спину. Мужчина справа кричал, чтобы не толкались. Женщина впереди звала Лизу или Лиззи, снова и снова, уже почти истерично. За спиной кто-то начал плакать взрослым, сорванным голосом: не словами — просто от страха.

Анна видела ступени.

Верхняя дорожка начиналась совсем близко — метров через двадцать, может быть, меньше. Нужно было только добраться туда.

Толпа снова двинулась.

Анна двигалась вместе со всеми.

Колено задело край оставленного кем-то чемодана, но она даже не почувствовала боли. В голове не было ни единой сформированной мысли.

Только вверх.

Ещё немного вверх.

В этот момент кто-то резко врезался в неё сбоку.

Анна потеряла равновесие. Правая нога скользнула по мокрому камню, она попыталась ухватиться за человека впереди, не достала и упала.

Колено ударилось о край плитки с такой силой, что боль вспыхнула до тошноты. Потом ладонь проехала по шершавому камню, а бок врезался в низкий бордюр. Из лёгких выбило воздух, и несколько секунд Анна просто лежала, не способная вдохнуть.

Мир вокруг продолжал бежать.

Ноги мелькали совсем рядом с лицом. Кто-то едва не наступил ей на руку, другой человек перескочил через её ноги. Женщина споткнулась рядом, удержалась и исчезла в толпе. По мокрому камню мимо неё прокатились чьи-то солнцезащитные очки и тут же были раздавлены каблуком.

— Get up! Come on, get up!
(Вставайте! Давайте, вставайте!)

Мужчина на ступенях протягивал ей руку.

Анна схватилась за его ладонь.

Он дёрнул её вверх.

Колено отозвалось такой болью, что ноги едва не подогнулись снова. Анна прижалась рукой к бордюру, заставила себя выпрямиться и сделала шаг.

Тогда пришёл звук.

Сначала она решила, что начался новый толчок.

Низкий гул рос где-то за спиной, но земля не двигалась. Дрожь шла не снизу — она будто заполняла воздух, пробиралась внутрь тела, становилась громче и тяжелее, смешивалась с криками, треском, автомобильными сигнализациями.

Люди на ступенях начали оборачиваться.

Анна тоже повернула голову.

И увидела море.

На мгновение разум отказался понимать увиденное.

Вода возвращалась не волной из фильма — не ровной синей стеной с белым гребнем. Всё побережье словно начало двигаться на них. Огромная серая масса воды ворвалась в бухту, уже перемешанная с грязью, пеной и тем, что успела подхватить. Перед ней неслись перевёрнутые лежаки, доски, ветки, пляжные зонты, пластиковые контейнеры. Небольшая лодка, ещё недавно висевшая на натянутом швартове, сорвалась и пошла боком прямо к берегу.

Вода ударила в пляж.

Людей, которые не успели уйти от нижней линии, Анна почти сразу перестала различать. Всё смешалось: всплеск, белая пена, бегущие фигуры, летящие предметы. Один мужчина попытался взобраться на каменную стенку, другая фигура исчезла за поднявшейся массой воды так быстро, что Анна не поняла, что именно увидела.

Потом поток дошёл до нижней террасы.

Первый удар пришёлся по лёгким конструкциям. Зонты сложились и исчезли. Деревянные перегородки сорвало с креплений. Столы поехали вместе с водой, сталкиваясь друг с другом; один врезался в стеклянную стену ресторана.

Стекло выдержало секунду.

А потом лопнуло.

Не одним красивым полотном — сразу несколько панелей разлетелись внутрь тысячами осколков, и вода ворвалась вслед за ними, подхватывая стулья, растения, посуду. Над входом сорвало часть навеса. Что-то металлическое ударило о колонну с таким грохотом, что его было слышно даже сквозь рёв воды.

На парковке завыла ещё одна машина. Её сначала сдвинуло на полметра, потом развернуло боком. Она ударилась в соседний автомобиль, тот налетел на ограждение, и через секунду вода уже окружала оба. Сигнал одной машины продолжал выть, пока поток не развернул её носом в стену и звук не оборвался.

Кто-то возле Анны очень тихо сказал:

— Господи...

Это заставило её двигаться.

Анна снова побежала.

Колено болело при каждом шаге, но страх оказался сильнее. До ступеней оставалось совсем немного. Люди перед ней уже поднимались, цепляясь за перила, помогая детям, протягивая руки тем, кто отставал. Кто-то наверху кричал, чтобы остальные не останавливались.

Анна добралась до первой ступени.

Потом до второй.

Толпа здесь снова сжалась. Женщина впереди оступилась, мужчина рядом попытался удержать её и сам перегородил половину прохода. Сзади в Анну врезались, грудь ударилась о холодное металлическое ограждение.

За спиной грохнуло.

Она не обернулась.

Следующая ступень.

Ещё одна.

Воздуха не хватало. Во рту пересохло, сердце билось так часто, что удары почти сливались.

И тогда вода дошла до лестницы.

Первый поток выглядел почти неопасным — быстро бегущая мутная вода, уже покрывшая нижнюю дорожку. Она ударила Анне по щиколоткам, поднялась до голеней.

Анна ухватилась за перила.

Через секунду поток усилился.

Вода дошла до колен и рванула ноги назад с такой силой, что она едва удержалась. Человек ниже упал; его тут же потащило по ступеням, он успел схватиться за металлическую стойку, кто-то сверху протянул ему руку. Ещё одна женщина потеряла сумку — та ударилась о ступень, раскрылась, и содержимое мгновенно исчезло в серой воде.

Анна вцепилась в перила обеими руками.

Холодная солёная вода уже пропитала одежду. В ней крутились листья, мелкие ветки, пластиковые стаканы, куски пенопласта, обрывки ткани. Что-то мягкое прижалось к её ноге, обмоталось вокруг щиколотки и тут же сорвалось дальше.

Потом сзади ударила настоящая волна.

Анну бросило грудью на ограждение. Плечо встретилось с металлом, в глазах вспыхнуло белым. На секунду руки ослабли, но она снова стиснула пальцы.

Вода ревела вокруг.

Она была уже выше бёдер, потом почти до пояса. Ноги перестали касаться ступеней так, как должны были, поток подхватывал их, тянул в сторону. На мгновение Анна увидела мужчину ниже — того самого, который помог ей встать. Он держал одной рукой перила, другой пытался вытянуть девочку в жёлтой футболке. Кто она ему, Анна не знала.

— Держись! — закричал он.

Анна не поняла, кому.

Может быть, ей.

Может быть, ребёнку.

Что-то пронеслось совсем близко и ударило в перила.

Кусок деревянного настила.

Он разломился о стойку, одна часть застряла на секунду между ступенями, потом поток вырвал её и унёс дальше.

Люди кричали. Кто-то ещё карабкался вверх, кто-то уже не мог двигаться. Руки тянулись к перилам, к чужой одежде, к любому неподвижному предмету. Человек выше схватил женщину за запястье и буквально волок её на следующую ступень.

Анна попыталась подтянуться.

Колено не выдержало.

Боль прострелила ногу так резко, что она вскрикнула и снова повисла на руках. Левая сандалия соскользнула с ноги и исчезла в воде.

Поток дёрнул сильнее.

В этот момент в бок ударило что-то тяжёлое.

Воздух снова вышибло из лёгких.

Правая рука сорвалась.

Анна судорожно перехватила перила левой, ногти скользнули по мокрому металлу. На несколько секунд она повисла почти боком к потоку, чувствуя, как вода тянет всё тело вниз.

Она попыталась вернуть вторую руку.

Не успела.

Ещё один обломок ударил в плечо.

Пальцы разжались.

Анна успела вдохнуть.

Вода смела её со ступеней.

Удар пришёл сразу — спиной о камень, потом бедром обо что-то твёрдое. Мир перевернулся, и вода закрыла всё: свет, воздух, крики.

Она инстинктивно открыла глаза.

Ничего нельзя было понять.

Перед лицом неслись пузырьки, грязь, светлые обломки. Что-то мягкое зацепило голову и исчезло. Анна попыталась всплыть, но не знала, куда именно надо двигаться. Поток крутил её, ноги сталкивались с чем-то твёрдым, одежду тянуло назад.

Она увидела свет и рванулась к нему.

Голова на секунду появилась над водой.

Анна вдохнула вместе с брызгами и услышала вокруг такой грохот, что человеческих голосов уже почти не существовало. Совсем близко пронесло перевёрнутый стол. За ним — часть деревянного ограждения. Где-то впереди вода билась о стены и машины, меняла направление, срывая и увлекая за собой всё, что ещё держалось.

Она увидела гостиницу.

И не узнала её.

Нижний этаж исчез за грязно-серой водой. Там, где совсем недавно были панорамные окна ресторана, теперь зияли тёмные проёмы с остатками стекла. По террасе плавали столы и белые подушки, одна пальма лежала почти горизонтально, зацепившись кроной за ограждение. На парковке автомобиль медленно переворачивался на бок, вода поднимала его почти спокойно, будто он был пустой игрушкой.

Крик прорезал гул совсем рядом.

Женщина.

Анна повернула голову и увидела руку, торчащую из воды в нескольких метрах. Потом показалась голова. Женщина пыталась удержаться за металлический стул, но поток вращал их обоих.

Анна ничего не могла сделать.

Эта мысль пронзила даже сквозь ужас.

Ничего.

Ни помочь ей, ни помочь себе.

Новый поток накрыл Анну сверху.

Она снова ушла под воду.

На этот раз что-то острое полоснуло по голени. Боль пришла запоздало, горячей линией, совершенно не похожей на холод вокруг. Анна попыталась оттолкнуться ногой и встретила пустоту.

Её уже несло большой водой.

Поток ломался между корпусами, остатками террас и каменными ограждениями, уходил в сторону дороги, смешиваясь с дождевой водой, землёй, ветками и мусором. В одном месте вода ударилась о стену, резко изменила направление и швырнула Анну боком.

Она ударилась плечом, почувствовала резкий внутренний толчок — не то вывих, не то просто очень сильный ушиб — и на несколько секунд правая рука перестала нормально слушаться.

Её вытолкнуло на поверхность снова.

Воздух.

Нужно было только вдохнуть.

Анна раскрыла рот и вместо воздуха получила воду. Закашлялась, захлебнулась, попыталась поднять голову выше, но по лицу ударила ветка.

Совсем рядом плыла дверь.

Настоящая тяжёлая дверь, сорванная откуда-то вместе с рамой.

Анна дёрнулась в сторону, и этот рывок спас её от прямого удара, но металлический край всё равно задел бедро. Боль вспыхнула так, что она закричала.

Её голос утонул в шуме.

Поток потащил дальше.

Перед глазами мелькали отдельные куски мира, между которыми не было связи: белая подушка с отельного шезлонга; детский надувной круг; перевёрнутая мусорная урна; кусок синей ткани; разбитый деревянный ящик; чья-то туфля; зелёная ветка с ещё целыми листьями.

Анна попыталась зацепиться за низкую каменную стену.

Пальцы коснулись мокрой поверхности, скользнули по мху. На мгновение она почувствовала край.

Хватай.

Она впилась ногтями в щель между камнями.

Поток рванул тело назад.

Ладонь содрало.

Пальцы сорвались.

Анна снова ушла под воду.

Теперь вместе с водой пришла грязь. Она почти ничего не видела. Песок хрустнул на зубах. Волосы закрыли лицо. Что-то зацепилось за ногу, потянуло вниз, и в первые секунды Анне показалось, что её держит человек.

Она дёрнулась.

Не освободилась.

Паника стала совершенно животной.

Она согнула ногу, ударила другой, ещё раз. Зацепившийся предмет наконец сорвался.

Анна всплыла.

Воздух вошёл в лёгкие с болью.

Она кашляла, пытаясь одновременно дышать и не дать следующей волне залить рот.

Берег теперь выглядел иначе.

Вода прорвала привычные границы комплекса и растекалась дальше, туда, где начиналась дорога и более густая зелень. Между деревьями мелькали машины, некоторые стояли под странными углами. Где-то выше кричали люди. Один мужчина забрался на каменную стену и тянул к себе кого-то снизу.

Анна увидела зелёный склон.

Не так далеко.

Если течение вынесет туда...

Она не закончила мысль.

Её снова ударило.

На этот раз в спину ударило что-то широкое и плоское. Анну окунуло лицом в воду, протащило несколько метров, колено встретилось с камнем. Боль была уже везде: плечо, бок, нога, ладони. Она больше не понимала, какой именно удар был опасным, а какой просто ещё одним.

Нужно было ухватиться.

За что угодно.

Рука наткнулась на ветку.

Анна вцепилась в неё обеими руками.

Ветка была толстой, с мокрой корой, и впервые за всё это время у неё появилась настоящая опора. Течение тянуло, плечо горело, но ветка держалась.

Она подтянулась ближе.

Голова оставалась над водой.

Дыши.

Просто дыши.

Анна прижалась щекой к мокрой коре и впервые услышала собственное дыхание — хриплое, судорожное, со свистом. Она закашлялась, выплюнула воду, попыталась перехватить ветку удобнее.

Та дёрнулась.

Анна замерла.

Ещё раз.

Корни дерева, за которое она держалась, уже были подмыты. Грязь вокруг них бурлила, уходила слоями.

— Нет, нет, нет...

Слова вышли почти без голоса.

Ветка резко опустилась.

Анна успела понять, что дерево падает, и попыталась отпустить его раньше, чем оно утянет её под себя.

Не успела.

Ствол качнулся в воду, ветви ударили по поверхности, Анну швырнуло вместе с ними. Она закрыла голову руками, одна ветка прошла по спине, другая задела щёку.

Поток снова забрал её.

Теперь поток был темнее.

В воде стало больше земли, мелких камней и веток. Она уже почти не напоминала морскую — тяжёлая мутная смесь шла, казалось, отовсюду одновременно.

Анну вынесло между двумя машинами.

Одна машина плыла колёсами вверх. Вторая упиралась передним бампером в каменное ограждение, и вода с пеной прорывалась между ними. Течение ускорилось в узком проходе.

Анна поняла слишком поздно.

Её понесло прямо на перевёрнутый автомобиль.

Она закрыла голову руками.

Удар пришёл в левое плечо и бок.

Перед глазами всё вспыхнуло.

На несколько секунд звук исчез.

Не совсем — скорее ушёл куда-то далеко. Анна ещё чувствовала воду, но перестала понимать её силу, не сразу поняла, что снова под водой.

Руки двигались медленно.

Очень медленно.

Нельзя.

Она заставила себя оттолкнуться от металла.

Правая рука не слушалась нормально. Левая нашла край машины, скользнула, снова нашла.

Анна вынырнула рядом с крышей автомобиля.

Она зацепилась за выступающий край металла и повисла.

Течение било по ногам.

Она кашляла, втягивая воздух короткими болезненными глотками.

Где-то совсем близко кто-то кричал.

Анна подняла голову.

На крыше другой машины сидел мальчик лет десяти. Промокший, весь в грязи, он держался за багажную дугу и звал маму.

Анна смотрела на него, и внутри что-то сжалось.

— Держись! — крикнула она.

Мальчик её не услышал.

Или услышал, но не понял русский.

Ещё один поток ударил в машины.

Автомобиль под Анной сдвинулся.

Совсем немного.

Но хватило.

Металл дёрнулся, рука соскользнула, и вода снова сорвала её.

На этот раз Анна первые секунды почти не сопротивлялась.

Тело просто перестало успевать за происходящим. Руки налились тяжестью, движения стали медленнее, и на каждую попытку вдохнуть или удержать голову над водой требовалось всё больше сил.

Она крутилась вместе с водой, иногда ударяясь ногами о дно или обломки. Потом течение снова подняло её к поверхности.

Анна увидела небо.

Светлое, почти голубое.

Это показалось чудовищно неправильным.

Как могло быть такое прекрасное небо, когда внизу рушился весь мир?

Её несло всё дальше от отеля. Здания уже частично скрывались за деревьями и водяной пылью. Поток вытягивался вдоль дороги, уходившей к более низкому участку между склонами. Вода несла ветви, камни, куски дерева. Где-то слева рухнула часть каменного ограждения, и серый ком грязи хлынул поперёк дороги.

Анна увидела впереди густую зелень.

За ней поднимался склон, а между соснами мелькнуло какое-то низкое серое строение с плоской крышей, почти спрятанное среди деревьев.

Может быть, там можно зацепиться.

Может быть, вода туда не...

Сильный удар пришёл сбоку.

Анну развернуло.

Она успела увидеть только тёмный предмет — кусок дерева или часть ограждения. Он задел плечо и скользнул по голове выше виска.

В глазах вспыхнуло белым.

Анна ушла под воду.

Свет исчез.

Но сознание не погасло сразу.

Она ещё чувствовала движение. Тело тащило по чему-то неровному, рука ударилась о камень, колено подогнулось. Она пыталась понять, где верх, но направление потерялось окончательно.

В груди уже жгло.

Воздуха не было.

Анна раскрыла глаза.

Над ней мелькнул свет.

Совсем близко.

Она вытянула руку.

Пальцы почти вышли к поверхности.

Новый поток подхватил её, ударил обо что-то твёрдое и развернул снова.

Свет исчез.

Вода потащила Анну дальше.

...

Druilla:

 » Глава 9. Сход

После ночного ливня горы казались непривычно близкими.

Солнце уже поднялось над гребнями, но воздух ещё хранил влажную прохладу, особенно там, где дорога уходила под сосны. Ветки блестели от воды, мокрый камень вдоль серпантина потемнел почти до графитового, а из разогревающейся земли поднимался густой запах травы, хвои и сырого грунта. Иногда между деревьями открывалось море — яркое, спокойное, слишком синее для утра после такой ночи, — и тут же снова исчезало за поворотом.

Колонна шла медленнее обычного.

Впереди держался внедорожник охраны, за ним машина Зарича, затем тяжёлый чёрный автомобиль Фёдора; ещё одна машина его людей замыкала группу. Расстояние между машинами оставили больше привычного — на мокром серпантине никто не собирался изображать парад. В некоторых местах вода всё ещё шла по краю асфальта, в водостоках застряли ветви, несколько раз водитель сбрасывал скорость перед мелким щебнем, который ночью вынесло на дорогу.

Фёдор сидел сзади, молчаливый как всегда, и смотрел в окно.

Ночной дождь наконец существовал не в чужих отчётах, а перед глазами. Здесь размыло обочину. Там вода протащила по дороге землю. Выше уже работали люди, расчищая ветки и мелкий камень. Ничего приятного, но и ничего похожего на универсальное объяснение всех тех проблем, которые Зарич и подрядчики успели списать на погоду за последние недели.

Если после этой ночи дорога всё ещё держалась, значит, дело действительно было не только в дожде.

Воронцов улетел рано утром. Уже из Тиваса прислал фотографию аэропортового лаунжа: чашка кофе, край кресла и собственные туфли, пережившие вчерашнюю погоду явно хуже хозяина.

«Я выжил. Они — нет».

Фёдор ответил: «Семья разделяет твою утрату» — и убрал телефон.

Зарич ехал в машине впереди. По дороге он успел несколько раз связаться с подрядчиком, снова безуспешно дозвонился до Велича и через своего человека передал, что утром они сначала осмотрят старый участок, а потом спустятся ниже. Фёдор не возражал. После вчерашнего ему было интересно не то, что покажет Милош, а насколько быстро начнёт меняться его поведение, если ситуация окажется хуже обещанного.

Охранник на переднем пассажирском сиденье негромко ответил по рации.

— Пътят е чист до следващия завой. Има малко камъни по платното.
(Дорога чистая до следующего поворота. На полотне немного камней.)

Водитель коротко подтвердил.

Машина вошла в длинный правый изгиб.

Глухой удар пришёл снизу.

Не громкий — скорее тяжёлый, приглушённый, будто под дорогой захлопнулась гигантская дверь.

Водитель сразу снял ногу с газа.

Человек впереди обернулся.

— Какво беше това?
(Что это было?)

Фёдор выпрямился и насторожился. Заряд под дорогой? — была первая мысль.

Под колёсами прошла дрожь.

Мелкая, почти незаметная, но она передалась через подвеску, кузов, сиденье и отозвалась в позвоночнике. Впереди вспыхнули стоп-сигналы машины Зарича. Головной внедорожник качнулся на дороге, словно его слегка толкнули сбоку.

— Дръж дистанцията.
(Держи дистанцию.)

Водитель уже тормозил.

Второй удар оказался сильнее.

На этот раз дрогнул весь склон. С каменной стены справа посыпалась крошка, несколько камней прыгнули на асфальт и разлетелись под колёсами машины Зарича. Водитель впереди резко ушёл левее, объезжая их, и почти одновременно первая машина охраны дёрнулась так, будто ей что-то ударило под переднюю ось.

Раздался сухой хлопок.

Потом ещё один.

Фёдор подался вперёд.

Прямо перед первой машиной по асфальту побежала трещина.

Сначала тонкая, почти аккуратная. За секунду она пересекла половину дороги, разветвилась, ещё одна линия ушла к краю, и из-под колёс донёсся тяжёлый хруст, будто под машинами ломали толстый лёд. Край полотна просел на несколько сантиметров. Внедорожник впереди качнулся всем корпусом.

Водитель головной машины тут же начал сдавать назад.

Колёса провернулись.

Из-под них полетела мокрая земля.

— Връщай назад! Назад, назад! — заорал охранник на переднем пассажирском сиденье.
(Сдавай назад! Назад, назад!)

Фёдор уже видел, что поздно.

Трещина раскрывалась. Медленно, почти мучительно. Асфальт словно разъезжался на две части, серое полотно выгнулось, один край чуть поднялся, другой начал опускаться вместе с грунтом под ним. Между плитами показалась чёрная мокрая земля.

И из самой горы пришёл низкий треск.

Не звук камня.

Не металл.

Что-то намного большее. Гора словно оживала и тяжело дышала.

Первый внедорожник потащило боком. Но машину не занесло. Поехала сама дорога вместе с машиной.

Левая сторона кузова опустилась. Водитель вывернул колёса, пытаясь зацепиться за оставшийся асфальт. На одно мгновение тяжёлый автомобиль будто повис между двумя уровнями дороги, и Фёдор успел увидеть боковое окно, лицо человека внутри, его руку на руле.

Потом грунт под передними колёсами просел ещё.

Внедорожник накренился носом вниз.

— Първи! Назад! Назад, мамка му!
(Первый! Назад! Назад, чёрт возьми!)

Рация взорвалась криками.

Автомобиль ещё секунду держался.

Потом край дороги отломился целым пластом.

Машина ушла вместе с ним. Всё произошло очень быстро, но Фёдору казалось, будто мучительно медленно: сначала нос исчез за краем, потом кузов лёг на бок, ударился крышей о камень, отлетело зеркало. На секунду в воздух поднялась грязь.

И внедорожник пропал между деревьями.

В салоне Фёдора никто не произнёс ни слова.

Рация орала.

— Първи! Първи, отговорете!
(Первый! Первый, ответьте!)

Только треск.

Фёдор не успел потянуться к радиостанции.

Третий толчок прошёл через склон.

Теперь всё вокруг пришло в движение сразу.

Сверху посыпались камни. Первый ударил в капот машины Зарича, второй пронёсся мимо, третий с грохотом врезался в крышу их внедорожника. Звук внутри защищённого салона оказался таким громким, что Фёдор рефлекторно пригнул голову.

Впереди машина Зарича резко сдала назад.

И тут склон над дорогой будто вздохнул.

Сосны качнулись не в ту сторону, куда дул ветер.

Одна медленно накренилась, вырывая корни вместе с огромным пластом земли. За ней пошла вторая. Тёмная мокрая полоса между деревьями начала расширяться прямо на глазах, и Фёдор на секунду увидел внутренность склона — чёрный грунт, корни, камни, воду, которая сочилась из разорванной земли.

Потом всё поехало вниз.

— Назад! Назад, по дяволите!
(Назад! Назад, чёрт возьми!)

Водитель Фёдора включил заднюю.

Машина дёрнулась.

За ними замыкающий внедорожник тоже начал отходить.

Но серпантин был слишком узким.

Машина Зарича впереди попыталась развернуться, и в этот момент в неё ударил первый язык грунта.

Мокрая земля прошла по дороге, ударила в заднюю ось, кузов резко повело. Водитель вывернул руль, попытался удержать машину, но вместе с грязью уже шли камни и куски старой подпорной стены. Один тяжёлый обломок врезался в заднюю часть автомобиля, и машину Зарича развернуло поперёк дороги.

— Милош! — рявкнул Фёдор, уже не думая, услышит тот или нет.

Следующий поток накрыл половину машины.

Задние окна исчезли за серой массой.

Потом весь автомобиль пропал из виду.

Фёдор увидел только красный огонь стоп-сигнала, который на секунду ещё светился сквозь грязь.

И погас.

Водитель их машины резко вывернул руль к внутреннему краю серпантина.

— Дръж я! Към склона!
(Держи! К склону!)

Он всё сделал правильно.

И этого едва хватило.

Основной поток пришёл сбоку.

Сначала в машину ударила грязь — тяжёлая, насыщенная водой масса, которая хлестнула по дверям и окнам так, будто на кузов сразу обрушили несколько тонн мокрого бетона. Следом посыпались камни. Один с глухим ударом пришёлся в крышу, другой скользнул по капоту и исчез под колёсами, третий врезался куда-то в заднюю часть. Внедорожник качнуло, ремень мгновенно впился Фёдору в грудь, а за боковым стеклом всё разом исчезло: ни дороги, ни деревьев, ни серого неба между кронами — только мутная коричневая масса, двигавшаяся вокруг машины и бившая по ней со всех сторон.

Водитель успел направить машину к внутренней части серпантина ещё до основного удара. Возможно, именно это и спасло им жизнь. Поток не вытолкнул внедорожник за край, а развернул почти поперёк дороги и швырнул правым боком в склон. Удар оказался таким сильным, что боковая подушка раскрылась рядом с лицом Фёдора раньше, чем он успел осознать движение. Плечо впечаталось в дверь, ремень перехватил грудь, и на мгновение из лёгких вышел весь воздух.

Мир вокруг больше не существовал.

Камни грохотали по бронированным панелям так, будто машину расстреливали из крупнокалиберного оружия. Ветровое стекло покрылось сетью трещин, но выдержало. Что-то тяжёлое ударило в заднюю часть, и кузов снова резко дёрнуло.

Водитель выругался.

— Дръж се!
(Держитесь!)

Руль ходил у него в руках рывками, колёса теряли сцепление, снова находили его и тут же срывались. Машину толкнуло ещё раз, сильнее, кузов накренился, по салону полетели бутылки, документы, телефон с крепления на панели. На секунду Фёдор увидел землю там, где должно было быть боковое окно, и понял, что автомобиль почти лёг на бок.

В голове мелькнуло спокойное и совершенно лишнее: сейчас перевернёмся.

Но внедорожник удержался. Левые колёса снова нашли опору, тяжёлый кузов рухнул обратно, подпрыгнул на подвеске и с чудовищным металлическим скрежетом остановился, вбитый правой стороной в каменный склон. Что-то ещё ударило по крыше и прокатилось сверху, оставляя за собой вибрацию, которая прошла через весь салон.

Несколько секунд никто не говорил. Внутри существовало только тяжёлое дыхание.

Снаружи продолжала реветь гора. Звук был настолько плотным, что его ощущало тело: грудная клетка подрагивала, в ушах стоял высокий звон, а через сиденье всё ещё передавалась дрожь земли. Фёдор вдохнул осторожно и тут же почувствовал глубокую боль под правыми рёбрами. Воздух вошёл. Значит, дышать можно. Плечо тоже двигалось. Висок саднило, по щеке уже текло что-то тёплое.

На это он посмотрит потом.

— Всички живи ли са? — спросил он, и почувствовал, что уши заложило так, что голоса звучали глухо, будто через воду.
(Все живы?)

Водитель сначала только пошевелился. На лбу у него была кровь, взгляд на секунду плавал, но руки уже снова держались за руль.

— Да.

Человек на переднем сиденье повернулся. Бледный, с порезом возле уха, но в сознании.

— Да.

Фёдор толкнул свою дверь. Та не сдвинулась ни на сантиметр: правую сторону кузова вдавило в склон так плотно, что между металлом и камнем почти не осталось пространства. Охранник попробовал левую дверь, но там уже намело грязи; она открылась лишь немного и упёрлась во что-то снаружи.

Сверху снова затрещали деревья.

Все трое одновременно подняли головы.

— През прозореца. Бързо.
(Через окно. Быстро.)

Охранник выдернул аварийный молоток и ударил по уже покрытому трещинами левому заднему стеклу. Первый удар оставил только густую паутину. Второй выбил кусок. С третьего стекло осыпалось наружу мелкой крошкой, и человек полез первым, руками разгребая мокрые ветки и землю возле окна.

Фёдор наклонился к водителю, помог расстегнуть заклинивший ремень. Тот застонал, когда попытался разогнуться, но ноги двигались.

— Излизай.
(Выбирайся.)

— А вие?
(А вы?)

— Излизай, по дяволите. Аз съм след теб.
(Выбирайся, чёрт возьми. Я следом.)

Спорить водитель не стал.

Фёдор вылез последним, протиснувшись через разбитое окно, и только снаружи понял, насколько случайным оказалось их спасение.

Дороги впереди больше не было.

Позади уцелел короткий кусок асфальта, уже исполосованный трещинами и засыпанный землёй, а дальше полотно обрывалось рваным серым краем. Там, где минуту назад шла колонна, теперь двигалась широкая масса грязи, камней и деревьев. От старой подпорной стены остались отдельные куски кладки; одна сосна лежала поперёк бывшей дороги корнями вверх, другая ещё медленно наклонялась вместе с пластом земли.

Машину Зарича Фёдор не видел.

Головной внедорожник тоже исчез.

Зато замыкающую машину задело краем потока. Её перевернуло и сбросило чуть ниже; теперь тяжёлый кузов лежал на боку между двумя соснами, крыша была смята, одно колесо продолжало медленно вращаться в воздухе.

Охранник рядом уже вызывал людей по рации.

— Втори! Втори, чувате ли ме?!
(Второй! Второй, вы меня слышите?!)

Ответа не было.

Из перевёрнутой машины донёсся слабый металлический стук.

Фёдор направился туда сразу.

Земля под ногами была скользкой, в нескольких местах асфальт уже прикрыло слоем грязи. Правый бок болел при каждом шаге, но адреналин пока держал боль где-то на расстоянии. Гораздо сильнее мешал звон в ушах — из-за него казалось, что собственное дыхание звучит внутри черепа.

На первом же быстром шаге боль под рёбрами стала резче, заставив его непроизвольно сократить вдох. На втором правое плечо отозвалось неприятной тяжестью. Он почти автоматически изменил манеру движения: меньше разворачивать корпус, дышать короче, не тратить силу на то, что не нужно. После боёв он слишком хорошо знал разницу между травмой, которая мешает, и травмой, которая останавливает.

Эти пока только мешали.

Плевать.

Жив — значит работаешь.

Стук повторился.

— ЕЙ! ЧУВАШ ЛИ МЕ? — крикнул Фёдор.
(Эй! Ты меня слышишь?)

Из салона ответили не сразу.

— Да...

Фёдор опустился возле разбитого окна.

Внутри пахло сработавшими подушками, топливом, кровью и мокрой землёй. Один человек лежал ближе к задней двери, неподвижно. Положение головы не оставляло Фёдору причин тратить время на проверку пульса.

Второй охранник был жив.

Переднюю часть кузова смяло внутрь, и обе ноги человека оказались зажаты между креслом, панелью и искорёженным металлом. Он дышал быстро, короткими вдохами, лицо уже стало серым, но сознание держалось.

— Не мърдай.
(Не двигайся.)

Фёдор схватился за край двери и попытался отжать её наружу. Металл только скрипнул. Он сменил положение, упёрся ногой в кузов и рванул сильнее. Правый бок прострелило так, что пришлось стиснуть зубы, но дверь не поддалась.

Он быстро обошёл машину.

С другой стороны было ещё хуже: капот смят, передняя стойка ушла внутрь, а сверху на кузов лёг толстый ствол. Чтобы освободить человека, нужны были гидравлические ножницы, домкраты, несколько рук и время.

У них не было ничего из этого.

Фёдор вернулся к окну и снова взялся за металл.

— Шефе...
(Шеф...)

— Млъкни.
(Замолчи.)

Он потянул ещё раз.

Дверь сдвинулась едва заметно и тут же встала намертво.

— Шефе, не става.
(Шеф, не получится.)

— Казах да млъкнеш.
(Я сказал, замолчи.)

Фёдор переставил ногу выше на кузов и рванул всем весом. Что-то в боку отозвалось тупой горячей болью, но металл не изменил положения. Охранник внутри смотрел на него уже без надежды — не потому, что сдавался, а потому, что слишком хорошо понимал машину и собственное положение.

Сверху снова донёсся знакомый треск.

Водитель Фёдора резко обернулся к склону.

— Идва още!
(Ещё идёт!)

По мокрой земле выше начали прыгать мелкие камни. Одна сосна медленно качнулась и застыла, затем пласт земли под ней просел на несколько сантиметров.

Фёдор всё ещё держался за дверь.

Зажатый охранник посмотрел туда, потом на Фёдора.

— Вървете.
(Уходите.)

— Затвори си устата.
(Закрой рот.)

Новый камень ударился о крышу автомобиля. В салоне глухо загремело.

Человек внутри протянул руку и схватил Фёдора за предплечье.

Сильнее, чем можно было ожидать от человека в таком состоянии.

— Вървете, по дяволите. Нищо няма да направите тук.
(Уходите, чёрт возьми. Вы здесь ничего не сделаете.)

Фёдор встретил его взгляд.

И впервые за всё утро перед ним была задача, которую невозможно было продавить силой, деньгами, угрозой или волей. Металл не интересовался его желаниями. Гора тоже. Человек был зажат так, что любой следующий обвал мог похоронить машину целиком, а стоять рядом означало только увеличить число погибших.

Фёдор ненавидел это понимание почти физически.

Он ещё раз посмотрел внутрь, словно за несколько секунд конструкция могла сама предложить ему другой выход.

Не предложила.

— Ще се върна.
(Я вернусь.)

Охранник ничего не ответил. Только отпустил его руку.

Фёдор поднялся.

Первые несколько шагов он не оборачивался. Не потому, что забыл человека. Именно наоборот. Если бы посмотрел назад и увидел его лицо снова, мог вернуться к машине и потратить ещё минуту на то, чего сделать не мог.

А склон уже снова начинал шуметь.

Возле их внедорожника водитель и второй охранник всё ещё пытались связаться с остальными. Рация отвечала треском и короткими провалами тишины.

— Няма връзка.
(Связи нет.)

— Дай ми я.
(Дай мне.)

Фёдор забрал станцию.

— Рад. Всички екипи, отговорете. Повтарям: всички екипи, отговорете.
(Рад. Все экипажи, ответьте. Повторяю: все экипажи, ответьте.)

Сначала только помехи. Потом в динамике мелькнуло что-то похожее на человеческий голос — несколько слогов, слишком рваных, чтобы разобрать.

— Повтори.
(Повтори.)

Ответа не было.

— Повтори, мамка му! Кой е?
(Повтори, чёрт возьми! Кто это?)

Рация снова зашипела.

Возле своей машины Фёдор заметил ещё одну рацию, валявшуюся в грязи. Когда нагнулся за ней, ушибленный бок снова сжало, пришлось опереться рукой о кузов и выпрямляться медленнее. На бегу после схода он почти не замечал травмы; теперь тело постепенно забирало своё.

Фёдор проверил рацию — вроде рабочая — и закрепил её за поясом. Сейчас связь могла быть мёртвой, через десять минут — появиться снова. Выбрасывать единственную потенциальную нитку к людям он не собирался.

Их машина стояла, вбитая правой стороной в склон. Левая задняя дверь ещё открывалась, и Фёдор быстро полез внутрь. Никакого аккуратного сбора вещей не было: салон выглядел так, будто его встряхнули вместе с содержимым. Документы валялись под ногами, на сиденье лежал разбитый планшет, бутылки воды раскатились по полу.

Он взял две.

Под задним сиденьем нашлась штатная автомобильная аптечка. Её тоже вытащил — не для того, чтобы сейчас заниматься собственными царапинами, а потому что вокруг уже были раненые и наверняка будут ещё.

В багажном отсеке лежал оружейный кейс.

Фёдор открыл его, забрал пистолет и один запасной магазин. Не потому, что ждал вооружённых людей среди оползня, а потому что оставлять оружие в разбитой машине на открытой дороге было идиотизмом.

Сверху опять загрохотало.

Один из охранников поднял голову.

Фёдор захлопнул кейс.

— Вие двамата — нагоре. Дръжте се по каменистото, не по мокрия склон. Ако хванете връзка, предайте координатите, броя на хората и всичко, което знаете.
(Вы двое — наверх. Держитесь каменистого участка, не мокрого склона. Если поймаете связь, передайте координаты, количество людей и всё, что знаете.)

Водитель нахмурился.

— А вие?
(А вы?)

Фёдор посмотрел туда, где ещё недавно была машина Зарича.

— Ще проверя надолу. Може да са ги отнесли към долния участък.
(Проверю ниже. Их могло унести к нижнему участку.)

Он не был уверен, что решение правильное. Но сейчас вообще мало в чём можно было быть уверенным. С людьми он понимал правила: когда держаться вместе, когда разделяться, где искать угрозу и чего ждать от противника. Здесь противника не было. Только склон, вода и случайность. Разделяться в обычной ситуации было бы идиотизмом. Сейчас же нужно было хотя бы увеличить шанс, что кто-то из них доберётся до связи и приведёт помощь.

С природой Фёдор раньше не воевал.

Охранник явно собирался возразить.

— Това е заповед.
(Это приказ.)

В голосе Фёдора не осталось места для обсуждения.

Они разошлись в разные стороны.

Дороги ниже больше не существовало, поэтому Фёдор не столько спускался, сколько двигался поперёк разрушенного склона, выискивая твёрдые участки между деревьями. Где-то под грязью ещё угадывался старый асфальт, но чаще приходилось ступать по камням, корням и обнажившейся земле. Склон продолжал жить: время от времени сверху сыпался гравий, отдельный пласт почвы медленно оседал и вдруг начинал сползать, заставляя менять направление.

Бок постепенно становился тяжелее и болезненнее. Каждая попытка перелезть через ствол отзывалась тупым ударом под рёбрами, но голова не кружилась, ноги держали, дыхание пусть и неглубокое, оставалось ровным. Значит, двигаться можно.

Между соснами появилась знакомая плоская крыша старого технического здания. Домик стоял ниже дороги, как и вчера, только теперь одна сторона была заляпана грязью почти до окна, возле стены лежали сорванные ветви. Само строение казалось странно неподвижным посреди того, что происходило вокруг.

Фёдор не успел дойти до него.

Новый гул заставил остановиться.

После последних минут тело мгновенно приготовилось к очередному движению склона, но звук шёл не сверху. Он поднимался снизу, глубокий, непрерывный, гораздо тяжелее шума обычного стока после дождя.

Через деревья блеснула вода.

В следующий момент между стволами прошёл широкий серый поток.

Фёдор несколько секунд просто смотрел.

Это не могло быть следствием ночного ливня. Вода шла там, где вчера находилась нижняя дорога, и несла с собой то, чему совершенно нечего было делать среди горных сосен: белый пластиковый стол, кусок деревянной двери, перевёрнутый лежак, ветви, обломки каких-то конструкций. Один металлический каркас ударился о дерево с таким звоном, что его было слышно даже сквозь гул.

Фёдор поднялся на выступающий камень, чтобы видеть дальше.

И увидел побережье.

Вернее, попытался узнать его.

Там, где ещё вчера среди зелени стояли дома и виллы, теперь двигалась грязная вода. От одного строения над потоком торчала только крыша. У другого сохранился угол верхнего этажа и часть балкона; всё ниже либо скрывалось водой, либо уже перестало существовать. Машину медленно несло боком между деревьями, она ударилась о ствол, повернулась вокруг собственной оси и снова поплыла дальше.

Самого моря почти не было видно.

Линия берега исчезла.

Рация на поясе внезапно ожила.

Фёдор сорвал её.

— Говори!
(Говори!)

Сквозь треск прорвались отдельные слова:

— ...вълна... брегът... вода...
(...волна... побережье... вода...)

— Кой е? Повтори!
(Кто это? Повтори!)

Только помехи.

Фёдор ещё несколько секунд держал рацию у уха, но ничего больше не услышал.

Сверху продолжал оседать склон, снизу по лесу шла вода, и между этими двумя движениями оставалась узкая полоса земли, по которой ещё можно было пройти. Фёдор пошёл вдоль неё, не приближаясь к потоку. Иногда вода неожиданно заходила выше между деревьями, и тогда приходилось отходить к скалам; через несколько минут сверху начинал сыпаться камень, заставляя снова менять траекторию.

Чем дальше он шёл, тем сильнее менялась походка. Не хромота — ноги почти не пострадали, — а осторожное ограничение движения корпуса. Он уже не перепрыгивал через стволы, если их можно было обойти; не делал лишних резких разворотов; перед подъёмом оценивал высоту. Это было не слабостью, а расчётом. У него не было ни врача, ни нормальной связи, ни понимания, сколько придётся идти.

Так он вышел к старой линии электропередачи.

Одна опора накренилась почти до земли, вторая лежала среди деревьев, оборванные провода провисли между мокрыми ветками. Один уходил в воду возле металлического ограждения, и Фёдор заметил его раньше всего остального. Почти одновременно по мокрой секции коротко пробежала синеватая дуга.

Он остановился.

Рядом с ограждением лежал мужчина. Наполовину в воде и грязи, одна рука касалась металла, тело оставалось совершенно неподвижным.

Фёдор начал обходить опасный участок выше.

И тогда ниже по склону появилось движение.

Сначала над мутной водой показалась рука и нащупала край камня. Пальцы несколько раз соскользнули, потом всё-таки удержались. Через мгновение появилась вторая рука, и человек начал буквально вытаскивать себя из потока.

Женщина.

Она перевалилась через камень и рухнула на колени, кашляя так сильно, что несколько секунд вообще не могла поднять голову. Вода всё ещё доходила ей до голеней и тянула назад; следующий рывок потока заставил её схватиться за куст обеими руками и подтянуться ещё выше. Только оказавшись на более твёрдом участке, она отпустила ветви и попыталась встать.

Получилось не сразу.

Женщина опёрлась на левую руку, поднялась на одно колено, замерла, словно ждала, пока тело решит, будет ли слушаться дальше, и только потом выпрямилась. Мокрая одежда прилипла к ней и была разорвана в нескольких местах, волосы закрывали лицо, на голени темнела кровь. На правую ногу она старалась наступать осторожно, а правую руку держала ближе к телу, почти не двигая плечом.

Фёдор уже собирался её окликнуть.

Но женщина увидела мужчину у ограждения.

Изменилась она мгновенно. До этого просто стояла, оглушённая, пытаясь удержать равновесие, теперь же взгляд сфокусировался, и она пошла к телу.

— HEY! STOP!
(Эй! Стой!)

Гул воды поглотил почти весь крик.

Женщина даже не повернула голову. Она приблизилась ещё на несколько шагов и что-то крикнула лежащему мужчине, пытаясь добиться ответа.

Фёдор пошёл быстрее.

— STOP! DON’T GO NEAR HIM!
(Стой! Не подходи к нему!)

Никакой реакции.

Он увидел, как её нога опускается в мокрую землю совсем недалеко от провода. Синяя искра снова мелькнула у основания ограждения.

— Да чтоб тебя...

Фёдор побежал.

Правый бок отозвался резкой болью на первом же шаге, но останавливаться было поздно. Женщина услышала какой-то звук, обернулась через плечо, мельком посмотрела на него и тут же снова повернулась к лежащему человеку.

— THE WIRE! STOP!
(Провод! Стой!)

Она сделала ещё шаг.

Фёдор преодолел последние метры по более сухому краю склона и перехватил её раньше, чем она успела ступить в воду возле провода. Подхватил сзади поперёк туловища и одним рывком оторвал от земли, разворачивая прочь от оборванной линии.

...

Druilla:

 » Глава 10. Чужая

Фёдор успел оттащить её от воды всего на несколько шагов, когда женщина вдруг обмякла.

Ещё секунду назад она держалась на ногах — плохо, едва сохраняя равновесие, но держалась; смотрела на неподвижного мужчину у мокрого ограждения и, судя по всему, собиралась идти к нему дальше, несмотря на кровь на ноге, хромоту и оборванный провод в воде. Фёдор подхватил её сзади поперёк туловища, резко дёрнул назад, разворачивая прочь от опасного участка, и уже приготовился к сопротивлению.

Вместо этого её колени подломились, голова безвольно наклонилась, а весь её вес разом лёг на его руки.

Правый бок отозвался такой острой болью, что он втянул воздух сквозь зубы. Ушибленное плечо напомнило о себе следом, налившись тяжестью, но отпустить женщину было нельзя — она просто ударилась бы головой о камни. Пришлось перехватить её выше, сделать ещё несколько шагов по скользкому грунту и только возле корней крупной сосны опуститься на одно колено, придерживая её за плечи.

— Hey. Can you hear me?
(Эй. Вы меня слышите?)

Ответа не последовало.

Вокруг всё ещё ревела вода. Где-то ниже принесённый потоком обломок с металлическим скрежетом ударился о дерево, а возле ограждения снова коротко вспыхнуло синим. Фёдор приложил пальцы к её шее и почти сразу почувствовал частый пульс. Дыхание было неглубоким, местами с влажным хрипом, но ровным достаточно, чтобы не требовать от него немедленных действий.

Жива.

Он отвёл мокрые волосы от её лица, проверяя ссадину у виска. Ничего очевидно тяжёлого. Зрачки сейчас всё равно нормально не проверить, а гадать по внешнему виду он не собирался.

Зато остальное было видно без всякой диагностики.

Одежда промокла насквозь и была разорвана в нескольких местах. Правое колено уже заметно распухало. По голени тянулся порез, из которого ещё сочилась кровь; ладони были содраны, пальцы исцарапаны, под ногтями забилась земля. На шее и под ключицей проступали синяки. Правую руку она даже сейчас держала ближе к телу, словно плечо болело независимо от того, участвовала она в происходящем или нет.

При всём этом на вид ей было лет двадцать семь, может, двадцать восемь. Максимум около тридцати.

Фёдор задержал взгляд на лице всего на секунду и снова посмотрел вниз по склону.

Его больше интересовало другое: женщина выбралась из потока сама, сумела подняться после того, что с ней произошло, и первым делом полезла к лежащему человеку. Либо совсем не понимала опасности, либо понимала, но всё равно решила действовать.

Второе было вероятнее.

Рация на поясе внезапно ожила. Сквозь плотный треск на секунду прорезался голос.

— ...Рад...

Фёдор сорвал станцию с пояса.

— Говори! Кой е? Повтори!
(Говори! Кто это? Повтори!)

В ответ пришёл только шум.

Он поднялся выше на несколько шагов, туда, где между соснами оставалось чуть больше открытого пространства, снова назвал позывной и вслушался в помехи.

Ничего.

Где-то ниже могли быть его люди. Машина Зарича исчезла вместе с частью дороги. Первая машина охраны ушла вниз. Один человек остался мёртвым в перевёрнутом внедорожнике, другой был зажат внутри так, что без техники его не вытащить. Фёдор всё ещё помнил пальцы того охранника на своём предплечье и короткое:

Вървете.

Теперь хотя бы появился шанс, что кто-то ещё жив.

Он посмотрел на серое техническое здание между деревьями, затем на женщину.

Решение было очевидным.

Убрать её из опасного места. Дальше заниматься своими.

Фёдор зло провёл ладонью по лицу, размазывая по коже грязь и собственную кровь, затем убрал рацию и наклонился. Женщина уже слегка шевельнулась, когда он поднял её: нахмурилась, дёрнула головой, но глаза не открыла. Это было лучше, чем полная неподвижность.

Правый бок немедленно сжало горячей болью. Плечо стало почти деревянным. Пришлось принять большую часть её веса на левую сторону и двигаться медленнее, чем хотелось.

— Очень вовремя, — пробормотал он.

Ответа, разумеется, не последовало.

Серая постройка оказалась старым помещением дорожной службы. Бетон выдержал сход, хотя одну стену заляпало грязью почти до крыши, а дверь перекосило. Внутри пахло сыростью, ржавчиной и многолетней пылью; вода затекла только возле входа, зато дальний угол оставался сухим.

Фёдор уложил женщину там, подложив под голову найденную в одном из шкафов рабочую куртку.

Собственное тело после этого заговорило громче. Правое плечо ныло уже постоянно, под рёбрами боль отзывалась на каждый глубокий вдох, висок саднил. Но ноги работали нормально, голова оставалась ясной, дыхание не сбивалось без причины.

Значит, пока достаточно.

Фёдор открыл аптечку.

Порез на голени оказался грязным и глубже, чем ему понравилось. Не смертельно, но оставить его забитым землёй было плохой идеей. Он промыл рану. Женщина сразу дёрнула ногой и недовольно свела брови.

Хорошо.

Реагирует.

Он наложил повязку, быстро проверил колено и плечо. Ничего явно сломанного. Колено выглядело хуже всего, но форма сустава оставалась нормальной.

— Can you hear me? Open your eyes.
(Вы меня слышите? Откройте глаза.)

Вместо ответа женщина резко закашлялась.

Фёдор повернул её на бок, придерживая за здоровое плечо. Несколько секунд кашель был тяжёлым, влажным; потом она судорожно вдохнула, ещё раз закашлялась и наконец начала дышать ровнее.

Глаза всё ещё оставались закрытыми, но теперь это уже не походило на глубокую потерю сознания. Она морщилась от боли, пальцы левой руки несколько раз сжались и разжались.

Фёдор посмотрел на дверь.

Ему нужно было понять, есть ли вообще путь вниз.

— Не вздумай умереть за пять минут, — сказал он скорее самому себе, чем ей.

Женщина что-то невнятно пробормотала.

Фёдор замер на секунду.

Русский.

Он посмотрел на неё внимательнее, но спрашивать сейчас было бессмысленно.

Ещё раз проверив дыхание, он оставил рядом закрытую бутылку воды и вышел.

Далеко не пошёл.

От домика он поднялся всего на несколько десятков метров к каменистому участку, откуда открывался разрушенный склон. Там, где до схода шла дорога, теперь лежали огромные плиты асфальта, вывороченные деревья и мокрый грунт; ниже зиял свежий разрыв, по дну которого уже бежала мутная вода.

Фёдор попробовал пройти левее.

Край продолжал осыпаться.

Поднялся выше — там свежий язык грунта медленно полз вниз, унося мелкие камни и корни.

Рация снова ответила только треском.

Фёдор остановился на камне и посмотрел туда, где должна была быть машина Зарича.

Хотелось просто полезть.

Не считать риск, не искать маршрут, не думать о том, что склон продолжает двигаться. Действовать было привычнее, чем стоять. Пока он двигался, сохранялась хотя бы иллюзия, что ситуацию ещё можно продавить.

Но гора не была человеком.

Её нельзя было заставить ошибиться, запугать, купить или дождаться, когда она начнёт нервничать. Если полезть сейчас, он никого не спасёт. Просто станет ещё одним человеком, которого потом придётся искать. Или хоронить.

Фёдор постоял ещё несколько секунд и развернулся.

Когда он вернулся к серому зданию, женщина уже лежала иначе. Пальцы левой руки сжимали ткань куртки под головой, брови были сведены, дыхание стало глубже.

Он присел рядом.

Через несколько пару минут её ресницы дрогнули.

Сознание вернулось к Анне не сразу, а будто слоями. Сначала пришла боль — тяжёлая, пульсирующая в колене, тупая в правом плече, жгучая в содранных ладонях. Потом холод мокрой ткани, прилипшей к коже, жёсткость бетона под бедром и мерзкий солоновато-металлический вкус во рту. Где-то рядом пахло антисептиком и сыростью, а за стенами непрерывно шумела вода — уже не так оглушительно, как прежде, но достаточно громко, чтобы тело вспомнило раньше головы.

Анна открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в серый потолок. В поле зрения попадало пятно света от двери, край старого шкафа и тёмный силуэт рядом. Зрение собиралось медленно, и только после нескольких морганий она смогла разглядеть мужчину, сидевшего неподалёку на корточках.

Первым почему-то бросилось в глаза, что он лысый. Совершенно. Гладкая голова, очень светлая кожа, грязь на лице, полоска засохшей крови от виска к скуле. Черты резкие, красивые, почти хищные, но при этом лицо казалось молодым — не мальчишеским, нет, просто моложе, чем Анна ожидала от человека с таким спокойным взглядом и настолько собранной позой. Лет двадцать пять, подумала она. Может быть, двадцать три. Хотя сейчас возраст вообще было трудно угадывать.

Она перевела взгляд ниже и заметила, как осторожно он держит правую руку, как старается не двигать плечом.

Он тоже был ранен.

Эта мысль пришла раньше всего остального, а следом память вернулась резко, почти болезненно: вода, лестница, люди, мужчина возле металлического ограждения, синяя вспышка, потом чьи-то руки, рывком утащившие её назад.

Анна судорожно вдохнула и тут же закашлялась.

Мужчина подался ближе.

— Can you hear me?
(Вы меня слышите?)

Анна кивнула.

— Yes.
(Да.)

Собственный голос прозвучал хрипло и непривычно тихо.

— Do you know where you are?
(Вы понимаете, где находитесь?)

Она медленно огляделась. Бетонные стены, старые металлические шкафы, мокрый пол у двери, какие-то сложенные у стены ящики. Ничего знакомого.

— No.
(Нет.)

Попытка сесть оказалась хуже, чем ожидалось. Стоило приподняться на локте, как помещение мягко качнулось, в колене вспыхнула боль, а перед глазами на секунду потемнело. Мужчина молча придержал её за левый локоть и дождался, пока она устроится спиной к стене.

— Slowly.
(Медленно.)

— I know, — выдохнула Анна.
(Я знаю.)

Только теперь она заметила повязку на голени. Белая ткань уже местами испачкалась, но рана была промыта и закрыта аккуратно. Анна посмотрела на неё, потом на мужчину.

— Did you do this?
(Это вы сделали?)

— Yes.
(Да.)

— Thank you.
(Спасибо.)

Он коротко кивнул, словно благодарность была чем-то необязательным.

Анна провела языком по сухим губам и, помедлив, спросила:

— What happened?
(Что случилось?)

Мужчина чуть нахмурился.

— Which part?
(Какая именно часть?)

Она почти рассмеялась, но бок тут же отозвался болью, и вместо смеха получился короткий болезненный выдох. Вопрос, конечно, был справедливый.

— After the water.
(После воды.)

— You came out of the current. Tried to walk toward a downed power line. I stopped you. Then you passed out.
(Вас вынесло из потока. Вы попытались подойти к оборванной линии электропередачи. Я вас остановил. Потом вы потеряли сознание.)

Анна закрыла глаза на секунду.

— Господи...

— Не думаю, что он сейчас занимается этим участком.

Она открыла глаза.

Русский прозвучал совершенно естественно. Не выученно, не с тяжёлым акцентом — обычный русский.

Анна несколько секунд просто озадаченно смотрела на него.

— Ты говоришь по-русски?

— Говорю.

— А почему тогда...

Он едва заметно повёл плечом.

— Ты ответила по-английски.

Анна устало прикрыла глаза.

— Логично.

— Иногда бывает полезно.

На этот раз уголок её рта всё-таки дёрнулся. Не потому, что было особенно смешно, а потому, что русская речь вдруг оказалась чем-то почти домашним посреди этого странного бетонного помещения, воды за стенами и чужой крови на его лице.

— Как тебя зовут?

— Рад.

Пауза перед ответом была короткой, но Анна её заметила.

— Анна.

Он кивнул. Радом он представлялся слишком давно, чтобы каждый раз задумываться почему. Сначала это было удобно на боях — короткое имя без фамилии, которое ничего не рассказывало человеку напротив. Потом привычка прижилась и за пределами клуба. Особенно с теми, кому совершенно не обязательно было знать, кто такой Фёдор Радев на самом деле.

Женщины в эту категорию попадали особенно часто.

— Где мы?

— В старом помещении дорожной службы. Рядом со служебной дорогой.

— А Света-Мора далеко?

Фёдор посмотрел на неё чуть дольше, чем требовал вопрос.

— Не очень.

Что-то в этом ответе ей не понравилось.

— А отель?

Он поднялся.

— Сначала тебе надо встать.

Анна нахмурилась.

— Это не ответ.

— Нет.

— Рад.

— Встанешь — сама увидишь.

Тон был спокойным, почти ровным, и именно поэтому спорить с ним сейчас не хотелось. Анна опустила взгляд на себя и впервые по-настоящему увидела, во что превратилась одежда.

Платье, которое утром было лёгким и вполне приличным, теперь висело на ней тяжёлой мокрой тканью. Подол был разорван, сбоку зияла длинная прореха, на плече ткань держалась буквально на честном слове. Одна сандалия исчезла совсем, вторая осталась на ноге и теперь выглядела почти издевательски.

Анна несколько секунд молча смотрела на неё.

— Прекрасно.

Фёдор проследил за её взглядом.

— В шкафах есть рабочая одежда.

— Здесь?

— Нашёл, пока осматривал помещение.

Он подошёл к металлическому шкафу у дальней стены. Дверца открылась с неприятным скрежетом. Внутри висели выцветшие рабочие куртки, несколько комплектов плотной одежды, пахнущей пылью, сыростью и старым машинным маслом; на нижней полке стояли резиновые сапоги.

Фёдор достал тёмные рабочие брюки, футболку и куртку.

— Размер будет не твой.

— Сейчас я удивительно нетребовательна.

Он бросил вещи на стул и перебрал сапоги, выбирая меньшую пару.

— Эти.

Анна посмотрела на них без особого оптимизма.

— Я в них потеряюсь.

— Набьёшь тканью.

Сказано это было настолько буднично, словно они обсуждали обычную бытовую проблему, а не последствия катастрофы. И почему-то именно это немного успокаивало.

Анна осторожно потянулась к оставшейся сандалии, но Фёдор остановил её движением руки.

— Подожди.

Он присел и быстро расстегнул ремешок сам. Анна уже открыла рот, чтобы возразить, но тут же передумала. Наклоняться с таким коленом сейчас действительно было глупостью.

— Спасибо.

Он снова только кивнул, поднялся, взял аптечку и направился к двери.

— Я снаружи.

— А ты?

Фёдор обернулся.

— Что я?

— Ты тоже мокрый.

Он мельком посмотрел на собственную одежду, будто до этого не замечал.

— Переживу.

— Очень убедительно.

Ответа не последовало. Он вышел и прикрыл за собой перекошенную дверь настолько, насколько она вообще позволяла.

Переодевание заняло намного больше времени, чем Анна ожидала. Мокрая ткань липла к коже, правое плечо плохо поднималось, ладони саднили, а колено несколько раз заставляло её останавливаться и просто сидеть, пережидая боль. В какой-то момент платье пришлось разорвать ещё сильнее, чтобы снять, не выворачивая руку.

Рабочие брюки оказались велики, штанины пришлось подвернуть, а пояс затянуть найденным шнуром. Футболка висела свободно, зато была почти сухой. Куртка пахла чужим потом, пылью и маслом, но через несколько минут Анна уже была готова считать её лучшей одеждой на свете, так как была теплой и сухой.

С сапогами вышло хуже. Даже меньшая пара была велика, и пришлось набить носки полосами старой ткани. Ходить в них было неудобно, зато босая нога больше не касалась холодного бетона.

Уже что-то.

Анна посидела ещё немного, собираясь с силами, потом позвала:

— Рад?

Дверь открылась почти сразу.

Он вошёл, быстро осмотрел её — не оценивающе, а скорее проверяя, не стало ли хуже, — и остановился.

— Можешь идти?

— Сейчас выясним.

Анна упёрлась ладонью в стену и поднялась. Левая нога выдержала сразу, правой пришлось дать несколько секунд. Колено протестовало, но не подломилось.

Фёдор стоял рядом достаточно близко, чтобы успеть поймать её, если понадобится, но не касался.

Анна заметила это. И ещё заметила, что он тоже успел снять насквозь промокшую верхнюю куртку. Теперь особенно хорошо было видно, как осторожно он держит правый бок.

— У тебя всё-таки сильно болит.

— Терпимо.

Она посмотрела на него ещё секунду и кивнула.

— Ладно.

Больше расспрашивать не стала.

Если сможет идти — значит, пока сможет. Если станет хуже, это всё равно проявится.

— Покажешь?

— Что?

— Света-Мору.

Лицо Фёдора стало чуть жёстче.

— Пойдём.

И он первым вышел наружу.

После полутёмного помещения солнечный свет оказался почти болезненным. Анна невольно прищурилась и на несколько секунд остановилась у двери, позволяя глазам привыкнуть. Перед ней был всё тот же склон — и одновременно совершенно другой.

Мокрый лес выглядел изуродованным. Между соснами лежали вырванные с корнями деревья, земля была располосована свежими разрывами, кое-где из грязи торчали куски асфальта. Там, где ещё вчера склон казался зелёным и спокойным, теперь всё выглядело так, будто огромная рука прошлась по нему сверху вниз, сдирая всё лишнее.

Фёдор чуть сместился в сторону, освобождая ей обзор.

И тогда Анна увидела воду.

Она стояла там, где её не должно было быть. Между деревьями, на дорогах, пляжа больше не было, не было и самой береговой линии. Почти все видимые глазу дома и здания исчезли под мутной серой поверхностью. Вдалеке торчала красная крыша; чуть дальше сохранилась половина светлого дома без наружной стены, и в открытой комнате наверху всё ещё висела занавеска. Она спокойно шевелилась на ветру, почти домашняя, совершенно невозможная посреди этого разрушения.

Мимо между деревьями медленно проплыл белый пластиковый стул.

Анна смотрела на него, пока он не исчез за стволами.

Сегодня утром она пила чай на террасе.

Адриан говорил, что пляж открыт. Элеонора уезжала и обещала вернуться. На мокрой после ночного дождя зелени лежало солнце, и всё казалось обычным.

Это было сегодня.

Не неделю назад.

Не в какой-то другой жизни.

Сегодня утром.

— Света-Мора где? — спросила она тихо.

Фёдор посмотрел вниз.

— Там.

Анна ещё несколько секунд всматривалась в затопленное пространство, пытаясь найти хоть один знакомый ориентир. Не нашла.

— А отель?

Фёдор ответил не сразу.

— Не знаю, что от него осталось.

Анна сглотнула.

В голове первым возник Адриан, потом почему-то столик на террасе, чашка, оставленная возле телефона, и уже следом — мама, папа, Рокки. Всё это оказалось связано одной тонкой нитью с потерянным телефоном, который остался там, внизу, вместе с прежним утром.

— Телефон остался в отеле.

Фёдор коротко посмотрел на неё.

— Сейчас это не самая большая проблема.

— Я знаю.

Он, кажется, ожидал другого ответа.

Анна обхватила себя руками, хотя рабочая куртка уже немного согревала.

— Просто родители не знают, что со мной. И я не помню их номера наизусть.

Фёдор ничего не сказал.

Анна прикрыла глаза, пытаясь справиться с внезапно подкатившей слабостью. Мир тут же чуть качнулся. Почти одновременно пальцы Фёдора легли ей на локоть.

— Голова кружится?

— Немного.

— Тошнит?

— Нет.

— В глазах не двоится?

Анна открыла глаза и посмотрела на него.

— Нет. Вроде.

Он ещё несколько секунд изучал её лицо, явно проверяя ответ, после чего отпустил руку.

— Хорошо.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми?

— Как?

— Будто заполняешь форму при приёме в травмпункт.

На мгновение в его лице мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Пока работает.

Анна хотела ответить, но на его поясе внезапно ожила рация.

Фёдор изменился мгновенно.

Исчезло всё, что ещё секунду назад делало его просто незнакомым мужчиной рядом с ней. Он отступил на несколько шагов, выдернул станцию и заговорил по-болгарски — быстро, коротко, жёстко. Анна почти ничего не поняла, кроме отдельных интонаций: вопрос, приказ, попытка добиться ответа.

Ответом был только треск.

И только теперь она по-настоящему заметила всё остальное.

Рацию.

Пистолет под одеждой.

Манеру держаться.

То, как он смотрел на склон не как человек, который потерялся, а как человек, привыкший оценивать угрозу.

Когда связь снова оборвалась, Фёдор несколько секунд продолжал слушать пустой эфир и только потом убрал станцию.

— Это твои люди? — спросила Анна.

Он кивнул.

— Те, с кем ты ехал?

— Да.

— Что случилось?

Фёдор посмотрел на склон.

— Начался сход. Одну машину унесло. Другую перевернуло. Ещё одну я потерял из виду.

Анна замерла.

— Есть погибшие?

Пауза была короткой.

— Да.

Больше она не спрашивала.

Теперь многое вставало на место. Его кровь, рация, то, как он постоянно осматривал все и оценивал.

— Ты собираешься их искать?

— Да.

— И вернулся из-за меня?

Фёдор посмотрел на неё.

— Я вернулся, потому что дальше пройти нельзя.

Ответ был спокойным, почти безразличным, и Анна не стала выяснять, какая часть в нём правда.

Она посмотрела на склон, на серое здание за спиной, потом снова на него.

— Тогда оставь меня здесь. Я посижу, пока ты ищешь своих. Без меня ты пойдёшь быстрее.

Фёдор ничего не ответил сразу.

На этот раз он посмотрел на неё внимательнее.

Анна не отвела взгляд.

— Я серьёзно. Если там кто-то жив, тебе не нужно тащить меня по склону.

Несколько секунд Фёдор молчал.

Его взгляд скользнул по ней медленно, без всякого смущения: лицо, руки, перевязанная голень, колено, нелепо большие сапоги. Анне на секунду стало не по себе — не потому, что он рассматривал её как женщину. Совсем наоборот. Так смотрели на вещь, состояние которой нужно определить перед использованием.

Она могла идти.

Плохо, медленно, но могла.

Голова работала достаточно ясно. Английский свободный, русский родной. После того как её едва не утопило, она выбралась сама и вместо того, чтобы забиться в угол, полезла к человеку у оборванного провода. Глупость, возможно. Но глупость деятельная.

В одиночку Фёдор двигался бы быстрее.

Зато второй человек мог видеть то, чего не видит он, остаться рядом с раненым, принести что-то, удержать, передать, позвать. В сложившейся ситуации это стоило нескольких потерянных минут.

Решение заняло меньше времени, чем Анна успела заметить.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

Фёдор вдруг улыбнулся.

Не широко. Только уголком рта, почти лениво — и от этого его лицо неожиданно изменилось. На секунду он перестал казаться жёстким и чужим. Стал просто молодым мужчиной, которому почему-то чрезвычайно нравилось, что ему задают лишние вопросы.

— Потому что мне будет спокойнее, если ты будешь на виду.

Анна посмотрела на него с подозрением.

— Ты сейчас серьёзно?

— Конечно.

Улыбка стала чуть заметнее.

Именно это и заставило её окончательно перестать верить.

— Очень убедительно.

— Я старался.

Анна хотела спросить ещё что-нибудь, но Фёдор уже отвернулся к склону, словно вопрос был решён.

— Рад?

Он посмотрел через плечо.

— Я правда могу остаться здесь.

— Можешь.

— Но?

— Но не останешься.

Сказано было всё тем же спокойным тоном, без нажима. Будто он просто сообщил ей погоду.

Анна несколько секунд смотрела ему в лицо, пытаясь понять, где именно в этом разговоре закончилась просьба и начался приказ.

Кажется, просьбы не было вообще.

— А если я решу иначе?

В глазах Фёдора мелькнуло почти весёлое любопытство.

— Тогда мне придётся тебя уговаривать.

Что-то в том, как он это произнёс, заставило Анну решить, что проверять способы его убеждения прямо сейчас необязательно. И, вообще, она ранена и устала.

— Хорошо, — сказала она.

— Вот и славно.

Он снова стал серьёзным почти мгновенно.

— Голова закружится — скажешь. Колено станет хуже — тоже. Если я говорю остановиться, останавливаешься. Если говорю идти — идёшь.

Анна подняла брови.

— Последняя часть мне нравится меньше всего.

— Переживёшь.

— Очень надеюсь.

На этот раз Фёдор усмехнулся открыто.

— Я тоже.

И ушёл в домик за аптечкой и водой, не оставив ей ни малейшего ощущения, что решение ещё можно обсуждать.

Анна осталась у двери, опираясь плечом о бетонную стену. Через минуту Фёдор появился снова. Аптечку закрепил так, чтобы она не мешала движению, воду распределил по карманам рабочей куртки и сумке, всё автоматически смещая на левую сторону.

Анна заметила.

— Бок всё-таки серьёзно болит?

— Достаточно, чтобы раздражать.

— Но идти можешь?

— Могу.

Она кивнула.

На этом вопрос для себя закрыла.

Фёдор выбрал направление между деревьями, несколько секунд оценивал грунт, затем сделал первые шаги. Анна осторожно перенесла вес на правую ногу. Колено отозвалось тупой болью, но выдержало. Огромный сапог сидел непривычно, приходилось чуть выше поднимать стопу, чтобы не цепляться носком за корни.

Она пошла следом.

Первые несколько метров Фёдор двигался значительно быстрее, потом темп незаметно изменился. Он не остановился, не обернулся, ничего не сказал — просто стал выбирать путь чуть ровнее и делать шаги короче.

Анна заметила это почти сразу.

Но промолчала.

Он тоже не сказал ничего.

Так они и пошли дальше: Фёдор впереди, высматривая безопасный проход между деревьями, Анна в нескольких шагах позади, внимательно ставя ноги и стараясь не думать о том, что осталось внизу.

...

Druilla:

Небольшое объявление

Вчера неожиданно обнаружила, что этот роман живет своей собственной жизнью, без моего ведома. Выложен чужими людьми, без моего разрешения, на других сайтах.
При этом на одном стоит пометка, что он ЗАВЕРШЕН.
На втором он вообще по платной подписке!
Разумеется, написала админам обоих сайтов с просьбой разобраться с этим.

Но осадочек, как говорится, остался.

Поэтому, ОФИЦИАЛЬНО:
на данный момент роман выкладывается на ТРЕХ площадках:
- тут, на Леди
- на Литнете
- на Литгороде

На всех трех главы приведены к общему знаменателю. И новые будут выходить по воскресеньям (если не случится никаких катастроф вне расписания).

Вся основная информация, визуал, новости и тп - находятся в ВК https://vk.ru/marasandrina

Скоро будет выкладка еще на четвертой площадке. И я об этом обязательно сообщу!

На данный момент роман выкладывается БЕСПЛАТНО. На всех трёх.
Остерегайтесь мошенников и недобросовестных людей.

PS
Если вам нравится роман, пожалуйста, не забывайте подписаться на автора, тему, поставить лайк

...

Druilla:

 » Глава 11. Живые и мёртвые

Первые несколько минут Анна шла за Фёдором почти исключительно на упрямстве.

Он держался чуть впереди, выбирая путь между поваленными деревьями, разорванными участками дороги и полосами мокрой земли, которые ещё продолжали медленно сползать вниз. Там, где под грязью угадывался асфальт, идти было проще, но такие места заканчивались неожиданно: серое полотно проваливалось под землю, вставало дыбом расколотыми плитами или обрывалось неровным краем, за которым начиналась рыхлая осыпь.

Снизу непрерывно доносился гул воды. Уже не тот оглушительный рёв, который преследовал её в первые минуты после волны, а тяжёлый постоянный шум, достаточно громкий, чтобы невозможно было забыть, что там, ниже, всё ещё движется огромная масса воды.

Иногда сверху срывался мелкий камень, стучал о ствол и исчезал где-то среди деревьев. Каждый раз Фёдор мгновенно останавливался, поднимал голову и несколько секунд смотрел на склон, прежде чем идти дальше.

Анна старалась ставить ноги туда же, куда ставил он.

Рабочая одежда, найденная в домике, оказалась спасением и одновременно отдельным испытанием. Брюки приходилось время от времени подтягивать, слишком большая куртка мешала чувствовать положение больного плеча, а резиновые сапоги, несмотря на набитую внутрь ткань, всё равно сидели непривычно. Правый то и дело норовил соскользнуть с пятки, и Анне приходилось осторожнее ставить ногу, чтобы не подвернуть её на очередном камне.

Правое колено очень быстро напомнило, что одного упрямства для такой дороги будет мало. На ровной поверхности боль ещё удавалось терпеть, но любой спуск отзывался горячим толчком внутри сустава, а на подъёме приходилось почти полностью переносить вес на левую ногу.

Что творилось под повязкой на голени, Анна старалась вообще не представлять: рана резала при каждом натяжении ткани, и этого знания ей вполне хватало.

Правое плечо тоже оказалось полезным лишь теоретически — первая же попытка ухватиться за ветку закончилась такой вспышкой боли, что после этого Анна старалась держать руку ближе к телу и больше не испытывать её на прочность.

Фёдор ничего не комментировал.

Не спрашивал, как она себя чувствует, не предлагал руку и не говорил ничего ободряющего. Иногда только оглядывался, убеждался, что она всё ещё идёт, и снова поворачивался к дороге.

Через некоторое время Анна заметила, что расстояние между ними перестало увеличиваться.

Сначала решила, что просто нашла более удобный ритм. Потом поняла: нет.

Он замедлился.

Совсем немного. Настолько, что это можно было принять за осторожность на разрушенном склоне. Там, где раньше прошёл бы между камнями напрямую, теперь выбирал более длинный, но ровный обход. Перед особенно неприятным участком сначала спускался сам, проверял грунт под подошвой, а затем коротким жестом показывал ей, куда лучше поставить ногу.

Анна ничего не сказала.

Почему-то благодарить вслух казалось неправильным. Он всё равно сделал бы вид, что никакого отношения к ней это не имеет.

В одном месте пришлось остановиться возле поваленной сосны. Ствол лежал поперёк прохода почти на уровне бедра, а обойти его мешала свежая осыпь. Фёдор перебрался первым, потом обернулся и протянул руку.

Анна посмотрела на неё.

— Я справлюсь.

— Я вижу.

В голосе не было ни насмешки, ни раздражения.

Он так и не убрал руку.

Анна поколебалась секунду, потом всё-таки взялась за неё левой ладонью. Фёдор перехватил её крепче и помог перенести вес через ствол. Движение вышло почти лёгким — если не считать того, что в момент поворота его лицо едва заметно напряглось.

Она почувствовала это скорее по руке, чем увидела.

Когда они оказались по другую сторону, Фёдор сразу отпустил её.

— Бок? — спросила она.

Он посмотрел на неё.

— На месте.

— Очень содержательно. Я же переживаю!

— Я стараюсь.

Вот теперь в уголке его рта появилось что-то похожее на улыбку.

Анна вздохнула, но продолжать не стала.

Пусть.

Если сможет идти — значит, пока действительно достаточно.

Они двинулись дальше.

Дорога закончилась метров через тридцать.

Здесь сход прошёл поперёк серпантина и оставил после себя широкую полосу бурого грунта. Из земли торчали погнутые куски металлического ограждения, остаток дорожного знака и ветви, ободранные почти добела. Среди грязи виднелась глубокая борозда, уходившая вниз между деревьями.

Фёдор остановился.

Анна тоже.

Он присел возле следа, коснулся земли пальцами, потом посмотрел ниже по склону.

Анна подошла ближе, насколько позволило колено.

— Машина?

— Похоже.

— Та, которую ты ищешь?

Фёдор несколько секунд рассматривал борозду.

— Возможно.

Анна уже успела понять, что это слово у него означает не желание отвязаться от разговора, а ровно то, что означает.

Возможно.

Не «да», если он не уверен.

Не «нет», если не знает.

И почему-то это начинало ей нравиться больше, чем уверенные ответы людей, которые обычно говорили лишь бы успокоить.

Фёдор достал рацию.

— Zariću, Rad. Javi se.
(Зарич, Рад. Ответь.)

В динамике зашипело.

Он сменил канал, повторил вызов, потом ещё раз. На этот раз в помехах словно что-то изменилось — не голос, скорее короткий провал в шуме, но Фёдор мгновенно напрягся.

— Ovde Rad. Ponovi.
(Рад на связи. Повтори.)

Ответа не было.

Он не опускал рацию ещё несколько секунд, вслушиваясь в треск, словно мог вытащить оттуда человеческий голос одним усилием внимания.

Анна смотрела на него молча.

— Ты думаешь, это был кто-то из них? — спросила она наконец.

Фёдор медленно убрал станцию.

— Я хочу, чтобы это был кто-то из них.

Он посмотрел вниз по борозде.

— Это не одно и то же.

Анна кивнула.

Больше спрашивать не стала.

Они пошли по следу.

Борозда то исчезала среди камней, то снова проступала ниже, в одном месте уходила между двумя соснами и оставляла на коре глубокий свежий шрам. Там Фёдор остановился и поднял из грязи кусок чёрного пластика размером с ладонь.

Провёл большим пальцем по краю, перевернул.

На этот раз ответ был без «возможно».

— От машины? — спросила Анна.

— Да.

— Зарича?

Фёдор коротко кивнул.

После этого он пошёл быстрее.

Анна попыталась прибавить шаг следом и почти сразу поняла, что это была плохая идея.

Первые несколько метров колено выдержало, но на мокром камне правый сапог скользнул в сторону. Она успела ухватиться левой рукой за ветку, та с сухим треском переломилась — и в следующий момент Фёдор уже поймал её поперёк корпуса и резко поставил на более устойчивую землю.

Всё произошло так быстро, что Анна успела только резко вдохнуть. Фёдор отпустил её почти сразу, но она всё равно почувствовала, как на мгновение напряглось его тело и как едва заметно изменилось лицо. Боль была сильнее, чем он показывал.

— Я тебя задела?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Анна посмотрела на него внимательнее. Фёдор спокойно выдержал взгляд, и именно это окончательно убедило её, что он врёт.

— Рад.

— Что?

— Ты сейчас врёшь.

На этот раз он улыбнулся вполне открыто — медленно, почти лениво. Эта улыбка неожиданно смягчила жёсткие черты и на секунду сделала его почти обаятельным.

— А ты быстро учишься.

Анна слегка растерялась — не от слов, а от того, насколько сильно менялось его лицо, когда он улыбался.

— Очень смешно.

— Мне немного.

Он наклонился, поднял сломанную ветку и отбросил её с прохода, будто разговор уже закончился.

Анна едва заметно покачала головой и осторожно проверила колено. Оно всё ещё держало вес, пусть и с явным недовольством. Она двинулась следом, уже понимая одну полезную вещь: когда Рад не хотел отвечать прямо, он вполне мог заменить ответ улыбкой.

Фёдор больше не ускорялся. Он снова шёл чуть впереди, время от времени оглядывая склон и выбирая путь так, чтобы Анне не приходилось постоянно перескакивать через камни или цепляться за ветки. Она ничего не сказала о том, что заметила это. Просто старалась держать его темп и осторожнее переносить вес на больную ногу.

Через несколько минут лес начал редеть, а склон стал положе. Между деревьями снова показался фрагмент дороги — почти полностью засыпанный грунтом, с вывернутым наружу ограждением и полосами грязи, которые уже начинали подсыхать на солнце. Чуть ниже, у самого края, лежало что-то большое и тёмное.

Анна сначала приняла это за валун. Но Фёдор остановился так резко, что она сразу поняла: ошиблась.

Он несколько секунд смотрел вниз, совершенно неподвижно, и только потом шагнул к краю.

Анна пошла следом медленнее.

Теперь она уже знала: если он так замолкает, значит, увидел что-то важное.

Это оказалась часть автомобиля.

Кузов застрял между двумя соснами чуть ниже дороги, словно деревья в последний момент перехватили то, что ещё не успел унести склон. Заднюю дверь вывернуло наружу, стёкол почти не осталось, крыша была смята и забита грязью. По глубокой борозде было видно, что машина прошла по склону не один десяток метров, ударяясь обо всё, что попадалось на пути.

Фёдор спустился первым.

Теперь Анна даже не пыталась держаться с ним рядом. Он двигался быстро, но не беспорядочно: сначала заглянул в салон через разбитое окно, потом обошёл кузов с другой стороны, проверил пространство между машиной и деревьями. Лицо почти не изменилось, только движения стали жёстче и точнее.

— Есть кто-нибудь? — спросила Анна сверху.

— Нет.

Она посмотрела на искорёженный металл и не сразу решилась уточнить:

— Точно?

Фёдор выпрямился.

— Людей здесь нет.

Только тогда Анна поняла разницу между этими двумя ответами.

Не «все погибли».

Людей здесь нет.

Облегчение пришло настолько быстро, что ей стало почти стыдно за него. Она ничего не знала о тех, кто находился в машине, но одного знания, что сейчас не придётся увидеть внутри чьё-то тело, оказалось достаточно.

Возле кузова грязь была истоптана и размазана так, что отдельные следы почти не читались. Несколько углублений уходили вниз по склону, другие терялись у корней и камней. Фёдор медленно прошёл вдоль них, останавливаясь возле сломанных веток и свежих повреждений на коре. Через несколько метров нагнулся и вытащил из грязи тёмную перчатку.

Анна ничего не спросила.

Она уже начинала понимать: если он узнает что-то наверняка, скажет сам.

Рация на его поясе неожиданно ожила.

Сначала сквозь треск пробился только обрывок звука, затем голос — слабый, разорванный помехами, но совершенно человеческий.

— ...Рад...

Фёдор мгновенно сорвал станцию с пояса.

— Говори! Чувам те! Къде си?
(Говори! Я тебя слышу! Где ты?)

Ответ почти утонул в треске, но несколько слов всё-таки прорвались.

— ...долу... под пътя...
(...внизу... под дорогой...)

Фёдор шагнул на более открытый участок, поднял рацию выше.

— Повтори! Кой участък? Кажи ми какво виждаш!
(Повтори! Какой участок? Скажи, что ты видишь!)

На секунду в динамике снова появился голос, но слова рассыпались раньше, чем их удалось разобрать. Осталось только шипение.

Фёдор не двигался ещё несколько секунд. Рацию держал возле уха, взгляд был направлен куда-то вниз, будто он пытался одновременно услышать человека и представить по обрывкам фраз, где тот находится.

Анна впервые увидела на его лице не просто сосредоточенность.

Надежду.

Совсем немного — короткую вспышку, которую он почти сразу спрятал обратно, но она успела заметить.

— Что он сказал?

Фёдор наконец опустил станцию.

— Он ниже дороги. Возможно, на следующем участке.

Слово «возможно» на этот раз не требовало никаких пояснений.

Анна посмотрела вниз.

— Значит, туда?

Фёдор уже изучал склон, прикидывая направление.

— Если найдём проход.

Они пошли ниже.

Теперь Анна почти не разговаривала. Колено болело сильнее, сапог на правой ноге всё время норовил съехать с пятки, брюки цеплялись за колени, а чужая куртка тяжело лежала на плечах. Но где-то впереди был живой человек. Возможно, один из тех, кого Рад искал с самого утра.

Этого оказалось достаточно, чтобы собственная боль на время отступила в ту часть сознания, где хранилось всё, с чем пока ничего нельзя было сделать.

Спуск занял гораздо больше времени, чем казалось по расстоянию. Склон ниже был разрушен сильнее: поток прорезал лес широкой бурой полосой, оставив после себя камни, вывороченные корни и тяжёлые пласты мокрой земли. Несколько раз Фёдор менял направление, потому что выбранный путь заканчивался свежим обрывом или начинал осыпаться прямо под ногами. Анна шла следом, внимательно повторяя его маршрут и всё чаще опираясь левой рукой на стволы.

Примерно через полчаса след машины снова потерялся.

Фёдор остановился возле перевёрнутой металлической секции дорожного ограждения и долго смотрел вниз.

— Здесь.

Анна сначала не поняла, что именно он увидел. Между шумом воды, шорохом веток и редкими осыпающимися камнями появился ещё один звук — тихий, почти потерянный среди всего остального.

Стон.

Они оба повернули головы.

Человек лежал ниже, возле остатков бетонной стены, наполовину скрытый ветвями. Мужчина лет пятидесяти или немного старше, в рабочей одежде, сплошь покрытой грязью. Одна нога оказалась зажата тяжёлым куском деревянной балки и обломками. Лицо было серым, губы почти бесцветными, дыхание — слишком частым и неглубоким.

Фёдор оказался рядом первым.

— Čujete li me?
(Вы меня слышите?)

Мужчина открыл глаза не сразу. Взгляд несколько секунд блуждал, прежде чем остановился на Фёдоре. Он ответил что-то тихо, на языке, которого Анна не понимала, и снова прикрыл веки.

Фёдор присел рядом и начал задавать короткие вопросы: имя, где болит, может ли двигать ногами, чувствует ли пальцы. Ответы приходили медленно, иногда мужчина словно забывал, что его вообще о чём-то спросили.

Анна стояла чуть выше и почти ничего не понимала из разговора, но постепенно перестала смотреть на пострадавшего и начала следить за Фёдором.

Он менялся.

Не становился нервнее — наоборот. Чем дольше осматривал мужчину, тем спокойнее и холоднее делалось его лицо. Словно всё лишнее просто убиралось, оставляя только расчёт.

Когда мужчина снова закрыл глаза, Анна всё-таки спросила:

— Что?

Фёдор не ответил сразу. Осторожно провёл ладонью по животу пострадавшего, задал ещё один вопрос, дождался слабого ответа и только потом посмотрел на неё.

— Плохо.

— Насколько?

— Очень.

Анна медленно спустилась ниже и опустилась рядом, стараясь не тревожить колено. Теперь было видно, насколько неестественно лежит зажатая нога и сколько грязи забилось под обломки.

— Надо убрать это с ноги.

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно.

Анна посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что нога сейчас не самое опасное.

Фёдор снова перевёл взгляд на мужчину.

— У него, скорее всего, внутреннее кровотечение. Возможно, повреждён таз. Может быть, позвоночник. Если начнём двигать балку вслепую и там задет крупный сосуд, он может умереть быстрее.

Анна почувствовала, как внутри всё сопротивляется этой логике, хотя разумом уже понимала, что он прав.

— А если не двигать?

Фёдор помолчал.

— Тоже может.

Эта простота прозвучала страшнее любого подробного объяснения.

Мужчина снова открыл глаза и что-то спросил. Фёдор ответил ему на том же языке. Потом пострадавший попытался повернуть голову к Анне.

Она автоматически наклонилась ближе.

— English? — спросил он едва слышно.

— Yes. A little?
(Да. Немного?)

На его лице появилась слабая тень улыбки.

— Little.
(Немного.)

Анна почувствовала, как в горле поднимается тугой ком, и заставила себя улыбнуться в ответ.

— We’re here. You’re not alone.
(Мы здесь. Вы не один.)

Фёдор коротко посмотрел на неё, но ничего не сказал.

Мужчину звали Никола.

Фёдор расспрашивал его дальше, быстро и без лишних слов. Анна понимала только отдельные интонации и имена, но постепенно сложила главное: Никола работал где-то выше на дороге, во время схода оказался возле служебной машины, потом его отбросило сюда. Где-то у него были жена и двое взрослых детей. Телефон исчез.

Несколько раз он повторял одно и то же имя и название места.

Фёдор каждый раз повторял следом — точно, без ошибки, словно закреплял информацию в памяти.

Только после этого поднялся.

Анна сразу посмотрела на него.

— Что?

— Нам надо идти.

Она не сразу поняла смысл слов.

— Куда?

— Дальше.

Анна перевела взгляд на Николу, потом снова на Фёдора.

— А он?

Фёдор посмотрел на лежащего мужчину.

— Мы не можем его отсюда вынести.

Никола снова закрыл глаза. Дышал он часто и неглубоко, будто воздух перестал входить свободно и каждый вдох теперь приходилось вытягивать из собственного тела усилием. Лицо стало ещё серее, на виске блестел пот, хотя вокруг было прохладно.

Анна смотрела на него, не отводя глаз. Балка, зажавшая ногу, вдруг перестала казаться главной проблемой. Она всё ещё лежала поперёк обломков, тяжёлая, неподвижная, но теперь Анна видела и другое: слишком бледную кожу, короткое дыхание, странную неподвижность тела ниже пояса.

Она подняла взгляд на Фёдора.

— Мы не можем его оставить.

Фёдор ничего не ответил сразу. Стоял рядом, глядя на Николу с тем же холодным вниманием, с каким несколько минут назад изучал след машины в грязи.

— Он жив, — добавила Анна тише.

— Я вижу.

Ответ прозвучал спокойно. Не зло, не раздражённо, и от этого Анне стало только тяжелее.

Фёдор присел ещё раз, проверил пульс на шее Николы, потом посмотрел на склон ниже. Где-то там находились его люди. Рация молчала, но один человеческий голос они уже слышали.

— Если мы попытаемся вытащить его сейчас, сделаем хуже, — сказал он. — Нести его по этому склону мы тоже не сможем.

Анна это понимала. Разумом — прекрасно.

Но понимание совершенно не помогало.

Никола лежал перед ней не как «тяжело пострадавший» и не как ещё одна часть катастрофы. У него было имя. Жена. Дети. Несколько минут назад он пытался улыбнуться ей на плохом английском. Он мог открыть глаза в любой момент и увидеть, что рядом больше никого нет.

— А если мы уйдём? — спросила Анна.

Фёдор посмотрел на неё.

— Скорее всего, он умрёт.

Она опустила глаза.

— А если останемся?

На этот раз пауза была чуть длиннее.

— Скорее всего, тоже.

Где-то ниже с шумом сдвинулась вода. По склону прокатился небольшой камень, ударился о корень и исчез в траве. Никола тихо застонал и едва заметно пошевелил пальцами.

Анна наклонилась к нему раньше, чем успела подумать. Его рука оказалась холодной и влажной. Она взяла её в свою.

Фёдор следил за этим молча.

— Я не смогу сейчас встать и уйти, — сказала она.

Он чуть нахмурился.

— Сможешь.

Анна покачала головой.

— Не так.

Объяснить точнее оказалось трудно. Она и сама понимала, насколько бесполезным было её присутствие с точки зрения спасения. Не могла остановить внутреннее кровотечение, не могла вызвать врачей, не могла поднять балку. Возможно, не могла сделать вообще ничего.

Но уйти от человека, который ещё слышал их голоса, казалось каким-то другим видом смерти. Не его — её собственной, внутренней. Будто после этого придётся жить уже с чем-то, чего раньше в ней не было.

— Пока он понимает, что мы здесь, я не могу его оставить одного.

Фёдор отвёл взгляд.

Анна не видела его лица несколько секунд. Он смотрел вниз по склону, туда, куда они должны были идти, и было очевидно, что считает время.

Для него всё выглядело иначе.

Никола почти наверняка умирал. Люди ниже могли ещё жить. Анна передвигалась медленно, но до сих пор держалась, слушала инструкции, замечала то, что происходило вокруг.

Оставить её здесь означало потерять этот ресурс вместе со временем, которое уже было потрачено на неё.

Фёдор ненавидел решения, в которых любой вариант был плохим.

Он снова посмотрел на Николу.

На короткое мгновение возникла мысль настолько простая, что почти не требовала размышлений.

Одна пуля — и несколько часов боли закончились бы сразу.

Мысль исчезла так же быстро.

Никола не просил об этом. Он был в сознании. Шанс на спасателей оставался, пусть ничтожный. Да и патроны теперь были не менее конечным ресурсом, чем вода и время.

Фёдор медленно выдохнул.

— Полчаса.

Анна подняла голову.

— Что?

— Остаёмся на полчаса. Потом смотрим, что изменилось.

Она несколько секунд смотрела на него, словно ожидала подвоха.

— Хорошо. Спасибо!

Фёдор заметил облегчение на её лице и почти пожалел, что вообще это сказал.

— Я не обещал сидеть здесь до вечера.

— Я поняла. Да.

Он всё ещё не был уверен, что она действительно поняла. Но спорить сейчас не имело смысла.

Анна снова посмотрела на Николу и чуть крепче сжала его пальцы.

Фёдор снял аптечку, опустился рядом и начал перебирать то немногое, что у них было: бинты, антисептик, обезболивающее, несколько упаковок, которые в нормальной ситуации казались достаточным запасом, а сейчас выглядели почти насмешкой.

Полчаса, сказал он себе.

Потом ещё раз оценим.

Но, глядя на Анну, которая сидела возле умирающего мужчины и не сводила с него глаз, Фёдор уже подозревал, что через тридцать минут разговор начнётся заново.

И почему-то был почти уверен, чем он закончится.

Полчаса закончились слишком быстро.

Фёдор понял это раньше Анны. Он несколько раз посмотрел на часы, потом на Николу, потом вниз по склону, туда, где за деревьями оставались его люди. За это время ничего не изменилось: рация молчала, склон продолжал понемногу осыпаться, а Никола всё ещё был в сознании, хотя говорил уже реже и каждый раз будто тратил на несколько слов слишком много сил. Анна не спрашивала, пора ли им уходить. Фёдор тоже ничего не сказал.

Ещё через несколько минут он поднялся и снова попытался поймать связь. Отошёл выше по склону, менял положение станции, несколько раз вызвал своих, потом прошёл вдоль края разрушенной дороги, стараясь найти место, где помехи станут слабее. Ответом был только треск. Когда Фёдор вернулся, Анна всё так же сидела возле Николы и держала его за руку.

Она подняла голову, ожидая, что сейчас он напомнит про обещанные полчаса, но Фёдор лишь поставил рядом аптечку и бутылку воды.

— Не давай ему много пить. Только смачивай губы.

Анна несколько секунд смотрела на него, потом просто кивнула.

На этом разговор о времени почему-то закончился.

Фёдор занялся тем немногим, что ещё можно было сделать. Проверил, насколько прочно лежит балка, осторожно подложил под неё обломок так, чтобы она не сдвинулась вместе с рыхлой землёй, обработал открытые раны и снова осмотрел Николу. Зажатую ногу он больше не трогал. Из найденных вещей соорудил хоть какое-то укрытие от ветра и накрыл мужчину курткой, стараясь сохранить тепло.

Анна наблюдала за ним молча.

Её удивляло, что в его движениях не было ни суеты, ни той беспомощной осторожности, которую она ожидала от человека в нынешней ситуации, которую бы проявила сама если бы не держала мужчину за руку. Рад не делал ничего просто ради того, чтобы выглядеть занятым. Если какое-то действие могло только навредить, он его не предпринимал. Если что-то было способно хотя бы немного облегчить состояние Николы, делал сразу, без лишних слов.

Странным образом именно это успокаивало.

Постепенно время перестало измеряться минутами. Оно теперь делилось на периоды, когда Никола ещё мог говорить, и те, когда он просто лежал с закрытыми глазами, собираясь с силами для следующего вдоха.

Пока голос оставался достаточно ясным, он отвечал Фёдору на родном языке. Разговор шёл медленно: несколько слов, пауза, тяжёлый вдох, ещё несколько. Анна понимала только отдельные имена, но постепенно из переводов и коротких пояснений сложилась чужая жизнь. У Николы была жена — Милица, двое взрослых детей, сын, который уже жил отдельно, и дочь, недавно вернувшаяся домой после учёбы. Сам Никола работал где-то выше на дороге и в момент схода оказался возле служебной машины почти случайно — собирался уехать раньше, но задержался из-за техники.

Телефон исчез вместе с машиной. Несколько раз Никола возвращался к одному и тому же: повторял фамилию жены, название деревни, имя сына. Фёдор произносил всё следом, точно и без ошибки, пока мужчина не убеждался, что его поняли.

Анна заметила, что Рад ни разу не попросил повторить уже сказанное.

Запоминал сразу.

Иногда Никола переходил на английский, видимо потому, что хотел обратиться именно к ней. Слов ему не хватало, предложения получались короткими и ломаными, но Анна не поправляла и не пыталась закончить за него мысль. Просто слушала, наклоняясь ближе, когда голос становился слишком тихим.

В какой-то момент он посмотрел на неё чуть внимательнее и спросил:

— You are tourist?
(Вы туристка?)

Анна невольно улыбнулась.

— Yes. First real vacation.
(Да. Первый настоящий отпуск.)

Никола медленно моргнул, словно пытался решить, не шутит ли она.

— Bad vacation.
(Плохой отпуск.)

Анна тихо рассмеялась, и смех почти сразу отозвался болью в боку.

— Very bad.
(Очень плохой.)

Фёдор, сидевший чуть в стороне с рацией в руках, едва заметно усмехнулся.

На несколько секунд стало легче. Не нормально — до нормальности было слишком далеко, — но хотя бы по-человечески. Потом Никола снова закрыл глаза, и короткий просвет исчез так же быстро, как появился.

Солнце медленно двигалось к горному гребню. Свет между соснами менялся почти незаметно: сначала был белым и резким, потом стал теплее, золотистее, и длинные тени легли поперёк разрушенного склона. Фёдор всё реже смотрел на часы. Сначала Анна замечала каждый такой взгляд, потом вдруг поняла, что он перестал вовсе.

Не потому, что забыл о людях внизу.

Рация всё время лежала рядом, и при любом всплеске помех его рука мгновенно оказывалась на ней. Один раз сквозь треск действительно прорвался голос — всего несколько неразборчивых слогов. Фёдор поднялся так быстро, что лицо на мгновение напряглось от боли в боку, отошёл выше и несколько минут пытался вернуть сигнал.

Не получилось.

Когда он вернулся, Анна посмотрела на него.

— Ничего?

— Ничего.

Она кивнула и опустила взгляд на руку Николы, которую всё ещё держала в своей.

Только теперь до неё по-настоящему дошло, что именно они здесь делают.

Где-то там могли ждать люди Фёдора. Не абстрактные «пострадавшие», не безликая группа, о которой можно думать потом. Живые люди. Возможно, раненые. Возможно, такие же, как Никола, только ещё способные дождаться помощи.

Эта мысль не заставила Анну пожалеть, что она осталась.

Но впервые она почувствовала цену своего решения.

Ближе к вечеру Никола начал заметно угасать. Он почти перестал говорить, дыхание стало неровным, между вдохами появлялись длинные паузы, от которых Анна всякий раз невольно задерживала собственное дыхание. Иногда мужчина открывал глаза, но взгляд уже не сразу находил людей рядом.

Фёдор теперь сидел напротив. Больше не проверял часы, не пытался поймать Анну на противоречии и не возвращался к разговору об уходе. Иногда смотрел на Николу, иногда на склон, иногда просто слушал рацию. В нём появилась какая-то тяжёлая неподвижность, будто решение уже было принято и теперь оставалось только дождаться конца.

В какой-то момент Никола снова открыл глаза и тихо произнёс несколько слов. Фёдор наклонился ближе, переспросил, и мужчина повторил.

Анна посмотрела на него.

— Что он говорит?

Фёдор не ответил сразу.

— Просит передать жене, что всё это время думал о ней.

Пальцы Николы едва заметно сжали руку Анны.

— Передадим, — сказала она тихо.

Фёдор перевёл.

Никола закрыл глаза, потом снова открыл и посмотрел на Анну.

— Thank you.
(Спасибо.)

Горло сжалось так резко, что первые слова не вышли.

— Don’t thank me, — наконец сказала она. — Just rest.
(Не благодарите меня. Просто отдохните.)

Он едва заметно улыбнулся.

Анна ещё долго смотрела, как поднимается его грудь. Поэтому последний вдох она всё-таки пропустила. Просто в какой-то момент поняла, что пауза длится слишком долго.

Она подождала ещё немного.

Ничего.

Только тогда подняла глаза на Фёдора.

Он уже смотрел на Николу.

Несколько секунд не двигался, словно тоже давал телу последний шанс, потом наклонился и приложил пальцы к его шее. Ждал достаточно долго, чтобы Анна успела понять ответ раньше, чем он убрал руку.

Фёдор выпрямился, но ничего не сказал.

И за это она была ему благодарна.

Пальцы Николы оставались в её ладони — тяжёлые, неподвижные, уже совсем другие. Анна смотрела на них и никак не могла заставить себя разжать руку. Совсем недавно он ещё сжимал её пальцы в ответ, слабо, едва ощутимо, но сжимал. Теперь в этой руке не осталось ничего, кроме веса.

Она осторожно положила ладонь Николы ему на грудь и только тогда заметила, что плачет. Слёзы просто текли по щекам, без всхлипов, без попытки остановить их.

Фёдор сидел напротив и всё так же молчал.

Анна медленно выпрямилась. Колено отозвалось болью, но она почти не почувствовала её. Внутри стояла тяжёлая, вязкая тишина, в которой слова казались лишними.

И всё же одно ей нужно было сказать.

— Ты был прав.

Фёдор посмотрел на неё, но в его лице не появилось ни удовлетворения, ни того холодного «я же говорил», которого Анна почему-то ожидала.

— Не совсем.

Она нахмурилась и снова взглянула на Николу.

— Ты сам сказал, что он умрёт.

— Я сказал, что, скорее всего, умрёт.

Анна опустила глаза. Слова казались почти одинаковыми, но теперь она уже начинала понимать разницу. Рад вообще редко говорил о том, чего наверняка знать не мог. За весь день она уже успела заметить в нём эту странную точность: если не знал — так и говорил, если сомневался — оставлял сомнение.

— Он хотя бы не был один, — сказала она тихо.

— Да.

Всего одно слово. Без спора, без попытки доказать ей, что несколько часов были потрачены зря.

Анна вытерла ладонью щёку и посмотрела вниз по склону, туда, где за деревьями оставалась нижняя дорога.

— Но ты всё равно считаешь, что нам надо было уйти.

Фёдор помолчал и кивнул.

— Считаю.

От этого ответа почему-то не стало больнее. Возможно, потому, что теперь он ничего ей не доказывал.

— А я всё равно не смогла бы.

— Я понял.

На этом разговор закончился сам собой.

Они начали собираться молча. Фёдор убрал остатки аптечки, проверил воду, ещё раз попытался поймать связь и задержался возле Николы. Забрал свою куртку, которой они его укрыли, и несколько секунд смотрел на лицо мужчины. Анна уже знала, что имена семьи он не забудет. За эти часы Никола повторял их не раз, а Рад запоминал вещи, которые считал важными, с первого раза.

Солнце уже опускалось к горному гребню. Под деревьями стало заметно темнее, воздух остывал, а после долгого сидения колено Анны затекло так, что первые шаги дались особенно тяжело. Фёдор не торопил её. Только один раз оглянулся, убедился, что она идёт, и снова сосредоточился на дороге.

Они успели пройти всего несколько сотен метров, когда впереди появился низкий гул.

Фёдор остановился так резко, что Анна едва не налетела на него. Несколько секунд он прислушивался, подняв голову, и она сразу увидела, как изменилось его лицо.

— Назад!

На этот раз вопроса «почему» не возникло.

Гул быстро набирал силу. Он шёл не снизу, где всё ещё двигалась вода, а из самого склона — тяжёлый, глубокий, уже знакомый. Фёдор схватил Анну за левую руку и повёл выше, к каменному выступу. Они едва успели добраться до него, когда впереди дрогнули деревья.

Сначала вниз пополз один пласт мокрой земли, потом второй. Несколько сосен медленно накренились вместе с корнями, будто склон под ними внезапно перестал быть твёрдым, а затем вся полоса земли пришла в движение. Один ствол с сухим треском переломился, другой исчез в бурой массе. Через несколько минут проход, которым Фёдор собирался выводить их к нижней дороге, оказался погребён под грунтом, камнями и деревьями.

Когда гул начал стихать, Анна поняла, что всё ещё держится за его руку.

Фёдор отпустил её и подошёл ближе к краю, оценивая новый завал. Ничего не сказал.

Но теперь Анне уже не требовалось.

Она сама видела, что произошло. Если бы они ушли от Николы несколько часов назад, возможно, этот участок уже остался бы у них за спиной.

Именно это «возможно» теперь не давало покоя.

— Мы бы успели? — спросила она.

Фёдор ещё некоторое время изучал склон.

— До этого места — да. А дальше не знаю.

Анна посмотрела на него внимательнее.

— Ты мог бы сейчас сказать, что предупреждал меня.

На его лице появилось слабое подобие улыбки.

— Мог бы.

— Но?

— Это ничего не изменит.

Анна устало опустилась на камень. Где-то позади, за деревьями, остался Никола. Впереди исчезла дорога. И впервые за весь день ей стало особенно ясно, насколько мало здесь значат даже правильные решения. Можно было всё рассчитать, выбрать лучший вариант, поторопиться — а через минуту гора всё равно меняла правила.

— Я не жалею, — сказала она после паузы.

Фёдор посмотрел на неё.

— Знаю.

— Тебя это раздражает?

— Ужасно.

Анна тихо фыркнула, почти против воли. Уголок его рта тоже едва заметно дрогнул.

В этот момент рация на его поясе захрипела, и оба мгновенно замолчали.

Сквозь помехи прорвался голос.

На этот раз голос пробился сквозь помехи гораздо отчётливее.

— ...Рад... чувате ли...
(...Рад... слышите ли...)

Фёдор уже держал рацию в руке.

— Чувам. Говори.
(Слышу. Говори.)

Ответ пришёл рвано, отдельными словами, часть которых снова утонула в треске. Но этого ему хватило. Анна поняла по тому, как изменилось его лицо: напряжение никуда не исчезло, но в нём появилась собранная, почти резкая ясность.

— Что?

Фёдор поднял взгляд выше по склону, уже не на перекрытый сходом проход, а левее, туда, где между камнями ещё оставалась узкая полоса земли.

— Они живы.

Анна почувствовала, как внутри что-то отпустило.

— Кто?

— Не знаю сколько. Кто-то из моих.

Он быстро убрал станцию, проверил аптечку и воду, затем ещё раз оглядел начинающий темнеть лес.

— Где они?

— На нижней дороге. По другую сторону разрыва.

Анна посмотрела на завал, который теперь полностью перекрывал прежний маршрут.

— Значит, напрямую не пройти.

— Нет.

— А в обход?

Фёдор уже изучал склон. Через несколько секунд указал выше, где между камнями уходила узкая тропа.

— Придётся подниматься.

Анна проследила за его взглядом и тихо выдохнула. Подъём выглядел отвратительно: крутой, мокрый, с рыхлой землёй и торчащими корнями. Правое колено заныло почти заранее, будто тоже успело оценить перспективу.

Фёдор посмотрел на неё.

— Сможешь?

Анна не ответила сразу. На секунду закрыла глаза, потом снова посмотрела вверх. Где-то там были живые люди. Сегодня она уже осталась рядом с одним человеком до самого конца. Теперь нужно было успеть к тем, кому ещё действительно можно помочь.

— Смогу.

Фёдор не переспросил и не стал предлагать ей остаться. Просто развернулся и пошёл первым, выбирая между камнями самые устойчивые места.

Анна двинулась следом.

Через несколько шагов она заметила, что его темп снова стал медленнее. Не настолько, чтобы это выглядело заботой, и не настолько заметно, чтобы можно было поблагодарить. Просто ровно настолько, чтобы она могла идти за ним и не отставать.

На этот раз Анна ничего не сказала.

Только крепче затянула куртку, осторожнее поставила больную ногу и продолжила подъём.

...

Анастасия Благинина:

Спасибо за новые главы! Я читаю всё, просто не всегда вОвремя комментирую прочитанное. Вот и начались опасные приключения наших героев. Анна очень сильная женщина, я бы, наверное, верещала бы от страха, если бы пол или земля подо мной шатались. А ещё она и другим хотела помочь, не смотря на то, что травмировалась. И кем бы ни был как личность Фёдор, Аня может полагАться лишь на него. Адриан странный. Будто знает больше, чем предупреждал отдыхающих и туристов.

Не по-теме: жаль, что некоторые не ценят чужой творческий труд. Это я о тех, кто смеет выкладывать Ваш роман без Вашего ведома.

...

Druilla:

 » Глава 12. Часть первая. Ночь.

Свет ушёл почти незаметно.

Ещё недавно Анна различала между деревьями серые куски дороги и могла заранее увидеть, куда Фёдор ставит ногу. Теперь склон постепенно сливался в одну тёмную массу, отдельные камни появлялись только в нескольких шагах, а корни под огромными резиновыми сапогами возникали будто специально в последний момент. Она уже дважды зацепилась носком и оба раза удержалась только потому, что шла медленно.

Фёдор остановился у края небольшого каменистого выступа и долго смотрел вперёд. Анна догнала его, перевела дыхание и тоже попыталась понять, куда они собираются идти дальше. За ближайшими соснами ещё угадывался подъём, но потом всё растворялось в сумерках. Снизу тянулся непрерывный гул воды, сверху иногда осыпалась мелочь — камень, земля, куски коры. Пока было светло, это хотя бы можно было видеть. Ночью останется только слышать.

— Дальше уже ничего не видно, — сказала Анна, не столько предлагая остановиться, сколько произнося очевидное вслух. — Если я сейчас снова зацеплюсь этим проклятым сапогом, ты меня, конечно, поймаешь, но мне кажется, у тебя скоро закончится терпение. Или здоровые рёбра. Что-нибудь одно точно.

Фёдор коротко посмотрел на её ноги.

— Оба варианта близко.

Анна фыркнула, но спорить не стала. Он ещё несколько секунд смотрел вверх по склону, потом повернулся в другую сторону, и она почти сразу поняла, что решение уже принято. Теперь его интересовала не дорога вперёд, а ближайшие десятки метров: наклон земли, старые следы воды, состояние деревьев, камни, способные хоть немного прикрыть от ветра. Возле одной ложбины он даже не задержался, другую площадку отбросил из-за треснувшей сосны, нависшей сверху, а у третьей присел и провёл ладонью по рыхлому грунту, после чего молча пошёл дальше.

Значит, они останутся здесь на ночь.

Мысль оказалась неприятнее, чем Анна ожидала. Пока они двигались, сохранялось ощущение, что происходящее всё-таки куда-то ведёт: к людям, дороге, связи, хоть к чему-то знакомому. Остановка означала другое. Несколько часов придётся провести прямо в этом лесу, пока вода продолжает идти где-то ниже, склон временами осыпается сам по себе, а единственным освещением скоро останется тот слабый свет, который небо пропускает между ветвями.

Фёдор наконец выбрал небольшую естественную полку возле крупного валуна. Она находилась выше заметных следов воды, склон над ней был относительно пологим, рядом не было ни свежего среза земли, ни тяжёлых повреждённых деревьев. Хорошим это место назвать было невозможно. Оно просто выглядело менее плохим, чем всё остальное.

Анна посмотрела на мокрую землю под ногами и невольно поморщилась.

— Если мы здесь ляжем как есть, утром я, наверное, уже не разогнусь. И ты тоже, хотя, подозреваю, будешь делать вид, что всё прекрасно.

Фёдор снял с плеча сумку и положил её возле валуна.

— Нужно что-то подстелить.

— Я как раз об этом. И желательно что-нибудь сверху, если опять начнёт лить. На пятизвёздочный номер я уже не рассчитываю, но хотя бы кусок какой-нибудь тряпки был бы очень кстати.

Он посмотрел вниз по склону, туда, где среди деревьев и грязи виднелись принесённые водой обломки.

— Посмотрим.

Анна осталась возле площадки, собирая всё, что могло пригодиться для них: хвою из-под густых нижних ветвей, тонкие ветки, прошлогодние листья, сохранившиеся относительно сухими возле камней. Правое плечо быстро напомнило о себе, поэтому большую часть она носила левой рукой, прижимая охапки к груди. Работа продвигалась медленно, но сама возможность заниматься чем-то простым и понятным неожиданно успокаивала.

Фёдор тем временем спустился ниже, туда, где поток оставил после себя длинную полосу мусора. Анна время от времени замечала его между стволами: то тёмный силуэт возле камней, то бледный отблеск его головы между кустами. Он не отходил далеко, но каждый раз, когда исчезал из поля зрения, она невольно прислушивалась внимательнее.

Через несколько минут он вернулся ни с чем.

— Там всё мокрое, — сказал Фёдор. — И в основном бесполезное.

Анна выпрямилась, придерживая поясницу здоровой рукой, и уже собиралась ответить, когда ниже, почти у самой кромки мутной воды, заметила большой выцветший кусок ткани. Он то показывался между ветками, то снова скрывался за ними, потому что один край ещё шевелило течением.

Она прищурилась.

— Подожди. Там что-то есть.

Фёдор проследил за её взглядом.

Ткань зацепилась за вывороченный корень и кусок металлического каркаса. Чем дольше Анна смотрела, тем понятнее становилось, что это.

— Это зонт. Большой, с террасы. Такие у кафе стояли, — с неожиданным оживлением сказала она.

Вода, видимо, унесла его вместе с остальной мебелью и выбросила сюда, когда поток ещё проходил значительно выше. Теперь уровень спал, и каркас застрял между корнями. От стойки ничего не осталось, несколько спиц были сломаны или вывернуты, но большая часть плотного купола сохранилась.

Фёдор оценил расстояние.

— Жди здесь.

Анна кивнула. Спускаться туда на больном колене ей самой не хотелось даже из принципа.

Он ушёл вниз осторожно, держась выше воды и проверяя грунт перед каждым шагом. Полотно оказалось тяжёлым от влаги и грязи, однако течение уже почти не тянуло его. Фёдор добрался до корня, несколько раз дёрнул ткань, высвобождая её из веток и погнутого каркаса.

Анна следила за ним сверху и в какой-то момент не выдержала:

— Рад, если эта штука решит вернуться в море вместе с тобой, отпусти её. Я совершенно серьёзно. Мне идея спать на земле нравится значительно больше идеи снова кого-нибудь спасать.

Он поднял голову.

— Учту.

— Вот и прекрасно. Потому что сегодня я уже использовала весь запас героизма и повторять не планирую.

Даже отсюда Анна увидела, как у него чуть дрогнул уголок рта.

Зонт всё-таки удалось вытащить. Большая часть металлического каркаса осталась внизу: она и без того была почти оторвана от ткани. Фёдор поднялся с тяжёлым мокрым свёртком, сбросил его возле валуна и развернул.

Находка оказалась лучше, чем выглядела издалека. Один край купола был разорван, несколько мест промокли насквозь и были заляпаны грязью, но большая центральная часть сохранилась и оставалась сравнительно сухой. Если сложить её вдвое, они получали хотя бы прослойку между собой и сырой землёй; свободный край можно было завернуть сверху или поднять со стороны ветра.

— Вот теперь я впервые за сегодня рада существованию туристических кафе. Никогда не думала, что так обрадуюсь куску ресторанного зонта.

— День открытий.

— Не говори. Я уже столько нового узнала, что отпуск можно считать образовательным.

Фёдор коротко посмотрел на неё, но отвечать не стал. Вместе они перетащили собранную хвою и ветки на выбранное место, разровняли их, а сверху уложили более сухую часть полотна. Один край Фёдор поднял вдоль валуна и прижал камнями, чтобы хоть немного прикрыться от ветра. Получилось низко, криво и совершенно не похоже на настоящее укрытие, но теперь между ними и мокрой землёй было несколько слоёв, а свободную часть ткани при необходимости можно было натянуть поверх ног.

Анна присела на край импровизированной постели и несколько секунд просто наслаждалась тем, что больше не нужно никуда ставить ногу. Колено пульсировало в такт сердцу, правое плечо налилось тяжёлой тупой болью, а желудок вдруг напомнил о себе таким голодным спазмом, будто весь день терпеливо ждал подходящего момента.

Она положила ладонь на живот.

— Вот сейчас мой организм наконец вспомнил, что его сегодня вообще не кормили.

Фёдор достал бутылку воды.

— Еды нет.

— Я заметила. Просто раньше почему-то не беспокоило. Видимо, пока тебя пытаются утопить, засыпать землёй и убить током, желудок тактично ждёт своей очереди.

Он протянул ей бутылку. Анна сделала несколько глотков и заставила себя остановиться, хотя хотелось пить дальше. Вода была тёплой и отдавала пластиком, но сейчас это казалось мелочью. Она вернула бутылку и проводила взглядом, как Фёдор убирает её обратно. Вода, аптечка, рация, оружие — всё, что у них сейчас было, находилось при нём. У Анны, кроме того, что было на ней, не было ничего.

Мысль была неприятной. Не потому, что она ему не доверяла, — просто слишком многое теперь зависело от человека, которого ещё утром она даже не знала. Сейчас сил разбираться с этим не было. Утром можно будет хотя бы распределить часть вещей.

Пока Фёдор проверял рацию, Анна посмотрела на влажные ветки вокруг и вспомнила ещё одну очевидную вещь.

— А огонь мы совсем не сможем сделать?

Он поднял глаза от станции.

— Из чего?

— Я не знаю. Из дерева, предположительно. — Анна махнула рукой на лес. — Я понимаю, что вопрос звучит глупо, но леса вокруг нас вроде бы достаточно.

Фёдор взял лежащую рядом ветку, переломил её. Сердцевина оказалась тёмной от влаги.

— Всё мокрое.

Анна коснулась излома.

— А совсем первобытный вариант даже обсуждать не будем? Трение, палка о палку и всё то, что в кино занимает секунд тридцать?

Фёдор посмотрел на неё с едва заметным выражением терпения.

— Для этого нужен сухой трут. Здесь его нет.

— То есть наши предки сейчас нами очень недовольны.

— Переживут.

Анна тихо засмеялась.

— Ладно. Значит, костёр отменяется.

Он не стал объяснять дальше, и ей это нравилось. Он не стал объяснять дальше, и Анну это вполне устраивало. Ветки были мокрыми, ночь уже наступила, сил почти не осталось — на этом тему костра можно было считать закрытой.

К полной темноте температура заметно упала. Воздух, который днём казался почти тёплым от влажности, теперь холодил лицо и руки. Анна застегнула рабочую куртку до подбородка и устроилась ближе к валуну. Чужая рабочая одежда из технического домика вдруг стала одной из самых ценных вещей, которыми она сейчас владела.

Фёдор снова вызвал своих. На этот раз динамик ответил только плотным треском. Он сменил положение, поднялся, отошёл на несколько шагов, попробовал ещё раз, но человеческого голоса не было.

Анна долго смотрела туда, где он стоял, едва различимый между деревьями, и впервые за весь день позволила себе подумать не о ближайших десяти минутах, а о том, что будет дальше. Вопрос, который раньше всё время оттесняли вода, боль, дорога и чужие раны, наконец стал слишком очевидным, чтобы его не задать. Когда Фёдор вернулся и положил рацию рядом, она спросила:

— Рад, а нас вообще будут искать?

Он посмотрел на неё.

Анна подтянула левую ногу ближе, обхватила колено рукой.

— Не тебя конкретно и не меня. Вообще всех. Туристов, местных, тех, кто был на дорогах. Они же уже должны знать, что здесь произошло. Когда появятся спасатели?

Фёдор ответил не сразу, и Анна была ему за это благодарна. Простое «конечно, завтра всех спасут» сейчас прозвучало бы слишком дёшево.

— Искать будут наверняка. Но масштаб происходящего они, скорее всего, ещё сами не понимают.

— А вертолёты?

— Если погода позволяет и есть где работать — будут. Но здесь проблема не только в погоде. — Им нужны районы поиска и места, куда можно безопасно зайти или сесть. Дороги разрушены, берег изменился, связь лежит.

Анна посмотрела вверх, хотя через ветви было видно только небольшое пятно тёмного неба.

— У отеля ведь есть список гостей.

— Есть.

— Значит, они знают, что я пропала.

— Рано или поздно — да. Но знать, что человек пропал, и знать, где он находится, — разные вещи.

Это она понимала. Просто не хотела.

— А твои знают, где ты?

— Они знают маршрут колонны и последнюю точку, откуда была связь. Если связь у кого-то восстановилась, знают больше.

— Но мы уже ушли оттуда.

— Да.

Анна несколько секунд молчала.

— Получается, просто сидеть здесь и ждать бессмысленно?

— Не бессмысленно. Но рассчитывать, что нас быстро найдут именно здесь, я бы не стал.

Он произнёс это спокойно, без намерения напугать, и именно поэтому слова легли тяжело.

— Тогда завтра опять идём?

— Да.

— Куда?

Фёдор посмотрел в темноту за её плечом.

— Сначала попробуем снова поймать моих. Потом выйдем к дороге или к людям. Чем больше информации получим, тем меньше придётся гадать.

Анна задумалась.

— Я весь день почему-то ждала, что вот сейчас услышу вертолёт. Или сирену. Что кто-нибудь появится и скажет: всё, закончилось, садитесь в машину.

Фёдор сел рядом, оставив между ними небольшое расстояние.

— Может появиться.

— Ты сейчас меня утешаешь?

— Нет.

Она повернула голову.

— Я уже начала подозревать.

— Я не знаю, когда придут спасатели. Значит, не буду придумывать срок.

Анна некоторое время смотрела на него, потом чуть кивнула.

— Знаешь, это ужасно неудобное качество.

— Какое?

— Когда человек не говорит того, что от него хочется услышать.

— Зато потом меньше разочарований.

— С тобой, я чувствую, и без этого будет непросто.

Он едва заметно усмехнулся.

Шутка закончилась вместе с очередным холодным порывом воздуха. Анна плотнее запахнула куртку и только теперь заметила, что Фёдор сидит почти неподвижно. Пока они шли, он всё время был в движении и, видимо, просто не успевал замёрзнуть; теперь сырость в его одежде начала брать своё.

Пока он двигался, тело вырабатывало тепло. Теперь этого не было.

Анна некоторое время наблюдала молча, потом увидела, как он растёр ладонью левое предплечье.

— Тебе надо снять мокрую футболку. Пока ты ходил, ещё ладно, но сейчас в ней только холоднее будет.

Фёдор опустил взгляд на себя и кивнул.

— Да.

Никаких возражений.

Анна почему-то почувствовала облегчение. Она уже почти приготовилась услышать привычное «нормально» и наблюдать, как человек назло собственному здравому смыслу продолжает мёрзнуть, но Фёдор просто оценил сказанное и согласился. В нём вообще удивительно мало было желания спорить ради самого спора: если довод казался разумным, он принимал его так же спокойно, как минуту назад отверг идею с костром.

Он расстегнул рабочую куртку и стянул мокрую футболку. Ткань прилипла к коже, а из-за правого плеча движение получилось медленным и осторожным. Анна сначала смотрела без всякой задней мысли, не осознавая, как это выглядит со стороны, но потом увидела его бок и нахмурилась.

Синяк под рёбрами разлился широкой тёмной полосой, уходя к спине. Плечо тоже выглядело заметно хуже, чем можно было предположить по его дневному «не критично»: на груди и руках проступали свежие ссадины, между ними белели старые тонкие шрамы.

— Знаешь, у нас с тобой очень разные представления о слове «нормально», — задумчиво сказала Анна. — Когда ты говорил про бок, я представляла синяк. Обычный. Размером не с половину человека.

Фёдор выжал футболку и повесил её на ближайшую ветку.

— Он всё ещё работает.

— Бок?

— И я.

Анна невольно улыбнулась.

— А. Тогда хорошо. Это очень меня успокаивает.

Фёдор надел рабочую куртку прямо на голый торс и застегнул её. Мокрые брюки снимать не стал — другого варианта здесь всё равно не было.

Анна отвела взгляд чуть позже, чем, наверное, следовало. Когда она всё-таки посмотрела в сторону, ей показалось, что Фёдор успел заметить её заминку, но комментировать ничего не стал.

Без футболки, без привычных слоёв одежды он выглядел иначе. Не младше — скорее наоборот. Слишком много следов осталось на коже, и слишком спокойно он относился к собственным повреждениям. Это странно не вязалось с тем возрастом, который Анна ему давала: внешне — едва за двадцать, а ощущение рядом с ним возникало совсем другое.

Мальчишка, подумала Анна и тут же сама себе не поверила.

Она взяла лежавшую рядом аптечку, проверила повязку на голени и осторожно подтянула ткань брюк выше колена. Отёк не стал меньше, но и ничего нового не появилось. Фёдор тем временем ещё раз проверил рацию, убрал её рядом с собой и наконец сел так, чтобы правый бок не касался камня.

Некоторое время они просто слушали ночь.

Без огня темнота была почти физической. Лес перестал быть пространством и превратился в звук: вода ниже, редкий треск веток, шорох листвы, отдельные камни, время от времени скатывающиеся по склону. Но не было и привычных лесу звуков: не было птиц, сов, цикад. Анна ловила себя на том, что пытается различить среди этих звуков мотор, человеческий голос, лопасти вертолёта, но каждый раз слышала только лес и далёкий непрерывный гул воды — моря или того, во что оно теперь превратилось.

Голод тоже постепенно перестал быть острым и превратился в пустую неприятную тяжесть внутри. Анна легла на левый бок, подложив под голову сложенный край ткани. Правое плечо удалось устроить так, чтобы оно почти не тянуло, а больное колено пришлось слегка согнуть.

Фёдор всё ещё сидел.

— Ты вообще спать собираешься? — спросила она, уже закрывая глаза. — Или решил лично дежурить, чтобы гора ночью не сделала ничего без твоего разрешения?

— Сначала послушаю.

— Если услышишь, что она что-то задумала, разбуди меня. Я тоже хочу участвовать в управлении ситуацией.

Фёдор тихо усмехнулся.

— Спи.

Анна хотела ещё что-нибудь ответить, но усталость оказалась быстрее.

Сон пришёл почти мгновенно.

Анна проснулась от холода не сразу. Сначала ей приснилось что-то бессвязное — вода, лестница, голос матери, — потом тело само выдернуло её из сна. Она лежала, сжавшись на левом боку, и чувствовала, как холод добрался до спины, рук и шеи. Под тканью зонта земля всё равно отдавала сыростью, воздух за ночь заметно остыл, и сухая одежда спасала уже не так хорошо, как вечером.

Фёдор лежал у валуна, повернувшись к ней спиной, на левом боку. Рабочая куртка была застёгнута, мокрые брюки так и остались на нём. Во сне он выглядел спокойнее, но не расслабленнее: плечи всё равно оставались напряжёнными, а правая рука лежала перед ним так, словно даже во сне он берёг ушибленный бок.

Анна некоторое время смотрела на него, потом на свою куртку. Ей самой было холодно, но Фёдору с мокрой одеждой под рабочей курткой должно было быть ещё хуже. Поэтому решение пришло почти без раздумий.

Она осторожно сняла куртку, подползла ближе и накинула её поверх него, стараясь закрыть плечи, спину и, хоть немного, бедра. Фёдор не проснулся и не пошевелился. По крайней мере, Анне так показалось: дыхание осталось таким же ровным, и через несколько секунд она вернулась на своё место. Она легла и довольно быстро поняла, что поступок был разумным только наполовину, если не меньше.

Без куртки стало совсем плохо.

Она попыталась свернуться плотнее, подтянула колени, спрятала руки под мышки. Ничего не изменилось. Холод шёл от земли и от воздуха одновременно, и через несколько минут дрожь стала такой сильной, что мешала уснуть.

Анна лежала с открытыми глазами и злилась на собственную предусмотрительность. Проще всего было забрать куртку обратно, но тогда весь её внезапный приступ заботы терял смысл. Оставался другой вариант — придвинуться ближе.

Эта мысль ей не нравилась, но не настолько, чтобы продолжать мёрзнуть из принципа.

Она осторожно подвинулась к Фёдору и легла к нему спиной, оставив между ними небольшое расстояние. Тепло ощущалось даже так, но слишком слабо. Анна придвинулась ещё немного, пока почти не коснулась его спиной, и замерла, боясь, что всё-таки разбудила.

Стало чуть теплее.

Ненамного, но достаточно, чтобы перестать стучать зубами.

Проблема была в том, что удобно устроиться никак не получалось. Больное колено требовало одного положения, плечо — другого, край зонтичного полотна собрался под бедром, а куртка, которой она накрыла Фёдора, постепенно сползала вниз. Анна несколько раз поправила, потом снова, стараясь делать это тихо.

За спиной раздался хриплый голос:

— Ты долго ещё будешь возиться?

Анна застыла.

— Я тебя разбудила?

— Нет.

Она услышала паузу.

— Я всегда просыпаюсь, когда меня пинают.

— Я тебя не пинала.

— Тогда у нас опять начался сход.

Анна закрыла глаза.

— Очень смешно. Мне холодно, я пытаюсь лечь так, чтобы ничего не болело и никому не мешать.

Фёдор несколько секунд молчал, потом приподнялся. Анна почувствовала, как он забрал её куртку, повернулся к ней, расправил ткань поверх них обоих и придвинулся ближе. Левая рука легла ей поперёк талии, удерживая край куртки, а правой стороной он оставался чуть дальше, явно берёг ушибленные рёбра.

Анна напряглась скорее от неожиданности. Так действительно стало гораздо теплее — и одновременно настолько непривычно, что первые несколько секунд она слишком отчётливо чувствовала каждую точку соприкосновения.

Она лежала к нему спиной, чувствуя его грудь между лопаток, руку поверх живота и тепло, которое наконец начало возвращаться в пальцы. Никакого особого смысла в происходящем Анна искать не собиралась. Просто два замёрзших человека, мокрый лес, холодная земля и слишком мало вещей, чтобы позволить себе роскошь личного пространства.

— Так нормально? — спросил Фёдор.

— Да, — ответила Анна, и собственный голос прозвучал чуть менее уверенно, чем ей хотелось.

Немного помолчав, добавила:

— Если утром ты будешь вспоминать об этом с выражением лица, я тебя предупреждаю заранее: это исключительно техническое решение.

— Какое выражение лица?

— Вот это твоё.

— Я лежу у тебя за спиной.

— Оно всё равно слышно.

Фёдор тихо выдохнул — то ли усмехнулся, то ли просто устроился удобнее.

— Спи.

На этот раз Анна не стала отвечать. Тепло делало своё дело, дрожь постепенно ушла, а тело наконец перестало искать новое положение каждую минуту. Через какое-то время она уснула.

Ночью её ещё раз разбудил глухой раскат где-то далеко в горах. Анна резко открыла глаза, но Фёдор уже не спал. Рука, всё ещё лежавшая у неё на талии, чуть напряглась, удерживая её на месте.

— Не рядом, — сказал он тихо.

Она прислушалась. Через несколько секунд лес снова вернулся к прежним звукам — вода внизу, ветер в ветвях, редкое осыпание мелких камней.

— Ты вообще спишь? — пробормотала Анна.

— Иногда.

— Незаметно.

Фёдор ничего не ответил. Анна тоже замолчала и довольно быстро снова начала проваливаться в сон. Где-то на краю сознания ещё шевельнулась виноватая мысль, что вообще-то дежурить, прислушиваться к лесу и следить за склоном должны были оба. Но тело решило за неё раньше, чем она успела всерьёз с собой поспорить.

Утром свет пробрался через деревья задолго до того, как стало тепло. Анна проснулась от затёкшей руки и несколько секунд лежала неподвижно, не сразу понимая, почему рядом так тепло и почему чужое дыхание слышится совсем близко. Потом память вернулась разом: лес, холод, куртки, Фёдор у неё за спиной. Его рука всё ещё лежала поверх её талии, а обе куртки за ночь сбились и теперь прикрывали их одним общим слоем.

Анна осторожно выбралась, стараясь не задеть его правый бок. Фёдор не шевельнулся, но она не была уверена, что он действительно спит. Проверять не стала.

Колено за ночь стало жёстким и тугим, словно сустав внутри успел остыть вместе с землёй. Пришлось несколько минут сидеть на краю полотна и медленно разрабатывать ногу, прежде чем она смогла нормально встать. Пока двигала стопой и пыталась вернуть суставу хоть какую-то подвижность, взгляд зацепился за вещи.

Почти всё необходимое оставалось у Фёдора: вода, аптечка, рация, оружие, сумка. У Анны были только одежда, сапоги и пустые руки. Вчера это казалось естественным — она едва успевала просто идти за ним. Утром зависимость от чужих вещей и чужих карманов уже начала раздражать.

Анна посмотрела на оставшийся кусок плотной ткани от зонта и подтянула его к себе. Из него вполне можно было сделать простой мешок через плечо. Не настоящую сумку — просто что-то своё, куда можно убрать бутылку, аптечку или любую еду, если им вообще повезёт её найти.

Она попробовала разорвать ткань по уже существующему надрыву, но плотное полотно даже не поддалось. Анна перехватила край, потянула сильнее и тут же поморщилась: правое плечо прострелило болью.

— Просто отлично, — разочарованно прошептала она.

— Что ты делаешь?

Фёдор уже сидел у валуна, будто и не спал вовсе. Анна даже не услышала, как он поднялся.

Она повернулась к нему и показала, как пытается разорвать ткань.

— Извини, что разбудила. Хочу сделать себе что-нибудь вроде сумки. Нет смысла дальше таскать всё на тебе, а у меня даже бутылку положить некуда.

Он отрицательно мотнул головой и посмотрел внимательно на ткань.

— Покажи.

Анна пододвинула край.

— Вот отсюда нужен прямоугольник. Не большой. И длинная полоса, чтобы перекинуть через плечо.

Фёдор достал нож.

Анна на секунду замолчала.

— У тебя ещё и нож есть?

— Есть.

— Рад, у тебя вообще есть что-нибудь, чего у тебя нет?

Он посмотрел на неё.

— Еды.

Анна посмотрела на него пару секунд, потом тихо фыркнула. Возразить было нечего.

Фёдор разложил ткань на камне и начал резать. Нож прошёл через плотное полотно легко, что после её собственных попыток выглядело почти оскорбительно.

— Сделай ремень подлиннее, — сказала Анна, показывая размер. — И ещё две узкие полосы. Я завяжу края, шить всё равно нечем.

Он молча отрезал то, что она попросила.

Анна забрала куски и принялась складывать их, прикидывая, как связать ткань так, чтобы узлы не давили на плечо.

— Красиво не будет, — сказала она. — Но если проживёт хотя бы день, то будет полезно.

Фёдор посмотрел на конструкцию.

— Края заверни внутрь. Так меньше разойдётся.

Анна поправила складку и кивнула.

— Вот теперь полезный совет.

— До этого были бесполезные? — Фёдор удивлённо приподнял бровь.

— Большинство твоих советов до этого звучали примерно как «не падай», «не отключайся» и «иди сюда». Практическая ценность высокая, но разнообразия немного..

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Анна снова занялась узлом.

Утро начиналось с серого света между соснами, пустого желудка, больного колена и самодельной сумки из ресторанного зонта. После вчерашнего всё это казалось почти нормальной жизнью.

...

Анастасия Благинина:

Спасибо за новую главу! Тяжело Анне и Фёдору после пережитого ужаса, но герои держатся. Надеюсь, вторая часть главы будет побольше. Ваше произведение интересно читать.

...

Druilla:

Спасибо! Очень приятно читать такие отзывы)

Да, вторая часть будет побольше.
А еще я подумываю над тем, чтобы слегка переписать начало. Когда так далеко ушли, видно, где были промахи вначале)) Правда, догадываюсь, что еще не все заметила

...