ОСТРОВ ГРЕХА

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

И вдруг в его губ сорвалось хриплое:
-Хочешь?
Мгновенная оглушающая тишина. Такая, которая звоном отдает в висках.
А внутренний тонкий голосок уже вторит: "Хочешь? Пьянящая, жаркая, жадная ночь, она может быть твоей. Сколько лет ты не прикасалась к мужскому телу, Домиинара, не засыпала, насытившаяся, на рассвете? Сколько лет не чувствовала по утрам приятную легкую усталость, которая не позволяет резко вскакивать с кровати, но дарит обволакивающую истому..."
Хочешь?

Он стоял и ждал ответа. Я ничего не сказала, только сделала шаг назад, словно отступая, давая последний шанс подумать обоим. Отказаться.

Но разве хватит сил отказаться, когда уже настигло, накрыло и понесло навстречу. Неумолимо. Я знала, что это неправильно. Неправильно и нельзя... а внутренний голос не унимался: "Хочешь?"...
И мой гость ждал...
Тогда я пошла к двери и плотно ее закрыла.
В жизни бывают такие моменты, когда ты видишь себя со стороны, словно какая-то часть тебя стоит в углу и наблюдает за тем, что делает другая. Со мной произошло нечто подобное. Я видела, как, отходя от двери, снова прошла мимо Орвика и направилась к окну, чтобы раскрыть ставни.
Комната сразу же наполнилась запахами и звуками ночи. Громкий стрекот цикад, сладковатый, немного удушливый аромат ночных цветов, еле уловимый ветерок...
Отчаянно пахло морем.
Я сняла с плеч мешавшую шаль, взяла со столика кувшин, наполнила чистой водой тазик для умывания и захватила с собой льняное полотенце.
Сегодня эта комната - мой шатер, а мужчина, пришедший сюда - мой господин до рассвета. Я поведу его за собой в упоительный сад желаний и наслаждений, я подарю ему свое тело и все радости, которые оно может дать.
Но сначала я вымою своему господину ноги.
Ноги моего господина были сильными и выносливыми, они умело правили лошадьми и легко ходили босиком. Смыв прохладной водой следы прошедшего дня и усталости, я бережно вытерла их полотенцем, прежде чем протянуть руку и тем самым попросить его встать.
Я повела своего гостя к кровати.
Мы совсем не разговаривали. В эту ночь слова были лишними.
Он знал, что произойдет.
Я знала, что произойдет.
Мы были просто мужчиной и женщиной.
И я расстилала для него свою постель.
Узкую, не слишком мягкую, но места для двоих хватит.
Я взяла из сундука свежее белье. Я хотела принять его на чистых простынях.

Предвкушение.
Оно продлевает удовольствие, обостряет все чувства и запахи, дурманит и сводит с ума.

Не прикасаться к телу, просто раздевать, смотреть и желать.

Я аккуратно вынула золотую булавку и развязала шейный платок. Он близко, совсем близко, мои пальцы порхают, касаясь ткани, но не дотрагиваются до тела. Мы слышим только дыхание друг друга и чувствуем запах. Он пахнет горькой цедрой и коньяком... я не смотрю на его лицо, лишь чувствую, как под тканью напряглись мускулы.
Не касаюсь.
Расстегиваю пуговицы жилета, потом - сорочки, легко снимаю их по очереди, обнажая загорелый стройный торс.
От ощущения близости кружится голова.
Когда дошла очередь до штанов, он прохрипел:
-Я сам.
И стал непослушными руками стягивать с себя остатки одежды.
А я наблюдала.
Тянущееся затапливающее предвкушение - это мука. Сладкая, ни с чем не сравнимая мука, от которой сосет под ложечкой, и сердце бухает в груди тяжелыми ударами.
Я видела, каких усилий ему стоило соблюдать безмолвно установленные правила, я видела, как напряжены его плечи, я видела крошечные капельки пота над верхней губой. Их хотелось слизнуть языком и пойти дальше, раскрыть теплые, уже знакомые губы, прижаться всем телом, почувствовать запах кожи, оставить на ней свои следы.

Нельзя.
Еще нельзя.
Это табу породило новую волну дрожи.

Осталось совсем чуть-чуть, всего несколько мгновений, и тогда первое же прикосновение принесет долгожданное освобождение, единым шквалом сметая все запреты, оно выплеснет наружу уже ничем несдерживаемое желание - бесконтрольное, дикое, первозданное.

Но пока нельзя.

Удушливый запах цветов чувствовался все сильнее, а стрекот цикад стал тише, потому что его заглушало дыхание, тяжелое, сбивчивое, частое.
Я отошла на небольшое расстояние и подняла голову. Взгляды встретились. У него глаза были темнее ночи. У меня, наверное, тоже.
Напряжение сводило с ума, мы оба дошли до края.
Я медленно спустила с плеч тонкие бретельки, и рубашка, мягко скользя по телу, упала к ногам, обнажая перед прямым мужским взглядом мои грудь, живот, бедра, ноги... Перешагнула через нее, словно перешла невидимую черту. Сделала шаг вперед.
Он не дышал.
Просто смотрел.
И от этого взгляда становилось сухо в рту.
Я подняла руки и аккуратно стала вынимать шпильки, одну за одной. Освобожденные волосы тяжелой волной упали вниз, рассыпавшись по плечам.

Вот теперь все.

Беззвучно, одними губами:
-Мой господин....

...

Орвик Беспутный:

У меня было много женщин. Но ни одна из них не раздевалась передо мной так откровенно. Без игривых улыбок и жеманства.
И ни одна из них не смотрела на меня так.

Голод. Вот что владело мной весь вечер, и это был не тот голод, который можно утолить изысканной едой. Темное, древнее чувство, беспощадное в своей силе. Оно отражается темной волной в глазах, поднимает дыбом волосы на затылке, раздувает ноздри в поиске аромата, обостряет слух и стучит в виски несмолкающим пульсом: найди, подчини, возьми, возьми…

Я забыл, как дышать еще тогда, когда ее рубашка упала на пол. Смотрел, как завороженный, не в силах сдвинуться с места. Смелая, красивая, тонкая, дочь Санвы стояла, без капли смущения под моим взглядом. Как будто все оно растаяло в темноте душной ночи, хлынувшей сквозь открытые ставни. Как будто оно было ни к чему – теперь.
Пляшет пламя свечи, мечутся по стенам беспокойные тени. Она чуть дрожит – от холода? – и ждет, глядя на меня.

Чего-то не хватает. Чего-то, что бьется в памяти, не находя выхода, и чему я не могу вспомнить названия.
Домиинара поднимает руки, распуская тяжелый узел волос. Звенят упавшие шпильки.
Вот оно.
Я помню, для кого распускают волосы дочери Санвы, и во все глаза смотрю на длинные локоны, струящиеся по спине до талии.
Она выбрала меня. Сама.

- Поцелуй меня, - прозвучало как приказ.
Пусть. Пусть будет приказом, лишь бы она шагнула. Потому что я не в силах.
Давай же.
Ее руки ложатся на мои плечи – наконец-то - и она поднимает вверх лицо, гибко прижимается ко мне враз всем телом, выбивая из моих легких воздух.
- Только одно, - с трудом выговорил я, выталкивая слова из непослушного рта, - ты всегда будешь говорить мне правду. О чем бы я ни спросил. Обещай мне.
Собственническое чувство ясно слышалось в моем голосе, которое я и не думал скрывать. Не сейчас. Не тогда, когда я сжимаю ее в кольце рук.
- Обещаю, - выдохнула она, потянувшись губами.

Комната поплыла вокруг нас. Поцелуй только поначалу был легким, но первый горячий выдох – и самообладание исчезло. Голод вернулся с новой силой.
Я притиснул ее к себе, крепко до боли, погрузил руки в темный шелк волос, жадно проник языком в рот.
Мне так сильно хотелось быть с ней нежным, медленно ласкать, как тогда, в саду, но… не получалось. Не было никаких шансов скрыть это затягивающее безумие, заставляющее хотеть взять ее тут же, не сходя с места.
Ладони, ставшие жадными до ласк, кололо от желания охватить ее всю, сжать, оставить следы.
Не спеши, не спеши.
В напряженной попытке хоть как-то замедлить свои движения, я провел руками вниз по ее телу, пытаясь сосредоточиться на гладкой коже. Подхватил ее снизу, отрывая от пола, приподнимая над собой. От неожиданности она тихо пробормотала что-то и непроизвольно оплела руками мою шею. Отвердевший член тесно прижался к ее бедрам, и я не сдержал стона. Она смотрела на меня сверху вниз, и темный румянец окрасил ее скулы. Глядя мне в глаза, обвила ногами мою талию, и от остроты ощущений мы оба вскрикнули. Вот она, здесь. Горячая, влажная, раскрытая – для меня.

- Ты даже не представляешь. Что ты делаешь со мной, - прохрипел я.
В ответ она прижалась еще крепче.
Я нашел в себе силы сделать пару шагов до кровати, опустить ее на постель и даже краем сознания оценить контраст ее смуглой кожи с белоснежными простынями. Но она приподнялась, увлекая за собой, опрокидывая на себя, стирая поцелуем все мысли.
- Не сдерживайся. Мне это тоже нужно, - прошептала она, пока мои руки гладили ее ноги. Длинные, с идеально выточенными изгибами мускулов. Совершенные. Отчаянно хотелось сползти вниз и погрузиться между ними ртом.

- Д-Доми, - пробормотал я, не в силах выговорить полностью ее имя, - я и не смогу…
Жадно втягиваю в себя остатки аромата ее духов, тех самых, что были на ней за ужином. Слабый запах почти выветрился, остался лишь легкий шлейф. Во впадинке за ухом, в ямке между ключицами, ниже, ниже... Где еще? Она выгнулась, подставляя моим губам грудь с маленькими сосками.
- Пожалуйста… - всхлип.
- Не закрывай глаза. Смотри на меня.
Она смотрела, когда я одним плавным движением двинулся вперед, заполнив ее до конца. Охнула, зажмурилась лишь на мгновенье, когда я замер, давая ей привыкнуть, и снова распахнула глаза.
- Еще, - и подалась бедрами навстречу, побуждая продолжать.

Осторожность была забыта, остались лишь тела, двигающиеся навстречу, лихорадочные поцелуи, стоны, вязнущие в темных углах комнаты.
Она выгибалась, встречая каждый толчок, наше тяжелое дыхание в унисон заглушало тихий скрип кровати.
Вершина подступала слишком быстро, и я ненавидел себя за это. Но было еще что-то. Что-то, помимо ослепляющего, почти нестерпимого удовольствия.
Выражение ее темных глаз, то, как она смотрела на меня, когда я двигался внутри нее.
Я бы хотел оставить его в этих глазах навсегда.

И я почти пожалел, когда Доми все-таки закрыла глаза, откидывая назад голову, и вскрикнула, вздрогнула – внутри, - заставляя последовать за собой.
Прислонившись влажным лбом в изгиб ее шеи, я слушал, как грохочет о ребра мое – ее? – сердце.

Дыхание не успело уняться, разрывая хриплыми выдохами грудь, а мне уже хотелось еще. Голод медленно возвращался.

...

Эззелин Сенза Вольто:

Став тем, кем ты мечтаешь быть, ты вознесешься, так высоко что не увидишь земли. Ты станешь богом. Величественно восседая в зале среди себе подобных, ты будешь статуей, живой статуей, залитой в золото, оплотом морали и добродетели. Никто не узнает твоих грехов, не вспомнит твоего лица, ты будешь всего лишь золотым ликом, плоской, идеально отполированной золотой пластиной, без имени, без рода, без прошлого. Ты откажешься от всего множества эмоций, оставив себе лишь пару – одобрение и порицание. Будет трудно, но ты будешь из кожи вон лезть чтобы соответствовать, чтобы не подвести семью. И ты станешь тем, кем тебя хотят видеть. Пройдет время, однажды, а так случается всегда, на очередном совете, ты столкнешься с дилеммой вершить правосудие или помогать тому, к кому ты привязан душой. Шаг, придется делать тебе и за последствиями также следить будешь ты. Прими правильный выбор, никогда не заводи приятелей и не привязывайся крепко душой к любым существам, кроме семьи. Голос учителя звучал в ушах всю дорогу, навевая отнюдь не радостные мысли. Все доводы Орвика слишком нравились мне, но лишь одно его слово занозой крепко засело в памяти. Предательство — вот тот шаг на который он готов пойти, пусть даже и фиктивно, пусть даже и с подачи нашего же семейства, но это прозвучало. Люди и предательство, плотно переплетены, разум замешанный на алчности и коварстве начисто отравлен. Остается надеяться, что это всего лишь план, в котором меня не подведет рыцарь.
- Смотри, как красиво, - в нежном девичьем голосе ноты восторга чистые будто роса, восторг искренен и неподделен, наверное, поэтому настолько прекрасен. – Кажется, что рукой достанешь.
Жалкая попытка разделить ее восторги, вновь сведена к нулю, я не умел радоваться чему-либо открыто, увы, даже новость о месте в высшем совете была смешана со злостью, завистью и осознанием собственной никчемности даже в сравнении с покойным.
- Увы, они слишком высоко и далеко, - прищурив глаза смотрю на небо приподняв голову вверх, унылая картина, быть может имей я ее глаза, все было бы иначе. – А упавшая звезда всего лишь невзрачный булыжник.
- Ты поедешь на ЦО?
- Если такова будет воля семьи, - опустив взгляд на сестру, бросаю годами избитую фразу. Я говорил ее, когда знал ответ на вопрос, говорил ее, когда хотел от вопроса уклонится, пожалуй, это была самая удобная из многих фраз в моей жизни. – А что? Тебе так хочется покинуть Гнездо?
Закономерный вопрос, на который я мог бы предсказать ответ будь перед моими глаза Лу, с Марго же все иначе, она понимает меня, иногда даже слишком, может в силу юного возраста, может в меру воспитания магистром, она не бледнеет и не подкатывает глаз от вида крови, не стремиться жалеть меня или осуждать. Хитрая и любопытная безликая, ухмыльнувшись встречному вопросу сажусь на край чаши фонтана, сбросив маску.
-Свобода – есть величайшая ложь. Посмотри на людей за стенами нашего дома, вспомни минувший ужин и арену. – осторожно вытащив из шарфа булавку распутываю длинный черный бант. Позволяя себе дышать глубже. - Соблазнительный луч свободы заставляет их не радоваться жизни, а мечтать о завоевании власти, о само возвышении, предательстве… Свобода дает им ложное чувство, позволяющее мнить себя богами…Боги которые созданы, чтобы служить и до конца дней стоять на коленях.
Найдя опору для спины в хвосте дракона я смотрел на ангела с цветком напротив, осознавая насколько устал за сегодня. Энергия, уходившая на иллюзии не пропадала бесследно. Она возвращалась, присылая гонцов за много ранее. Никогда усталость не была банально одинаковой, иногда она приходила с головной болью настолько сильной что я скреб пальцами стену в комнате лишь бы хоть немного отвлечься, иногда, когда иллюзии требовали сильных всплесков она сдавливала что-то внутри меня заставляя кашлять кровью, иногда ограничивалась простым нервозом, заставляя все тело дрожать будто осиновой дерево, сегодняшняя иллюзия была пустяковой, всего лишь немного слезятся глаза, пустяк.
- Были и среди нас, те, которые обманывались свободой сестра. Имея идеальную власть над своим талантом, они думали, что способны сдвинуть мир с оси и развернуть солнце в другую сторону. Купаясь в лучах собственной силы и любви семьи, они забывали о источнике дарующим эти блага, начинали упиваться величием и захлебывались… - край ладони вытирает глаз отгоняя слезу, - захлебывались кровью, в руках магов и людей с других островов, маленькая Маргарита. Жизнь за стеной Гнезда, темна, полна страхов и грязи. Никто не будет любить тебя там, предательство и боль станут верными друзьями, а твои красивые глаза сочтут проклятьем, сделав поводом для гонений и насмешек…Настоящая свобода это любовь семьи и уверенность в том что завтра ты проснешься в своей же кровати без мысли о том, что тебе нечего есть…
Едва слышный кашель прервал меня, спустя мгновение появился источник звука, Джузеппе мой прислужник держал в руках листочек, с нашим же гербом.
-Письмо, господин, -выдохнул он, поклонившись мне, затем Маргарите, причем еще ниже – госпожа. Ответ из Амира.
«Дорогой друг! Будучи наслышанным о вашем непревзойденном мастерстве и величайшем таланте. Семья Сенза Вольто, будет рада пригласить вас на о. Греха. Дабы получить независимый взгляд и оценку на состояние некоторых недавних приобретений. Надеюсь Вы оцените наше гостеприимство, радушие и щедрость к жителям Юга.»

- Это мое письмо, зачем мне оно?
- Ответ господин, ответ, переверните листок – следую инструкции и развернув лист вижу лишь два слова, на каких желанных слова «Приглашение принято». Механик из Амира дал согласие на визит, а уж уговорить его модернизировать пару кораблей дело времени и денег, ну может и пары иллюзий. Протягиваю лист сестре.
- Знаешь я ведь так ничего и не съел на этом вечере, все боялся допустить оплошность. – сестра улыбается, читая записку, вернувшуюся с острова солнца и песчаных бурь.
- Что же ты хочешь, брат. – приподняв на меня взгляд она чуть склоняет голову ожидая ответа.
-Шоколадный торт, с маленькими красными вишнями в сиропе- наигранно хмурюсь, словно пытаюсь вспомнить что еще было в любимом из лакомств – и белой пудре из сахара.
- Где мы его найдем?
- Я знаю место – поднявшись на ноги беру трость протягивая другу руку сестре в приглашающем жесте – старая повариха из Вереска делает лучший на острове шоколадный торт. Идем?

...

Маргарита Сенза Вольто:

Бывают минуты, за которые можно отдать месяцы и годы.
© Антон Павлович Чехов

Полдень. Густую, словно бездонную синеву небесного купола разбавляли редкие высокие облака, так похожие на острова, что отражаясь в водах, разбросаны над бескрайним морем забытого всеми богами мира. Лучезарное светило щедро дарило свое тепло сочной траве, молодым салатовым листочкам и нежно-розовым цветам, усыпавшим деревьям. Поляна будто утопала в бело-розовой пене лепестков, которые легкий ветерок срывал с ветвей и, кружа в своем замысловатом танце, опускал вниз. Они терялись в высокой траве, плавали на поверхности искусственного водоема, падали на расстеленное в тени покрывало, путались в длинных темных волосах маленькой Маргариты.
Девочка увлеченно играла с поднятыми с морского дна ракушками, поблескивающими тонкой позолотой каури и изогнутыми рапанами. С рождения привыкшая к серебряной погремушке, единственная дочь магистра теней получила их в подарок от отца ровно год назад, на свое шестилетие. В нескольких метрах от покрывала на мраморной скамейке сидела вслух читавшая книгу Азула. Ее длинная коса, огненным колосом спускаясь на зеленый шелк платья, касалась желтоватой бумаги. Голос вплетался в пение живущих в парке птиц, отчего сказка казалась еще более удивительной, чарующей. Повествование велось от лица путешественника, потерявшегося среди амирских дюн и барханов, и встретившего пустынного исполина – халука.
Мелодичный ручей сбился с журчащего музыкой темпа. Нянька подняла голову, вглядываясь в просвет между густой зеленью – змейку мощеной дорожки. Предчувствие не обмануло полукровку, на тропу, ведущую к водоему, вышел мужчина в золотой маске, хозяин поместья и отец Маргариты, ожидавшей его возвращения с самого утра. Не проходило и часа, чтобы девочка, отвлекаясь от своих игр, не спрашивала о нем.
– Маленькая госпожа, – Азула привлекла внимание малышки. – Ваш отец приехал.
Едва увидев Леонардо, Маргарита вскочила на ноги, всколыхнув волан оранжевой юбки, прикрывающей колени. Длина не в пол, чтобы ей было удобно бегать, в том числе и от няни. Ярким солнцем по высокой траве дочь бросилась к родителю и угодила в крепкие объятия. Для них разлука в месяц – долгий срок, превращающий прожорливых гусениц в пестрых бабочек, для которых пауки плетут свое невесомое кружево сетей. За это время девочка с пытливым умом узнала много нового, чем, конечно же, хотела бы поделиться, расспросить о черных башнях, рассказать о зачарованном лесе, который долго рассматривала на красочной карте Царя Островов.
Под восторженное «папочка» держатель золотой маски подхватил на руки малышку, крепко обхватившую его за шею. Он тоже скучал, как можно скучать, находясь вдали от дома, семьи и единственного чада. Но дела не позволяли вернуться раньше, а брать дочь с собой было слишком опасно.
– Милая моя, – коснуться губами щеки, поправить цветастый венок, который она зовет своей короной. – У меня для тебя сюрприз.
– Мы пойдем в гости к Лукреции? – утонуть в нежности ее тоненького голоска и в море голубых глаз, что в предвкушении заблестели еще ярче.
Лукреция – дочь Виторрио. Требующее личного общения сотрудничество старейшин и приятное времяпрепровождение за шахматной партией послужило поводом для знакомства их девочек. В силу небольшой разницы в возрасте они быстро нашли общий язык, разделив свои забавы и проказы. Но проснувшийся талант Маргариты, управлять которым поначалу выходило плохо, стал причиной, ограничившей ее контакты со сверстниками. Она не привыкла перечить решениям отца, завершившего, что это временная мера.
– Нет, – он опустил ее на дорожку и, оглянувшись на заросли, добавил иным, властным и холодным тоном: – Подойдите.
На дорожку вышел воин, высокий, широкоплечий, из числа тех, что выдрессированы верно служить своему повелителю. За ним в коконе безысходного страха, который разбавлен едва ощутимой зачарованностью, осторожно, опасаясь каждого шороха, следовали двое. Мальчик и девочка, еще дети, которым не дать больше восьми. Они держались за руки, такой простой, распространенный жест нежности. Хватило бы и беглого взгляда, скользящего по загорелой коже, темным как ночь волосам и чуть раскосым карим глазам, чтобы понять их родственные связи – кровные брат и сестра, южане. Маргарита молча и внимательно рассматривала их, не по своей воле попавших на остов Греха, читала эмоции так, как учил держатель золотой маски, стараясь не упустить ничего.
Не трудно угадать судьбу, всей своей многогранностью сплетающуюся для них в пределах Гнезда в два исхода: мгновенная смерть против жизни в служении Безликим. Мальчишку вышколят, сам Леонардо позаботится о том, чтобы он стал достойным воином тени, а девочке уготована участь прислуги. Но это потом, а пока...
– Знакомься, Рэй и Рия, – отец выпустил руку дочери, чтобы та шагнула к своим новым игрушкам.
Они должны были поклониться. По крайней мере, так считала маленькая Выжившая. Но оба стояли прямо, хоть и опустив глаза. Выдержать необычно яркий, будто жидкая бирюза, пристальный взгляд не так уж легко. Страх липкой патокой заглушал все эмоции южанки, сделавшей шаг назад, за спину брата, чтобы скрыться от детального изучения. Осознавали ли они, что биение их сердец вверено ребенку, мало чем отличающемуся от них? Понимали ли, что значит едва уловимая улыбка, что сочной радостью играла в ее эмоциях? Они тихо ждали слов Безликой, которая в затянувшейся тишине, чуть склонив на бок голову, изучала их. Чужая кровь в садах как лань в капкане.
Дочь магистра и не мечтала о таком подарке. Живые, настоящие, пусть и другие, но горячи теплом сердец и калейдоскопом эмоций. Не отлитые из золота драконы, не кукольный домик с марионетками, не рапаны в блестящей сусальной глазури. Их можно читать, как ту книгу, что держала в руках Азула, поднявшаяся со своего места, чтобы поприветствовать Леонардо.
– Спасибо, отец, – слова лишь часть той благодарности, что доступна ощущениям. – Я Маргарита, – обращаясь к близнецам и жестом отпуская суровую тень. – Мы будем играть в прятки.
– Отпустите нас домой, – голос мальчика чуть дрожал. – Я не хочу играть с тобой.
– Я не спрашиваю, это приказ, – коль скоро капризы оборачиваются жестокостью...
...Но далеко не всегда имя нам бессердечность. Выжившим не чужды проявление нежности, искренности, что светом льется в ауру из глубины сердца, заботы, что окружает теплом семейной любви. Детство никогда полностью не выветривается из Безликих, не успевает. Его с ранних лет душит ответственность, тяжелыми цепями обвивая шею. Это учит ценить каждый миг невесомой свободы, когда хочется вложить руку в ладонь того, кто по праву родства ассоциируется с доверием, и ни о чем не беспокоиться.
Кухня не входила в мои маршруты и интересы лет с пяти, когда, играя в прятки с Лукрецией, я решила спрятаться за большим медным чаном и перепачкалась в золу. Но этого мне показалось мало, захотелось забраться по шаткой стремянке и заглянуть внутрь пузатого сосуда. Перегнувшись через край я, упала в воду, думаю, навсегда запомнив, как беззвучный вскрик застревает в горле, а легкие заполняет жидкость. Азула не посмела ругать свою подопечную, отчитал по обыкновению слишком снисходительный Леонардо. Тот вечер я проплакала в подушку. Вовсе не от обиды. Потому что расстроила отца.
Прежде мне не доводилось бывать в Вереске. Темная громада поместья с колоннами и ротондами окружена ночной безмятежностью. Искусственного света мало, но звезды сияют ярко. Я смеюсь, вслед за братом проходя на кухню, освещенную лишь отблеском огня в печи. В тишине только ритм сердца и дыхание сплетаются в гулкий танец, на раз-два-три отсчитывая каждый шаг. Эззелин тоже не скрывает улыбки, открытой, словно освобождающей его от бремени. Наверное, он находит забавным прокрадываться вором на собственную кухню, будто опасаясь, что поймают. Несколько мгновений смотрю на торт. Коржи щедро политы толстым слоем густого шоколада, спелые вишни выложены в причудливый орнамент – все как говорил брат. Очередная иллюзия?
– Он настоящий? – закономерный вопрос, который стал навязчивым после знакомства с Эззелином.
– Попробуй, – в ответ с усмешкой предлагает он.
Оглядываюсь в поисках ножа. Глупо, конечно, полагать, что кто-то из прислуги оставит его на столе. Без слов понимая меня, брат достает из шкафчика посеребренный столовый прибор, но разрезать не спешит. Взгляд на него, на нож и снова на него.
– Позволишь?
Соглашаясь, брат кивает головой и протягивает мне нож. Холодный металл ложится в ладонь, разрезает воздух и вонзается корж. Разделываю не очень уж аккуратно, но быстро, стараясь, чтобы кусочки были равной величины. После оба усаживаемся за стол, не заботясь о фарфоровых тарелках с росписью и серебряных ложечках. Ни скатерти, ни мягких стульев со спинками из красного дерева. Эти мелочи играли роль лишь для чопорных представителей аристократии острова, утратив свою значимость для тех, вокруг кого вновь вилось детство. Как же давно я не ела торт руками, не пыталась утащить политую сиропом вишенку и не смеялась, так откровенно радуясь мелочи, отпуская свои ощущения. И это минутное счастье не было бы полным без Эззелина, без его эмоций, которые так нравилось читать.
– Если бы не корсет, то поверила бы, что мне снова семь, – заметив на указательном пальце след от шоколада, слизала его. – Каким ты был в детстве?
– Ну..., – улучив удобный момент, он украл у меня ягодку. – Смышленым, любознательным, прилежным... Только болел часто... Твое самое яркое воспоминание?
– Смерть мамы, – глаза потухли, слова прозвучали тихо, что-то сжалось в груди, говорить об этом не хотелось. – Что же мы ничего попить не достали? Я, кажется, видела что-то подходящее на одной из полок.
Вспорхнула со своего места птичкой, отчего всколыхнулась тяжелая синяя ткань. В глубь комнаты, к стене с множеством полок, заставленных разными склянками и глиняной посудой, в которой лучше сохранялись вкусовые свойства вина. Я не притронулась к нему за ужином у сэра Орвика, но дома могу позволить себе половину бокала. Только высоковато, пальцы лишь скользнули по гладкой поверхности. Чтобы не просить о помощи, встала на носочки.
– Осторожнее, Маргарита, – едва успел произнести брат, как качнувшийся кувшин завалился на бок, перевернулся и, едва не задев меня, с грохотом упал рядом. – Ты не ушиблась? – Эззелин вмиг оказался рядом.
– Извини, – смущаясь, шепотом произношу я, осознавая, сколько наделала шума. – Все в порядке, только...
Красная жидкость, быстро впитывалась в платье, оставляя после себя довольно заметное темно-алое пятно, а со стороны лестницы доносился топот ног.

...

Райхана:

И только звук не покорить.
И голос мой летит над крышей,
Как сокол, оборвавший нить,
Он будет рваться выше, выше...

Волнующий аромат мужской кожи под пальцами пьянит и дарит незабываемые ощущения. Мой демонический дух кричит от счастья и в любое мгновение готов насладиться этим совершенным телом. Только дай повод. Глубоко в груди зарождается нежное урчание. Мой зверский аппетит нужно удовлетворить, ведь по законам, продиктованным природой, хозяин обязан кормить того, кого приручил. Я требую свою порцию пульсирующей жизненной энергии, но с этим мужчиной определенно что-то не так. Его тело жаждет меня, но он это категорически отрицает.
Мои пальчики исследуют каждый миллиметр его тела. Позволь мне… – Хрипло шепчу в его сознании. Но он не желает моих ласк, быть может всему виной маленькая девчонка с глазами цвета боли. Летти… - Какая очаровательная невинность.
Хозяин небрежно сбрасывает меня на пол, отчего я разлетаюсь на мельчайшие частицы и, смешавшись со слоем пыли, раздраженно чихаю. Что за дурная привычка вечно кидать меня, словно игрушку? Воспрянув с самой премилой улыбкой, я хочу сказать ему пару ласковых слов, но он опережает меня.
– Невыносимое создание отворачивается от меня к стене и пытается сделать вид, что спит. Причем уже давно. Тяжелые дни? А те тысячелетия, что я скиталась по миру уже не в счет? О, проклятая Санва, что за безумный мир ты создала?
Чем прикажете заняться мне, джинну, когда велят не мешать? Спать? Что ж, сон давно перестал быть чем-то прекрасным. Сны джинна, что это? Сноп воспоминаний, который с каждым годом все растет. Мельчайшие детали, события давно ушедших дней, месяцев, лет от которых пора бы избавиться, но они, словно пиявки, цепляются за нашу сущность, пьют из нас кровь и, когда пытаешь сбросить их в небытие, еще сильнее вгрызаются в плоть.
Я стою у окна, глядя на то, как разгорается там, за шелками и дутым стеклом, жизнь. Рабы, в жестких бесформенных одеяниях с избитыми в кровь руками. Они, как я. Все мы едины. И все же различия есть. Меня невозможно убить, пронзив кинжалом холодное сердце или сбросив в пылающий кратер древнейшего вулкана. У меня есть сила, которой не может обладать ни один смертный. Слуга господ, я все же вольна отступать от их приказов, что у простых рабов нередко карается смертью.
Хозяин, господин… Я отдала бы свою душу дьяволу, избавь он меня от этой напасти.
- Рабы отмечают праздник жизни. Это так интересно, - пробормотала я, почувствовав на себе его тяжелый взгляд. Не можешь уснуть? Что ж, ты должен был сполна заплатить за испорченный вечер. Мое внимание привлекают женские фигурки изгибающиеся в первобытном танце. – У них там-тамы и беримбау, они танцуют капуэро и прыгают через костер. А женщины такие счастливые. Ночью их время, только тогда они свободны. Не хочешь сходить посмотреть поближе?
Что значит танец раба? Движения, не скованные стальными оковами, дерзкие, чего не увидишь днем.
- Господ там нет, ночью они предаются безмятежному сну. – Шепчу я, но голос мой, ударяясь о каменные стены затихшей комнаты, кажется непривычно громким.
Он все еще сомневается, стоит ли уступать в просьбе джинну, поэтому я вновь отворачиваюсь к окну, за которым лижут темное небо красно-желтые языки разгорающегося пламени.
- Хорошо. – Наконец выдает он свой вердикт. – Давай посмотрим на это.
Я улыбаюсь про себя, чуть склонив голову, выражая при этом полную покорность, подхожу к своему господину и протягиваю руку. Возможно, он не так безнадежен.
Главное – это не растерять частицы его сущности, тем более для него это впервые. – Я осторожно осматриваю его тело. - Рай, ты с этим справляешься битую тысячу лет, главное не нервничай. Ну перенесется он без руки или ноги, и черт с ним, можно у магов выпросить замечательную конечность – хоть тебе щупальца, хоть рыбий хвост. – Пока я бичевала сама себя, мой господин уже начал заметно нервничать, почуяв неладное.
- Держитесь крепче, господин. – Я почувствовала неимоверную силу его хватки и через несколько секунд удовлетворенно оглянулась. Все прошло без эксцессов, по крайней мере, выглядело все довольно презентабельно. Мы очутились в тени каштанов, так что, увлеченные празднеством, рабы не заметили нашего появления.
Я сменила свой наряд на более простой, теперь на мне была длинная повязка из грубой серой ткани.
Схватив хозяина за руку, я побежала к костру. Буйство красок и эмоций, всплески страстной энергии. Мое естество требовало ворваться в этот порочный пылающий круг и насладиться всем сполна. В радостном пылу я упустила момент, когда хозяин высвободился из моей хватки и вернулся под ветви деревьев. Мои губы дрогнули в понимающей улыбке. Ты все же не раб, чтобы так бесцеремонно нарушать законы этой ночи.
Мой разум погрузился в сладостный хаос трепещущих тел. Ритм танца задавало лишь сердцебиение и все это волнующее детство казалось пульсацией самой жизни.
Растворившись в ночи, я появилась за спиной у хозяина.
- Кажется, вы заскучали, мой господин. – Мой пальчик заскользил по его обнаженной шее и остановился у основания, где пульсировала крохотная жилка. – Но вы все же чувствуете это, в какой-то степени вы можете понять их. Ведь вы – раб своего проклятия.
Он отбросил мою руку и тяжело вздохнул.
- Я хочу побыть один. Испарись. – Его голос был хриплый, и весь он казался натянутой струной, которая вот-вот издаст пронзительный звук и порвется.
- Слушаюсь, мой господин. – Я склонила голову и исчезла.
Мои частицы сплелись в страстном танце с обжигающим пламенем костра, отчего то разлилось мягким светом по всему побережью.
Рабы были в восторге, они ловили маленькие искорки руками и смеялись. И этот смех пробуждал во мне воспоминания минувших лет. Смех маленького мальчика. Небесный взгляд.
Рассыпаясь искрами, я взлетела вверх, достав руками купол звездной ночи и, наконец, спустилась невесомой пыльцой на пол выделенной мне комнаты.
Темнота закрыла собою каждый уголок этого просторного дома. Скрипнули половицы, хозяин чертыхнулся, ударившись о дверной косяк, и зашел в свою комнату. Хлопнула дверь и все стихло. Слабый шорох нарушал покой этой комнаты, на столе стояли песочные часы неизвестного мастера. Песчинки медленной струйкой стекали в нижнюю колбу. Это напоминало мне об Амире. Я даже явственно чувствовала чарующий аромат кардамона. Как только последняя песчинка соскользнула со стеклянной стенки, я осторожно перевернула механизм, и все началось с начала. Сколько прошло времени? Сколько раз я перевернула часы?
Просочившись сквозь стену, я нежно коснулась рукой волос господина, он спал. Его дыхание было равномерным, и сердце спокойно билось в могучей груди.
- Несколько лет назад я услышала занимательную историю от одного старца, - мои губы легко коснулись его лба. – Хотите, я расскажу вам?
Тишиной был мне ответ. Но молчание – есть согласие.
Жила-была девочка на острове, прозванном островом Юга. Девочка без имени. Говорили, что когда-то давно ее привезли в Амир и продали в рабство пираты. Рабыня, бывшая когда-то свободной, она уже не стремилась к жизни. Былые радости не трогали ее сердца. Хозяином ее был мужчина, безумный в своих желаниях. Креон. Властолюбивый, он был ужасен. Сердце его было холодным, как камень, а слова ядовиты, как змеи. И еще он был стар, седина уже оплела его волосы и спустилась к вискам.
У Креона было все, чего он желал – богатство его было столь велико, что дюжина казначеев еле справлялась со своими обязанностями; все прекрасные рабыни Амира были ему любимыми; весь свет дрожал от одного его вида. Но, увидев на рабском рынке девушку, он решил, что должен во что бы то ни стало обладать ею.
Глаза ее были столь глубоки, что, казалось, задержи взгляд чуть дольше, и ты уже никогда не выберешься из волнующего омута. Волосы ее каскадом ниспадали до пят и бусины в них сверкали ярче сапфиров.
Креон был очарован незнакомкой. Он не пожалел своих богатств, ему нужна была она и только.
Амирцы шептались, что нет на свете прекраснее женщины, и каждый пытался выкупить ее у Креона, но тот и слышать об этом не хотел.
Моя! – Кричал он, выгоняя взашей приходящих к нему купцов.
Ей он дарил драгоценные камни, невиданных размеров, осыпал ее жемчугами и золотом, но глуха была девушка к его «любви».
Почему же ты не смотришь на меня? – Спрашивал он. – Я могу достать для тебя все, что пожелаешь.
Но она опускала ресницы и уходила прочь. Эти богатства были ей не нужны, все, чего она жаждала – это смерть. Ведь быть свободной с кипой неприглядных воспоминаний – это не жизнь.
Он видел, как мила она с жителями Амира, как сладки ее речи. Старики и дети вечно стайкой крутились вокруг нее. Его жестокое сердце уже усердно точил червь ненависти.
Но он обладал властью, властью обладать, властью управлять и сокрушать. Дай хорошему человеку мизерную толику власти, и он тут же хватается за нее, как за тростинку утопающий, а потом он требует еще и еще. Он забывает о прошлом, друзья становятся врагами, а близкие – теми, за кого становится стыдно. И, в конце концов, он становится одиноким, а одиночество забивает душу ненавистью. К тем, кто счастлив, кто еще улыбается, кто способен любить и сопереживать. Вот и Креон, обладая властью над тысячами душ, был одинок, был несчастен, видя счастье других.
Однажды его глазам открылась картина, как улыбается его прекрасная рабыня бедному юноше, что пас лошадей у соседского торговца. Ни разу в жизни она не улыбалась так ему, как этому проходимцу. Он был в ярости. Мальчишку обвинили в краже и убили. Но этого было мало.
Он приказал ей улыбаться лишь ему и любить только его, на что она ему отвечала, что ее тело принадлежит ему, Креону, но душа, как бы он ни старался, не подчинится никому.
Тогда он ночью приказал страже связать ее и принести к берегу, где водная стихия стеной обрушивается на скалы.
Я дам тебе еще один шанс. Будешь моей душой и сердцем – я оставлю твою жизнь. - Креон жадными глазами смотрел на девушку.
Господин мой, - прошелестела она. – Никогда мне не быть вашей, ни в этой жизни ни в будущей. Ваша раба, я все же вольна выбирать тех, для кого будет биться мое сердце.
Нет, - он рассмеялся. – Если твое сердце не будет биться для меня, то оно не будет биться совсем.
Ее столкнули в бушующее синее море, и пенистые волны окутали ее и дали ей последний приют. Скорбел Амир, и вместе с ним весь народ его. Умерла прекрасная девушка, не сломленная человеческой жестокостью.
Говорят, так родилась ОНА. Темная. Одинокая и бесконечно прекрасная.
Девушка с клеймом вечности. Смерть.
Я окутала хозяина тугим кольцом скользкой змеиной плоти. С моих клыков капал яд, а длинный раздвоенный язык скользил по его коже
Многие говорят, что смерть прекрасна в своем обличии. – Прошипела я в его сознании. - Что стан ее узок, глаза черны, а губы столь притягательны, что даже женщина не может устоять перед соблазном. Ты ведь наивно полагаешь, что я – это и есть смерть. Нет, к несчастью, я всего лишь джинн. Тот, кто приносит ей дары в виде человеческих жизней, не более. Но, если бы только… - Я замолчала на минуту, смакуя красочные картинки, что рисовала мне моя фантазия.
Будь я ею – от моей руки погиб бы весь мир господ, я добралась бы до каждого бьющегося сердца, чтобы вырвать его из плоти, чтобы уничтожить каждую частицу человеческой души. Мир должен быть очищен от скверны. Первозданный, не тронутый разумными существами мир… Это было бы началом чего-то великого.
Смолкли за окнами песнопения рабов, а на горизонте раскрывал свои лепестки кровавый цветок зари. Сон господина стал не таким глубоким, он уже чаще дышал и его веки чуть дрожали в свете первых лучей. Я следила за каждым его движением и, когда губы его зашевелились и с тихим стоном с них сорвалось одно единственное слово, я растворилась в утренней прохладе и, кутаясь в полупрозрачную ткань, медленно побрела по песчаному берегу, в который врывались пенистые волны, неся с собой груду мелких разноцветных камешков. Нет, Рай, ты не можешь убить его, по крайней мере пока, ведь он единственный, кто обладает властью дать тебе свободу. Твой господин.

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Яркие лучи утреннего солнца затопили комнату светом, и я открыла глаза.
Улыбнулась этому дню.
Рядом со мной спал мужчина. Вернее, спал он почти на мне, устроив себе подушку на моей груди. Вставать не хотелось, но, кажется, я и так проспала, поэтому начала потихоньку выбираться из-под тяжелого спящего тела. Лишившись своей подушки, Орвик что-то недовольно пробормотал и повернулся на бок, а я снова улыбнулась, любуясь красивой линией плеч и спины. Захотелось пройтись по ним ладонью, но тогда он мог проснуться, а мне не хотелось нарушать сон Орвика. Утренний сон самый сладкий и крепкий, особенно после бессонной ночи.
А ночь была почти совсем без сна. Господин задремал ближе к рассвету, но мне жалко было терять быстротечные, отпущенные Санвой часы, и я решила не только дать, но и взять. Он достаточно насладился моим телом, теперь, когда глубокая ночь стала потихоньку сменяться предрассветными сумерками, пришло время насладиться мне. Орвик еще дремал и не знал, что роли уже поменялись - я приступила к изучению его тела.
Начала с лица, слегка подула, и он недовольно и очень забавно нахмурил брови, потом коснулась губами щеки, не целовала, нет, просто скользнула, чувствуя кожей ее шершавость, дальше было ухо, которое слегка прикусила, потом шея, плечи... потом все смешалось, потому что рукам нравились плечи, а губы добрались до груди...

Он уже не спал, но и не вмешивался, давая мне полную свободу в своих исследованиях.

Как тебе нравится, мой господин? Так нравится? О да, нравится, я слышу, как ты втянул в себя воздух.
А так? ... Тоже нравится?
Расскажи мне о себе, я хочу знать...
Здесь ты спокоен... А вот здесь?
А еще есть вот такое тайное местечко, о котором знают не все...

И Орвик тут же отозвался, вздрогнув и что-то пробормотав про ведьм. Я закусила губу. Когда мужчина любит женщину - ты отдаешься этой любви полностью, растворяясь в его ласках. Но когда мужчину, который тебе очень нравится, сводишь с ума ты - это особенное, ни с чем не сравнимое чувство и удовольствие. Ликование.

Ты полностью готов, правда?
Но я хочу попробовать одновременно здесь и здесь... не дышишь? Я подозревала...

Что еще ему нравится, узнать так и не удалось, потому что дальше мой господин ждать не стал, одним движением перевернул меня на спину, и я приняла его, горячего, сильного, страстного.
Обхватила ногами, поймала ритм и прижалась бедрами ближе, хотя ближе было уже невозможно...

Еще, еще...
О, Санва... как... он... прекрасен...
Сильнее, не жалей меня, вот так, еще...

Я достигла вершины первая, и дальше Орвик уже не сдерживался, закончив несколькими мощными ударами, после чего почти упал на меня.

Мой хороший.

Едва придя в себя, он хотел было перекатиться в сторону, чтобы снять тяжесть своего тела, но я не дала, крепко обхватив руками и ногами.

Не торопись.
Дай мне послушать, как сумасшедше колотится твое сердце.
Дай мне узнать, как выравнивается твое дыхание.
Мне совсем не тяжело.
Дай продлить мгновение, когда ты еще мой... совсем-совсем мой...

Орвик приподнялся и посмотрел на меня. В его глазах был вопрос.
-Все хорошо, - прошептала я и улыбнулась. - Все хорошо.

Он вдруг поцеловал кончик моего носа и, обняв, устроил свою голову между грудей. А я еще долго гладила его короткие густые волосы. До тех пор, пока он не уснул.

В кувшине не осталось воды, поэтому умыться я решила на кухне. Быстро оделась, скрутила волосы в узел, натянула сапоги, взяла со столика коробочку с сережками и... не удержалась, подошла к кровати и села на корточки. Совсем близко.

И что же нам теперь делать, господин Понирос?

Провела пальцем по линии бровей, не касаясь их, лишь повторяя изгиб, полюбовалась темными ресницами, охранявшими сон, побоялась пригладить слегка взлохмаченные волосы на висках.

Как же нам теперь дальше общаться? Что скажете, когда мы столкнемся? И как мне себя вести?

Так и не получив ответы на свои вопросы, я поднялась и покинула комнату, тихо прикрыв за собой дверь.
Без выглядел странно, но Агату оседлал и вывел. Я внимательно поглядела на своего раба, утвердилась в мнении, что ночь была... не сонной. Брать такого помощника с собой на тренировку было бесполезно.
-Вот, - отдала ему коробочку, добавив сверху монету. - Возвратишь ювелиру со словами благодарности, а деньги - плата за то, что серьги вечером надевали.
Без, видно, хотел что-то сказать, но потом передумал, лишь проводил взглядом.
Не смотря на то, что я довольно сильно опоздала, Марк меня ждал. И не просто ждал, он начал разминку самостоятельно. После разминки мы обычно играли. Ни у кого в руках не было никакого оружия. Игра сводилась к тому, чтобы стоять друг напротив друга и суметь дотронуться до соперника ладонью. К тому моменту, когда Марк дотягивался до меня, я успевала коснуться его четыре-пять раз в разные места, но тем не менее, с тех пор, как я ввела такое упражнение, его реакция стала намного быстрее, юноша старался предугадать мои движения и избежать касаний. Игра эта на самом деле была очень подвижной и веселой, и мы смеялись как дети, пока скакали по песку. И мне нравился почти счастливый свободный смех Марка. Потом к нам присоединился Без, который пришел сообщить, что поручение выполнил, и мы стали дурачиться втроем, после чего никто не мог настроиться на серьезный бой с мечами, поэтому мы занимались метанием ножей.
Когда вечером я возвращалась на виллу, мои мысли вновь обратились к предстоящей встрече с господином Пониросом. Прошел целый день, а я так и не придумала линию своего поведения. Я даже не знала, как встретиться с ним глазами, не говоря уже о чем-то другом. Что почувствую, увидев его? Ужин закончился, а вместе с ним и сказка. Наверное, самое лучшее решение - сразу пройти в свою комнату.
Однако лучшему решению не суждено было исполниться. Я уже почти дошла до своей комнаты, когда столкнулась в коридоре с Лореной.
-А вот и вы, госпожа Домиинара, сэр Орвик велел передать, чтобы вы, как только появитесь, поднялись в кабинет.

...

Орвик Беспутный:

Сосредоточиться на делах не получалось. Я бездумно листал желтоватые страницы счетных книг, пока не понял, что не могу вспомнить ни одной цифры. Вместо того, чтобы разбирать замысловатый почерк управляющего, постоянно поглядывал на дверь. Я ждал.
А из головы не шла вчерашняя ночь.

Давай же, признайся себе. Ты этого хотел, хотел с самого начала, с той минуты, когда она переступила порог твоего дома.

Эта женщина не похожа на других. Я никогда не мог угадать, что она скажет в ответ. И когда вчера она прошла мимо меня к двери – почти был уверен, что она ее распахнет и велит убираться.
И снова не угадал.
В любви дочь Санвы оказалась неистовой и требовательной. Нежной. Послушной. И жадной до ласк. Не зря идет молва о силе их страсти. Все же она, наверное, немного ведьма. Как иначе объяснить, что у меня не осталось сил уйти от нее на рассвете?
А утром я проснулся один. Впервые за много лет женщина покинула мою постель сама. Строго говоря, это была ее постель, но суть от этого не меняется.
То, что не смог сделать я, сделала она.
Не сочла возможным – или нужным? – пропустить день тренировок. Казалось бы, я, как работодатель, должен быть доволен таким прилежанием.
Но я не был доволен. Даже близко.
Неужто боится, что я засчитаю ей пропущенный день? И если дело в деньгах, то я знаю, как решить эту проблему.


Дверь приоткрылась.
- Позволите?
Я поднялся из-за стола.
- Домиинара.
- Господин Понирос, - ровным голосом вернула приветствие, не поднимая глаз

«Мой господин», - горячо шептала она мне на ухо ночью, и это обращение нравилось мне куда больше прозвучавшего.

Я жадно разглядывал ее лицо в поисках следов страсти – и ничего не находил. Ни припухших от поцелуев губ, ни темных кругов под глазами от бессонной ночи. Ее одежда была в полном порядке. Ее волосы вновь были собраны в тяжелый узел на затылке, напомнив о том, как обрушивались на меня ливнями. Она так спокойна, как будто бы мне все приснилось.
- Прошу, - я показал на кресло перед столом, опускаясь в свое. – У меня есть к вам дело.
- Какое же?

«Прежде всего мне хотелось бы опрокинуть тебя на этот стол и целовать, пока ты не скажешь мне снова «мой господин».

- Хочу вернуть вам это, - на моей ладони лежала жемчужина. – Это ведь ваше.
- Да, - Доми прикусила губу. – Мое.
- Возьмите.
Она осторожно забрала сережку, умудрившись не коснуться меня пальцами. Перед глазами мелькнуло воспоминание, как эти пальцы так же осторожно вынимают пуговицы из петель на моем жилете. Я едва подавил желание схватить ее за руку.
- Как прошла тренировка?
Мне неинтересно.
- Тренировка? – растерянно переспросила она. – Прекрасно. Более чем. Марк… он… делает успехи. Да. Несомненные.
- Вы довольны?
- Марком?
- Марком.
- Вполне. Мы… нашли с ним общий язык. Как мне кажется.

Перейдем к действительно важному.

Я наклонился через стол ближе.
- Госпожа эр-Риах, у меня есть просьба. – Она вздрагивает и наконец-то поднимает на меня глаза. – Окажите мне честь. Сразитесь со мной.
Домина непонимающе моргнула.
- Вы… хотите…
- Да. – Взгляды скрестились не хуже мечей. – Негоже, чтобы раб управлялся с мечом лучше господина, верно? Я хочу поединка. Как насчет урока?
Мы оба понимали, о чем я прошу.
- А если… если вы проиграете?
Я медленно улыбнулся.
- На то он и урок. Если одного будет недостаточно – проведем еще. Это ведь задача учителя – сделать так, чтобы ученик победил. Научите меня, Домиинара.
Попалась. Боги, я поймал ее. Она не сможет отказать.

- Не торопитесь. У меня есть еще кое-что для вас.- Я достал из ящика стола тяжелый кожаный кошель и положил на стол между нами.
- Что это? – спросила она, опасливо взглянув на него.
- Видите ли… когда мы с вами подписывали контракт, его предметом было обучение моего раба мастерству боя. – Доми согласно кивнула. – И со своей работой вы справляетесь превосходно. Но там не было сказано ничего о.. дополнительных услугах.
На лице Домиинары ярко вспыхнул темный румянец.
- О каких… - она откашлялась. – О каких услугах идет речь?
- Разумеется, о вашем личном времени, потраченном на меня, которое я ценю весьма высоко. Я имею в виду… наш будущий поединок. И в знак моей благодарности решил заплатить вам за месяц вперед... вместе с некой приятной суммой. Назовем это премией. – Я откинулся в кресле. - Надеюсь, вы будете довольны.

...

Эззелин Сенза Вольто:

Меня с рождения учили любить семью, любить сады и небо своего острова, учили терпимости и справедливости, учили быть тем, кем нас привыкли видеть, учили изо дня в день, это было не обычное обучение как в семьях иных, это была муштра, четкая жесткая и безапелляционная еще до того момента как во мне проявился дар, а затем заметно усилившаяся при помощи близкого к семье магистра. В семье словно боялись что странная способность развратит меня, подарит неоправданные надежды, которым не суждено сбыться, надежды которые могут свести с ума, надежды которые убивают.
Ночью по зеленым тропинкам Вереска, через мраморные ступени холла тенью проскользнуть на кухню, как в детстве, разве что только не упасть, многолетняя практика дает свои плоды.
– Он настоящий? – задает вопрос малышка сестра разглядывая пирог на столе, алые вишни утопают в снегу пудры и реках собственного сока, даже если бы мне хотелось сотворить подобное я бы не смог. Аромат ванили обволакивает кухню, у Амары действительно золотые руки, как жаль, что наслаждаться ее творениями нам придется так недолго, кухарка была в годах еще в моей юности.
– Попробуй, – усмешка на губах, и мысль — вот так всегда, они верят и не верят мне одновременно, был ли тот, кто доверял мне безоговорочно? Разве что маленькая дочь Сандро.
Несколько свечей над столом, танцуют огоньками парный танец, маски и плащи сброшены в углу на стул. Рядом ненавистный шейный платок и сюртук, тихий стук серебра о фарфор, едва слышный мягкий шорох шелка о тяжелый лен, безмятежность …. Удивительное чувство, будто мне снова пятнадцать и нет волнений о сумасшествии, о должности, о силе, о власти, все что меня волнует сейчас это как не запачкать рубашку, и вишенка на тарелке соседки, большая аппетитно налитая алая вишенка, пальцы крутят ложку. Вопрос сестры прост, но ответ дается с трудом.
– Ну..., – подбираю слова, при этом наглым образом, стягивая с тарелки Марго ту самую вишенку. – Смышленым, любознательным, прилежным... Только болел часто... Твое самое яркое воспоминание?
– Смерть мамы, – тихий голос сестры с резкой сменой эмоций, мы все тяжело переживаем гибель ближних даже полностью осознавая ее неизбежность, дочь магистра не стала исключением. – Что же мы ничего попить не достали? Я, кажется, видела что-то подходящее на одной из полок.
– Осторожнее, Маргарита, – развернувшись на стуле наблюдаю за порхающей на кухне райской птичкой, всего мгновение чтобы понять суть ситуации и поднявшись оказаться рядом с сестрой. – Ты не ушиблась?
Она извиняется, плохо понимаю за что, но кивнув в знак согласия протягиваю салфетку.
- Не за что извиняться, я разбил сотни кувшинов в этом доме и это не составило катастрофы, жаль только, что наше тайное пребывание тут сейчас станет всеобщим достоянием.
Спустя секунду по мимо топота ног уже слышен и крик поварихи.
-Демоны бездны и бескрайней пустыни, если вы маленькие голодранцы хоть пальцем тронули пирог, я разберусь с вами похлеще госпожи Элинор, Санва мне в помощь. Я возьму самую большую деревянную ложку в доме и буду стучать ей по вашим пустым головам, а потом отдам Виде на перевоспитание, с шишками похожими на башни магов.
- Обширная география познаний, - короткое прикосновение губами к виску Марго, иллюзия прячет пятно на платье в момент, когда дверь со скрипом открывает пухлая рука женщины –в целом она милая, вот увидишь
- Кажется я зря так много читал тебе, дорогая - улыбка отражает ее смешанные эмоции.
- Мой мальчик, так поздно, я не ждала тебя тут – в голосе старушечья нежность.
- А кого ждала, огненного дракона с погонщиком джином?
- Пара новых рабов с юга, такие шустрые, госпожа уже наказывала их сегодня, дважды- заметив сестру женщина склоняет голову. – Добро пожаловать, новая госпожа, мы рады вам.
-Спасибо – кивает в ответ безликая отодвигая носком туфли черепок разбитого кувшина
- Я разбил кувшин, опять … приберёшь? А я покажу Маргарите «Вереск». Амара единственная кто согласна со мной в том, что ночью он куда красивее. - задерживаться нет смысла взяв подсвечник, освещаю ступени для спутницы.
- Конечно, мой дорогой, и еще как обычно отнесу кусочек пирога тебе в спальню – тихий голос в спину и улыбка на лице.
-Что? – мы остановились в коридоре с мозаичными стенами, рисующими сюжеты легенд из прошлого, Мировое дерево ветвями ползёт с потолка по стенам, золото ветвей и малахит листьев танцует в пламени свечи.
-Ничего – хитрит сестрица.
-Да, я до потери сознания люблю сладости и часто ем их по ночам, если бы не наша сущность, то точно бы не проходил и в половину дверей поместья. Хотя может это лишь иллюзия, - двигаясь дальше мы проходим мимо мозаик с картинами травли, сестра молчит разглядывая стену.
- Ты слишком добр со слугами – тихий девичий голос тверд
- Лишь к некоторым, которые того заслуживают, как и ты к своей.
-Пожалуй, она тоже решила, что я твоя супруга
- Тебя это расстраивает? – в ответ лишь шуршание ткани, она пожимает плечами, - люди слишком ограниченны, чтобы разделять долг и чувства, разум и сердце. Им это сложно, большинству, наверное, и вовсе не реально.
Шаг за шагом заканчивается коридор плавно переходя в короткий мостик соединенный с висящей над пропастью беседкой, большой и достаточно отдаленной от остальных чтобы слушать воздух и неспокойную воду, вдалеке от суеты жизни. Свеча гаснет… белый мрамор скамьи холоден, пригласив спутницу присесть, облокачиваюсь на край беседки так чтобы шум воды слышался четче
-Если после полуночи закрыть глаза и слушать тишину - начинаешь явственно ощущать ту воду за окном... Слышать, как пенные волны сменяя друг друга стучат о дно беседки, вбирая в себя мелкие разноцветные камешки, перекатывая их, шлифуя друг о друга снова опускают их ко дну. Начинаешь видеть внутренним зрением драгоценные камни и осколки кораблей, тонущих в безбрежных водах. Вот бригантины и каравеллы уже плывут, покачиваясь над этим удивительным, серебряно-синем зеркалом, и ты чувствуешь, что засыпаешь... но засыпаешь не дома, а в большой капитанской каюте, пропахшей табаком, ромом и всеми на свете ветрами. В каюте, где на старинном столе, помимо книг и пары золотых монет, есть письмо, запечатанное сургучом с изображением змея или скрещенных масок…Стоит мне только одеть золотую маску как навсегда придется оставить эту картину в мечтах, путешествия инкогнито на Царь Островов, переговоры с пиратами на острове отверженных, яркие краски праздников Амира, все останется там за стенами обители…
Я говорил и не мог остановится, понимая, что большая часть этой информации совершенно не нужна Марго…

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Мне показалось, что голова непроизвольно дернулась. Как от пощечины. А это она и была.
Очень хотелось верить, что ослышалась, вот только на столе лежал очень увесистый кошелек. И господин Понирос ждал моего ответа.
Я прикрыла глаза.

Дыши. Спокойно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох... Ты сделала ошибку, Домиинара, еще вчера. Ты об этом знаешь сама. Выдох. И уже поздно что-либо менять. Вдох.

Открыла глаза и подняла их на мужчину, что сидел напротив. В его взгляде было ожидание. Я бы очень хотела остаться безмятежной, но произошел сбой.
Не получалось. Не получалось быть безмятежной. Чтобы не сорваться на высокую ноту, пришлось говорить очень тихо. Но четко.

-Я благодарю Вас, господин Понирос, за столь щедрое предложение. И, конечно, если бы оно поступило раньше, я бы его приняла. Но сейчас это невозможно. Я тренирую Марка, занятия с мальчиком занимают слишком много времени, а сокращать тренировки я не намерена, ибо связана очень строгим контрактом. Пересмотреть же пункты этого контракта в данный момент не получится, ведь он заключен не с вами, а с Варравой Зановорожденным. Именно господин Варрава оплачивает все мои услуги, и именно от него я буду принимать вознаграждения. От Вас же...

Дыхание перехватило. Стало совсем невозможно дышать. От напряжения комната начала расплываться перед глазами, и я только крепче сжала руками подлокотники кресла.

Я переживу. Обязательно. Как там? Вдох? Выдох...
Ты оскорбил меня и унизил. Как же ты мог... как мог... я ожидала всего: от полного отчуждения до желания сделать любовницей, но покупать... так самоуверенно и цинично покупать... ты же растоптал меня... только что и... не понял этого?

Руки слегка дрожали, когда я отцепилась от подлокотников и стала торопливо отстегивать от пояса один из двух кошельков, не таких больших и наполненных.

-Вот... - на стол, рядом с солидным кожаным мешочком положила только что открепленный, - это те деньги, что остались у меня после покупки платья, туфель, оплаты услуг модистки. Серьги я не покупала, поэтому здесь довольно существенная сумма.

Подняла голову. Мне нужно было посмотреть ему в глаза:
-Я не возьму от вас ни одной монеты, господин Понирос.

Встала. Он был бледен.

Как все непросто, правда? И как больно...

-Мне... мне, наверное, пора... сэр Орвик.

Я вышла, не дождавшись разрешения покинуть кабинет. Да мне и не нужно было это разрешение. В коридоре снова встретила Лорену. Она что-то говорила, но я не понимала ее речь, доносившуюся откуда-то издалека. Я просто прошла мимо.
Куда теперь? Я не могла больше находиться в этом доме. Я не хотела в нем находиться. Шла, как в полусне, не разбирая дороги.
Очнулась лишь в конюшне.
-Госпожа? Вы хотите, чтобы я приготовил Агату? - Без очень внимательно смотрел на меня.
-Я сама.
Отстранила его руку. Собственный голос казался чужим и далеким.

Я сама.

Работа и привычные движения успокаивали. Агата послушно стояла, пока я готовила ее к выезду. Нет благороднее и преданнее друга, чем лошадь. Разве только собака. Но в моей жизни, состоявшей из постоянных дорог, собаке места не было.
Решение пришло само.

-Госпожа, с вами все в порядке?

Я села на лошадь, и посмотрела на стоявшего рядом Беза. Он выглядел взволнованным.
-Да. Все в порядке. Я буду жить в другом месте, но еще не знаю, где именно, поэтому ты оставайся. Здесь у тебя есть кров и еда. Когда возвратится господин Варрава и оплатит то, что должен, я заберу тебя с собой. А пока... веди себя хорошо, ладно? - я ударила лошадь по бокам и покинула виллу Понирос.

Пять дней спустя
-Госпожа, смотрите, что я вам принес.
Без протягивал большой, необыкновенной красоты цветок. Я была очень тронута.
-Спасибо.
Он приходил на тренировку каждый день и оставался до вечера, помогал, вставал в поединке против Марка, устанавливал тренировочные чучела и ни разу не попытался уклониться от работы.
Он все понимал, мой раб, ставший... другом?
Я вдела твердый стебель цветка в волосы, и Без улыбнулся.
-Пойдем, - мы направились к маленькой площадке, где ждал Марк. - У меня есть просьба. В том сундуке, где остались мои вещи, лежат два платья и заколка, что покупалась к ужину с Безликими. Ты можешь их продать?
-Госпоже не понравилось ходить в платьях?
Я вздохнула.
-Безе, мне нужны деньги. Господин Варрава задерживается, то, что у меня есть - на исходе. Занимать я не хочу. В любом случае, комната стоит недорого, так что на вырученную за платья и заколку сумму мы продержимся еще недели полторы точно, - я слегка похлопала его по плечу.
-Да, конечно, продам, - пробормотал раб.
Он не рассказывал о жизни на вилле Понирос, я не вела расспросов.
Дни проходили насыщенно и в трудах. После тренировок мы с Безом гуляли по городу, он каждый раз умудрялся показывать мне новые улицы и площади, рассказывал интересные истории, связанные с ними, находил уголок, где можно было выпить бокал вкусного вина или чашку чая - в зависимости от настроения.
Болело вечерами, когда я оставалась одна, в комнате на постоялом дворе, и слышала, как внизу кричат, поют или дерутся громкие посетители. Там не было за окном сада, не было запаха моря и не было... Его...
Болело ночами, когда приходила бессонница, и память беспощадно воскрешала то ночь после ужина, то последующий разговор.
А днем было легче. Днем всегда было много дел.



-Марк, я жду удара.
Юноша не шелохнулся.
-Я жду.
-Не могу.
-Я сказала, удар!
Он робко сделал выпад.
-Что с тобой? Соберись.
-У вас.... это...
-Что?
Я не поняла.
-Ну... цветок, - его рука поднялась к голове, изображая что-то похожее на шишку.
-Ах да, цветок, - улыбнулась я. - И что?
-Ну, он красивый, - Марк вдруг покраснел. - Я привык, что вы мой учитель, но вы всегда строгая, а сегодня... красивая... и я не могу...
-О, Санва, - я не знала, смеяться мне или плакать, - Марк, твои соперники всегда будут стараться сбить с тебя боевой настрой. Чем угодно и как угодно. Это может быть амулет на самом видном месте, необычный костюм, громкие молитвы, зеркальные ослепляющие доспехи. Все что угодно, что бы помешать тебе быть внимательным и смелым. Не все поведут себя честно и благородно. Давай будем считать, что сегодня я именно такой противник и пошла на хитрость, что бы сделать тебя слабее. Не смотри на цветок. Смотри на меня и думай только о том, что я - твой противник. Я твой противник, и ты должен меня победить. Соберись.
Он встал в позицию.
-Молодец. Удар!
Снова ничего не последовало. Только на этот раз юноша смотрел не на меня, а на кого-то за моей спиной.
И я медленно обернулась.

...

Лиам Проныра:

Хочу...Дыханье чувствовать...
Душой...Вдыхать твой запах...
Почти терять рассудок...
Шептать...Чуть слышно...
Нежное...МОЯ...И ждать тебя...
В любое время суток..

Ее вопрос застал меня врасплох.
И как мне на него реагировать? Что говорят в таких случаях? Она первая, с кем я настолько потерял контроль над собой. Хвост пришел в движение, нервно метаясь из стороны в сторону.
Она сидела на моей кровати столь прекрасная в своей наготе и внимательно смотрела на меня.
Что сейчас у нее в голове, о чем она сейчас думает?
Я насторожено следил за каждым ее движением. Как она поведет себя в следующую секунду? Оттолкнет или бросится с чем-нибудь колюще-режущим, решив, что хочет в качестве сувенира мой хвост.
Совсем скоро я нашел подтверждение своим словам, а пока:
– Что бы ты сделала, если бы сказал, что я перевертыш?
Я ждал ее ответа мучительно долго, хотя не прошло и минуты. Но мне казалось, что это была целая вечность. В ее глазах, прочесть что-либо не было возможности, в каюте царила полутьма, тишина давила на уши, воздух с трудом поступал в легкие.
– Если б не моя затуманенная голова, ты бы лежал на этом полу или мертвым, или искалеченным, что тебе больше нравится.
С ее словами пришло облегчение. С ней никогда не угадаешь, как она поведет себя. Я почувствовал, как ее рука поймала мой хвост, когда тот в очередной раз прошелся по ее бедру, и запустила в шерсть пальчики, перебирая его. Это было новое ощущение, и я наслаждался им, прищурив глаза.
– Он такой мягкий и шелковистый, – немного приподнявшись, прошептала она у самих губ, – мне кажется, розовый бант будет смотреться на нем очень красиво.
Я немедленно распахнул глаза, насторожившись.
Ее смех и мое рычание смешались в едином поцелуе. В это мгновение снова захотелось быть в ней, почувствовать ее тесноту, слышать ее крики.
– Но все-таки я попробую завязать на нем бант, – и рассмеявшись, спрыгнула с меня. Она меня дразнила, я понял это сразу, но приняв ее игру, гневно зарычал и сквозь зубы прошептал:
– Только попробуй, женщина! И ты еще долго не сможешь сидеть!
Далеко убежать ей не удалось, все-таки моя каюта не располагала к забегу на длинные дистанции, сделав пару шагов, схватил ее и закружил. Ее звонкий смех разлился по каюте. Волосы упали на ее лицо, только глаза поблескивали озорством сквозь редкий просвет, и полные губы в улыбке, которую никогда не забудешь.
– Я согласна, такому мужественному оборотню не подойдет бант, – откинув волосы с лица, она поближе притянула меня к себе и поцеловала. Сама.
– Мудрое решение, – пробормотал в ее губы, – но ты слишком много болтаешь.
Мы вновь оказались в моей постели. На этот раз все было медленно и не спеша.
Не было сметающей все страсти, была нежность, легкая и парящая.
Шанна отвечала на каждое движение, каждое прикосновение. Она была податлива, но упорно показывала характер. Каждая встреча была сражением, были победы и поражения, но при этом каждый оказывался победителем.
Одеяло сбилось куда-то в ноги, Шанна лежала, прильнув ко мне всем телом, по мерному дыханию могло показаться, что она спит, но нет, она кончиками ногтей обводила контуры татуировки на плече, спускающейся к груди и дальше на живот.
Для большинства это был просто замысловатый узор, ничего не значащая картинка, в которой если присмотреться, можно было увидеть танец костра и сияние звезд, оскаленные морды животных и мелькающую тень ускользнувшего воришки.
Точно такой же рисунок был и у отца, мне его сделали, как только я первый раз вышел с ним в путь.
Это была дорога домой.
По порхающему ноготку я понял, что она приблизилась почти к самому острову.
За столько лет я выучил каждый завиток наизусть и теперь мог сказать с закрытыми глазами, что изображено в любой части рисунка.
– Почему ты не сбежала, когда поняла, кто я, не пыталась схватиться за оружие? – я гладил ее по волосам, пропуская их сквозь пальцы.
– Может быть, потому, что я схожу с ума от тебя?
Ее ответ меня удивил. Я ожидал услышать все, что угодно, но никак не это.
– Поэтому ты дважды пыталась меня убить?
– Я не пыталась тебя убить, по правилам ты должен был заслужить ночь со мной, доказав свою мужественность и то, что ты достоин меня.
– Уточни-ка, я что должен за каждую ночь сражаться? – губы сами кривились в улыбке, – милая, так ты меня до свадебного обряда к праотцам отправишь.
– Какого свадебного обряда? – она попыталась оттолкнуть меня.
Лишь засмеявшись, прижал ее ближе. Чего доброго, сейчас огреет чем потяжелее по голове, и ищи ее потом по всем островам.
– Ладно, пока расслабься, мне было интересно, как ты отреагируешь, – тихо зарычав, она впивается острыми ноготками мне в кожу.
– Это прозвучало не смешно, не вздумай больше так шутить,– в ее голосе проскальзывали холодные нотки,– могу и убить.
– Убить? Меня? – с трудом оторвав ноготки от себя, поцеловал каждый пальчик, – да и одна назойливая птица тебе после такого житья не даст.
Наверное это был наш самый длинный разговор за все время.
– Значит мне будут мстить за тебя? – одним плавным движением она оказалась сидящей на мне.
Поднимающееся из-за горизонта солнце осветило тонкий силуэт, кожа казалась еще темнее, чем была на самом деле. Густая копна волос спускалась по плечам, прикрывая грудь.
– Еще как будут, – с озорством улыбнувшись, провожу руками по ее рукам, поднимаясь к плечам и опуская обратно к плоскому животику, задеваю сосок.
Выгнувшись, девушка глухо застонала.
-Я точно тебя убью! – уперевшись по сторонам от моей головы, Шанна начала склоняться ко мне, волна волос закрыла нас от всего света, – за тобой и так уже должок.
– Все свои долги я, так уж и быть, забуду, – приподнявшись ей навстречу, нежно касаюсь губами ключицы.

...

Орвик Беспутный:

Захлопнувшаяся дверь прозвучала выстрелом. Я хмуро уставился на кошельки, лежащие на столе, а в ушах все еще звучали ее слова:
-Я не возьму от вас ни одной монеты, господин Понирос.

Не думал, что так все обернется. Я предвкушал ее радость, довольную улыбку, или хотя бы сдержанную благодарность, А вместо этого мне швырнули деньги обратно. Где я ошибся? Откровенно говоря, я впервые столкнулся с таким отказом. Не могу сказать, что я предложил мало. Она даже не посмотрела, сколько там! А ведь ей нужны деньги, она сама говорила об этом до того как… стала моей. Моей?

Я поднялся из кресла, нервно прошелся по кабинету.
От нее дохнуло таким холодом, что вряд ли могло прийти в голову, будто она когда-то была моей. Впору подумать, что мне все приснилось.
Деньги в моей жизни решали все. Они были средством, они же были и целью. От исхода моих сделок зависели судьбы многих людей, благополучие моей семьи и моих партнеров. Любой вопрос можно было решить посредством той или иной суммы, открыть любую дверь. И чем большей суммой я располагал, тем легче решались проблемы. А теперь у меня есть проблема, которую решить привычным способом не получится.
Но я еще не готов признать свою ошибку. Нам обоим нужно остыть.
Мы вернемся к этому разговору завтра.

А на следующий день я узнал, что Домиинара не ночевала на вилле.
- Что значит – ее нет? – медленно переспросил я у взволнованной Лорены.
Экономка в отчаянии ломала руки.
- Она ушла. Еще вчера. Взяла лошадь и… уехала. Я думала, вы знаете…

Отстранив ее, я устремился вниз по лестницы и, миновав несколько дверей, распахнул последнюю и остановился на пороге. Пусто. Поднятые сквозняком, взметнулись и опали тонкие занавески на открытом окне. В глаза бросилась все еще смятая постель, напомнив о жарких ласках, но я заставил себя не думать сейчас об этом. Подошел к сундуку и открыл незапертую крышку.
- Ее вещи все еще здесь, - обернулся к подоспевшей Лорене.
- Да. Как и ее раб.
- Где он?
- Час назад я видела его в конюшнях.
- Приведи его. Нет, постой, я сам.

В стойлах пахло нагретым деревом и свежей соломой. В тонких солнечных лучах, пробивающихся через прикрытые ставни, танцевали пылинки. Мирную картину завершал молодой парень, занятый чисткой одной из лошадей.
- Это ты раб госпожи эр-Риах? – спросил я, хотя сразу узнал его.
Он перестал водить скребком и поклонился, опустив глаза.
- Да… господин.
- Где она сейчас?
Раб молчал.
- Отвечай, - я повысил голос.
- Госпожа… она поселилась на постоялом дворе… - неохотно ответил он.
- Почему не взяла тебя с собой?
Он снова надолго замолчал, разглядывая скребок в руке.
- Я должен из тебя клещами тянуть ответы?
- Я не знаю.
- У нее нет на тебя денег, так?.. Можешь не отвечать. Странно, что она не продала тебя, раз ей не по карману тебя содержать. Ладно. Продолжай. Если она на острове, то я найду ее.

В последующие несколько вечеров один из моих людей регулярно докладывал мне, что именно делала госпожа эр-Риах в течение дня: куда ходила, с кем встречалась. Она по-прежнему выполняла свою работу, добросовестно обучая Марка. Иногда гуляла в сопровождении раба. Но больше ни с кем не общалась. Очевидно, что возвращаться на виллу она не собиралась. И это была полностью моя заслуга. Я не представлял, как можно заставить ее вернуться. Что пообещать. Да и поверит ли она словам?
Я понял, что время на раздумья истекло, когда получил сообщение о том, что Варрава пришвартовал корабли ранним утром в порту. Если Домиинара встретится с ним, то наверняка не преминет разорвать контракт досрочно. Зная своего брата, не сомневаюсь, что он пойдет ей навстречу. А это значит, что я должен увидеть ее раньше.

Тренировочная площадка на заднем дворе казарм была пуста и безлюдна – за исключением учителя и ученика в ее центре. Обычная будняя тренировка – была бы такой, если бы не пышный цветок в волосах учителя.
Я безумно скучал по ней.
Сердце забилось тяжелыми толчками, мне хотелось выкрикнуть ее имя, подойти вплотную и… Но вместо этого резко бросил Марку, вынимая меч:
- Посмотрим, чему ты научился, мальчишка.
- Сэр Орвик… - Домиинара выступила вперед.
- С дороги!
Я сделал выпад, вкладывая в него всю злость и отчаяние последних дней, и растерявшийся раб еле успел уклониться. Впрочем, надо отдать ему должное – он сумел собраться и даже отразил следующий удар.
- Неплохо.
За несколько недель Марк значительно улучшил защиту и выучил пару новых приемов. Еще немного – и его можно будет выпускать на арену в пару с каким-нибудь новичком.
Я закончил бой, выбив меч из его руки.
- Подними оружие и ступай к себе.
- Может, и меня проэкзаменуете? – с вызовом спросила Домина за моей спиной.
Я обернулся и, медленно оглядев ее с головы до ног, процедил, прищурившись:
- Уже проэкзаменовал.

Это сказал не я. Это сказал самоубийца во мне, который, вместо того, чтобы просить ее о прощении, целенаправленно убивал всю надежду. И как будто со стороны я видел, как мои руки поудобнее перехватили рукоять меча и направили его на женщину, не покидавшую с последние дни мои мысли ни днем ни ночью, заставляя бесконечно прокручивать в голове злосчастный вечер и разбирать по крупинкам ее слова. Но теперь время слов прошло. Только я, она и звон стали между нами.

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Кровь мгновенно прилила к лицу и стало жарко. Невыносимо жарко.
Этот медленный оценивающий взгляд с головы до ног, это "проэкзаменовал", и я почувствовала себя шлюхой. Шлюхой, которой делали проверку: способна она удовлетворять клиентов или нет.

Ты снова меня унизил.
И я вижу, как ты зол. Как сорвался на мальчике.

Острие его меча было направлено прямо на мою грудь. Ну что же...

Вы желаете поединка? Вы его получите.

-Я бы хотела узнать о результатах экзамена, господин Понирос. По какой системе вы ведете свои проверки: пятибалльной, десятибалльной? Или это что-то в виде сложного теста, где оценивается все, начиная от внешности, способности сопровождать сеньора и заканчивая искусностью в интимных ласках?

Меч легко вышел из ножен, и я ощутила привычную тяжесть оружия в своих руках.
В глазах Орвика полыхал гнев, мои были чуть прищурены.

-Так какую же оценку вы мне поставили, господин?

...

Орвик Беспутный:

- Разумеется, только превосходно! - клинки со звоном скрестились. – По всем… статьям. Даже по тем, о которых я и не догадывался! - я еле увернулся от удара. – Вот только у нас с вами маленькая проблема. При всем вашем искусстве… я – не доволен!

Мы отскочили в разные стороны и медленно двинулись по кругу, не спуская друг с друга взгляда.
- В самом деле? – чуть насмешливо ответила Доми. – Тогда у меня для вас новости. – Она прыгнула и нанесла удар, едва не обезоружив меня. – Мне плевать, довольны вы или нет!
- Какое пренебрежение к работодателю!
- Кажется, мы уже выяснили, кто мой работодатель!

Я рванулся на нее, заставив сделать шаг назад, мечи со скрежетом скользнули вдоль лезвий и столкнулись рукоятями. Доми уперлась спиной в ближайшую колонну, и все что нас разделяло – это оружие. Кровь грохотала в ушах, дыхание надсадно срывалось.
- В таком случае… мне хотелось бы узнать… - я сглотнул сухим горлом. – Кто тогда я?

Она молчала, впившись в меня глазами, так невероятно близко, что я видел каждую ее ресницу.
Я качнулся вперед, обрушив на ее губы поцелуй. Злой. Отчаянный.
И он длился вечность. Целых пару нескончаемых секунд, пока она не оттолкнула меня с такой силой, что я не удержался на ногах.

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Это был запрещенный прием.
Губы, которые преследовали ночами, вдруг снова прикоснулись ко мне наяву. Властно. Безжалостно. Зло... Отчаянно...

Экзаменатор несчастный.

И я оттолкнула. Изо всех сил оттолкнула. Он не смог сохранить равновесие, упал, и меч выскользнул из его рук.

-Кто вы, господин Понирос? - начала говорить, приближаясь. - Я вам отвечу на этот вопрос. Вы капризный, самоуверенный, избалованный человек. Человек, для которого на первом месте стоят исключительно собственные желания, и для того, чтобы их удовлетворить, вы пойдете на многое. А, может быть, и на все.

На самом деле я так не думала, я видела, как много он работает и как глубоко любит брата, как тепло относится к Лорене, и в неофициальной обстановке она для него больше друг, чем прислужница. В Орвике было много человеческих качеств, которые вызывали уважение и симпатию, и я была несправедлива, но злые слова вырывались сами, я уже не могла их контролировать, а вместе со словами выплескивалась боль.

-Вы верите в то, что все можно купить и продать, и вы даже не задумываетесь о том, что чувствует человек, когда вы, потрясая своими кошельками, лишаете его чувства собственного достоинства и самоуважения. Вы указываете ему на его ничтожность. А как же человеческая гордость? Вы не берете ее в расчет? А как же честь?

Я подошла к лежавшему на песке мечу и оттолкнула клинок носком сапога по направлению к Орвику.
-Поднимайте ваш меч. Мы продолжаем.

Через мгновенье он был на ногах. Мы снова стояли друг напротив друга, оба уже порядком растрепанные и пыльные.
-Так что насчет чести? Вы признаете, что это чувство может быть присуще не только носителям фамильных гербов?

...

Орвик Беспутный:

- Я немногих знаю людей, готовых биться за свою честь так же, как вы.
- Тогда мне вас жаль, - Домиинара наносила удар за ударом, вынуждая меня отступать. – У вас не слишком то блестящее окружение.
- Уж какое есть, - пробормотал я, едва успевая парировать.- Но должны же вы понимать, что я не рассчитывал… встретить подобную щепетильность… тем более в женщине.
Она вдруг метнулась мне под ноги, мгновенная подсечка – и я снова оказался на песке. Только на этот раз – с мечом у горла. Как раз рядом со шрамом, который она оставила мне в нашу первую встречу.

Доми стояла надо мной в клубах оседающей пыли и тяжело дышала. Из растрепанных волос давно выпал цветок, и выбившиеся пряди обрамляли лицо.
Я хорошо знаю, как именно смываются оскорбления чести.
Давай же.

...