ОСТРОВ ГРЕХА

Орвик Беспутный:

- Нравится? - спросил я, держа открытую коробочку.
Доми дотронулась до жемчужины и улыбнулась.
- Да.
- Хочу, чтобы ты надела.
Она вытащила цепочку и чуть нахмурилась.
- Орвик... она слишком длинная. Ее нужно носить в два оборота?
- Нет, - хрипло ответил я, сел на стул и потянул край ее рубашки из штанов. - Это цепочка на талию. Я хочу сам застегнуть. Можно?

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Это было очень неожиданно и волнительно... Сердце вдруг забилось сильней.
- Можно, - голос отчего-то не слушался, поэтому получилось шепотом.
Он сам вынул края рубашки из штанов, и я почувствовала прикосновение его ладоней к своей коже. Задержала дыхание.
Орвик неторопливо расстегнул пуговицы, затем раздвинул полы сорочки, так, чтобы было видно живот, после чего потянул за завязки, и штаны спустились немного вниз, держась на бедрах.
-Вот так.
Он тоже почему-то говорил шепотом. Некоторое время смотрел на обнаженной участок, а затем взял цепочку. Она была совсем тонкой, и, казалось, звенья легко разорвать. Но это обманчивое впечатление, ибо прочность эллиниума известна всем.
Прикосновение металла к коже заставило вздрогнуть, и я почувствовала, что жемчужинка нашла себе место чуть пониже пупка.
Очень чувствительное место.
А пальцы Орвика пытались справиться с застежкой.
Это было так... интимно, так.... возбуждающе.... что ноги стали вдруг подгибаться, я хотела найти руками опору, но рядом ничего... и надо как-то достоять.
-Орвик, -голос сел совсем, - только ты мог догадаться подарить такое... украшение... и ты... ты неисправимый распутник. Ты об этом знаешь?
Я не видела его лица, но чувствовала, что он улыбается.
Теплые пальцы легли на мой живот, и дыхание сбилось окончательно.

...

Орвик Беспутный:

С тихим щелчком застежка встала на место, цепочка светлой нитью обвила тонкую талию. Очень личный подарок. Очень интимный, его не сможет никто увидеть. Только я.
Она приняла его.
-Орвик, только ты мог догадаться подарить такое... украшение... и ты... ты неисправимый распутник. Ты об этом знаешь?
- Даже не догадываюсь, - пробормотал я, уставившись на жемчужину.

Невероятно красиво. Именно так я себе это представлял.
Медленно провел пальцами вдоль звеньев.
Нет. Не так.

Наклонил голову и коснулся цепочки губами, почувствовав удовлетворение, когда наверху послышался прерывистый вздох. Ладонь в изгиб поясницы, притягивая ближе. И - вобрать в рот дразнящую жемчужину вместе с кожей, покрыть поцелуями вздрагивающий живот.
- Орвик… - в моих волосах запутались ее пальцы. – Меня ноги не держат.

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Я никогда не думала, что однажды позволю мужчине сделать мне подобный подарок. Это как признать, что я стала его. Полностью его. Только его. Без слов, без пылких признаний, без обещаний. Без всего того, чего мы не могли друг другу дать. И веские причины на то были у обоих. Как же хотелось обмануть судьбу, хотя бы на чуть-чуть, вырвать для себя дни. Дни, за которые потом придется заплатить.

Но я согласна. Я согласна.

Его дыхание обжигало, мои пальцы запутались в густых волосах.
-Орвик, меня ноги не держат.
И ... стала опускаться на пол, а его губы скользили по моему животу, груди, шее, пока, наконец, не достигли лица.
Мы целовались жадно и одержимо, оба не давали, а брали. Брали алчно, отчаянно и с каким-то надрывом.
Рубашка полетела на пол, когда Орвик сильно сжал мою грудь. Я торопливо пыталась добраться до его тела.
Это было настоящее безумие, кровь стучала в висках, неосторожные прикосновения причинили боль, и не покидало ощущение, что прощание где-то совсем близко... Я не справлялась со своими чувствами. Совсем не справлялась.
Опрокинула его на себя, и взгляды встретились. Оба замерли, вбирали в себя лица друг друга, словно старались запечатлеть в памяти.
А сердца бешено стучали.
Губы совсем пересохли. От желания. Страсти. Безысходности.
-Орвик, пожалуйста, сейчас...

...

Орвик Беспутный:

К демонам нежность, когда потребность взять ее затмевает разум. Сушит жаждой горло. Совсем недалеко кровать, но чтобы дойти до нее, нужно перестать целовать, гладить, сжимать.
Невозможно.
Первобытное желание владеть, заклеймить, обозначить права – заставляет быть почти грубым. На ее коже остаются алые следы от моих рук и губ. И мне это нравится. Я бы хотел, чтобы она носила их на себе. Чтобы трогала их и краснела, вспоминая. Чтобы думала о моих губах и пальцах – на ней и в ней, о том, что я делал с ней. И о том, что она делала сама со мной.
От стен комнаты отражаются стоны и хриплое рычание, влажные звуки поцелуев и сплетенных тел, движения становятся быстрее и жестче.
Доми всхлипывает, выгнувшись дугой, на моих плечах остаются темные полумесяцы от ее ногтей.
Я хочу… чтобы она… ни с кем не смогла… меня забыть.
Мысль о другом мужчине багровой вспышкой полыхнула где-то на краю сознания и тут же погасла. Потому что Доми вдруг вскрикнула, крепко зажмурилась и задрожала внутри.
Я тоже кричу. Когда врываюсь в нее последний раз, и тоже закрываю глаза, оглушенный грохотом сердца, и ее имя посреди обрывков мыслей... Полное безумие. Это происходит каждый раз, когда я касаюсь ее. Никакого контроля, только желание обладать ею. Услышать, как она выдыхает мое имя.
И я буду последним идиотом, если отпущу ее.

Не выпуская ее из объятий, поднимаю – боги, что за мальчишество, брать ее на полу, - и тяну в постель. Она послушно ложится, что-то невнятно бормочет, обхватывая меня руками. И я еще долго слушаю, как постепенно выравнивается ее дыхание.

Она тихо спит рядом – уставшая, насытившаяся, и, наверное, видит сны о своем Амире. А мне не спится и я, положив голову на локоть, смотрю, как она спит. На разметавшиеся по подушке волосы, которые мало кто видел; на длинные ресницы, почти касающиеся щек; на губы, совсем недавно заставлявшие меня стонать, что, наверное, совсем не к лицу рыцарю, но… С ней я забывал обо всем. Какое счастье, что она не знает о той власти, что имеет надо мной.
Но это ее неведение не продлится долго.
Варрава серьезно обеспокоен: он говорит, что эта женщина околдовала меня. И что недалек тот день, когда я окажусь ее рабом. Такое уже было однажды, только я тогда был молод и глуп. Больше такого не повторится.
Он прав, прав. Надо бежать от нее, пока я еще могу. Необходимо поторопить Эззелина с отправкой даров на Царь Островов. Чем скорее, тем лучше.
При этой мысли в груди появилась неприятная сосущая боль.

Завтра, все завтра.
Я притянул ее к себе – сонную, теплую, жадно вдыхая ее запах – духи, мыло и еще что-то неуловимое, что-то ее… Она, еще не проснувшись, закинула руки мне на шею, позволяя целовать веки, тонкие брови, губы, впадинку за ухом.
Сегодня нет никого важнее ее. И ночь еще не закончилась.

...

Маргарита Сенза Вольто:

Все на свете содержит в себе свою противоположность;
ничто не может существовать без своей противоположности,
как свет без тени, как правда без лжи, как иллюзия без реальности.
все эти понятия не только связаны друг с другом, но и неотделимы друг от друга...

У него красивый почерк: чернильные завитки курсива немного наклонены влево и чуть устремлены вверх. Подъем говорит о силе характера. Эти строки, что льются ручьем сокровенных описаний с ветхого листа на следующий и далее, запечатленная жизнь почитаемого предка. Во мне не только поет его кровь, во мне тысячами палачей шепчет его дар, способность внушения боли, усиленная талантами ветви матери. Жаль, что ее свет и тепло недоступны мне, в большей степени дочери Леонардо и внучатой племяннице Деметрио, управляющей темной стороной внушения. Быть может, это моя ошибка, потому что я стремлюсь развивать то, что, подчиняя волю объекта, на который направлена сила, дает мне власть над ним. А власть я вижу через призму силы, вокруг которой больше жестокости, нежели тепла.
Тепло, забота, нежность – они разливаются в груди и плещутся в глазах лазурным морем любви к своей семье. И в первую очередь к отцу, никак не желающему признавать, что его небесноокая дочь больше не маленькая девочка, которую нужно оберегать от самой себя. Дневник Деметрио дает понять, что он, не сдерживаемый опасениями родителей, в мои годы знал куда больше о своих способностях, изучая и оттачивая их с завидным упорством. Эти знания нужны мне как глоток воды из святого источника мудрости.
- Доброе утро, мое сокровище, - голос Леонардо рвет тишину, отвлекает от жадного танца между страниц и строк.
- Доброе, отец, - я отрываюсь от книги и поднимаюсь для приветственного поклона родителю.
Так заведено издавна, уважение одна из основных колонн, на которых держится понятие семьи. Любовь внутри клана намного шире и многограннее той, что рисуют в своем сознании обычные люди, не склонные к близкому родству, не понимающие глубины наших связей. Это ни хорошо и ни плохо, это на уровне эмпатии абсолютно иные ощущения.
Родитель касается губами моего лба и убирает назад выбившийся локон. От его глаз не укрывается то, что пряди не завивались со вчерашнего вечера и рассыпаются в легкий беспорядок. Стараюсь не смотреть на него, хоть это и глупо, потому что, умело обойдя все стены, он ощущает мою усталость. Не спать всю ночь непривычно. Но это не повод, пропускать традиционный семейный завтрак. К тому же нам есть о чем поговорить, что, конечно же, уже известно обоим.
Отец занимает свое место во главе стола, я возвращаюсь к своему, что по правую руку от него. Стол уже сервирован, не хватает только горячих блюд. Суетливые слуги стайкой птиц влетают с фарфоровыми тарелками и так же быстро исчезают за дверями. Они выдрессированы согласно заведенному в доме порядку.
- Я вижу, дневник у тебя, - произносит отец. – Догадываюсь, кто тебе помог, но не буду спрашивать детали.
Он безупречен. Умеет владеть собой, держать под контролем все эмоции, скрывая их в самом центре лабиринтов непреступной крепости сознания. Но мне удается уловить тонкий шлейф гордости и удивления, которому, увы не нахожу объяснения. Возможно ли, что лежащая на обеденном столе книга идет в разрез с его изначальным планом, согласно которому я не должна была ее получить? Действовать по правилам или обойти их, чтобы достигнуть цели? Конечно же, второе, пусть мне и приходится пообещать взамен исполнение желания, при этом чувствуя себя джином.
- Уверена, подробности ни к чему, - отвечаю в тон его фразе.
- Важнее другое, ты получила ответ на свой вопрос? – встречаю внимательный взгляд старейшины.
- Да, я узнала то, что хотела, - беру с серебряного подноса лукум. – Сладости сегодня необычайно вкусные, тают во рту.
- Привезены из Амира вместе с приглашением от правителя, - будничным тоном сообщает Леонардо. – Ты много читала о юге. Это может пригодиться.
Мой черед удивляться щедрости того, кто всячески стремится ограничить мое передвижение за пределами Гнезда. Мир за стенами таит в себе немало опасностей для тех, на кого велась охота. Травля давно в прошлом, но отголоски страха, что когда-то проросли в наших сердцах, до сих пор напоминают о себе. Всколыхнув воланы юбки, я вскакиваю на ноги, буквально подлетаю к отцу и обнимаю его за шею. Как в детстве. В ответ старческая рука поглаживает по голове, перебирая не стянутые лентой завитки.
- Я не подведу вас, отец, - пламенно шепчу слова благодарности и целую в щеку.
- Я знаю, Маргарита, - и тишина, мишуру слов заменяют эмоции.
Я счастлива. Он знает, что я счастлива. Он счастлив.

...

Эззелин Сенза Вольто:

Это был один из дней, проведенных в работе, бок о бок с Виторрио, мы разбирали, прибывшие с островов записи. Магистра интересовал Амир, поэтому отобрав все что касалось острова он начал свой магический танец, наблюдать за ним было необычайно увлекательно, всегда с самых первых дней, как только он стал меня учить я восхищался его талантом, его складом ума, и невероятной подвижностью мыслей. Способность читать людей, делала из него великолепного тактика. Шахматы, в привычно не доигранной партии стояли у окна, иногда отвлекаясь от докладов, доносов и писем, он делал ход и снова уходил тем самым предлагая мне ответить, привычной черной фигурой. Признаться, остров отверженных с пиратами и прочим навевал на меня тоску, с трудом сдерживая зевоту, перелистываю страницу за страницей, скорее мучаясь мыслями о своей супруге и о том, как поступить с дневником одного из родственников Марго. Взгляд периодически тоскливо падал на клетчатую доску, камень в стоявшем у кресла посохе придавал объем фигурам, без изменений, с обеда учитель не сделал ни хода.
-Амир, Амир, Амир, знавал я одного магистра времени который был неравнодушен к золоту песков- в его голосе тоска, а в руке белый офицер, ну наконец-то ты решил сделать ход, мастер.
- Скорее к бронзе кожи амирянок, учитывая сколько у нас рабынь из тех мест – потянувшись в далеко не самом удобном кресле, пытаясь расправить части тела, откладываю в сторону очередной листок. – дочь Леонардо тоже трепетно относится к пустыне, ты бы видел, как блестели ее глаза от тех старух книг с историями.
- Дочь Леонардо, не так давно ты трепетно и с придыханием произносил ее имя, я уж было подумал, что на тебя снизошло благословение предков, - он все еще крутит фигуру хитро смотря на меня, и он прав любить всех было привычно, но даже во всей общности бывают маленькие частности, позволяющие себе сесть на твою безликую шею и игриво перебирая пальчиками волосы шептать капризы на ушко. Такой до недавних пор была малышка Лулу превосходно вьющая веревки из моего тела и разума, но теперь ее место элегантно заняла Маргарита, дочь магистра Леонардо, и признаться меня это страшило. Ведь ее капризы были куда более дальновидны в отличии от Лукреции.
- Светает, снова просидели всю ночь – аккуратно перевожу тему в иное русло.
- Верно, - он делает ход тяжело опустив фигуру на доску. - Сегодня день рождения дочери, идем она, наверное, уже проснулась.
Две темные фигуры стояли у двери молча, казалось будто они не дышали, а то и вовсе не жили, лишь блики доживающих свою короткую жизнь свечей играли на отполированном металле масок.
-Предки ушедшие, сегодня в день своих именин я прошу вас об одном, верните мне моего братика, не на всегда, лишь только на один сегодняшний день. Тогда я сказала ему что ненавижу его, и он ушел, навсегда, я виновата перед ним…- молилась маленькая девица у себя в комнате тихо шепча слово за словом и плакала. Обе фигуры чувствовали ее боль по-своему, одного била мелкая дрожь, другой же свел плечи под тяжестью проклятья.
-Ты не будешь это делать – тихий сдавленный шепот, кажется учитель догадался о намереньях ученика, - не вселяй в ее голову бессмысленные надежды.
- Она хочет попросить прощения, если ей от этого будет легче жить я сделаю этот шаг, мы оба знаем к чему ведут долгие горестные мысли, и точно не хотим этого для Лу.
-Безумие
- Безумие, светит твоей дочери, на почве чувства вины.
Вечер того же дня.
Шумное веселье на вилле учителя было в разгаре, ровно настолько, что я мог спокойно похитить именинницу, и ее отец сделает вид что не заметил этого. Темной тенью проскользнув мимо стола и музыкантов, склонившись к щебетавшей в стайке подружек Лукреции, обняв за плечи лишь короткое слово.
-Идем.- она затаив дыхание быстро стучит каблучками, любопытство ведет ее и недоумение.
- Куда ты меня тащишь? Это подарок да? – остановившись у ворот, она дергает за капюшон и ахнув прикрывает рот рукой.
- Сандро? Нет это ты Эззелин, прекрати. – малышка сердится чуть взвизгивая на последнем слове.
- Что ? Извини, но разве не об этом ты просила утром – голос громок, он всегда говорил громко и четко, словно смеялся - Нет конечно если ты горишь желанием, провести ночь с вечно мерзнущим и болеющим Эззе , то сейчас мы пойдем в «Вереск», а не в таверну на третьей ступени.
- Куда? – кажется она начала верить, или просто делала вид
- Вниз, тебе шестнадцать, пора познать все прелести жизни сестрица. – я обнимаю ее так как это делал он, за плечи крепко прижав к себе, все правдиво, даже слишком, по иронии судьбы мы были похожи, нет не так как похожи все безликие, с ранних лет живя бок обок мы учились и перенимали манеры друг друга, вот только характер изменить нельзя. Хотя на сегодня я попробую. – Танцы, алкоголь, улыбки, будет весело.
-А плащи, а маски – сестрица прижимается к боку
- Все получиться, я просто буду думать о том, что у моей маленькой сестренки глаза как у ее брата. – обещает иллюзия и все непременно получается, спрятав в кустарнике у входа два плаща и маску, парочка уходит в город и найдя достаточно дорогое заведение устраивается там на остаток ночи. Рубинового цвета вино, сладости и фрукты всего много на столе у молодых людей, они веселятся, за разговорами девушка с золотыми волосами тесно прижимается к парню, многие в заведении уверены что они любовники и только старый хозяин заведения, округляет глаза. Ведь Сандро тут не видели несколько лет.
- Я могу выпить любой напиток? - глаза сестру горят огнем
- Да
- А что первое выпил ты?
- Черная травяная настойка, ее делала кухарка в поместье Эззе, он тогда сказал, что разбил ее, а на сомом деле просто спрятал. Отец долго не мог понять почему на следующие утро я никак не мог применить способность и где второй ученик.
- Ужас – улыбается девушка
- Да - кивнув и отломив ягоду винограда веду ее в общий строй танцевать. Однако настроение меняется и танец строится по нашим правилам.
Праздник заканчивается под утро, как и мои силы в мастерстве иллюзий, но расстроить ее я не могу, пусть сказка останется такой до конца…
Она укладывается, в постель и сонно моргая, произносит то что давно хотела сказать
-Прости.
- Конечно, Лукреция, я тебя простил, сразу же...
- Ты уходишь? Навсегда? – в ее голосе надежда.
- Да, теперь мне не за что держаться, теперь навсегда – губы касаются горячего лба, живой фарфоровой куколки. Она засыпает, когда брат оглядывается на нее у двери.
Иллюзия пала, согнувшись пополам у окна мне оставалось лишь прерывисто дышать от волн боли накатывающей с новой и новой силой. Слезы, вытирая их рукой, понимаю что они алого цвета, перебрал, в очередной раз перестарался, смешок вырывается непроизвольно, неплохой выход избежать сумасшествия убив себя. Кипельно белый платок вытирает собравшуюся в уголке рта кровь.
- Спасибо- благодарность из уст магистра высшее из доступных мне удовольствий - ты едешь в Амир, с Маргаритой, не забудь маску из золота.
- Но…
- Им важен статус.. А визит магистра оный является..

...

Ирбс:

Я взял Мару за руку и чуть с усмешкой слушал ее рассуждения про "Потроха". Как бы там ни было на самом деле, девушку нужно поскорее уложить в кровать - слишком бледное у нее лицо, а мальчишек нужно накормить и переодеть к тому же. Веду себя, как глава семейства...
Брать на себя ответственность за второго мелкого не хотелось, но пришлось. За несколько дней еще необходимо решить, что именно с ним делать. Сейчас я бы не отказался от помощника, на которого можно переложить наблюдение за этой парочкой голодранцев. У меня есть всего несколько дней, чтобы побыть с Марой и нужно провести их именно с ней, а не в делах и заботах о ком-то.
Механически отвечая девушке, и периодически оборачиваясь на ребят, я искал глазами того, кто должен был встречать меня.
Вот невольничий рынок - и без того зеленый от путешествия Ханол приобрел еще большую схожесть со своим зверем, оглядывая площадь испуганными, похожими на блюдца, глазами. Тигр, воспользовавшись его невниманием, лениво когтем распарывал свободно свисающий рукав.
Наконец я почувствовал. Этот пристальный взгляд жег спину не хуже палящего солнца. Демрел. 
Пройдя несколько улиц, мы остановились около фонтана. Мальчишки оглядывались по сторонам, а Мара занималась котенком. Я отошел к старику, который терпеливо ожидал неподалеку.
- Это не она, - опережая его вопрос, проговорил тихо я, пожимая в ритуальном приветствии его крепкую руку.
- Как скажешь, Ирбс. Но ты должен был приехать с одним парнем, а у тебя ватага целая. Еще и девка.
- Не переживай попусту - рыжая скоро уедет, а второй мальчишка тихий. Все остается в силе. 
Я оглянулся на своих спутников - Мара уже оглядывала площадь в поисках меня. 
-  Я здесь. - Я подошел к группе. - Вот, знакомьтесь. Это Демрел, - указал на старика, стоящего рядом. Тот кивнул, здороваясь, и обвёл нас пристальным взглядом серых глаз, неожиданных для темно-смуглого, давно и прочно сожженного загаром, лица. - Он проведет вас на постоялый двор. Я вас догоню попозже. Возьмите две комнаты, закажите обед. Запрещаю выходить с постоялого двора. Если до вечера не вернусь, ложитесь спать. Всем все ясно?
- Ясно, - дружно, на два голоса, ответили мальчишки.
- Как скажешь, Ангрим, - тихо проговорила Мара, измученным голосом.
Девочке совсем плохо...
- Оставляю тебя за главного, - обратился я к Демрелу, отдавая последние монеты, которые словно по волшебству тут же пропали с ладони. - Мара, ты решила где остановимся?
- «Приют путника».
- Согласен. Тогда до вечера, - развернувшись, я пошел обратно в аквапорт.
Надо было хотя бы обнять ее на прощание... Но уже поздно.

Я вернулся на пристань и, увидев портовых мальчишек, описал им внешность Элла. Тот, кто первый прибежит ко мне на постоялый двор с известием о его приезде, будет награжден монетой. Так и пообещал.

Солнце палило нещадно и поэтому знакомый сад и дом, укрывавшийся в тени его деревьев, был долгожданной обителью. На мое удивление Сквир сидел на крыльце.
- Кого я вижу! Как обычно, вовремя!
Он помахал мне рукой и открыл калитку.
- Что же тебя привело в эти края?
- Диковинный запах цветов, которые растут у тебя, конечно же! - я улыбнулся, и прошел в самую тень сада. - Сквир, на улице такая духота, что я предпочел бы сразу пройти в подвал. 
- Ну что же... Пойдем.
Обогнув дом, мы вошли на кухню, на которой хозяйка дома готовила обед, и сразу по лестнице спустились вниз.
Подвал, а точнее место, где Сквир принимал своих клиентов, трудно было назвать темным и сырым. Многочисленные светильники освещали рабочее место и полки, на которых хранились его подделки из камней и дерева.
- Я хочу продать вот это, - на столешницу высыпались украшения из мешка.
- Краденное? - чуть брезгливо протянул друг.
- Ну конечно же нет! На пристани нашел.
- У меня уже спрашивали о таком кулоне, - Сквир разглядывал кулон в виде яблока, искрящегося красным светом сквозь белую кожуру.
- Я знаю к чему ты клонишь. Но они не мои. И расскажу откуда они у меня только тому, кто раньше их видел и терял что-то ценное. Поэтому, если хочешь, ты можешь заплатить сколько считаешь нужным и продать их по своей цене или вернуть.
- Они все такие? Или среди них есть чистые?
Я покачал головой.
- Я против такого, ты знаешь. Возьму все, кроме яблока. Лучше всего ты сам вернешь кулон обладателю. Он даст намного дороже. Приходи через четыре дня.
Я отодвинул в сторону изумрудную сережку - Мара хотела забрать и забыла - но Сквир вдруг подхватил её и принялся внимательно изучать через увеличительное стекло.
- Старая вещь, из дома Маренос, если есть вторая - дорого заплатят.
- Маренос? - уточнил я.
- Да, - деловито сообщил Сквирс. - На внутренней стороне их герб вырезан - сердце на волне. Продаешь?
- Нет, - я спрятал сережку в карман. Еще одна загадка. Моя пара - просто кладезь секретов.  
Драгоценности исчезли с поверхности стола.
- Сегодня ночью тебе все принесут.
- Хорошо. Только мне нужен подарок. Тобою сделанный.
- Что именно ты хочешь?
- Ножной браслет. Для женщины. 
Сквир улыбнулся и прошел в конец зала, вернувшись с чуть слышно позванивающим браслетом.
- Вот это подойдет?
Он протянул мне тонкое перевитие двух змей, у которых глазки мерцали зеленым.

Добрался я на постоялый двор только глубокой ночью. Заглянул в комнату Мары - свернувшись калачиком, она уже спала.
- А вы почему не спите?
Мальчишки сидели за столом в своей комнатушке и играли в карты.
- Мы хотели доиграть!
- Завтра доиграете. Демрел ляжет с вами.
- От него нет толку! Глухой и немой старик!
Что-то сверкнуло в воздухе и клинок вошел по рукоять в стену, совсем рядом с шеей Марка. Чуть сдавленным и скрипучим смехом рассмеялся, казалось, спавший в углу Демрел.
- Марк, я надеюсь, ты извинишься как должно члену стаи. Причем не только за неповиновение, но и за дерзость, причем, дерзость по отношению к старшему, - еле выговорил я от злости. - На ближайшие два дня этот человек, - я указал на старика, - ваше все. Отец, мать, наставник, друг и хранитель. Надеюсь, вы оба это услышали. И если через три дня кого-то из вас не будет в живых, я не только не расстроюсь, но и буду знать, что это ваше собственное решение или глупость.
Круто развернувшись, я вышел из комнаты.
Ноги гудели от ходьбы по острову и нестерпимо хотелось спать. Раздевшись догола, я забрался под одеяло и прижался к Маре. И вновь этот аромат цветов и меда. И вместе с тем нарастающее возбуждение.
Я провел ладонью по бедру девушки - тонкая материя сорочки не давала ощутить бархатистости кожи. 
Мара что-то прошептала и прижалась ко мне сильнее.
Дорожка поцелуев по шее, рука чуть поглаживающая грудь.
- Ангрим... - Тихонько сквозь сон произносит она.
Я резко переворачиваю ее на спину и прижимаю ее руки к подушке, одновременно переплетая пальцы со своими, вжимаясь пахом в ее распахнутые бедра.
Как приятно ощущать ее всю под собой...

...

Маргит Лиска:

Жар губ – на шее, тепло ладони - на груди.
- Ангрим…
Пришёл, наконец-то, - я придвинулась еще ближе, как вдруг оказалась не рядом с Ангримом, а под ним…
- Хочешь побыть моим одеялом? – негромко мурлыкнув, я потянулась за поцелуем, и замерла, ощущая его желание.
Но мне же сейчас нельзя, - пойманной в силок птицей, затрепыхалась мысль. – И что теперь? Отпустить своего мужчину в бордель? – в глазах тут же потемнело от ярости. – Нет, это невозможно. Тогда…
Поцелуй – решительный, долгий. Отбросив последние сомнения, я прикусила Ангриму нижнюю губу, не до крови, но ощутимо – хороший отвлекающий маневр – и, не дав опомниться, прижала к подушкам, оказываясь сверху.
В синих глазах мужчины промелькнуло удивление – не ожидал, Барсик? И это еще не все.
Я вычерчивала губами узоры по груди и животу Ангрима, чуть заметно кусая и тут же целуя, ласкала то дыханием, то языком, и понемногу теряя голову от ощущения своей власти, от того, что предугадываю его желания.
Скользнуть ладонью к низу живота, коснуться напряженной плоти, погладить, и…
- Не надо делать того, чего не хочешь. - Ангрим остановил руку, чуть сжав мою ладонь.
- Если бы не хотела, я бы, вообще, ничего делать не стала, - высвобождаю ладонь и осторожно устраиваюсь рядом. Конечно, в борделе всё сделают куда лучше, я же только читала, как надо – зря дядя некоторые книжки в сундук запирал, замок там паршивый, шпилькой открыть можно. – Тогда спокойной ночи.
- В этом я не был бы столь уверен на твоем месте, - мягкость из голоса пропала. Опять злится? Или ревнует?
- Давай не будем ссориться, - Боги, как же я устала! - У нас слишком мало времени, чтобы так глупо его тратить. Если сомневаешься, могу здоровьем мамы поклясться, что ни с кем ничего подобного не было. Устроит?
- А кто ссорится? Я, может быть, просто хотел поинтересоваться, откуда у тебя определенные навыки! - прохрипел мужчина. - Но раз обсуждать нечего, то давай спать.
- Ты оглох, что ли?! - разозлилась я. – Здоровьем матери клянусь, ты – первый, а навыки – из книжки, которая у дяди Элла в запертом сундуке хранилась. Такая толстая, в чёрной обложке с цветочным узором, «Сад удовольствий» называется. Ты ее, наверно, тоже читал.
Я отодвинулась к стене, подавив жгучее желание огреть Ангрима подушкой, и вздохнула, вспомнив мягкость шерсти под ладонью и ласковое урчание. Да, барсиком он ведет себя гораздо лучше.
- А, да, к слову о матери... ничего рассказать не хочешь? - слишком тихо проговорил он.
- Отчего же, расскажу, - в точности скопировав его тон, ответила я. Правильная тактика: будущего противника лучше узнать заранее. – Рената Маренос, младшая и единственная сестра нынешнего главы дома. Дом принадлежит к знаменосцам Великого Дома Эйвиос, весьма древний, уважаемый и состоятельный. С будущим мужем познакомилась на празднике в честь своего шестнадцатого дня рождения, а на следующий день сбежала с ним, став «паршивой овцой» для своей семьи. Хочешь узнать что-то ещё?
- Исчерпывающая информация. Я спать.
- Спокойной ночи, - я аккуратно отвернулась к стене и тут же стиснула зубы от очередного спазма. Да что такое! Ведь вроде только что всё нормально было. – Мама… - вырвалось с тихим всхлипом.
Почти неслышный шорох и мужчина встает с кровати. Что это? Прыжок?
К щеке прикладывается влажный нос.
- Барсик… - я придвигаюсь ближе, почесываю ирбиса за ухом, и обнимаю, как Снежка. – Мой барсик…
Его тепло накрывает меня, как мамина пуховая шаль, и боль неохотно, огрызаясь и кусая, но всё же начинает отступать.
- Только не уходи, пожалуйста, - уже погружаясь в сон, прошептала я. И последнее, что услышала, было нежное, успокаивающее мурлыканье.

- Пусть сами разбираются, не ходи никуда, - проворчала я, услышав голоса за стеной. Похоже, мальчишки опять не поладили с нежданно обретенным наставником. И, услышав в ответ ленивый мурк, осторожно открыла глаза: вдруг мне вчера приснился тёплый и пушистый сон?
«Сон» лежал рядом, довольно щуря синие глаза, и точил когти о простыню.
- Спасибо, - я чмокнула его в нос и улыбнулась. – Только нам пора вставать.
Судя по солнечному лучу, проскользнувшему в щель между ставен, час был чуть ли не обеденный.
Я соскользнула с кровати и, подхватив одежду, направилась к небольшой дверце, ведущей в ванную – сразу и умоюсь и переоденусь, незачем Ангрима лишний раз искушать.
А когда вернулась, вместо барса на кровати развалился мужчина.
- Я запишу это в общий долг по твоему спасению. Не пошел за тобой в ванную. Я заслужил поцелуй?
- Определенно, - подойдя почти вплотную, я присела на краешек кровати. – Но поцелуй я могу подарить и так, без всяких заслуг.
Наклонившись совсем близко, осторожно коснулась его губ своими – вдруг опять что-нибудь не понравится.
Сильные руки притянули ближе, мгновение - и я снова под ним.
Он стянул верх платья и, проложив дорожку поцелуев от губ по шее вниз, стал целовать грудь.
Осмелев окончательно, я вплела пальцы в пряди тёмных волос, притягивая Ангрима к себе.
Сумасшествие, безумие - с самой первой нашей встречи… ну и пусть, по-другому и быть не может.
Кожа горит и плавится под его поцелуями, с губ рвется стон – призывный, требовательный…
- Лю…
С треском ударившись о стену, распахнулись ставни окна и в комнату с радостным воплем ворвался Снежок.
- Мя! – котенок свалился на стол, выпустив из когтей что-то белое.
Ангрим разомкнул объятия и отстранился, сквозь зубы обещая недотигру самые страшные кары.
Я поспешно вернула на место полуснятое платье и села на кровати - разбуженное тело требовало довершить начатое.
Боги, что же дальше будет? Кто из нас не выдержит первым? - я спрятала заполыхавшее лицо в ладонях и глухо спросила:
- Что он там притащил?
- Кролика, - хмыкнул Ангрим. – Видно, решил с тобой поделиться. Молодой, жирненький. В самый раз для завтрака.
- Тогда его надо отнести на кухню, - поднявшись, я подошла к столу и погладила котенка. Снежок гордо замурлыкал и подтолкнул добычу в мою сторону. - Спасибо, мой хороший, - взяв тушку, я вышла в коридор.
Пышная, как булочка, черноволосая, улыбчивая кухарка похвалила добычу Снежка и пообещала приготовить «так, что пальчики оближете».
В общем зале было довольно людно: кроме постояльцев, попадались сменившиеся с дежурства стражники, подмастерья и торговцы из ближних лавок.
За укромным столом в углу, я увидела Демрела, что-то негромко объясняющего Марку и Ханолу, и подошла поздороваться.
- Мара, - просиял улыбкой Ханол. – Мы уж думали, что-то случилось.
Марк застенчиво улыбнулся: видно, еще не решил, как себя вести, а Демрел осмотрев меня с головы до ног, произнес:
- Передай Ирбсу, пусть спустится. Разговор есть.
- Хорошо, - идя к лестнице, я чувствовала на себе пристальный взгляд старика, словно стрелу, нацеленную между лопаток.
Услышав, что Демрел хочет поговорить, Ангрим сразу вышел, а у меня по спине предчувствием беды прополз холодок.
Снежок, умывавшийся на подоконнике, перепорхнул ко мне на кровать, привалился тёплым боком и замурлыкал. Я погладила котенка и потянулась к лютне. Мелодия потекла из-под пальцев словно сама собой. А следом пришли слова.

..............могучий, грациозный...*
.....................легки шаги, движения упруги
В холодном взгляде расплескались звёзды,
Прыжок неслышен:
..............впитывает звуки,
.....................скрывая ярость смертоносной силы,
..............................неумолимо-вкрадчивая поступь...
Скользнув по шапкам горного настила,
Каскадом к небу
...................... - лунных бликов россыпь:
Сквозь омут ночи в холод белоснежный
Подобно ветру,
.................с ним играя вместе,
Летит мой Барс по выступам прибрежным -
Снежинок танец
........................искрами на шерсти

Мне обхватить бы ласково за шею,
Смиряя рык прикосновеньем лёгким,
Но наблюдаю издали...
............................. не смею:
Он создан быть свободным, одиноким...

Его стихия – горные лавины,
Раскаты молний и азарт погони...
Он не умеет жить наполовину...
И не считает жертв своих...
................................. не помнит...

Мой Снежный Барс...

*Елена Васильева-Сол "Мой Снежный Барс".

...

Сольвейг П. Первый:

Триста лет тому вперед...

Будильник зазвонил как всегда неожиданно. Резко и безапелляционно. Усталое тело отказывалось реагировать на пожарную сирену, поднимавшую по тревоге весь стояк. Вот сейчас бабуля божий одуванчик, живущая этажом ниже, начнет остервенело долбить по батареям, а молодая, нервная мамаша прибежит с разборками в фартуке, небрежно наброшенном на выстиранный ситцевый халатик. Господибожетымой, как же мне все это надоело... Надоело оловянным солдатиком вскакивать с постели, шарнирно плестись в офис, выпрыгивать из штанов, зарабатывая деньги чужому дяде, в последний момент вспоминать, что закончилась страховка, что вчера я должен был быть на ужине у мамы, а бабушка нашла очередную дородную внучку какой-то своей древней знакомой, которая составила бы мне изумительную пару. Мир развитых технологий жмет в плечах постоянно ломающимися лифтами, забитыми мусоропроводами, километровыми пробками, загрязненным воздухом. Человечество научилось только гадить там, где ест и спит, а прибирать за собой - это же высший уровень, мы на эту ступень эволюционного развития еще не вышли. С точностью до минуты... В дверь ломились, грозя сорвать ее с петель, перебивая грохотом почти охрипший будильник. Спать хочется просто убийственно. Износ организма достиг своего апогея и сон уже не имеет того эффекта, который от него ждешь. Не спасает ни холодный душ, ни чрезмерно крепкий кофе, ни рекомендованные мотивации. В конце концов несмолкаемый шум вытаскивает меня из постели, на чистом автомате заставляя плестись в прихожую, распахивать дверь, а там калейдоскоп безликих лиц, сливающихся в одно неразличимое серое пятно. Люди потеряли свои очертания, став безмолвной серой массой. Хотя почему безмолвной? Морщусь от визгливости, едва не переходящей в ультразвук. Да, да... Каждый день одно и то же... Сколько можно... Вызовем полицию... Да делайте, что хотите, только отвяньте - дверь летит в безликую толпу, а я иду в душ, щелкаю кофеваркой, пинаю упавшую с журнального столика книгу, заложенную на двадцатой странице, которую читаю уже третий год. Ежедневный ритуал и вот свист постоянно спешащего города, нажимающего на клаксоны, взрезает барабанные перепонки, заставляя меня ожидаемо неожиданно вздрогнуть и...
... вскочить в постели, тяжело дыша. Да что за демонова хрень?! Мокрые простыни летят в сторону, я в качестве завтрака принимаю тройную порцию гномьего самогона, как называет это адово пойло мой новый механик, опираюсь ладонями о столешницу и трясу головой. Вчера были бесконечно холодные звездные пейзажи и огромные, серебристые птицы без крыльев, что парили в вечной черной мерзлоте, светящиеся лучи и чудаковатые создания, летающие на серебристых птицах. Позавчера была Дикая Охота и в качестве загоняемого зверя выступал ваш покорный слуга. Еще раньше порнографические картины с участием невиданных зверей, морды которых плавно перетекали в знакомые черты и обратно. Вот ужас-то! Но сегодня подсознание выдало нечто воистину новенькое. Интересно, какую магию применяет Варрава, чтобы заставить меня потерять связь с реальностью? Магию крови? Древние давно позабытые шаманские пляски с вхождением в транс? Или это Алоиза раскладывает пасьянс на моих костях? А может это совесть, Сольвейг, решила воскреснуть из небытия и напомнить о том, что нужно быть хорошим мальчиком и не играть чужими игрушками? Какая изумительная мысль! Пожалуй, за это стоит выпить!
Что ни говори, а кататься на чужих кораблях не входит в список моих заветных желаний. Чужие жены - это совсем другое дело, они доказательствами к рассматриваемому делу не подшиваются. Молли была мне нужна не только затем, чтобы подергать за усы расслабившегося Варраву, но и в личных, страшно контрабандистских целях. Корабль столь уважаемого дома не станут перетряхивать на заставах, заглядывая даже в щели в трюме, чего нельзя сказать об Ассоль, а тот груз, который вывозился с острова Юга, ни в коем случае не должен был быть обнаружен теми, кому не следует. Собственная палуба встретила меня холодно, когда мы подошли к моей девочке для перегрузки. Несостоявшаяся в рабынях спутница к тому времени уже наводила порядки в собственном доме, расцелованная в обе щеки с наказом сообщить, если будут обижать. Нет, даже не каждая женщина умеет так выражать собственное презрение к опозорившемуся любовнику, как моя норовистая малышка, едва не всадившая заноз мне в пятки. Было бы из-за чего дуться! Могла бы и приласкать, все-таки опять сейчас расстанемся и неизвестно, свидимся ли теперь... Я ее глажу, а она даже бровью не ведет. Где уж тут спокойно ночами спать, когда от тебя почти отреклась часть твоей собственной души. Да вот только некогда миндальничать, прощение вымаливая. Улыбнется Удача, тогда и поговорим.
А вообще, прогулка была та еще... Когда в очередной раз мы падали, катастрофически набирая скорость, мне начало казаться, что механик Зановорожденного просто псих. Отмороженный. Мимо, восторженно гикая, проносился обмотанный канатами Самир и спустя какое-то бесконечное мгновение мы зависали в воздухе, большей частью своей держась за сердце. Соревнования двух механиков - это круче, чем Арена! Если поставить дело на поток, то можно сколотить баснословное состояние и выкупить к демонам весь этот треклятый мир с потрохами.
К Греху подходим со стороны малоизвестной бухты, опаздывая часа на три, но там народ при своих интересах. Либо забирает сразу, либо топлю на глубине и только их проблемы, как они будут все это выуживать. Тишина - главный фетиш пирата. Никаких тебе лишних переговоров, расспросов, каждый знает свое дело и споро делает. И спустя каких-то пару часов я в последний раз поднимаюсь на палубу танцовщицы, намереваясь оставить ее где-нибудь поближе к пристани, чтобы Варраве долго искать не пришлось. Все-таки возраст уже, не мальчик... Нужно войти в положение. Если он еще не повесился на собственных портянках, то исключительно страстно желает повесить на них меня. Фи! Я категорически против, это же негигиенично! Однако следует признать, что меня это слегка мазохистски, но радует, поскольку жить в последний год стало несоизмеримо скучно, надпочечники едва не атрофировались. Стянув потуже на голове красную косынку, придерживающую отросшие вихры, схожу на берег, распуская ребят по сторонам. Кифер приведет Ассоль точно к условленному времени, а у меня пока есть возможность пропустить стаканчик в замызганной таверне, собирая слухи и сплетни. Глядишь, чего интересного о себе услышу, так ведь и в забвение у народа недолго впасть, если постоянно исчезать с радаров.

...

Варрава Зановорожденный:

На медлительной «Медузе» я не находил себе места. Шарахался от борта к борту, как животное, запертое в клетке, и вглядывался в горизонт, клубящийся сизыми облаками. Ныло между ребрами. Да так, что спать не мог совсем. Все думал о своей девочке, представлял, как чужие руки бесцеремонно крутят штурвал из ценного железного дерева, как гремят по палубе чужие сапоги, как эхом раздаются окрики самозванца с капитанского мостика.
С моего! Капитанского! Мостика!
На этой мысли я начинал пить. Сначала ром, отобранный у первого помощника. Потом ром закончился, и пришлось пить то, что нашлось у механика. Найденное имело мутно-розовый цвет именовалось «вышибалочкой». Название свое оправдывало. После него мне удавалось даже забыться ненадолго тяжелой дремотой.

А тем временем остров Греха становился все ближе. И следовало крепко подумать, что я скажу Орвику. Потому как то, что скажет мне он, представлять не хотелось. Амирские товары, конечно, дорогое удовольствие, но, по большому счету, их потеря не будет чересчур болезненной. А вот потеря Молли… Поганец обвел меня вокруг пальца как мальчишку. Стоило ли доживать до седины, чтобы натерпеться такого позора?

Когда вдали показался Грех, я уже вторые сутки ночевал прямо на палубе. Находиться в узкой скрипучей каюте было просто невыносимо. Поэтому я устроил себе лежанку под фальшбортом, и, как следствие, крик смотрящего услышал первым.

Едва мои ноги коснулись причала, как я, не мешкая, направился к начальнику порта. Через четверть часа я узнал все, что мне было нужно. У Безликих можно достать самый быстроходный клипер, который может только придумать человек. Обойдется это наверняка в безумную сумму, но мне сейчас было не до цены, хоть душу готов прозакладывать.
- Спасибо, старина, порадовал. Смертельно нужен шустрый кораблик, чтобы быстрее ветра летал.
- Было бы желание, Варрава, было бы желание. Ну и возможности, разумеется, - он глянул на меня поверх разложенных карт ветров. – Что, Молли не годится для твоих дел? Разлюбил? – хриплый смех перешел в кашель. – Потому и отогнал за восточный мыс?
- О чем ты говоришь? – по спине пробежал холодок.
- Ты же не думаешь, что старый Флавиос совсем выжил из ума и его можно водить за нос, правда? – он не спеша раскурил трубку. – Не хочешь проводить груз через порт, это твое дело. Но я желаю свою долю.
Я грохнул стулом, вставая.
- Кто видел Молли?
- Винс-бродяга. Он честно заработал свои деньги, которые и пропивает, наверно, в какой-нибудь таверне… У меня везде есть свои люди, Варрава, имей в виду. И если ты и дальше намерен скрывать….

Но я его уже не слушал, скатываясь по шаткой лестнице на улицу. Молли видели на Грехе? Что за хрень происходит? Я знал Винса, он часто ошивался на первой ступени, перебиваясь случайными заработками. Однажды я сдуру взял его в команду, но он не продержался и месяца. Тогда на прощание я ему сказал, что видеть больше не желаю его мерзкую рожу. А теперь я готов отдать все что угодно, лишь бы найти его.

Хлопали двери портовых таверен, мелькали перед глазами длинные барные стойки с изрезанными столешницами, раскачивались на железных цепях тусклые светильники. На тринадцатом заведении я сдался. Бухнувшись на высокий стул, махнул скучающей девице за прилавком, чтоб налила чего покрепче.
Покрепче у них не оказалось, поэтому цежу из глиняной кружки разбавленное вино, даже не морщась. Мне сейчас и такое сойдет, лишь бы горло промочить.

Я еще не успел понять, отчего шевельнулись волосы на затылке, а тело уже напряглось, сердце понеслось вскачь. Да не может быть… а говорят, число тринадцать – не счастливое.
Медленно опускаю кружку на стол, чтоб не стукнула, не звякнула, чуть сдвигаю ножны под самую руку. Теперь тихо сделать несколько шагов, не отрывая взгляда от алой косынки (неужто не мерещится?), - и занять соседний стул, заглянуть в глаза наглые.
- Надеюсь, посадка была мягкой? – даже голос не подвел.

...

Сольвейг П. Первый:

Немного искажая полотно реальности, можно с уверенностью утверждать, что некоторые встречи предназначены самой судьбой. Не знаю, сколько петель упустили подвыпившие небесные пряхи, чтобы исказить свое полотно до степени кривой тряпки, но увидеть излучину издевательской улыбки можно невооруженным взглядом. А если поднапрячься, то можно даже услышать, как они ржут, держась за животы и катаясь по полу, суча ножками. Это какая-то совершенно необъяснимая страсть, другим словом назвать не получается. У меня к этому увальню с глазами прозрачными, как горные озера - горячечная, бредовая страсть. Так и запишите эпитафией на моем надгробии, не нужно будет силиться и изобретать что-то особенное, типа "Мир оскудел с твоим уходом...". Не. Нужно емко и доходчиво "Пагубная страсть стала причиной нашего горя". Не чересчур? А может еще что-то вроде... ммм... дайте подумать... "Трехдюймовые глазки предмета его страсти путем меткого попадания зажгли огнедышащий пожар в его сердце". Ну и что-нибудь про то, что сердце слабое, не выдержало такого накала страстей и ледяного равнодушия... В общем, жертва безответной любви. Да. А судя по тому, как он на меня смотрит - это жертва просто баснословных размеров! Нет, не осталось в людях благодарности, все попродали, купцы бессердечные, во всем ищут выгоду. Нет бы спасибо мне сказать, что я пылинки с его танцовщицы сдувал, груз его охранял, ночей не досыпая, постельное за собой выстирал, а он тут строит мне страшные глазки, как большой и жутко разозленный серый волк девочке из сказки. Знаем мы эти сказки! Сначала лапши на уши навешает, а потом ищи-свищи ветра в поле, неси постреленка в подоле!
Еще немного искажая полотно реальности, можно себе представить на грязных улицах двух оборванных мальчишек. Шелковые кошели падают в подставленные карманы, сорванные цепочки с тяжелыми драгоценными камнями отбрасывают причудливые сполохи в свете костра, озаряющего холодные ночи, разделенная на двоих маковая росинка, башмаки, носимые по очереди, латанные лохмотья. Веселится судьба, подливая своим пряхам в бокалы игристое, терзают нещадно свои скрипки сверчки, складывающие мелодии из свиста ветра и шума воды, падающей с обрыва, летят ледяные колья на землю, белые молнии режут чрево неба, проливая чистую, как хрусталь, пресную небесную кровь. Стучат по крышам домов капли, бередит сны шальной вихрь, срывает покровы с душ, грызет, рвет, себя ранит, роняя черную кровь в самую суть Бездны, отравляя ее, вылущивая, остатки жизни выцарапывая когтями из вечной ее мерзлоты. Не завернуться в лохмотья, не погреть у костра зябнущие руки, не вырвать кудель из скрюченных пальцев, только и остается, что пить из той чаши, горечью давясь. Хохоча. В пику безумным старухам с прялками, хохоча так, что едва не выплескивается выпитая дешевая портовая отрава.
Дальше искажать реальность не станем, а то мало ли, куда занесет. Вдруг в полупьяном бреду грезить начну о том, как прощенье вымаливаю разбитыми губами, ползая в луже собственной крови? От одной только мысли враз пропадает доставшая меня до печенок икота, ни запить которую, ни избавиться никак от нее. Я бы так и дальше икал, если бы тишина в таверне не объявила о намечающемся шухере. Долго же ты искал меня, Варрава. Я-то думал, что скалы прибрежные грызть будешь, глаза до бельм проглядишь, дневать и ночевать под суровыми ветрами станешь, дожидаясь, когда появлюсь на горизонте. А ты вон как... Ни стыда, ни совести у тебя нет, капитан танцовщицы! Вместе с душой выменял в очередной торговой сделке. Что? Нравлюсь? Смотришь-то как... Чуть не поверил в твое равнодушие, не склони я голову набок, открывая взору жадному бешено бьющуюся жилку на шее, манящую яростью, сладкой, терпкой, вязкой яростью взбешенного зверя. Мы же почти одного поля ягоды, мальчик мой... Да не бесись ты так, остуди мозги прежде чем за ножны хвататься. Выпотрошить всегда успеешь, а как же поговорить по душам, пожаловаться друг дружке на злую судьбинушку? Не мани ты к себе звездой путеводной, глаз от тебя отвести не могу. Пусть зрачки вполне себе человеческие, да подмечает Зверь каждый твой вдох, пряный запах лютой ненависти. Не обманись... Не обманись...
- Она вообще у тебя мягкая девочка, не норовистая. В бедрах широковата на мой взгляд, но тут дело вкуса, чего не сказать о твоем механике, - хищно подобравшись, любуюсь тем, как он держит себя в руках, в момент щелкаю пальцами, - Мартин, господин угощает, достань нам бутылочку того, что у тебя припрятано для особых гостей.

...

Варрава Зановорожденный:

Воздух еле проталкивается сквозь сведенное горло, тяжело, со свистом. Вдох, выдох. Кулаки сами собой сжимаются, а глаза против воли жадно шарят по лицу, вбирая знакомые черты. Ведь и впрямь наврал живописец, не особенно то оригинал схож с листовкой.
А время тебя слишком уж щадит, Сольвейг. Ни кудри твои не трогает, ни ухмылку наглую, а вот все ж не такой ты, каким помню.

Странное чувство - ярость. То полыхает пожаром до небес, то через мгновение еле тлеет угольком. Попробуй угадай, чем обернется. Зачем заговорил с ним? Зачем тяну к губам стакан? Давай, еще чокнись с ним. А он и не смущается, салютует мне своим стаканом.
- Ты всегда любил брать мои вещи, насколько я помню. Вот только жизнь тебя не учит, что это плохо заканчивается.
Капризно оттопыривает губу. Мальчишка. Сколько бы ни было ему лет – мальчишка.
- Что ж не живется тебе спокойно? Денег поди награбил столько, сколько и во сне не приснится. Чего ж тебе еще? Меня подразнить? Неплохо у тебя получилось на этот раз, прибавил мне седых волос.

Сгребаю его рубаху, тяну близко, глаза в глаза. Знал бы ты, столько раз я представлял как снимаю с тебя шкуру.
Да я б тебя удушил, паршивца. Медленно и не торопясь.
Да не смогу. Знаю же что не смогу. И он знает. Вон как смотрит.
Смотри же, смотри. Нравится? Умеешь ты сухим из воды выходить. Да только не в этот раз.
- Рад, что все так ловко спланировал, да? Да только вот просчитался ты на этот раз. Ничего я тебе не сделаю. А Безликие… это другое дело. Спасибо скажут, что избавил их от боли головной. Лапки у них цепкие, цепче моих. Сумеют тебя удержать.

...

Сольвейг П. Первый:

Соль-вееейг... Соль-вееейг... Лебединым шепотом тонкостанным, что по волглому утреннему туману, озера гладь устилающему, стелится алыми летними зорями. Берегись, берегиииись... Шепот ласковый, льнет, что шелк к разгоряченной плоти, от дурмана голову прочищая, остужая, перламутром укутывая, от взглядов любопытных укрывая. Задушевный шепот. Замогильный. Стынет кровь берсеркова, не несется сломя голову по венам, болезненными толчками не терзает сердце получеловеческое. Берегись... берегись, Сольвейг... позабудь, позабудь... О Зове, древнем, как сам мир, испещренный морщинами битв, сломанными ключицами гор глядящем на детей своих, пергаментной кожей выжженных пустынь лелеющем искру во влаге жизни. Полустерты из мира легенды, что мертвым языком записаны на стенах подземных пещер, позабыты основы основ, вытравлены из генетической памяти, кислотой вытравлены, не студеной ключевой водицей. Не кажись память бессмертием, не живи в осколках сказок, что в ночь глухую, зимнюю, навьюженную крошкой ледяной в сердцах поселяются, заставляя поклониться трону из ясного льда, тронув вечностью бесконечности немеркнущий свет живых глаз. Позабууудь... позабудь, Сольвейг... сказки древние, шепот старческий. Глупые люди те сказания сказывали, глупые. По наивности мир не уберегли, в объятия ледяные бросили, кровь свою с искоркой голубой ржой пометили. Не гниет та плоть, тлену не поддается. Кровь кипит, обдираясь осколком льда, не удержать даже шепотом, преломленным изгибами белой шеи. Непреложная верность, да вот только кому? Только что кровь и помнит о короне, властнее иных.
Избавь от нравоучений, Варрава. Или не кипит в тебе обида, не горит той искрой, от которой пламя в глазах раздувается? Не шути со мной, капитан танцовщицы, не пугай словами, ничего для меня не значащими. Нет законов для того, кто однажды преступил черту. Не существует слов, способных устыдить бесстыдного. Не сотрясай ты понапрасну воздух. Бей! Бей, пока есть у тебя такая возможность, пока не горят угольями мои глаза, свет твоих привечая. Ноют ребра в местах преломлений, и колени, будто вымороженные вечной той мерзлотой, ноют, скребут, наружу просятся. Головой повожу, принюхиваясь к пьянящему коктейлю человеческого пристрастия играть в опасные для здоровья игры. Остро пахнет потом. Остро и пряно. Наполняется слюной рот. Отвратительный аккомпанемент ароматов: от кружащих голову до тошнотворных. Вон там в углу пьяница, что не просыхает уже несколько недель. Допивает выпивку, по каплям собирая со дна кружек. Прогорклых, кислых, как недоваренный эль, что в них наливается. Мочой несет. Болезненной, нечистой. Немытым телом. Со всех сторон. Отвратительная привычка чистокровного человека опускаться на самое дно жизни и пировать, словно стая гиен над падалью, пожирая огрызки с чужих столов. Ни один Зверь не позволит себе такого. Гонимый, преследуемый, презираемый, в клетку посаженный и забрасываемый камнями беснующейся безликой толпой.
Твой пот сладкий, капитан танцовщицы. Хочешь, расскажу? Острый и сладкий. И я жмурюсь тебе в лицо, наклоняясь ближе, раздувая ноздри, собирая хмельное твое дыхание с полуоткрытых губ. Ты чистый, чистокровный. Презираемый за свою чистокровность не меньше моего. Уважаемый за свою чистоплотность помимо воли. За отзвук берсеркова сердца, что бьется в твоей груди. Думаешь, не слышу? Не слышу, как перемежаются удары, сменяя яростный набат сладкой твоей крови на тягучий бег ожидания? Морщусь только однажды, когда по обыкновению человеческому все денежной мерой измерять принимаешься. Но прощаю... Тебе, пахнущему так остро и сладко, крови твоей, обещающей обжигать горло, шепчущей, манящей. Бей, человек. Голыми руками, а не прутьями железными по клетке. Бей, оглушая ударами своего сердца, а не воплями оголтелой толпы. Бей, опьяняя меня безгнилостностью твоего дыхания. За каждый седой волос, к которому руку протягиваю, намереваясь погладить короткие, жесткие прядки. Жизнь не учит, научи ты по праву старшего, праву сильного, праву правого. Сколько мне еще ждать, когда мне рот в кровь разобьют, пересчитывая зубы? Бей, пока я зубами этими не щелкнул перед твоим носом. Хотя... почему пока? С наслаждением щелкаю, пока в гляделки играем. Без угрозы, скорее ласково так, забавляясь. Еще ниже склоняясь к рваному полотну дыхания.
- Ты сначала сам меня удержи, Капитан. Весь этот год цепь для меня ковал? Да не выковал. Серебра проклятого не хватило. Уж не моей ли косынкой руки мне путать собрался? - резко толкаю в грудь, оборвав вдох, заперев в груди набранный воздух. - Отпусти. Целоваться с тобой я не намереваюсь. Если больше нечем меня уесть, значит, на том и распрощаемся.

...

Варрава Зановорожденный:

Нарывается, да так откровенно, что оторопь берет. Знать бы, зачем тебе это. Искупление грехов в своеобразной сольвейговской манере? Так я тебе не жрец, чтобы грехи прощать. Или просто куражишься, лишь бы вновь по краю пройти, нервы пощекотать? Вот это ты всегда любил.

Все вижу. И как подрагивают уголки губ, и как раздуваются в нетерпении ноздри, втягивая воздух между нами, и как сжимаются зрачки в узкую щель в прищуренных глазах. Одно моргание, чуть более долгое чем нужно – и снова зрачки как у всех. И отражаюсь в них как в зеркале. Давно в него не смотрелся. Интересно, видит ли он себя в моих глазах?



Молчу. В самом деле, как я собрался тащить его к безликим? Цепи нет, это он верно подметил. Тащить его на плече как томную одалиску? Так для начала его вырубить надо. Кошусь на стоящую рядом бутыль. Нет, не пойдет. Башка у Сольвейга всегда была крепкая, а с годами, наверное, крепче стала. В отличие от совести. Всегда я ее один за двоих таскал. И кошельки, у вдов срезанные, бывало, назад приносил.

- Прямо вот так и распрощаться? А где же братские объятия? Где радость долгожданной встречи? Выдумать такой предлог, чтобы повидаться со мной – и все впустую! Неужто насмотрелся? – ладно, хватит ерничать. – Я не хочу твоей крови. Знал бы ты, как я мечтал о ней…. А вот поди ж ты – не хочу теперь. Беседа с Безликими – это, конечно, не воркование с красивой девушкой. Но я вовсе не думаю просить их о твоем наказании. А хочу я… - сглотнул, понизил голос, - чтобы ты подумал об альянсе с ними. И о вооруженной поддержке… в случае необходимости. Чем тебе не опасная авантюра?

...