ОСТРОВ ГРЕХА

Сольвейг П. Первый:

Да он, верно, шутит. Или издеваться изволит... Другого не дано. Так и замираю, разглаживая смятый ворот, недоверчиво глядя на него. Нюх подводит? Так я не поленюсь, подтащу его той же манерой поближе, внюхаюсь тщательней, остатки запоя разыскивая. Пил... Как есть пил. Всю дорогу. Но не до алого тумана, не до выпяченной печени, не до разлетевшегося в щепки запора в мозгах, когда нет уже пути назад. А может я переборщил? Два месяца перед праздником Амира, на который меня поволок Кифер, силой затащив на Ассоль, я не очень хорошо помню. Скорее, не помню совсем. Может, я где шаткой походкой дорогу кому перешел? Не тот угол пометил? Не в те ботинки нассал? Зверь не пьет. Зверь не травит себя добровольно. В такие моменты он уходит, ворча, вглубь, сворачивается болезненным, пульсирующим клубком, и замирает в ожидании, когда придется лечить данное на двоих тело. Его разум - незамутненное сознание. Человеческая половина слаба, но ей это прощается. За те непередаваемые ощущения выходящего из запоя перевертыша, когда даже опиум оказывается бессилен. Только вот меня сейчас мысль посетила - а я вообще завязал? Или все это было маревом отравленным, воспаленными остатками разума, наркотическим дурманом? Щупаю такого реального Варраву, по щеке похлопываю... Да к демоновой матери! Если кто когда и сведет меня безвременно в могилу, так это вот этот субъект, планирующий мою жизнь, а не отказавшие почки.
Искренне говоря, мне даже и ответить-то нечего. Вот так просто? Взять и ступить на скользкую твою дорожку? Все могу понять - я увел твой корабль, где-то творил на нем непотребные дела, сапогами своими немытыми палубу осквернял, руками, которыми почесываюсь в разных местах, за штурвал брался. Да нож мне под ребра. Или вспороть от паха до горла одним точным резким движением. Дорисуй к ухмылке моей наглой бантики в районе ушей. Точным движением мимолетно шею незащищенную погладь, выпуская наружу кровь мою порченную, черную, как подгнившая моя душа. Затянувшаяся пауза верно расценивается пышной красоткой Лаурой, чью свежесть только-только тронул ветерок увядания, разъеденного вольным образом жизни. Наклоняется ниже, демонстрируя тем, кто сразу не разглядел, сочность девичьей груди. И рука-то как двусмысленно по бутылке соскальзывает, будоража воображение, рисуя картины ловкости загрубевших от тяжелой работы ладошек. Совести у меня нет. Это доказано не единожды. Гораздо больше подпревших прелестей потасканной бабенки меня интересуют кристально честные глаза собеседника. Лаура обижается, излишне резко разворачивается, взметнув подол, выискивая взглядом более благодарную публику, заставляя меня скривиться.
Меня совершенно не волнует повисшая тишина. Я ее и растянуть на подольше могу, выбивая пробку из бутылки и наливая до краев бурое, прошлогоднее вино, слишком сладкое, чтобы высоко цениться, слишком сильно оскверняющее благородный вкус высших мира сего. Бурда. А для нас сойдет. Ничего, что не лезет в глотку, ничего, что желудок скручивает от отвращения, все равно допью. Заглушу это странное ощущение враз ныть принявшихся внутренностей. Лучше бы и вправду выпотрошил да бросил подыхать, как собаку, за углом этой вшивой таверны. И упрека в затухающих глазах бы не встретил. По законам мира, которые понимаем мы оба, а не по тем, которые сейчас пытаешься вменить ты мне. Горсть медяков? Кус заветренного мяса? Плесневелый хлеб? Что считаешь ты достойной платой за правду твоего мира? Неспроста преломилась свирель, всю сознательную жизнь носимая у груди. Домом Понирос разыскивается... Разыскивается. Для чего? Захотелось подергать за ниточки мальчишку, что смешно всплескивает руками? Поиграть в вершителя судеб? Такова цена за мою голову, положенная предприимчивым дельцом. Марионетку ищешь. На зеленое сукно фишки летят, а ты еще не сделал ставку. Прикормить решил, приручить. Только забыл ты, верно, что сколько Зверя не корми, а он все одно - во сне песню свободы слышит и кровь его вскипает невыносимо, заставляя вцепляться в горло хозяину и рвать его на куски. По глазам моим видишь ответ, но я дам тебе еще немного времени, чтобы продумать следующий ход.
- И во сколько же сейчас оценивается свобода? - лениво откинувшись назад, шлепаю по заднице проходящую мимо Лауру.
Не виновата девочка, что претят мне игрушки, в которые уже кто-то когда-то играл. Не виновата, что не размениваюсь на мелочи, которые иными за сокровища принимаются. Не виновата, что не звоном монеты меряю жизнь, а свистом ветра в настороженно приподнятых ушах. Не виновата в том, что нет в этом мире места для перевертыша иного, чем другая сторона закона. Ей и толики внимания хватит для того, чтобы расцвела улыбка на привлекательном еще совсем недавно лице. Чтобы загорелись румянцем щеки и заблестели глаза. Искренне, слишком искренне для того, кто чует ложь, кто привык к ее привкусу.
- И, что самое интересное, что с этого поимеешь ты, бывший авантюрист?

...

Варрава Зановорожденный:

- Тц-тц-тц… - головой качаю. – Как была у тебя, Сольвейг, привычка заглядывать в чужие карманы, так и осталась. Неймется тебе. Не то алчность гложет, не то обида, не то подозрение, что тебя обделить могут. Так я скажу, что поимею с этого. – Откидываюсь назад на шаткой скамье. – Ни-че-го. О, вот только не надо щуриться недоверчиво. Если бы мозги твои не туманило видение золотых гор, проплывающих мимо твоих карманов, ты бы наверняка сообразил, что мне от твоего согласия только беда. Авантюристов бывших не бывает, знаешь ли... Я же поручаюсь за тебя перед Безликими. Ибо сам тебя за белую ручку привожу. Смотрю им в темные прорези маски и уверяю, что вот этот парень – не подведет. Что прекрасно подходит в качестве союзника и непременно встанет на их сторону в случае…

Осекаюсь. Слишком много ушей вокруг. Не самая многолюдная таверна, а все ж не стоит направо и налево трепать о перспективах. Тем более, не такие уж они и ясные.

- … в случае необходимости. А чуть что не так - мне же и отвечать.
Кривлю душой, разумеется. Выгоды для меня есть, и немалые. Во-первых, торговля с Грехом и мои собственные караваны будут в безопасности, если этот прохвост будет на виду. Во-вторых…там же, где и во-первых - он будет на виду. У меня будет возможность быть в курсе его дел. А вот этого мне бы этого хотелось, неожиданно сильно. Можно понимать это желание как угодно, исходя из того, как называть моего собеседника. Любимый враг? Ненавистный друг? Название не изменит сути одного хорошего правила: держи друзей близко, а врагов – еще ближе.
Есть и еще одна причина. Дом Понирос сильно зависит от поддержки Безликих, и чем прочнее их положение, тем реальнее шансы наши пробиться в Совет Десяти. Трону не интересны слабые партнеры. Другое дело, что конкретно этот пират, мягко говоря, мало интересен семье Сенза Вольто. Не того полета птица. Но оповещать об этом Сольвейга прямо сейчас я не не собирался.

Всех вместе этих причин достаточно, чтобы спеленать пирата как младенца, заткнув ему рот его же косынкой, и тащить волоком в «Черный Вереск».
Но, нет, нет… решение должно быть добровольным.
- О, тебя, конечно же, туманные обещания не интересуют. Тебе интересно вознаграждение в количественном выражении, верно? Только ты ведь понимаешь… - наклонился ближе, сдерживая улыбку, - что это уже фактически означает согласие. Потому что сумма – как предмет обсуждений и торга - вторична.

...

Сольвейг П. Первый:

Проступают на белом полотне причудливые тени. Изгибаются ломко, хрустко, острыми локтями говорят о плавности жизни, худосочные коленки высоко задирают, на откуп искушенному зрителю, на потеху разношерстой толпе. Время! По щелчку пальцев слетают колпаки, увенчанные звенящими бубенцами. Драма, разворачивающаяся на выстиранной простыни, захлебывается в рукоплесканиях. Овации! Овации! Какое чудо, чудо из чудес - смотреть на хрупкие фигурки, изображающие политическую сатиру, затерявшуюся за незначительностью сотканных полумраком теней. В узкой комнатушке при свете тлеющих лучин убористо расписывается на дешевых свитках судьба мира, вьются филигранные паутины, заполняя углы над престолом. Какая непередаваемая ирония - пьеса, написанная голосом нищеты. Упоительная безнаказанность ослепшего от блеска чужой жизни общества, мнящего себя живым. И никто, никто и никогда не догадается, что в остроконечности этих колпаков собрана реальная картина мира - таким громким был смех, таким восторгом был наполнен вздох, таким ярким показался дневной свет, что защипало глаза от непрошеных слез. Ослепленные, мы не видим того, что творится у нас под носом, принимаем алые круги в глазах за ожоги. И готовы слепыми котятами тыкаться носом в любую протянутую ладонь, не знакомые со вкусом собственной крови.
Время! Я забываю про пустой стакан, зажатый в руке, с приоткрытым ртом внимая разыгрывающемуся спектаклю. Меня уже практически покинула уверенность в наличии у одного конкретного индивидуума чувства юмора. Буквально - заглянуть с недоверием в излишне честные глаза и можно ставить точку. Не знаю. Не уверен. Не могу сказать, что меня больше поражает - чистосердечное предложение добровольно закрыться в клетке изнутри или собственное несоответствие воображению этого парня. Мы вообще сейчас об одном и том же говорим? Того и гляди раздастся скрежет разваливающегося на кусочки мира, который срочно необходимо сжать ладонями и попробовать удержать расходящиеся швы. Милый, окстись! У меня не хватает чувства такта даже на то, чтобы шерсть на загривке встала дыбом при упоминании Безликих, а ты ждешь от меня восхищенного блеска в глазах и жажды наживы. Может, все-таки издевается? - флагманом надежды тлеет во мне последний островок адекватности. Что, говоришь, мы имеем? Предложение вписаться в политический переворот и теоретически теплое местечко при переделе мира? Только я-то тут причем? Будь у меня еще немного времени, я бы обязательно расспросил его о том, как он себе представляет наше ближайшее будущее. Диверсионная деятельность по внесению сумятицы в ряды противника с целью этого самого противника деморализовать еще до начала военных действий? А может просто напьемся сейчас до зеленых тритонов и пойдем подкупим кого-нибудь, способного элементарно защекотать весь правящий дом до смерти, чтобы не мучились, бедные? А как иначе мне реагировать на то, что меня явно считают кем-то вроде придурковатого племянничка Тути, которого при рождении уронили?
Другой вопрос состоит сейчас в том, за каким раскаявшимся демоном меня Варрава награждает такой информацией. Полагает, что затянул поводок и я теперь совсем никуда не денусь? Обложил таверну верными гетерами, переквалифицировавшимися в амазонок, с мечами наизготовку, чтобы я только шмыг за порог, а мне раз и голова с плеч? Выписал себе личного охотника, кукующего сейчас на пресловутом пороге кабака в ожидании моего явления? Чего ты добиваешься, пичкая меня отравой недоговорок, позволяя домысливать несказанное? Нет, все-таки он самого паршивого мнения о моих умственных способностях. Ну и ладно. Без обид. Я пользовал его девочку, он мои мозги. Все по-честному, раз уж зубы мне никто не выбивает. Изощренная месть! Восхищенно загораюсь секундным восторгом. И все же. Расставлять точки, запятые и восклицательные знаки придется. Раз намеки игнорирует, скажем прямо. Вот прямо встаем и говорим.
- Отдаю должное, цены тебе нет в промышленном шпионаже. А вот вербовщик ты все-таки посредственный. Не учитываешь психологических нюансов особей, привлекаемых к труду на благо отчизны. Я тебе напомню, раз ты забыл - у меня нет намерения сдохнуть в собственной постели, окруженным стервятниками-наследниками, подливающими отраву в стакан воды.
Нет, я не питаю напрасных иллюзий и знаю, что судьба мне быть распятым на палубе моего корабля, глядя в сверкающее чистотой умытое недавней грозой небо. Отыгрывая везение у пропитанной древним знанием колоды нужно быть готовым к цене, которую тебе назначат. И я не намереваюсь бегать от судьбы, закатав штанишки повыше.
- Меня не интересует стоимость клетки, даже если она отлита из чистого золота. Но дам тебе бесплатный совет - будь осторожен на выбранном поприще, ведь на этом месте могу оказаться не я. Не располагаю больше временем, извини, друг, в другой раз потолкуем подольше. Ведь мы свидимся, правда? - не следую его примеру и не сдерживаю улыбку. - Мы обязательно встретимся, капитан танцовщицы, ведь мне нужно научить тебе фокстроту.

...

Варрава Зановорожденный:

Совершенно некстати хочется неприлично заржать, припомнив присказку про плохого танцора. Но – мне же вроде как отказали, поэтому смеяться будем потом.
- Ты же знаешь, Сольвейг, я танцую только с Молли, и не люблю, когда с моей девочкой танцуют другие. Советую запомнить. А в танце втроем… есть риск отдавить кому-то пальцы.
Поднимаюсь тоже на ноги. Надо же… а мы с ним одного роста. Не замечал раньше.
- Что до твоего совета – увы, пропадет впустую. Это было исключительное предложение, рассчитанное именно на тебя. Никому другому я бы не стал его делать. Жаль, что ты его не принял.

Мне жаль, да. Но на его месте я бы тоже отказался. Кто ж променяет вольные хлеба на шелковые путы? Я уже и не помню – как оно бывает, когда не нужно ни о ком думать, ни на кого оглядываться, и ось мира – это ты сам, вертись вокруг меня все! И мелькают хмельные дни в безумной карусели, и кажется, надо лишь чуть поглубже вгрызться, покрепче ухватить ускользающую суть – и будешь счастлив, навсегда, навечно, и никому ничем не обязан. Только долги – их не всегда можно кошелем тугим померить. А самые тяжкие из них – взятые добровольно.

- И раз уж дело у нас дошло до советов… позволь и мне дать тебе свой.
Шаг к нему, сгрести в объятия, руки его к бокам прижимая на всякий случай, знаем мы эти стилеты в рукавах. И – тихо, в ухо, прикрытое косынкой:
- Слушай… - дернулся. - Да слушай же. Держись. Подальше. От судов дома Понирос. Потому что Орвик… с тобой пить в таверне и беседы вести не будет. У него долгов перед тобой нет. Понял меня? - Разжимаю руки, в глаза заглядываю. И ничего в них не вижу. Наваливается смертельная усталость. – Иди с миром, Сольвейг.

Отвернувшись, падаю обратно за стол. Грубо оструганные доски являют свою сердцевину с потемневшими сплетенными волокнами. Вот так же переплетаются линии судеб, вяжут причудливые узоры, разводят врозь даже скрученные воедино нити. Пусть. Пусть плетутся как угодно. Лишь бы не обрывались.

...

Сольвейг П. Первый:

Эпилог

Мир изменчив. Возможно когда-нибудь он изменится до такой степени, что моя кровь остынет до температуры родника в Зачарованном лесу, но сейчас меня необыкновенно веселила мысль о том, какую свинью непередаваемых масштабов подложил Орвику его названный брат. И ведь должен же был догадаться, глядя как моя улыбка из просто ироничной становится издевательски обаятельной, с ямочками на щеках. Ничего не могу с собой поделать - когда у меня перед носом машут красной тряпкой, мне сразу одна забава вспоминается. В народе танцами с разъяренными быками именуемая. А что еще нужно, чтобы чувствовать себя живым? Хождение по острию меча - это профессиональная забава пиратов, суть и соль их жизни, острая приправа к свободе. Есть тонкости и нюансы в размеренной жизни честного человека и есть то, что заставляет переступить черту. Не бездумный авантюризм, не вырождающийся ген борцов за справедливость и равновесие мира, не жажда острых ощущений. Жизнь, полная терпкого вкуса воли. Не потому ли перевертыши стали изгнанниками мира, нежеланными гостями, ночными тенями, скрывающими собственную суть от честного взгляда тех, кто мнит себя искрой мира сего, чтобы не приведи Бездна, не оскорбить их пресное существование одним своим видом? Зверь не умеет подчиняться. А это слишком сильно оскорбляет достоинство тех, кто ежедневно преклоняет колени. Напоминание. Постоянное обжигающее напоминание о собственной слабости мягко переступает лапами по прелым листьям, крадет воздух мира, упивается дождевой водой. В этом разница между нами, капитан танцовщицы. Дернув меня за усы, ты не рассчитал, что я приму вызов. Приму так, как требует того закон. Не ведаешь ты, что творишь, не руки мои следовало сдерживать, ток крови перекрыть. Вот здесь, где кожа тоньше всего, где беззащитно и горячо бьется жилка, выдавая звериное возбуждение. Дому Понирос по законам охоты придется обновить мои портреты и найти для этого настоящего художника, чтобы не только беглые рабыни могли узнать в общих чертах того, над кем занесли они свой меч.
И ухожу. Туда, где меня ждут. Та единственная, что ждет меня любым, в праздничном убранстве ли, в рубище ли. Принимающая таким, какой есть, без ограничений, без наивной надежды изменить суть вещей. Пока есть в этом мире тот, кто тебя ждет, не стоит гневить судьбу, отрицая бесценность ее даров.
Мир, опутанный меридианами сосудов, параллелями судеб, гулко бьется в груди. А под ногами снова лежит дорога.

- Красиво... - тихий задумчивый женский голос.
- Мир вообще удивительно прекрасен, Ассоль, - отвечает ее капитан.
Их снова было двое. Двое, что парят с облаками наравне, подставляя лицо дождю. Двое во всем мире и против него. И это казалось единственно правильным.
Не обманула колода в пергаментных руках бродячего народа, шелестом карт шептавшая, что никогда он не будет одинок.
Перламутром расстилалось небо, распахнувшее свои объятия. Лебединый шепот, ревущую кровь остужающий, и опьяняющий простор.
На мостике застыла одинокая фигура капитана, живущего в согласии со своим Зверем и никогда, никогда не ощущавшего себя одиноким.

...

Ирбс:

Не к добру, когда тебя зовут по утру, а ты не евши и не пивши.

Я подошел к столу, за которым сидел старик с мальчишками. Повелительным жестом, махнув юнцам, он отпустил ватагу во двор. Уже натаскал...

- Ирбсариан, мы не первый год знаем друг друга, - Демрел уже давно перестал быть моим наставником, но такое вступление предвещало неприятности, - и я никогда раньше не видел, чтобы ты так себя вёл. Перестань на эту рыжую смотреть, как голодный – на тарелку с едой. Возьми ее и успокойся. Надеюсь, ты не забыл, что у нас здесь важное дело, для которого нужна ясная голова?
Я опустил руку в карман и еле слышно звякнули змейки на не подаренном браслете.
- Не забыл. Ты же сам хотел, чтобы я остепенился? Так что же теперь? Выбор мой не нравится или что?
- У меня есть свежие новости, - спокойно произнес Демрел. - Клио уже сообщила всей стае, что вернувшись, ты официально объявишь ее своей парой, чуть не загрызла Росану, когда та посмела в этом усомниться, и шьет себе роскошное платье.
Чертовы женщины....
Я поднял взгляд от пола и хмуро посмотрел на старика. Что именно ему от меня нужно?
- Стая выберет то, что лучше для нее, а не для меня? Еще недавно ты был против их обоих, а сейчас заставляешь выбрать? Пусть перегрызутся, если им так угодно.
- Не думал, что придется напоминать, но это ты должен выбрать то, что лучше для Стаи. Ирбсариан, если Клио потребует поединка, то твоя девочка будет мертва через минуту. Оставь ее, пока не поздно. Она – всего лишь человек и никогда не сможет стать полностью нашей, да к тому же слишком молода для тебя.
- А если его потребую я? То выживет ли Клио? - Воздух вышел из легких чуть с слышным рыком.
Еще этого не хватало! Ведь старик прав во всем. Чуть нахмурившись, он ждал моей покорности.
- Я был неправ, отец, прости. - Я чуть поклонился ему. - Как лучше для Стаи, все верно. Это увлечение не принесет сложностей, обещаю.
Он удовлетворенно коротко кивнул.
- Верное решение. Ведь ты еще хочешь стать Отцом воров на нашем острове. Да и на Празднике ей не выжить, сам знаешь, - и вдруг весь обратился в слух. – А она всё понимает даже лучше тебя. Слушай.
Стены для чуткого уха перевертыша – не преграда и шум постоялого двора исчез в звуках лютни и голоса Мары, рвущего душу:


"Все понимают лучше меня что происходит! Вот только помочь никто не берется почему-то", - зло подумал я и отодвинул от себя тарелку с нетронутым жарким.
- Я пойду, если у тебя все. До вечера.
Поднялся по лестнице и открыл дверь в комнату. Ириска, испуганно пискнув, отполз от хозяйки и юркнул под подушку – снаружи остался только хвост. Мара опустила лютню на одеяло и встала. Подошла ко мне и молча обняла, уткнувшись лицом в грудь.
- Ты ведь все понимаешь верно. Я должен вернуть тебя семье и ты не можешь отправиться со мной. Мне нужна ровня, такая же как я, - я говорил и прижимал ее сильнее. - Но ты знаешь... Я бы тебя оставил здесь, растить нашего ребенка...
Мара отстранилась, ловко вывернувшись из моих рук, и отступила назад:
- Чтобы однажды кто-нибудь из уличных приятелей объяснил этому ребенку, что он – ублюдок, а его мать – подстилка женатого мужчины? – она рассмеялась зло и жёстко. – Благодарю за щедрое предложение, но я не могу его принять. У нас, менестрелей, детей принято рожать от законного мужа.
Я выдохнул.
- Так выходи за меня...
- Сначала ты сказал, что тебе нужна ровня, а теперь предлагаешь мне выйти за тебя. Может для начала определишься, кто тебе нужен? – Мара отвернулась и подошла к окну, а с кровати в мою сторону донесся негодующий вопль: Ириска выбрался из-под подушки и метнулся утешать хозяйку.
- Иди-ка, погуляй, - я подхватил негодующего тигра за шкирку и выпустил в окно.
- Мара, - я легонько провел рукой по ее волосам, обнимая со спины, - ты же мне просто не оставляешь выбора...
- Не надо, - плечи под моей рукой каменеют, а голос спокойный, даже слишком. – Человек – не пара для альфы, я знаю, и давай на этом закончим. Я сегодня же переберусь в другую комнату.
- Нет, так не будет, - я встряхнул Мару и развернул к себе лицом, - куда и когда ты переберешься, решу я сам. Не хочешь по доброму, будет по-моему все равно. И вообще, не вполне уместно так себя вести - и не то что сейчас, а вообще. Хочешь к мамочке - пожалуйста, но я приставлю к тебе своего человека, буду контролировать каждое твое перемещение и все равно ты станешь целиком моей. Или хочешь на Остров, где захлебнешься в собственной крови? У тебя есть выбор, можешь им воспользоваться.
- Ангрим, ты ровным счетом ничего не понял. - Мара вздохнула. – Я не могу быть твоим уязвимым местом, и тем более – причиной твоей смерти. Ведь, наверняка, есть желающие избавиться и от тебя, а твоя связь со мной будет очень хорошим предлогом. Так что, дождись дядю Элла, передай ему меня, как собирался, и поезжай к своей невесте. А теперь пусти, я еще не завтракала.
- Весомый аргумент, но мы не договорили еще. Насколько я понял, ты решила вернуться к своей семье, так? Забудешь про все и просто так вернешься к своей обыкновенной жизни. Этого ты действительно хочешь? Или чего, Мара?
- Лучше уж так, чем остаться здесь и однажды открыть дверь посланцу, который со скорбным видом сообщит, что тебе всадили в спину стрелу с серебряным наконечником, из-за того, что в твоей постели оказалась я, а не избранная Барса. Я хочу, чтобы ты жил.
- Если это все, то я не вижу причин расставаться. В спину может прилететь что угодно и когда угодно, если тебя успокоит такое известие. Только я бы хотел, чтобы ты отделяла себя от моих дел напрямую.
Мара чуть-чуть улыбнулась:
- Я не принадлежу к твоей Стае и не собираюсь вмешиваться в дела, касающиеся её. Меньше знаешь – крепче спишь.
- Прекрасно. Так что там с моим предложением пожениться?
- Можно, - она сделала паузу, - сначала поесть? А еще лучше – отложить на пару дней.
- Поесть можно и отложить, - улыбнулся я, - а вот отложить мой вопрос нельзя. Ты хочешь, чтобы я тебя в третий раз замуж позвал?
Я слегка лизнул шею девушке и провел пальцем по еле видному крестообразному шраму.
- Ведь ты и так моя. Ты же моя пара... Ты сможешь быть только со мной... И вот еще, - я достал браслет из кармана и опустился на колени перед девушкой.
Чуть слышно звякнули змейки, загадочно мерцая в дневном свете, и браслет сомкнулся на лодыжке.
- Во имя ясного неба и теплой красной крови, прохладной земли и плоти, будешь ли ты моей навсегда? Станешь ли парой для человека и для зверя? Мы принимаем тебя, - я встретил ее настороженный взгляд.
Я чувствовал как последние слова тонут в хрипе, а кости в позвоночнике ломаются, отдаваясь шумом крови в ушах.

Глаза зверя смотрели в упор. Барс ждал.

...

Маргит Лиска:

- Да, - твёрдо ответила я, зная, что это единственный шанс и второго не будет. И пусть впереди был трудный путь и никто не обещал нам покоя и безопасности, но лучше рискнуть, чем потом всю жизнь сожалеть о несбывшемся.
Я опустилась на пол, чтобы оказаться на одном уровне со зверем и через минуту оказалась лежащей навзничь, а ирбис, радостно мурлыча, вылизывал мне лицо.
- Барсик, может, хватит… - но он меня не услышал, или не захотел услышать, и влажный язык в третий раз прошелся по щеке. – Барсик, я сегодня уже умывалась, - приподнявшись, я легонько дёрнула его за ухо. – Хорошенького понемножку.
Ирбис все понял по-своему: лег рядом, уткнулся носом мне в шею и, кажется, пребывал где-то между седьмым и десятым небом.
Я вздохнула и сдалась - ну не тянуть же его за хвост...
Блаженство прервал стук в дверь и голос Ханола:
- Мара, там служанка кроля жареного принесла и говорит, что это - твой заказ.
Зверь положил голову мне на плечо и всем видом показывал, что он с места не тронется. Ханол, не дождавшись ответа, похоже, тихонько удалился.
- Ну почему ты такой упрямый, Барсик… - в ответ я получила шумный вздох и очередное прикосновение шершавого языка – от подбородка по шее. – Тогда я съем тебя. Подожди до вечера, пожалуйста, и если захочешь, спи так. Я совсем не против. Договорились?
Что-то темное мелькнуло во взгляде, барс ловко, но чуть нехотя, поднялся на лапы и отошел подальше от меня.
- Ты позволяешь мне спуститься?
Кивок.
- Одной?
Еще кивок.
Вот так просто – без предупреждений и указаний? Или – раз жена, теперь ничего этого не нужно? Что это – полное доверие или полный контроль?
Я аккуратно села, потом поднялась:
- Ты ведь тоже не завтракал, я сюда принесу.
И только за дверью поняла: Барсик же мне ничего не говорил, но я почему-то знаю, что он голоден…
Ладно, потом разберусь, что к чему: сначала надо мужа накормить.
Я спустилась в зал, но не успела отойти от лестницы даже на пару шагов, как рядом оказался Демрел и, цепко схватив под локоть, отволок к столу.
- Что ты сделала с Ирбсом? – старик накинулся на меня, как коршун на цыплёнка.
- Что бы ни произошло между нами, вас это совершенно не касается, уважаемый Демрел, - самым аристократичным тоном, на какой была способна, произнесла я. – Если Ирбс посчитает нужным, он вам расскажет.
Демрел явно не ожидал такого нахальства и, воспользовавшись его замешательством, я подошла к накрытому столу.

«Дерзкая девчонка, однако!» - Демрел прислонился к стене, пристально наблюдая за рыжей, ловко собирающей поднос.
Он не собирался на неё набрасываться, но не сдержался – от девушки на весь зал пахло зверем, так словно она спала с ним в обнимку. Но этого быть не могло: Демрел прекрасно помнил, чем закончилась первая же попытка Ирбса познакомить зверя со своей тогдашней женщиной – комнату от крови пришлось отмывать очень долго.
Клио зверь тоже не принял, но хотя бы терпел. Впрочем, выбирая пару, они с Ирбсом сошлись тогда на Клио, прежде всего из-за её честолюбия. Женщина никогда не сможет возглавить Стаю, так что с этой стороны власти Ирбса ничто не грозит. А для того, чтобы стать подругой альфы, чёрная пантера, не колеблясь, пойдет по трупам – и сделает все, чтобы сохранить свое положение, став самым верным союзником.
И вдруг все пошло не так. Ангрим, конечно, всегда был себе на уме, но объявить эту соплячку своей парой будет слишком даже для него! Но может, задрав ей подол, он успокоится...

Еще немного и он прожжет во мне дыру взглядом! Надеюсь, следом не пойдет.
Я оглядела собранный завтрак – свежий хлеб, жареный кролик, похлебка с бараниной, кувшин молока – и, подхватив поднос, пошла к лестнице.
Коридор был пуст, но дверь я все равно открыла ровно настолько, чтобы войти самой.
- Барсик, я вернулась. Ты будешь есть?
- Буду.
Ангрим стоял там, где еще недавно стояла я - у окна:
- Я хочу, чтобы ты запомнила - обратного пути нет. И все, что я буду делать - только к твоему благу. Ты должна мне верить. Хорошо?
Он поцеловал меня в щеку и вышел в коридор. В замке провернулся ключ.
Я ошарашенно свалилась на стул: Ангрим боится, что я убегу? А может, собирается сделать нечто такое, чего я не должна видеть или чему не должна помешать?
- Мр-ряу! - раздалось из окна и облизывающийся Снежок спикировал на стол, прямо к кувшину с молоком – хорошо еще, что не в него. Потом подкрался к глубокой миске с похлебкой и легонько царапнул ее бок.
- Сейчас налью, - достав плошку тигренка, я плеснула туда похлебки и опустила ее на пол, а себе налила в кружку молока и отломила кусок хлеба, но есть почему-то расхотелось.
А ведь дальше все будет именно так: Ангрим будет уходить, а я буду ждать – когда он вернется и вернется ли… Надо привыкать.
Снежок вылез из-под стола, сладко потянулся и упорхнул на кровать.
Он, и вправду, сильно вырос – даже котенком уже не назовешь, скорее, тигриком.
Словно догадавшись, о чем я думаю, Снежок заурчал на всю комнату, потом свернулся в клубок посреди тюфяка и задремал.
Вид так и не заправленной кровати повернул мысли совсем в другое русло – к первой брачной ночи. Ангрим выбрал неудачное время для свадьбы – боюсь, к вечеру меня опять развезет до состояния вареной морковки и придется просить еще один сеанс барсолечения.
Да и весь завтрашний день маяться.
Я глотнула молока и насторожилась: мягкие, почти неслышные шаги, шорох ключа – вернулся.
Когда Ангрим зашел в комнату, я уже разделила кролика пополам и взялась за кувшин:
- Извини, я не знала, что нужно брать. Надеюсь, ты любишь молоко?
- Не особо. Да я уже поел, спасибо. Мы сейчас с Марком и Ханолом уйдем, пойдешь с нами или останешься с Демрелом?
Чтобы он опять меня допрашивать взялся? Нет уж, спасибо. Чувствую я себя неплохо, да и к Латише надо зайти - деньги не помешают.
- Пойду с вами, - я вгрызлась в свою половину кролика, чуть не урча от удовольствия: добыча Снежка оказалась очень вкусной. И попутно принялась осваиваться в своем новом положении. - А что ты любишь?
- Тебя, - хмыкнул Ангрим, пересаживая меня на свои колени, - да ты кушай, кушай!
И как, интересно, девушка должна кушать, когда ей в любви признаются? Хотя…
- Смотри не пожалей, - абсолютно серьезно предостерегла я, разобравшись с кроликом. – У меня ужасный характер, по мнению братьев, - а допив молоко, повернулась к Ангриму лицом. – И вряд ли из меня получится тихая домашняя жена.
- Не беспокойся об этом. Я прекрасно помню нашу первую встречу, - улыбнулся муж. - А что касается тишины, то я думаю, что смогу извлечь из тебя громкие звуки.
Его руки скользнули по бедрам и чуть вжали меня в его пах.
- Так что ты хочешь как свадебный подарок от меня?
Ангрим, ты рискуешь: мало ли чего я могу захотеть…
Я изобразила глубокую задумчивость, пару раз тяжело вздохнула:
- Я даже не знаю... это, наверно, очень трудно... - выдержала многозначительную паузу и, внутренне умирая со смеху – кажется, Ангрим решил, что я попрошу его пойти со мной на ограбление дворца Правителя - выдала:
- Медовый месяц, настоящий. Четыре недели только вдвоем. И ни слова о Стае.
- Хорошо, ты это получишь. Но, - хитрая улыбка скользнула по лицу, - я не уточняю когда.
Да какой ты Ирбис! Ты самый настоящий Лис!
- Лишь бы не к пятидесятой годовщине свадьбы! – фыркнула я. – Нянчить правнуков в медовый месяц – это слишком!
- Ну нет! – Ангрим немного нахмурился. - Ты хочешь получить одобрение семьи или мы можем не ждать этого? Готов принять твое решение как небольшую компенсацию отсрочки медового месяца.
А вот это уже серьезно, - я попыталась перебраться с его колен на скамейку, но безуспешно.
- На одобрение можешь не рассчитывать, - я прикусила губу, - родители смирятся с нашим браком только в том случае, если будут точно знать, что мы – уже муж и жена: так что простыню придётся приберечь. Да и после этого, надо будет сказать «спасибо», если меня к тебе отпустят, не прокляв на прощание.
- Я тебя не трону до того момента, пока ты не сможешь быть целиком моей.
- Как скажешь, Ангрим, - я улыбнулась, заканчивая разговор, но на душе скребли кошки.
Даже если ты вывернешься наизнанку, согласия родителей мы не получим. У отца зуб на оборотней, еще с того времени, как тётя вышла замуж за отца Ли.
И тут в дверь деликатно, с явным оттенком почтения, постучали.
- Кажется, нам пора. Явились твои подопечные.

...

Лиам Проныра:

Счастье не в тех женщинах с которыми хочется спать, а в тех, с которыми хочется просыпаться...

Остров греха
Она хотела казаться такой сильной и независимой.
Но кажется, я знал, что за этим скрывается. Уязвимость и страх, который сопровождает каждого из нас.
Да только у каждого они свои.
Сейчас, глядя на девушку, сидящую напротив меня, я понял, что боюсь ее потерять.
Сначала это была Сай, но она росла и становилась все более упрямой и самостоятельной и все меньше терпела присмотр. Глядя на Шанну, я все больше понимал, что не хочу отпускать ее.
Она сидела напротив меня, завернутая в простыню.
Наклонив голову, целую нежную кожу плеча. И в ее глазах вижу смятение.
Кажется, она сама не верит в то, что происходит, но каким-то отчаянным жестом притягивает меня к себе и целует в губы.
Хватка на моей шее не ослабевает, казалось, она просто цепляется за меня.
Я не сопротивлялся и не высказывал какого-то негодования, просто отвечал на ее поцелуй и медленно перехватывал инициативу.
Мне нравится дразнить ее, нравится видеть, как ее охватывает возбуждение и как в глазах загорается желание.
Провожу рукой по ее щечке.
Мои руки огрубели за годы, проведенные в работе, а ее кожа нежна и так чудесно пахнет.
Втягиваю воздух рядом с ней, чтобы услышать этот аромат.
– Ли... – легкая улыбка касается моих губ, когда слышу в ее голосе желание.
Рука скользит ниже к губам, к шее, задерживаясь на пульсирующей венке, и дальше – к груди, прикрытой простыней.
Этот кусок ткани мешает мне наслаждаться моментами с ней.
Одно движение, и никаких преград.
Руки скользят по груди, играя с отвердевшими сосками.
Все чувства и эмоции, это все то, что заставляет изнывать от желания не только ее, но и тебя.
То, что притягивает и не отпускает до конца...
Ее дыхание сбивается от моих прикосновений, а с губ срывается тихий всхлип, но мои действия прерывает ее властный голос.
– Хватит, – толчок в плечо, и я растягиваюсь на постели, а моя воительница оказывается на мне, – теперь я поигрываю с тобой.
Наступает моя очередь рычать и вырываться.
Но от одного ее прикосновения, попытки сами собой сходят на нет.
Ее руки скользят по моему телу, а когда к ее рукам присоединяются и губы, я начинаю сходить с ума.
Лис внутри меня вновь рвется наружу, требуя Шанну себе.
Пытаясь удержать его, запускаю пальцы ей в волосы и сжимаю кулаки.
Кажется, это не сильно ее беспокоит, потому что чувствую ее губы на своем члене.
Она играла со мной. Она упивалась той властью, которую имела надо мной сейчас.
Глядя на нее, я видел грациозную кошку, которая знала о своем превосходстве и знала, как действует на меня.
Я был на грани, чтобы не перекинуться полностью.
Она не представляла, какую опасную игру вела со мной и как я буду за это мстить.
– Шанна, хватит, – все-таки не выдерживаю, и слова вырываются вместе со стоном.
– Ты уверен? – и снова губы сменяются руками.
– Да, – и привстав, потянулся к ней, пытаясь поймать, но она уворачивается от меня.
– Нет, если хочешь получить наслаждение, лежи, как лежал.
– Детка, тебе же нравится, когда я нахожусь над тобой.
– Ли, сегодня я веду, – ну хорошо, она еще поплатится за это.
Не важно, кто из нас окажется сверху в момент наслаждения, я или она. Главное, что я в ней и чувствую ее упругость.
Как она внутри сжимает меня, или выгибается от охвативших ее ощущений.
Она приподнимает бедра, и я почти выскальзываю из нее. Но я не позволяю ей сделать это. Сжав ее за талию, насаживаю, и стоны звучат вместе, доказывая, что все происходящее между нами взаимно.
Наши тела переплетаются теснее и, не выдержав, все же выпускаю когти, и, чтобы не поранить Шанну, впиваюсь ими в матрас.
Звук рвущейся ткани аккомпанирует стону. Разрядка охватывает нас одновременно.

Несколько дней спустя.
Она быстро освоилась с жизнью на "Перитоне", но это было не для нее.
Я видел, что ее манила свобода, и пребывание на борту походило для нее на заточение.
И все-таки в один момент она не выдержала.
Мы лежали на постели, я почти задремал, поглаживая ее по обнаженной спине.
– Ли, как можно быстро попасть в Амир? – вопрос звучал слишком невинно, чтобы вызвать подозрение.
– Конечно, знаю, – я тихо засмеялся, продолжая свое занятие, – на "Перитоне".
Недолго думая, Шанна полезла еще ближе, практически ложась на меня и целуя.
– И это значит, что ты можешь туда поплыть?
– Любовь моя, корабли не плавают, – Я провел ладонью по ее волосам, пропуская их сквозь пальцы, – корабли ходят.
Эта негодница решила прибегнуть к наглому шантажу. Простыня полетела на пол, а ее руки вновь заскользили по моему телу.
– Мы туда поедем?
– Да, – тихий стон, смешанный с рыком, срывается с моих губ.
Ответом мне, стал ее смех.
Все, сейчас буду мстить.
Перевернувшись, подминаю ее под себя.
– А теперь я расскажу, как будет проходить наш путь.

Амир.
Глаза не привыкли к такому солнцу.
Непроизвольно пытаюсь найти тень и спрятаться.
Шанна с каждым днем становилась счастливее.
Наконец мы прибыли в Амир. Я начинал ненавидеть такое солнце.
– Я покажу тебе мой мир, – ее шепот на ухо, и только я тяну к ней руки, как она надевает свою одежду, полностью скрывая себя.
– Швартуемся! – голос Билла разносится над нашими головами.
– Нам пора, – беру Шанну за руку и выхожу с ней наружу.
Быстро спускаемся на берег. Не отпускаю ее ни на шаг от себя.
– Добро пожаловать в Амир.
Прижав ее к себе, целую в ушко.
– Куда дальше, душа моя?

...

Эззелин Сенза Вольто:

Знаешь, бывает страшно -
Я ведь, однажды, как все умру...

Дорога домой.… Сколько раз я уплывал и возвращался, сколько прощался с сочно зелеными холмами своего острова, сколько до слез в глазах не отрываясь следил за куполом из золота на самой верхней точке Греха, пока тот сам не превращался в едва заметную песчинку на горизонте, а затем и вовсе сливался с небом. Скольких предал и скольких обманул в чужих краях, все это становилось абсолютно незначимым в тот момент, когда я возвращался на родину, к матери, учителю, малышке Лу и к памяти, памяти о прошлом, к ликам своей семьи, к Сандро. Это путешествие стало более комфортным, потому что было официальным, потому что со мной была сестра , с которой мы коротали дни как могли, и ее прислужница, слишком уж рьяно пекущаяся о своей госпоже и явно путающая границы в моем отношении. Так она посмела усомниться в том что я видел русалок, Маргарита звонко смеялась, разглядывая зеленоватые волосы и рыбий хвост на своей служке, пока та стыдливо прикрывала обнаженную грудь, получившеюся намного выгоднее ее настоящей. Глупые люди не могут отличить реальное он мифического, хотя случись обратное я был бы куда менее полезен в семье. Печалил меня лишь один факт вечно молчаливый гость с юга, да расставание с Лючианно. Укутавшись в черный плащ с головы до ног, я встречал последний рассвет на корабле. Перебирая пальцами, воздух я думал о многом, но, в то же время, совершенно не о чем, вспомнилась девочка с Амира, пытавшаяся накормить меня местными червями и так легко поддавшаяся иллюзии, я не мог потерять перед ней лица но потом меня еще сутки тошнило лишь от упоминания о печенье.
-Куда велите причалить Господин? Остров близко, капитан хочет знать. – Джузеппе, мои глаза и уши как всегда подошел тихо, за несколько лет он стал идеальным помощником, тем с кем я иногда вел оживленные споры, и кто единожды забывшись, обозвал меня идиотом, вызвав истеричный смех Витторио.
- Пусть правит в порт, на нижнюю ступень, Гость должен видеть весь остров, чтобы понимать, насколько велика наша забота о нем.
- Я передам - он кивает, удалившись, оставляет мне белую голубицу из тех, что принадлежат учителю. Короткая записка с названием корабля, ему будет достаточно времени, что прибыть на пристань с охранным кортежем, но, ни ему не Лукреции, никогда не хватит времени, чтобы проститься с братом и сыном… Радость, с горькой ноткой тоски, яркая, без меры сильная как и наша внешность.
- Маргарита … - не вопрос, утверждение, ее хрупкую, невесомую, нежную девочку я не мог спутать, ни с кем, ни на корабле, не в обители. Маска снята и спрятала в полах плаща, ведь ей я верил безгранично.
- Да брат…- голос звонкий как тот дождь на острове, с которого мы возвращались. Она была счастлива, я знал это, но не мог не спросить.
- Ты довольна путешествием – взяв ее за руку, касаюсь губами виска и обняв за плечи, слышу как положительный ответ утопает в шуме толпы, ожидавшей прибытие судна…

Постоянный двор нижней степени, дешевая, но все-таки отдельная комната…

Учитель мрачной тенью сидел в углу деревянной клетки, облокотившись на видевший отнюдь не только пищу стол, в то время как его сын в нетерпении ходил из угла в угол. Светлые волосы мягкими волнами спускались на черный шелк плаща, высокий, ладной фигуры, с горящими яростным огнем глазами цвета сирени, он казался идеальным, будто божество в которых так верили на островах, но внешний вид не всегда отражает внутренние способности. Брат был слаб, слаб и болен, а я, лично я продал его, за золото и благосклонность, за будущий мифический союз, за эфемерное счастье, которое он испытывал от готовящегося путешествия, я своей рукой подписал закладную, а его отец щедро смазал горячим сургучом место для печати. Мы оба были виноваты, но не могли поступить иначе, мы оба оплакивали эту жертву и оба лгали ему, что все хорошо…
- Эззе! - на секунду остановившись, он заключает меня в объятья, расцеловывая в обе щеки, - я так рад с тобой повидаться, так рад рассказать, что я еду в миссию. Не представляешь! Или ты знаешь?
Он смотрит мне в глаза пытаясь разгадать тайны моих мыслей, пустота, лишь поправляю выбившуюся черную прядь за ухо.
-Ну конечно ты знал! Я говорил тебе, ох уж эти проблемы с памятью. – неопределенно махнув рукой, он сетует, на всем известную проблему, Лючианно был слаб и увы слабость была не физической, его сознание работало странно, он мог помнить какое платье было на его матери в первый день рождение Лу, но забыть как выглядит сестра сейчас. Эти провалы добавляли его характеру наивности и простоты, напрочь стирая величие и силу, поэтому в свои двадцать три, будучи состоявшимся мужчиной, он чаще вел себя как сопливый подросток.
- Люти, я знаю все, ведь мой учитель твой отец,- он смеется кидая взгляд на обожаемого отца, который лишь закрывает глаза рукой, - так же я знаю что ты не практиковал свои способности без меня.
- Вранье, - повторив мой жест, он заправляет волос за ухо и берет за подбородок двумя пальцами, пара мгновений и кожа становится бледнее, белый манжет сюртука покрывается позолотой, образуя наручи и переходит в зелень, темную и сочную зелень и кожу. Так выглядел мой сюртук сейчас, рукав переливается к плечу, стекая на шею и поднимаясь вверх я вижу свой подбородок, губы, они улыбаются мне же. Резкий хлопок заставляет моргнуть, сбрасывая чары наваждения.
-Хватит, - учитель поднявшись из-за стола подходит к двери, - эскорт шаха не станет ждать пока один глупый мальчишка докажет другому, что он не слаб.
Корабль бы уже собран и загружен, видимо действительно для отправления не хватало лишь одного гостя, который замер у деревянной лестницы подъема.
- Я переживаю – мой голос дрогнул под маской, ведь сейчас нет нужды изображать спокойствие.
- О чем? - учитель был по-прежнему непоколебим
- О том, что мой выбор верный. Его память, может играть злые шутки…
- Мастер над духом, поработал с мальчиком, как только остров скроется за горизонт, он будет помнить только то, что нужно. – закончив фразу он разворачивается и уходит, не терпя долгих прощаний… Суматошное движение останавливает меня от такого же шага.
-Эззе, мне страшно, - не ошибся это действительно Лючианно, обняв меня он утыкается в плечо, лицом ища поддержки, ладони гладят дрожащую спину, брат плачет и это скрывает лишь маска.
- Не бойся, ничего не бойся, я всегда буду рядом. В разных масках и лицах, но рядом, не думал, же ты что отец тебя бросит одного. Я буду защищать тебя Люти, так же как защищал Сандро. – брат успокаивается, услышав вранье. – Иди, а то рухнет все задуманное.
Я провожаю его взглядом до верхней палубы, наблюдая как темная фигура появляется в дальнем углу корабля. Поднятая вверх рука в жесте прощания, наверняка он сделает так же если увидит.
- Знаешь, мне доже бывает страшно – я ведь однажды... Как все, умру… -

...

Эган Безымянный:

Где-то в гуще...
Солнце огромной своей фигурой пробивается сквозь толпу. Те, кто натыкается на него, посылают проклятия да плюются украдкой на песок, которым покрыт пол этого места. Возмущение свое пытаются скрывать и не идут на конфликт прямо. Это и понятно, Солнце больше напоминает убийцу, всякий, кто хоть мельком посмотрит в его лицо, кажется, забывают тут же родной язык и, отводя глаза, скрываются из виду. Да я бы и сам забыл имя свое, если на это можно сослаться, учитывая мое прозвище, если бы встретил Солнце в темной подворотне.
Глаза навыкат, челюсть вперед, один из клыков больше второго. И выпирает из челюсти. Смотришь на него и думаешь. С какого места он начнет тебя есть...
Но если вернуться во времени на полчаса назад, то можно было наблюдать истинную метаморфозу лика Голлема.
Придурковатая улыбка, глаза влюбленного единорога и жухлый василек, зажатый в огромных лапах. И все это счастье любовалось Доминой, как только та пришла к назначенному месту в назначенное время. Та, конечно же, с улыбкой приняла дар из рук Голема, заправив цветов в лямку рубахи, чем вызвала умиление и тягучий стон из его уст. Мог бы, ей Боги, ушами захлопал.
В общем, я так понимаю, Солнце, дай ему волю, мог быть тем еще героем любовником. Рядом с женщиной расцветал как лопух на солнечной стороне поля.
Голему было и невдомек, что перед ним Дочь Санвы, он, как мне кажется, замечал лишь, что перед ним хрупкая девица, которую надо защищать. От того, когда пошел вперед протаптывать дорожку, а иногда по людям в том числе, казалось, стал в три раза шире в плечах, чем обычно. Нам оставалось лишь идти окутанными его огромной тенью и любоваться испуганными взглядами идущих навстречу людей. И это не могло не радовать, учитывая, где мы находились...
...Скажу честно, когда я предложил после очередной тренировки с Марком, мельком, скорей в шутку, данную идею, я не ожидал, что на следующий же день Домина придет и скажет, что обдумала ее и приняла решение в пользу моего предложеня. И ей нужна моя помощь...
И сразу же… в тот же миг я медленно стал привыкать к мысли, что буду жить жизнью праведников. Перестану вкушать ласки девичьих рук... губ… ну, и прочих прелестей.
Ибо без члена, а его мне точно оторвет чета Понирос, если с Марком что-то случится, предаваться и дальше вакханалии разврата мне уже не придется.
Но видимо за время общения с Доминой совесть, если она у меня и есть, стала подозрительно напоминать ее черты. Так и шептала на ухо, опаляя горячим дыханием: "Ты сомневаешься в Госпоже!?"....
Смотрю на Домину и думаю ...А ведь можно сказать... в ее руках хранится судьба моего пениса.
– Ты до сих пор сомневаешься, да? – спрашивает Домина, когда поднимаемся на балконы для публики. – Ты знаешь, что Марк за это время вырос в ведении боя. У него есть потрясающий успехи. Ему необходимо их закрепить...
Смотрю на помост, на котором один из гладиаторов с рыком дубасит другого об стену ,держа его голову огромными руками. Кровь так и плещет...
А в голове уже рисуется картинка, как Орвик то же самое делает с моей башкой.
Потираю пальцами глаза, чтобы отогнать видение.
– Ты сам не раз вставал в спарринге с Марком и знаешь, на что он способен. – продолжала говорить Домина. А я смотрел на борца, которого вызвали на помост...
– Костолом... – говорю себе, но выходит вслух...
Домина обращает внимание на борца. И, ей боги, я слышу, как она свистит.
– Мать моя, Санва... он настоящий? Он же огромный.
Солнце как-то ревностно вздыхает рядом. А Домина сжав пальцами поручни балкона, начинает смотреть, как Костолом оправдывает свое прозвище.
– Не переживайте, Домина, я просил, чтобы Марка ставили в бой с таким же новичком, как и он. Его не поставят с ним...
Даже сюда доносится звук ломаемых костей партнера по бою Костолома. ...Как я понимаю, уже мертвого партнера.
В ушах звучит вопли толпы. Домина поворачивает голову ко мне, и я смотрю, как расширяются зрачки в ее глазах. На помост выходит Марк.
Стискиваю зубы, понимая, что организатор игры – Чебуш, чтоб его кости бездне гнили, меня нае.. обманул. И порываюсь спуститься вниз:
– Я остановлю бой.
Доми обхватывая за мое плечо, которое до сих пор сжимает обруч раба, не смотря на освобождение. Смотрит с решимостью в глазах и, облизав губы, говорит:
– Нет. Бой будет...
То ли от восхищения, то ли от страха...у меня сжимаются яички. Я возношу молитву НГбаху про себя... И ищу взглядом чашу со ставками... Может быть, еще не поздно поставить парочку драхм на Костолома?

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Площадка уличных боев

Бой начался. Я смотрела, вцепившись руками в поручни балкона.
Марк против Костолома. Это было грязно. Даже зрители на соседних местах замерли. Люди приходят и платят деньги, чтобы почувствовать азарт, чтобы увидеть бой, а не беспощадную расправу над слабыми. Безе рядом был белый, как только что выстиранное полотно.
Я внимательно следила за происходящим.

Молодец, мальчик! Держись! Вот так! Обманный маневр и в бок. Умница!

Костолом был огромен и силен, и, конечно, глядя на Марка, он не предполагал, насколько мальчишка может оказаться хитер. Да и наши с ним игры "Дотронься первым" не пропали даром. Он играл с громилой именно в эту игру. Пока соперник реагировал на передвижение мальчика, тот успевал отскакивать. Конечно, ни о каком бое или нападении речи быть не могло, но потянуть время, но лишить соперника спокойствия и заставить его занервничать...

Браво!

Предложение Беза попробовать Марка в уличных боях я приняла сразу. Это очень хороший опыт. Можно сколько угодно оттачивать выпады на тренировочной площадке, но настоящий поединок - это совсем другое. Именно он показывает чего ты стоишь как боец. И Марк показывал.
Я чувствовала, как среди зрителей стало появляться восхищение мальчиком, его тактикой, его поведением. Публика начала поддерживать его выкриками:
-Давай, малец! Не сдавайся!

Костолома проняло. Конечно, он был опытнее, сильнее и прошел не один бой. Марк мог, насколько возможно, потянуть время, но шансов у него не было. Боец теснил мальчика к краю площадки, и выбраться из ловушки он уже не мог, напоминая маленького злого щенка, который будет кусаться до последнего.
-Держи! - я кинула Безу свою шляпу и быстро сбежала по ступенькам вниз.

Кончик меча уперся в спину Костолома:
-Со мной не поиграешь?
Он обернулся и непонимающе уставился на меня.
-Я с бабами не дерусь.
-Ничего. Когда-то нужно начинать. Марк, отправляйся на трибуну. Это мой бой.

Я видела испуганные глаза мальчишки и попытки что-то сказать:
-Но вы, госпожа... а как вы?
-На трибуну! Живо!
-Но...
-Марк.

Я держала свой клинок у груди Костолома, пока мальчик уходил с площадки. Было тихо. Я знала, что все внимание зрителей приковано к нам двоим. Костолом быстро справился с собой и уже, не стесняясь, ухмылялся и издевался.
-За сынка распереживалась? Думаешь, разжалобишь меня, мамаша? Надо было по-другому. Бабы, они для иного хороши. Только я люблю, когда лица у них чистые, а ты, я смотрю, свое разрисовала, испортила.

Это он о слезе?

Ничего не ответила, только улыбнулась. Отошла на расстояние, готовая к бою.
-Начинаем?
-Как скажешь.

И мы начали.
Давно я так не отводила душу, не сдерживаясь, буквально летая по площадке, сливаясь с оружием и чувствуя его песню и волю. Я считала себя полностью свободной от бережного отношения к сопернику. Бой изначально был нечестным, боец - безжалостным и чернодушным, ярость Дочерей просыпалась внутри, позволяя карать за жестокие неоправданные убийства.
Меч, словно легкая шпага, орудовал быстро и изящно. Я упивалась этим боем, слышала его неповторимую музыку и знала исход.
Неминуемый исход.

Выпад, уход в сторону, еще выпад, поворот, защита... еще раз... и решающий финальный маневр...

-Пощады, -прохрипел голос под моим сапогом.
Да, я наступила на горло врага.
-Что?
-Пощады...
-А скольких пощадил ты? Как насчет этого мальчишки? Он бы ушел живым?
Костолом пытался что-то сказать, но я сильнее надавила на горло. А потом проткнула клинком его никчемное брюхо.

...

Эган Безымянный:

  – А теперь потрудись объяснить, почему сейчас на лице Марка куда больше ран, чем было вчера...?
Смотрю на Домину и думаю – правду сказать? Или приврать маленько?
Открываю замотанный в хлопок сосуд, тот был вручен Госпожой эр-Риах мне в руки, как только она вышла от Марка. Приоткрыв крышку, подношу его к носу, запах отвратительнейший. Кривлюсь и пытаюсь справиться с рвотным рефлексом:
– Что это? – с трудом справляюсь, чтобы не сравнить смесь с чем похожим по субстанции
– Амирская глина с травами. Она хорошо залечивает раны.
– А воняет она как будто туда нас... – отдаю склянку Солнцу, что стоит рядом, не сводя глаз с Домины. И, кажется, только он спасется от волшебной глины. Ибо только на его роже, расплывшейся от улыбки при виде госпожи эр-Риах, нет ни одной даже малой царапины. Зажило за ночь. А вот мы были все как на подбор. У меня под только залеченным глазом красовался фингал. Содранная кожа с костяшек пальцев. Перекличка с органами прошла не очень успешно. Тело болело так, что хотелось выть. А лицо Домины украшала разбитая губа и куча мелких ссадин. Боюсь представить, какие следы оставил Костолом на ее теле.
Я не следил за боем Домины с амбалом с того самого момента, когда услышал над ухом вопль организатора игр. Так верещать мог только кастрат: низко, пискляво – словно баба. И это долго сдерживало меня от удара в его челюсть. Негоже, право дело, бить того, у кого нет яиц. Поэтому слушал я его исправно. Слушал и смотрел, как Домина на арене уворачивается от ударов. Как наносит свои: сначала прощупывая слабые места противника, потом метко целясь в самые уязвимые. У Костолома, видимо, правила про яйца не было. Отвечал он с рыком, используя свое тело как таран. И казалось, эта огромная глыба способна раздавить Домину.
Не помню, когда именно челюсть у верещащего над моим ухом Кастрата все же хрустнула. Но четко помню, что я выдержал его вопли касательно дома Понирос, уж больно убого звучала фраза "по миру пойдет". Но отчетливо помню, что при словах "А девка на лопатках лежать будет, пока долг за ставки не отработает!" скулящий от тоски по крови Солнце, по моей команде, двинулся на Арену, вставая между Доминой и Костоломом. А кастрат заверещал: "Мое лицо!".
А отличные все же здесь перила. Об них так удобно бить людей. 
Толпа ревела. Кто-то с малых трибун крикнул, что на Арене дочь Санвы. Ставки стали собирать тут же. Я помню только, как отмахивался от охраны, что решила защищать своего начальника, воющего на полу уже без передних зубов, оставленных на перилах. Дерусь я, право сказать, не ахти. Я не боец! Я романтик!
Но зато бегаю я отменно. Убегать одному было паршиво. Одно радовало. Костолом уже валялся дохлым. А Марка через толпу уводила Домина. При этом отличнейше работая кулаками.
Хочу ее удушить! – Думалось, когда сплевывал кровь на песок, ловя воздух большими глотками. И ругая ее про себя – видя, как то же самое делает она. Волосы ее липли к ранам на лице от крови. Странное дело, но шрамы на красивом лице женщины смотрятся куда более ужасающе, чем на лице мужика.
– Вы сумасшедшая, – мог бы, крикнул.– Вы … сумасшедшая! Вы сорвали бой. Вы подвергли свою жизнь опасности. Мою жизнь опасности, – что возмущало меня больше всего.
– Я спасла Марка, – отвечала, искренне не понимая, почему я возмущен. – Это был нечестный бой! Я не потерплю нечестного поединка.
– Сумасшедшая... – повторял.
Рядом стоял растерянный будущий гладиатор. Она ему жизнь спасла. В уме перебираю ругань, не говорю слова вслух только потому, что распухла губа.
– Марк, идем со мной... – говорю, смотря на парня.
– ??? – удивление на лице Госпожи эр-Риах хоть и было замаскировано синяками и ссадинами, но читалось четко.
– Завтра, вы придете лечить его тело. А я... пока зайдусь его растоптанным Эго!

– Так почему у Марка на лице больше ссадин, чем вчера? У него ребра сломаны! – говорит Домина.
– То есть довольную улыбку на его роже вы не заметили?
– Заметила. Решила, что это из-за удара головы.
– Это знак того, что его мужское эго восстановлено. Ничто не восстанавливает Эго мужчины, как вино, драка и женщины. Я водил его в бордель. И могу уверить, в этом месте имя дома Понирос он не посрамил.
С интересом смотрю на реакцию госпожи:
– Но если вам угодно, Вы можете подуть на его ранки и спеть колыбельную...

Сны Марка в эту чудную ночь:

...

Маргарита Сенза Вольто:

Причины внутри нас, снаружи только оправдания.
© Ошо

- Папочка! – скрипку тишины разрывает мой голос.
Мимо распустившихся каменных цветов по мраморной лестнице, крепко обнимаю отца, встречающего на крыльце палаццо. Не выразить в словах тоску, что, преследуя среди далеких чарующих песков, тает подобно покрывалу тумана при наступлении рассвета. Ладони обнимают, чуть приподнимают подбородок, чтобы моя лазурь утонула в лазури его глаз. Пальцы перебирают шелк завитков, аккуратно уложенных назад, губы касаются лба. Нежность и любовь сквозят во всем, охватывают коконом эмоций родителя, согревают тем теплом, что льется из глубины души. Я чувствую, отец ждал меня, нетерпеливо считая дни, встречая со своего балкона корабли, что небесными китами рассекая бирюзу, приплывали к причалам; провожая взглядом почтовых птиц, которые могли доставить ему весточку, написанную рукой дочери.
Не выпуская моих пальцев, будто боясь, что растворюсь миражом, Леонардо ведет меня в дом. Свет струится через большие окна в просторную комнату, лучи переливаются в гранях стекляшек люстры, играют бликами на стенах в теплых тонах и, стекая, тянутся в центр комнаты, к дивану, который занимает отец. С улыбкой, касающейся глаз, он слушает симфонию зачарованности Амиром. Хочет знать все до мельчайших деталей, во всей сочности пестрых красок, хочет радоваться вместе со мной, окунаясь в это по-детски беспечное чувство. Рассматривает диковинные предметы, привезенные на память о поездке, подарки, официальные и те, что выбраны специально для него.
Особого внимания удостаивается расписанный вязью глиняный кувшин, в котором мерно стучит сердце моего стража. Стоит взять его – и воин возникает из пустоты, дорожкой пыли и шорохом песка принимает материальную форму, склонив в почтительном жесте голову. Молчаливый, хмурый, словно сосуд до краев наполненный муками совести, раскаяньем, молчаливо несущий свою боль, будто боясь расплескать. В его глазах ни тьмы, ни света, пустота, отсутствие всего, что порой кажется мне жутким. Не живой, однако, и не мертвый, стремительный, искусно владеющий оружием, готовый защищать свою госпожу до скончания веков.
- Эльмио восхитителен, правда, отец? – мне нужно одобрение, как солнечный свет распускающимся в саду нежным бутонам чайных роз.
- Он один стоит сотни воинов, - соглашается старейшина, но следом оборачивается к иной стороне медали. - Ты неосмотрительна, дитя мое. Нельзя так опрометчиво показывать чужемирцам свои способности, нельзя использовать силы так щедро, как растрачиваешь их ты. Дар в первую очередь бьет по тебе самой, наносит существенный вред здоровью. Я очень расстроен тем, что ты, мое сокровище, обещая беречь себя, не сдержала слово, и тем, что Эззелин не уследил за тобой.
- Но... Вы хотели доверия амиршаха…, - все, что удается возразить, припоминая условия моего путешествия, однако спорить я не могу, не имею права, потому что скрытые печатями семейные тайны не для огласки, что является одним из незыблемых правил клана. – Это только моя вина, отец. Прошу, простите мое упорство, затмившее осторожность.
Почти разменявший свой век мудрый старейшина считает этот поступок более чем легкомысленным. Боюсь представить реакцию Леонардо, узнай он о том, какова истинная цена сотворенного для шаха чуда. Слова прольются дождем искренних уверений, однако отец не станет принимать их за разумные аргументы, сочтет все речами ребенка, мольбам которого он, совершив ошибку, уступил. А после игра без слов, лишь мысли переживания – мелодия для инструмента эмоций, их удел угнетать медленным ядом.
Леонардо, не умея сердиться долго, прощая своему единственному чаду все, привлекает меня к себе. Вновь обнимает, баюкает, тихо приговаривая, какой же невыносимо бесконечной может быть разлука. И снова слушает, как нити предложений сплетаются в полотно повествования. Охотно делюсь восторгом прикосновения к южной сказке: ее дышащей жаром пустыне, золоченным куполообразным крышам дворца и шелесту листьев сада изумрудных террас, впечатляющим калейдоскопом цветов празднованиям, чарам проливающегося на песок дождя. Не забываю о полутонах и шепоте интриг, делегации царя и заканчиваю предложением о мире, согласно которому производится обмен «вольными» пленниками.
- Брат принял верное решение? – чуть склонив голову на бок, смотрю в глаза Леонардо, ожидая ответа, который важно услышать.
- Сокровище мое, не дели мир на белое и черное. Лишь время знает, чем все обернется. В любом случае мне нужно обсудить с Эззелином некоторые политические вопросы, - он медленно, насколько позволяет старость, поднимается со своего места. – Уже поздно, тебе пора отдыхать.
- Если пожелаете, отец, я завтра же утром доставлю ему ваше приглашение, - встаю вслед за ним.
- Твоя воля.
Наконец-то моя оранжевая комната: шелковый шатер постели, робкое пламя в камине, зеркало в янтаре, кукольный домик и шкатулка с украшениями. Впервые за долгое время безмятежность, которой пропитано все вокруг. Можно отпустить себя, позволить беззаботность и легкость, признать, как скучала по собственной спальне, и окунуться в патоку сновидений, чтобы проснуться с рассветом.
Утро, погасив сияние звезд, прокрадывается лучами солнца в комнату сквозь тонкую тюль, вторгается в сон. Новый день изгоняет сумерки, расцвечивает, обещая ясную погоду. С момента, как выбираюсь из теплого плена одеяла, от души потягиваясь, и до момента, когда верчу в руках легкий расписной фарфор с горячим чаем, слушая трель птицы в клетке. После завтрака в сопровождении слуги отправляюсь знакомой дорогой, что причудливой нитью ведет в поместье Эззелина. Непривычно убеждать себя, что делаю лишь то, что должна, стоять на крыльце в полной нерешительности и слушать музыку своего неровного сердцебиения, словно совершаю преступление. Разве не поэтому я вызвалась сама известить брата? Послать раба с письмом куда легче, проще.
Тяжелая дверь поддается, впуская в палаццо, и, завидев отличительные атрибуты клана, верный слуга дома стелется перед гостьей. Мило, но назойливо, отчего свожу все к поручению известить о моем визите. Он проводит меня в один из залов, светлый, просторный, уже знакомый после ночной экскурсии, и незаметно исчезает. Осмотрев пышную комнату, оставляю в ней маску и плащ, а себе позволяю вольность выйти в коридор, зачаровавший мозаичными пейзажами и взмывающим к потолку Мировым Древом. Но вместо узоров из цветных каменьев встречаю расплывающееся в приветливой улыбке лицо уже известной мне кухарки.
- Доброе утро, госпожа, - женщина, несмотря на полный нетронутых яств поднос, старается поклониться. – Не знала, что вы здесь. Прикажете подать вам завтрак?
- Благодарю, я неголодна, - уголки губ приподнимаются, забавляет. – Это для Эззелина?
- Да, - она кивает головой и тепло, словно о любимом баловне, с нотками доверительности в голосе добавляет: - господин не жаворонок и порой просит завтрак в постель.
- Я возьму, - проворно перехватываю поднос из рук служанки, от удивления распахнувшей глаза, но ничего вымолвить и перечить не осмелившейся.
О чем я думаю? Безрассудство считать скачущие под ногами ступени, пока поднимаюсь по широкой лестнице. Куда разлетаются все манеры и сдержанность? Их уносит усталость носить «корону» нерушимого спокойствия с толикой высокомерия, собственная детская выходка – форменное сумасбродство, от того так сладка она и маняща.
- Госпожа Элинор просила передать, что спустится...
- Никчемный неумеха, готовься к самой грязной и тяжелой работе, - невозмутимо, холодно, в соответствии с ролью хозяев острова. – Оповестить необходимо было хозяина дома.
Толкнув нужную дверь, приоткрывшуюся с тихим скрипом петель, вхожу, осторожно удерживая перед собой большое посеребренное блюдо, тяжесть которого так непривычна рукам. В обрушившейся с силой девятого вала нерешительности, осматриваюсь, быстрым взглядом, не выхватывая детали, скольжу по декорациям просторной комнаты, до краев, но не сверх необходимого наполненной изысканностью. Встречаюсь с глазами цвета зелени после дождя, удивленными, если не заглядывать глубже, читая лишь то, что на поверхности эмоций. Он видимо бодрствует не так уж долго и, откинувшись на подушки за спиной, меньше всего на свете ожидает подобного рода сюрприз.
- Маргарита? – словно я могу быть видением или частью сна.
- Доброе утро, брат, - вкрадчивый тон позволяю себе с той же легкостью, как и неосмотрительность танца на краю самой бездны. Я всего лишь избалованная девочка, которой когда-нибудь не все сойдет с рук, недальновидная девочка, которая пришла вовсе не из-за того, что отцу вздумалось поговорить о политике Амира, а потому что хватает наглости беспокоить его и делиться своими опасениями. - Я принесла тебе завтрак.
Робко делаю несколько шагов по направлению к кровати, потому что держать поднос не так легко, как думалось, а мысль от него избавиться кажется самой разумной, стуча молоточком в голове.

...

Домиинара-эр-Риах-Понирос:

Безе увел Марка, и я не посчитала нужным его остановить, потому что чувствовала - так будет лучше. Есть вещи, которые могут решить только мужчины. И женщина в таких случаях лишняя. Честно говоря, я не знала точно, что собирается предпринять Безе, но предполагала, что он может потащить мальчика в какую-нибудь таверну, угостить вином, похлопать по плечу и поздравить с первым выходом на песок. Конечно, я вмешалась, но все же Марк до последнего сдерживал оборону, и Безе непременно это скажет, похвалит. Во всяком случае, я надеялась.
Солнце порывался проводить меня до дома, но я мягко отказалась и попросила присмотреть за мальчиком и Безе.
До тех пор, пока не добралась до дома, даже не представляла себе, как ужасающе выгляжу на самом деле. Разбитой губой, которая ссаднила всю дорогу, дело не обошлось. Бросив взгляд на свое отражение в холле, я увидела царапины и синяк на ключице. Рубашка у ворота была разорвана. В таком виде я, конечно, показаться не могла, поэтому сразу последовала в свою старую комнату. Надо было для начала умыться и сменить одежду. Встретив в коридоре рабыню, попросила ее нагреть воды для того, чтобы принять ванну.
В комнату тут же внесли большую бадью, которая вскоре оказалась наполнена теплой водой. Рабы с нескрываемым интересом оценивали мой внешний вид. Еще бы! Но мне на это было наплевать.
Голову занимали мысли о том, что скажет Орвик, когда мы встретимся. И что отвечу ему я. Шила в мешке не утаишь, а это значит, что придется хорошенько подумать и приготовиться к встрече.
Оставшись в одиночестве, я быстро разделась и забралась в бадью.

Какое блаженство.

Закрыла глаза и почувствовала, как расслабляются уставшие мышцы. И даже не услышала звук открывающейся двери.

...

Орвик Беспутный:

- Господин, срочные новости из города!
Я поднял глаза от бумаг на запыхавшегося посыльного и кивнул ему.
- Говори.
По мере его рассказа я слушал все внимательнее и, в конце концов, отодвинул в сторону стопку писем.
- А потом тушу Костолома уволокли за барьер, - закончил он.

Я нахмурился и задумчиво соединил кончики пальцев и посмотрел на посыльного.
- Госпожа эр-Риах не пострадала?
- Почти нет, господин.
- Почти?
- Ну… совсем немного. Но дралась она великолепно. Если бы вы видели, как она…
- Я прекрасно знаю, на что способны дочери Санвы в бою, - перебил я его. – Ты можешь идти. Позови мне сюда Лорену.
Экономка сообщила мне, что госпожа Домиинара еще не возвращалась на виллу. Что, если она пострадала сильнее, чем меня заверили?
- Дай мне знать, когда она вернется.
Я знал, кто такой Костолом и видел его в деле. Один из лучших бойцов Азария. Раза в четыре больше Домины, не говоря уже о Марке.
И у меня в голове крутился только один вопрос – какого хрена? Коротко, зато отражало всю суть моих мыслей.

О возвращении Доми мне доложили спустя три четверти часа. Три бесконечных четверти, за время которых я сотню раз прокрутил в голове наш предполагаемый разговор. И все равно все мысли разом исчезли, когда я увидел ее затылок над краем деревянной ванны, выбившиеся из узла волосы завивались на концах от пара.
Здесь.
Живая и целая, по крайней мере, по первому впечатлению.
Я оглядел ее старую комнату, в которой ничего не изменилось с тех пор, как она ее покинула, прикрыл за собой дверь и медленно обошел ванну. Доми вздрогнула и подняла голову. Не отрывая от нее глаз, я протянул руку и подвинул стул, сел рядом.
- Орвик, - она подтянула колени к груди, безуспешно пытаясь скрыть багровеющий кровоподтек на ключице.
- Доми, - в том же тоне ответил я, пристально рассматривая ссадины и царапины, разбитую губу с запекшейся в уголке кровью, и мне так сильно хотелось схватить ее и проверить есть ли другие повреждения, что пришлось скрестить на груди руки.
И я, наконец, задал тот самый волнующий меня вопрос.

...