Клуб У Семи Гномов

Давид Моисеевич Черномор:

Народу в клубе заметно прибавилось. Как и блюд на столе. Котлеты Миранды разлетались влёт, и я даже испугался: вдруг она захочет открыть свой маленький бизнес и уйдет от нас с Самсоном?.. М-да, не хотелось бы. Такая женщина в квартире двух холостяков за тридцать необходима как воздух! Я схватил с тарелки последнюю «богатырскую» котлету и запихнул в рот, став похожим на хомяка в зернохранилище. Хорошо, что мы с Гансом уже успели выпить и перекинуться парой словечек, а то с набитым ртом разговаривать не очень удобно. А если честно, совсем неудобно.
Я поискал глазами Самсона, но его нигде не было видно. Ну и черт с ним! Поменьше будет комментировать мои действия. Ест, небось, пряники Гретель, пока она танцует с Дорианом. Красиво танцуют, я даже залюбовался. Везёт же некоторым… Да и Ганс уже кружит такую красотку, что дух захватывает! Я присмотрелся повнимательней и тихо присвистнул. Так и есть: звезда местной журналистики госпожа Щукина собственной персоной. У неё еще имя такое мелодичное … Я напрягся, пытаясь вспомнить. Ах, да! Емельяна.
Я налил себе вина в бокал и салютовал танцующим. С Новым годом, господа и дамы!

...

Гретель Краус:

- Знаешь, я люблю смотреть, как преображается город. Как празднично декорируют витрины магазинов, устанавливают елки на улицах, а по ночам все сияет от гирлянд. Не зря говорят, что новогодние праздники – самое потрясающее время в году.
Мелодии сменяли одна другую и, видя, как я пританцовываю в такт зазвучавшей отовсюду Last Christmas, Дориан любезно пригласил пройти на танцпол.



- Соглашусь с нескрываемым удовольствием!
Мы кружились в такт музыке, а когда прозвучали финальные аккорды песни, откуда-то из-под потолка посыпался серпантин и конфетти.
Засмеялись, я выковыряла одну из спиралек, упавшую в мое внушительное декольте, а потом сняла другую, повисшую на ухе Дориана.
- Слушай, вокруг говорят, что это предсказания будущего!
- И какое тогда мое?
Пожимаю плечами и вручаю ему серпантин, а сама разворачиваю бумажный сверток, украшавший ухо Дориана.
- «Приключение может принести вам настоящее счастье». Интересно. А у тебя что выпало?

...

Дориан Грей:

- А ведь ты права, это прекрасно. Я всегда за этим наблюдаю как-то неосознанно. Принимаю это как факт. - я улыбнулся, слегка пожав плечами.
Гретель не отказала мне в танце, и мы закружились под красивую песню.
Было сложновато смотреть на Гретель и не смотреть на шикарное декольте. Мне стало смешно от собственного, практически мальчишеского, смущения.
Под финальные аккорды песни с потолка посыпались серпантин и конфетти.
- Знаешь, я очень люблю конфетти и серпантин, когда его рассыпают не у меня дома, - я усмехнулся. - Это, по-настоящему, меня радует.
Гретель сняла спиральку с моего уха. Я же решил воздержать от помощи, поэтому Гретель сама вытащила серпантин из своего декольте.
- Слушай, вокруг говорят, что это предсказания будущего!
- И какое тогда мое?
Девушка пожала плечами и протянула мне спиральку. Я с любопытством ждал, пока она прочитает свое предсказание.
- «Приключение может принести вам настоящее счастье». Интересно. А у тебя что выпало?
- У тебя классное предсказание, - я развернул свою спиральку. - "Плыви по течению и ни о чём не задумывайся." Хм.
Я взял Гретель под руку, и мы покинули танцпол.
- Спасибо за танец и компанию! Шампанского?

...

Гретель Краус:

Предложение выпить шампанского от Дориана оказалось как нельзя кстати. Мы вернулись к бару, где я заметила высокого мужчину, кажется брат упоминал, что это один из Черноморов, которые владеют охранным агентством.
Когда Дориан вернулся с бокалом, я вдруг поняла, что до нового года осталось совсем ничего - тут уже куранты пробьют через пару минут, а я так и не подготовилась к загадыванию желаний.
- Дориан, добудь мне винограда! Вот прям срочно! Мне для желания надо! Может, кто принес с собой или в баре есть? Пожалуйста!
Сама я огляделась в поисках хоть чего-то на чем можно написать...салфетка! Взгляд упал на салфетку под бокалом Давида Черномора.
- Здрасьте, с наступающим. Я - Гретель Краус и у меня неожиданная просьба. Можно салфеточку возьму?
Никто не может отказать настойчивой женщине. Даже виноград Дориан отыскал, за что был расцелован в обе щеки. Это же верное средство - двенадцать виноградин, которые надо съесть, когда часы пробьют полночь. А еще написать желание, сжечь его, бросить в бокал и выпить.
И тут ситуация - куранты уже бьют, а я еще дописываю желания ибо их много, а салфетка не безразмерная.
- Дориан и Давид Моисеевич, угощайтесь виноградом - не пропадать же?! И загадывайте желания!
А я все-таки успела достать зажигалку, свернуть салфетку, поджечь и бросить сверток в бокал. Пила до дна, чтобы оставить все слезы в уходящем году. Горящее саднящее горло, но оно того стоило!
С новым годом!

...

Давид Моисеевич Черномор:

Для такой девушки не только салфеточку, луну с неба достанешь, подумал я со вздохом, протягивая сестре Ганса изящного тиснения салфетку. Повезло же Дориану встречать Новый год с Гретель! Вон как у него глаза сияют, ярче, чем фонари. Да, завидую, черт бы тебя побрал. И Гансу завидую! Рядом с ним в этот вечер потрясающая девушка.
Мне вот последнее время с женщинами как-то совсем не везет…Они исчезают без следа после первого свидания. Что мне там сегодня выпало из предсказаний? Я вытащил скомканную бумажку из кармана пиджака и усмехнулся: Не стоит себя недооценивать. У вас безграничный потенциал.
Надо показать Самсону. Это вызовет у него гомерический хохот. Он-то считает, что я себя переоцениваю.
Тем временем Гретель что-то быстро написала на салфетке.
- сказала мисс Краус.
- В самом деле, - откликнулся я и , взяв со стола бокал, бросил в него несколько виноградин, предложенных Гретель.
- Дориан, Гретель, с Новым годом! И всех, кто сегодня с нами в клубе – с Новым годом!

...

Емельяна Щукина:

– Гхм, гых, уф, Ганзель, тебя тоже, – я пытаюсь восстановить дыхание и отойти от удивления. Вот тебе и вечеринка. Вот тебе и мозговыдираловка. Точно придётся доставать вибратор после таких приключений. – Пусть он будет лучше предыдущего. И пусть каждый из нас найдёт то, что ищет, то самое волшебство, которого не хватает.

Я прислоняю пальцы к щекам, пытаясь унять румянец и снова поднимаю голову. Омела. Гребанная омела. Как теперь Гретель в глаза смотреть? А Арине!? Стыд-то какой, мамочки...

– После такого предлагаю выпить. Шампанское. Ну эту мозговыдираловку к черту! А мы теперь с тобой на «ты», запомни, – в шутку грожу пальчиком с аккуратным маникюром.

Хорошо всё-таки посещать вечеринки. Иногда даже полезнее, чем нетворкинги.



– Прекрасный тост,– подхватываю я чужие слова и два бокала. Один из них вручаю доктору и жадно отпиваю от второго. – Гретель, не ходи в тот уголок. Там опасное место, – киваю в сторону омелы и закатываю глаза. – Или ходи, в такой компании не грех, – смеюсь и салютую мужчинам.

А завтра в газету напишу репортаж, что на этом празднике было всё, что нужно для классной встречи нового года:
еда и напитки, от которых было не оторваться,
люди, которых хотелось обнимать,
и неожиданности, про которые будешь вспоминать.

...

Дориан Грей:

Время пролетело незаметно, совсем немного осталось до Нового Года! Настроение было отличное.
Я вернулся к Гретель и протянул бокал.

Ох, вот это квест. Я кивнул головой и помчался искать виноград. Сладкие ягоды нашлись на праздничном столе, я схватил крупную веточку и положил ее на тарелку.
Пора спешить обратно.
Девушка уже нашла салфетку и быстро быстро писала на ней свое желание.
Получив виноград, Гретель расцеловала меня в обе щеки, окончательно засмущав.

Я взял 12 виноградин и стал ждать боя курантов.
Вот и наступил Новый Год! Гретель сожгла салфетку, я и Давид ели виноградины. Мы подняли бокалы.

Я улыбнулся словам Емельяны.
- С Новым Годом! С Новым счастьем!

...

Василиса Фрог-Роббер:

Начало тут

На меня смотрела девушка с темными, густыми волосами, темными бровями, и соблазнительной родинкой на щеке, губы ее были яркими даже без помады.
Белоснежка, блин!
Она была одета в мою одежду и смотрела на меня из зеркала в таком же шоке. Поднеся руку к зеркалу, я наблюдала, как отражение делает то же самое.
Но как такое вообще возможно?
А за дверью бесновалась Герда, грозя вызвать полицию, если я немедленно не открою дверь и не скажу, куда дела Васю!
А что я могла ответить, если я и есть Василиса?
– Открой немедленно! Я уже с телефоном и сейчас вызову полицию!
– Хорошо! Я выхожу! – я облокотилась на раковину, чтобы не упасть, колени дрожали, а сердце колотилось как бешенное. – Только дай мне доказать что я и есть Вася!
– И как ты это сделаешь? – в голосе подруги сквозит недоверие. – ДНК тест предоставишь?
Ха-ха, смешно...
– А поможет?
– Нет, конечно. И не с кем сравниваь. Выходи давай!
Я приоткрыла дверь, выглядывая, Герда стояла напротив с телефоном в одной руке и с... Это что бейсбольная бита? в другой.
– Герда, послушай, это правда я, Василиса Фрог.
– Чем докажешь?
Правда, а чем я могу доказать, что я это я? В голову как назло ничего не лезло !
– Ну? – я чувствовала, что подруга теряет терпение, и если я быстро что-то не придумаю, то все, мне хана!
Что я могу сказать такого, чтобы она мне поверила, что? И тут как озарение, вспомнила!
– Помнишь, однажды мы напились в Королеве, и ввалились в Золотой особняк с песней, Мирандолина нас тогда чуть не убила, и это при всем ее аристократизме, – я тараторила на немыслимой скорости, – что же мы тогда пели?
С учётом того в каком мы были состоянии, то чудо что я вообще про это вспомнила, да и ещё спустя столько лет.
– Продолжай, – хоть я и говорила о том, что было, но Герда продолжала держать биту наготове (блин, где она ее только взяла? Не под подушкой же она не хранит!)
– На поле танки грохота-а-а-а-а-али!
Солдаты шли в последний бой,
а молодо-о-о-о-ого-о-о-о каманди-и-и-ира,
несли с пробитой головой...
– Твою мать! – видно, я правда сильно шокировала подругу, что она начала материться, хотя никогда себе такого не позволяла, даже когда никого не было рядом, она опустила биту (Слава Богу!) и подошла ко мне, глядя во все глаза, в которых читалось узнавание, недоумение, восторг, – что случилось? Как это произошло?
У меня отлегло от сердца, когда Герда мне поверила и признала меня. Она начала ощупывать мое лицо, ущипнула за щеку, потрогала волосы, как будто не верила, что это не маска с париком.
– Я не знаю! – плюхнувшись на кровать, я устало опустила голову, и длинные темные волосы завесили мне лицо. – Я стала замечать изменения не так давно, но списывала это на стресс, думала, просто поправилась, что у меня увеличилась грудь и появились щёчки.
На фразе про поправилась, Герда скептически изогнула бровь, напоминая, что я ничего не ела в последнее время.
– И я практически через день ходила в «Гномов», а там новый бармен с вкуснейшими коктейлями, и мы несколько раз разговаривали о том, что хочется изменений.
И вот, по ходу, договорилась. Магия в действии.
Мы весь день просидели у меня в комнате, я не хотела пугать домашних, тем более ещё и сама не понимала, что происходит.
– Мне надо в клуб! Разобраться, что за ерунда сейчас творится!
– Что? Какой клуб? Ты с ума сошла? - подруга пыталась меня отговорить, но у нее не сильно получалось, сейчас я вела себя, как баран, который видит цель и не видит препятствий.
Поняв, что отговорить не получится, она решила идти со мной, но тут уже отговаривать начала я.
Скрепя сердце, Герда согласилась отпустить меня одну, но помогла собраться. Все мои платья были мне малы, а у Герды после беременности и кормления грудью гардероб был обновлен и одно из платьев мне было как раз.
Обняв и поблагодарив подругу, я выскользнула из дома, пока все были заняты своими делами, и меня никто не видит. Поймав такси и назвав адрес водителю, я поехала в «Гномов» выяснять, что же случилось.
Я знаю, что в нашем городе все не так просто, что происходит много загадочного, одни голуби с самой последней попсой чего стоят, один раз я забылась и пошла через площадь, так потом три дня пела «Бобра».
Пройдя фейс-контроль, я оказалась в клубе, народу как всегда была куча, но пробившись к барной стойке, я поняла, что того парнишки сегодня нет, был его сменщик, но помочь мне он ничем не мог, потому что понятия не имеет, какие коктейли и как смешивает его напарник, заказав текилы, я задумалась, что делать дальше.
Если вернуться обратно не получится, придется жить с этой внешностью, а значит, перестраивать всю свою жизнь.
Мысли уносили меня все дальше, по мере увеличения рюмок с текилой я все больше погружалась в воспоминания, и одно из самых свежих было про Кая.
Его появление стало для меня неожиданностью, хоть я и видела его пару раз в городе, но оказаться с ним лицом к лицу, это другое. Сейчас от него веяло силой и властью. Передо мной оказался мужчина, который прошел через многое. Когда я видела его в последний раз, это был уставший парень, на которого свалилось много всего, и он чуть не сломался, хоть и пытался показать, какой сильный, что ему все по плечу.
Теперь в его взгляде не было той наивности, там был холод и лёд, какая-то отрешенная оценка всего, что происходило вокруг. Встретилась с ним глазами: и по позвоночнику побежали мурашки от его ауры силы, меня просто просканировали и разложили на составляющие, оценив все: от манеры говорить до позы, в которой я сидела.
И все же это завораживало. Он был такой знакомый, и нет. И… он мне нравился таким. Ух, какие же у него руки: крепкие, мужские, видно, что он привык поднимать не только вес ручки. Я любила такие руки: это была моя слабость, вместе с красивой мужской спиной.
Так, стоп, куда-то не туда меня понесло!
Пора развеяться и немного прочистить голову...

...

Кай (Снежок) Карлеоне:

Энск: здесь и там. Клуб. Дом.

We've come a long long way together,
Through the hard times and the good,
I have to celebrate you baby,
I have to praise you like I should

I have to praise you
I have to praise you
I have to praise you
I have to praise you like I should ©

После интервью у Щукиной Василиса сбегает так быстро, что я толком не успеваю сказать ей пока. Хотя мне бы хотелось с ней поговорить.
Немного даже обидно. С ней у нас всегда были хорошие отношения. Она мне … нравилась. И не внешне. Мы как-то сразу нашли общий язык и всегда смеялись одним шуткам, по-доброму подкалывали Герду, любили одну и ту же еду, напитки, цвета… да чертову тучу всего мы делали вместе… только не спали. Почему-то, каким-то непонятным стечением и волею судеб, мы сразу приняли друг друга как «только друзья». А друзей же не трахают, Кай. Да и Вася всегда соблюдала дистанцию, мне бы хотелось думать, что только из-за Герды. Ведь они подруги.

Выхожу из кабинета Щукиной, потирая подбородок с отросшей щетиной. Надо побриться.
Я помню, как тогда, много лет назад Василиса наносила мне грим, скрывая синяки и кровоподтеки. И всю ту нежность и заботу, которые от нее исходили.
И помню:
«– Вась, если б не кэп, я бы точно женился бы на тебе…».
Сколько всяких «если» в жизни людей? Как иногда бесполезно мы тратим свое время, живя в стенах норм и устоев? Но ты, Кай, первый кто ратует за порядок. И я неплохо порассуждал на тему дружбы мужчины и женщины. Чего тебе теперь? Но ведь я сказал: «Мы оба сейчас свободны». Хотя, кто знает, может Василиса влюблена в кого-то. А может и замужем. Однако каким-то внутренним мужским чутьем понимаю: нет.

Брось, Кай, у тебя своих дел вагон и маленькая тележка. Лучше делай то, что ты умеешь делать лучше всех: работай. А Васька… ну Васька и Васька … Забудь, вам очевидно уже давно не по пути.

Эти брифинги, мысли о Герде, ее ребенке… как меня это достало!
И загнанное желание напиться и забыться не дает покоя. Хочется какой-то свободы (а что даст это проще, чем алкоголь?).
Хочется обратно в свой дом в Испанию. Смотреть на море. Пить вино и любоваться огнем в компании любимого человека. На самом деле я так устал быть один. Почему так получается, что ни одна женщина, которая была рядом не задержалась дольше, чем на пару месяцев? Почему мое сердце так и не растаяло?
…
Вхожу. Играет «А он тебя целует» в женском исполнении … В ее словах есть мои мысли… Но я уже не мучаюсь от боли, давно. А может быть не мучился никогда, потому что хотел другого.
…
В этом баре было полно девчонок. Но я заприметил одну.
Я зашел в двери и сразу увидел ее. Я еще не выпил ни капли, но у меня уже слегка закружилась голова. Под первые аккорды песни, под дрожащие басы она начинает покачивать бедрами. Этот стук мелодии. Поводит плечами. Будто в такт музыке разворачивает кольца маленькая гладкая блестящая змейка. Призывно, остро. Закусывает губу. Лукаво улыбается, глядя только мне в глаза.
Будто ждала именно меня…?
…
Утро отбойным молотом обрушилось на мою несчастную голову, а радостный солнечный свет выжег глаза. *****! ****! Хреново так, как не бывало давно со времен моих богатеньких загулов-тусовок.
Поднимать голову пока не стоит. Пусть себе лежит, пытается мыслить.
Глаза тоже пока не буду открывать.
Что невольно радует (усмехаюсь): руки-ноги на месте, ничего не болит, но чувствуется атрофированным. Похоже я вырубился надолго и лежал неудобно. Самоанализ на уровне, Кай.
…
Вспышкой взметается подол платья и девушка с восхитительными глазами (впрочем, и губами, и ногами, и попой) вспархивает моим усилием на барную стойку. С такими формами опасно лазить танцевать откровенные танцы в толпе пьяных мужиков. Хотяяя … Эта Леди-незнакомка четко дает понять остальным, что танцует для меня. Пара аккордов какой-то ныне популярный песенки. Вопли-визги-крики. Воздух раскален десятками тел и их желаний. Незнакомка тянет меня к себе и опа: Я на барной стойке рядом с ней. Леди-незнакомка радостно улыбается, подбадривая меня. Здесь это норма, но, все же не думаю, что часто на стойке увидишь мужика. Она смеется в ответ на это мое заявление. Мы выпиваем пару раз что-то из серии «отдай Богу душу» (и, кажется, эта пара уже была не первой парой… и завтра в школу мы точно не идем…). Незнакомка обнимает меня, начиная танцевать и потираться как голодная кошка. Еще чуть и я утащу ее куда-нибудь в уголок... У нее и глаза как у кошки: чуть приподнятые к краям, будто улетающие. Красивая. Длинные цвета шоколада пушистые волосы (хочется сжать в руке). Стройное легкое тело. Но не слишком молода? С другой стороны, судя по ее поведению, она точно знает, что делают дяди и тети за закрытыми дверями спальни.
Мы снова опрокидываем какие-то стопки. Ей не даю допить и до середины. Свалится к чертям с этой стойки.
Уф, хорррошо…
Пытаюсь докричаться и сказать, что ни один местный хрен не должен на нее глазеть. Нет, ну а что? Это ж моя Леди? Моя! Че они пялятся?!
После этого заявления я, видимо, вычислив пьяным взглядом, кто пялится больше всех, спрыгиваю со стойки и трясу за грудки какого-то ничего не подозревающего мужика-амбала. Тот начинает бычиться в ответ. Завязывается потасовка.
…
Следующий эпизод: мы с Амбалом, его подружкой, Леди и еще какими-то людьми ржем в подворотне клуба. Причина смеха, что мол никто не верит, что я - это я. Снова смеемся.
Мол такие в подобные места не ходят. А и ладно. Затягиваюсь, вдыхая крышксносный дым, пусть я буду Кайчиком-зайчиком?
Все снова ржут.
Леди прижимается ко мне.
Расходимся мы с ними - друзьями на век, пообещав завтра же встретиться и рвануть в Тибет.
…
О, господииииии…. *********!!!!
Ну теперь хотя бы понятно, почему у меня так болит голова. Курить и пить одновременно самая плохая затея.
Пытаюсь пошевелить ногой: затекла. Неуклюже боком перемещаюсь в ровное положение. Упираюсь во что-то. Где я вообще? Тесно как в гробу (тьфу-тьфу, мне и Аида хватает). Ладонями ощущаю простыню, еще хрустящую после химчистки… и что-то очень твердое. ***! Я что лежу на полу?!
Все же открываю глаза: я же точно хотя бы у себя дома? Да. Потолок мой. И что ж. Лежу я на полу и упираюсь в деревянную стенку кровати в позе этакого полуэмбриона. Отлично. *****!
Со стоном переворачиваюсь. Взгляд упирается в стенку. Так же с неимоверными страданиями переворачиваюсь в другую сторону и в бок. Там ванная. Дверь приоткрыта.
Я вообще один или?
Закрываю глаза.
…
Мы в каком-то коридоре какого-то клуба. Здесь темно и вокруг неоном выведены различные неприличные фигуры, впрочем, сейчас они своим выжигающим светом настраивают на нужный лад. Рука крепко сжимает талию моей Леди-незнакомки, другая притягивает ее за затылок. Секунда непонятного замешательства в глазах. Она медлит. Но уже поздно. Потому я касаюсь ее губ. Леди пахнет текилой, потому что мы только что пили ее. Тонкий аромат ванили, карамели и лайма. А еще ее губы соленые, и это дико возбуждает. Капитулировав на первом касании губ, она приоткрывает рот, намеренно углубляя поцелуй. Какая. Прижимаю незнакомку к себе, оперевшись рукой о стену. Ее волосы отливают красным, освещенные будто нимбом значком «куни» над головой. Усмехаюсь, не прерывая поцелуя, провожу рукой по бедру. Сжимаю упругую попу. Ммм… такая в меру подкаченная, такие изгибы и на ощупь - просто шелк. Добираюсь до резинки трусиков. Как удачно, что она в платье. Провожу, как бы спрашивая разрешения, пальцем под резинкой на бедре. Не встречая сопротивления, двигаюсь к кружеву, проведя уже всей ладонью по тыльной стороне бедра. Она постанывает и водит руками по моей шее, волосам, спине, груди. Поощряемый ее языком и движением рук, пробираясь между бедер. Вожу пальцами, поглаживая. Леди снова постанывает, закидывая одну ногу мне на бедро, давая возможность подхватить удобнее для будущего слияния. Вжимаюсь в нее. Чертова девчонка ведет бедрами в ответ. Вздыхает, почти всхлипывая, и, похоже, дает свое стопроцентное согласие. Наши дыхания, смешавшись, учащаются от этого «да» и этой близости, от очевидности движений, от общего возбуждения. Хочется большего, но даже затуманенным разумом почему-то понимаю, что трахаться в коридоре, скорее все ведущем в туалет или на задний двор, с ней – не то. Но незнакомка снова отвечает встречным танцем бедер, уверенно настаивая, и хочется плюнуть на все. Немного отстранившись, провожу пальцем по ее губам. Она тут же облизывает. Зараза.
- Бессовестная, будешь мне должна.
Разворачиваю девушку спиной к себе, всем телом вжимаясь в нее, в ее роскошную попу, будто беря сзади. Упираюсь. Это такая малость… Но мы не там и в не в том положении, потому лишь легкий джентльменский привет возбужденным леди. Моя рука возвращается между ее ног. Она хочет повернуться, целовать и отдаться. Но не сейчас. Вернее, точно не здесь (благородства ко всем чертям мне не занимать). Прижимаю Леди сильнее к стене. Зажимаю волосы в ладони, чуть поворачивая ее голову, чтобы открылась шея. Целую. Ладонью комкаю кружево трусиков. Ныряю под него. Самая горячая и жаждущая точка ждет и требует отпустить девочку в полет. Это не сложно. Она возбуждена и готова. И мы оба этого хотим. Сначала мягкими, чуть дрожащими, ласковыми, затем почти злыми, вибрирующими движениями веду ее к краю. Чувствую, как ее дело дергается, дрожит. Это первые стрелы будущего оргазма уже сводят ее мышцы. Хотелось бы чувствовать это сжатие иначе, но … ты сам решил, что это место не для нее. В коридоре слышны голоса. Не дав им помешать нам, усиливаю напор, и она стонет, содрогнувшись и чуть изогнувшись, кусая мою руку, которой я чуть раньше сжимал ее волосы. И, нет, не стонет, но будто мурчит, сокращаясь под моими пальцами. Извивается, требуя продолжения. Конечно, хочется больше, дорогая. Незнакомка не желает останавливаться. Нельзя, девочка, что же ты творишь. Я не знаю откуда во мне это упомянутое благородство… Я перетрахал десяток баб в кабинках туалетов. Но, отчего-то, с ней так не могу. Она другая. Страстная, веселая… такая знакомая … незнакомка. Вжимаюсь еще сильнее, шепчу, убирая руку: «Ты себе не представляешь, чего мне это сейчас стоит…».
Какие-то мужики проходят мимо, поглядывая на нас и посмеиваясь. Я поворачиваю Леди, отдернув платье. Она, закусив губу, улыбается. Легонько целую бессовестную разбойницу в губы и беру за руку:
- Едем ко мне.

...

Константин Бесов:

Ах, это, это я люблю. Но только в нерабочее время и под хорошую закуску.

©К-ф "Москва слезам не верит"

Клуб«Семь гномов», оказался уютным заведением на тихой улочке, в тени старых лип. Внутри играла тихая джазовая музыка, а за стойкой суетился бармен. Я выбрал столик и заказал виски. Утро выдалось долгим, и даже моя бессмертная сущность требовала иногда глотка земного бодрящего напитка.

— Константин! — Раздался знакомый голос, и я обернулся. В дверях стоял мой старый друг, Питер Фергюсон — лысеющий, с профессорской бородкой и вечно ироничным прищуром. — Ну ты даешь! Студенты от твоей лекции до сих пор под впечатлением. Говорят, ты им такое рассказал — хоть сейчас сериал снимай.

Я усмехнулся, жестом приглашая его за столик.

— Садись. Сериал — это громко сказано. Скорее, документальная драма с элементами мистического триллера.

Питер удивленно поднял бровь, но ничего не сказал. Он сел напротив, кивнул официантке, сделавшей вид, что она его уже заметила, и повернулся ко мне, всем своим видом демонстрируя готовность слушать.

— Ну давай, рассказывай. Я весь во внимании. Что за тайны энского правосудия ты успел раскрыть за одну ночь?

Я сделал глоток виски, собираясь с мыслями. Рассказывать всю правду было бы опрометчиво — даже такому старому другу, как Питер, не стоило знать о темных материях, с которыми я столкнулся. Но и отделаться общими фразами не хотелось. Поэтому я выбрал золотую середину — правду, но без лишних деталей.

— Вчера вечером мне позвонил детектив Беккер. Местная полиция. Попросил консультации по делу серийного убийцы. — Я выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. На лице Питера отразилась смесь удивления и любопытства. — Сказал, что задержанный молчит, а они не могут понять его мотивов.

— И ты согласился? — Питер присвистнул. — Ну ты даешь, психолог-экстремал.

— Согласился. И знаешь, это было… интересно. — Я поставил бокал на стол. — Парень, Сэм Таккер, оказался не просто убийцей. Он искренне верил, что приносит жертвы ради открытия портала в «истинный мир». Очищения. Ритуалы, древние символы, голоса, которые ему якобы диктовали действия.

Питер слушал, не перебивая. Его глаза сузились, он нахмурился.

— Классический бред величия с элементами паранойи и религиозной одержимости. Слышал о подобном, но в масштабах серийных убийств — редкость. Удалось до него достучаться?

— Удалось. — Я улыбнулся, но в этой улыбке была лишь тень той силы, что я использовал утром. — Главное было — найти правильные струны. Показать ему, что его «избранность» — всего лишь иллюзия, маска для его собственной боли и одиночества. Что за хором голосов стоял его собственный страх. Когда он это понял… голоса замолчали.

Питер покачал головой, его взгляд стал задумчивым.

— Ты говоришь так, будто делаешь это каждый день. Константин, ты… ты когда-нибудь думал о том, чтобы делиться этими методами? Читать лекции не только студентам, но и практикующим психологам? Это могло бы спасти множество жизней.

Я задумался. Его слова попали в цель. Моя работа в Энске только начиналась, и, возможно, это был знак. Знак того, что я могу принести здесь больше пользы, чем просто консультируя полицию по отдельным делам.

— Возможно, ты прав, — медленно произнес я. — Энск — удивительное место. Здесь под поверхностью обыденности скрывается гораздо больше, чем кажется. И я чувствую, что моя задача здесь — не просто наблюдать. А действовать.

Питер одобрительно хмыкнул.

— Вот это я понимаю — настрой. Значит, так: я поговорю с деканом, организуем для тебя цикл семинаров для практикующих психологов. Тема — «Работа с тяжелыми формами психозов и бредовых состояний». Как тебе?

— Отлично, — ответил я, чувствуя, как в груди разгорается огонь предвкушения. — Я согласен.

Мы просидели в баре еще пару часов, обсуждая детали. К тому времени, как мы вышли на улицу, город Энск во всю шумел, жил своей жизнью. Машины, прохожие, обыденная суета.

Я остановился на крыльце, глядя на эту картину. Где-то в подземельях, в архивах и старых домах, спали древние тайны. Где-то в недрах психики людей бродили демоны одиночества и отчаяния. И я, Кощей Бессмертный, был здесь, чтобы встретиться с ними лицом к лицу.

— До встречи, Константин, — сказал Питер, пожимая мне руку. — Я позвоню.

— Буду ждать.

Я проводил его взглядом, а затем и сам направился в сторону своего нового жилья. По пути я остановился у витрины книжного магазина, где красовалась стопка книг по эзотерике и краеведению Энска.

«Энск: перекресток миров», — гласила надпись на одной из обложек.

Я усмехнулся. Это лишний раз подтверждало мои догадки. В этом городе было нечто большее, чем просто история. И я был готов это исследовать.

...

Ронан Сент-Джеймс:

* интервью Трубадура для журнала GQ во время промо сольного альбома*

- Ронан, в вашем альбоме есть песня La petit coupe - "Маленькая чаша" и она уже наделала немало шума из-за своего провокационного текста. Дело в том, что в песне такие слова:
Клубника летним вечером
Детка, ты словно конец июня.
Я хочу прислониться к твоему животу, ощутить это летнее наслаждение,
Хочу, чтобы меня накрыло тобой.
Вино из твоей маленькое чаши
Я буду пить до дна
Сладким томлением будешь ты пьяна.
Молоденькая журналистка кокетливо поправляет прядку волос.
- Многие думают, что "Маленькая чаша" это метафора и здесь описан процесс...что это песня про...ну… так, скажите...о чем на самом деле эта песня?
Ронан смотрит прямо в камеру и самодовольно ухмыляется.
- О "Маленькой чаше", разумеется.


- И навсегдаааааа...ты мне нужнаааааа...лишь ты однаааа.....
Именно так Трубадур представлял себе персональный ад. Что он вынужден будет сидеть и безвольно терпеть как над ухом фальшиво орут песни.
Хотя, все-таки стоит упомянуть, что сам по себе клуб оказался вполне приличным заведением для глубинки, куда сами принесли ноги и усадили тело рядом со стойкой. С барменом также быстро был найден общий язык - он исправно наливал шоты и даже нашел где-то шариковую ручку в ответ на его просьбу, не задавая лишних вопросов.
Ронан черкал ручкой на салфетке. Решил что запросто напишет камбэк-сингл прямо здесь и сейчас. Если уж Эд Ширан смог за десять минут сочинить Shape of you, у него тоже получиться. Должно получиться. И когда завтра позвонит Дин, он гордо станет размахивать перед менеджером новым хитом.
- Какая рифма к слову безнадега?
Бармен пожимает плечами.
Чушь. Чушь. Чушь. Чушь, а не стихи.
Трубадур сминает салфетку.
- Можно еще одну?
- Ты навсегда....ты однааааа....
Может, все дело в пытке для ушей, поэтому никакого вдохновения?
- А надолго у вас ...мероприятие?
Бармен пододвигает к нему аляпистый флаер, на котором большими буквами указано "Вечер караоке! Поем всю ночь".
- В городе есть еще ночные клубы?
- Есть, но этот самый лучший.
- Навсегдааааааааа!!!!
Стон полнейшего бессилия. Слава, Фредди Меркьюри, певун на сцене кончил.Свое насилие над музыкой. Лучше бы вернулись те пьяненькие девчонки, что пели Мадонну. Три раза повторяли первый куплет и запутались на припеве. По крайней мере, смотреть на них было забавно.
Может так, "земную жизнь дойдя до половины, я очутился…в полнейшей жопе..."
- Налей-ка еще.
Какая все-таки рифма к слову безнадега?
Бармен наливает стопку и на этот раз подозрительно таращится на Трубадура. Зря все-таки он снял капюшон, но уж очень внутри жарко.
- Знаешь, ты похож на того чувака, тебе говорили?
- Ага, все об этом только и твердят - с невозмутимым лицом отвечает Ронан, продолжая черкать на салфетке.
- Ну. ..Трубадур который? Ты из Шоу? Двойник?
- Тройник.
Бармена, к слову сказать, полностью удовлетворяет его ответ. Люди скорее поверят в какую-то нелепость, чем в то, что реальная рок-звезда застряла в их Энске и напивается от отчаяния.
- В соседнем городе гастролируют. Кореш мой был. Хреновое, говорит, шоу. Хоть там и Мэрилин Монро даже есть. Только ты мало похож на Ронана Сент-Джеймса. Тот выше и волосы у него длиннее. Да и кофту с дырками он бы не носил.
Это Balenciaga из новой коллекции, темнота ты сельская. Остальная одежда, включая кожаные брюки - от Dior, ведь у него контракт с этим модным домом. Обувь только Prada, ему нравится этот бренд. Ронан и забыл когда в последний раз сам покупал себе одежду. Подбором нарядов занимаются стилисты. Костюмы для концертов готовят дизайнеры по специальным заранее утвержденным эскизам - все должно быть продумано до мелочей, когда снять рубашку, когда сбросить пиджак...на последний Met Gala его одевала команда из семи человек.
Модные дома присылают ему кучи одежды, остается только выбрать что-то из готовых комплектов. Ибо он всегда в центре внимания. И обязан быть секси. Мир желает знать, что носит Трубадур. Мир должен хотеть Ронана Сент-Джеймса.
- Сьюзи, эта песня для тебя. Прости меня, девочка.
Место на сцене занимает очередной певец ртом.
Ронан в бессилии опускает лицо прямо на стойку.
Он не может ничего написать. Ничего не выходит.
- В свете свечей когда-то учились мы целоваться
Впервые друг друга робко устами касаться…
Нет, только не это.
- Эй! – бармен смеется – Это же одна из твоих. В смысле не твоих, а его…ну, ты понял.
Куда уж понятнее. Ронан оборачивается и вздыхает. И почему это недоразумение выбрало для своего пик-апа именно данную песню, она же про расставание? Хотя, судя по виду паренька, давить на жалость – его единственный выход.
Сент-Джеймс скрестил руки на груди и хмуро воззрился на блеющего невнятно и путающего его красивые строчки мужчину на сцене.
- Потому что ты бунтарь…нет…потому что я бунтарь - нам не быть вместе… а хорошая девочка лишь притворялась плохоооой...
В проигрыше между куплетом и припевом он не выдерживает и произносит на весь зал:
- Херово поешь!
- Что? – тот застывает с микрофоном в руках.
- Что слышал – Ронан решительно поднялся и двинулся к сцене. Хорошо поставленный громкий голос эхом отдавался от стен. Он легко запрыгнул на сцену и смерил несчастного брезгливым взглядом.
- Преступление против человечества коверкать бесценные строки автора – он повернулся к девушке, сидящей за столиком у самой сцены и к кому, судя по всему и обращался с серенадой паренек.
- Сьюзи, да? – Ронан подмигнул – Не прощай его, Сьюзи. Если он даже в песне не старается, что говорить про отношения. Ты явно можешь найти кого-то получше.
- Эй…мужииик – наверное, он хотел, чтобы голос звучал угрожающе, но вышло жалко и растерянно.
- Пшел со сцены – четко произнес Сент-Джеймс и для наглядности помахал рукой.
Зрители зааплодировали.
Пунцовый от смущения ухажер Сьюзи предпочел удалиться под улюлюканье толпы. Ронан знал, как ее держать и что с ней делать.
- Это что, Трубадур?! - удивленно вопрошали некоторые посетители за столиками.
- Да нет, откуда ему здесь...двойник – прояснил бармен, который всегда был наготове разнять драку и радовался, что на сей раз его дополнительные услуги не понадобятся – Пародист. Но хороший, надо признать.
Ронан же снова был в своей стихии. На сцене, в свете софитов. Пусть сцена крошечная, а прожектор лишь один, да и тот, выставлен неправильно. Он знал, какое движение сделать, чтобы привлечь внимание. Знал, что ему будут внимать и будут слушать, что все взгляды сейчас прикованы к нему.
- Спой что-нибудь! - крикнул кто-то из толпы.
Трубадур усмехнулся.
- Принцип караоке, когда обычные люди поют известные песни. Так, что свою я петь не буду - он выждал паузу и проревел в микрофон - Ну, что пошумим, Энск? А теперь, девочки и мальчики, я покажу вам, как поет настоящий бунтарь. Это песня великого мистера Билли Айдол.
И пусть, большинство зумеров здесь и не в курсе кто такой Билли Айдол. Когда-то же надо прививать хороший вкус. Но даже чужую песню Сент-Джеймс умудрялся сделать своей. Его главное оружие, даже не движения бедрами от которых визжали девочки, а голос. Голос, который способен был покорять и очаровывать. Он пел и здесь и сейчас, в этом затерянном на краю света городишке и вновь начинал хоть что-то чувствовать.

...

Изабелла Сноу:

Хочешь будет праздник?
Прям как день рождения
Снова окна настежь
Ты как откровение...

- Давай улетим.
- Самолет или текила?

Клуб «У Семи гномов» встретил её ослепительной вывеской — она переливалась всеми оттенками красного и золотого, будто сама по себе была драгоценным камнем. У входа, как и положено, стояли Верзилы в шахтёрской форме и касках — суровые, внушительные, с каменными лицами. Один из них, очевидно, и был тем самым Ворчуном: он смотрел на толпу так, будто каждый пришедший уже чем‑то провинился. Но когда Изабелла подошла, он скользнул по ней взглядом, задержался на секунду на её уверенной осанке, на дерзком силуэте, и чуть заметно кивнул. Фейс‑контроль пройден.
Внутри голова начинала кружиться почти сразу. Прожекторы метались по стенам, дробились, рассыпались искрами, создавая иллюзию, будто зал усыпан осколками драгоценных камней. Музыка била по нервам плотным, густым ритмом, не оставляя места для тишины. Толпа пульсировала, дышала, жила своей жизнью — и Изабелле вдруг захотелось стать частью этого безумия.
Бар манил рядами бокалов, в которых искрились коктейли, каждый — с названием и цветом драгоценных камней: аметист, изумруд, рубин. Бармен, быстрый и ловкий, будто жонглёр, смешивал напитки с такой скоростью, что казалось, будто он творит живую магию. Изабелла подошла и, перекрикивая музыку, сказала:
— Дай мне что‑нибудь изысканное. Что‑то, что не пьют каждый день. Пусть будет красиво, сложно и немного опасно.
Бармен прищурился, будто оценивая её, потом кивнул и принялся колдовать над бокалом: лёд, тонкие полоски цедры, капля чего‑то тёмно‑янтарного, щепотка пряностей, витая струйка сиропа, которая легла поверх, как золотая нить. Наконец он поставил перед ней высокий бокал, в котором напиток переливался оттенками граната и тёмного мёда.
— «Александрит», — произнёс он с едва заметной улыбкой. — Редкий камень: в разном свете он разный. Как и этот коктейль. Осторожно: он сначала шепчет, потом поёт, а потом уже не спрашивает разрешения.
Изабелла подняла бокал, на секунду задержала его перед глазами — в свете прожекторов жидкость вспыхивала, будто внутри пряталась маленькая буря. «Как я сейчас», — мелькнула у неё мысль. Потом сделала первый глоток: сладость, пряность, лёгкая горечь и неожиданный холодок, который прокатился по горлу и рассыпался теплом в груди. Она закрыла глаза на мгновение, а когда открыла — почувствовала, как внутри щёлкает ещё один замок. Всё. Тормоза отпущены.
Она поставила бокал на стойку, резко, почти вызывающе поправила невидимую складку на боди — и шагнула к танцполу. Там не нужно было танцевать идеально — тут вообще не было правил. Она двигалась так, как хотелось прямо сейчас: резко, потом плавно, потом снова резко, будто сбрасывая с себя слой за слоем всё, что давило днём. Плечи, которые весь день были напряжены, наконец отпустили невидимый груз смет, чертежей и чужих ожиданий. В какой‑то момент она запрокинула голову и рассмеялась — громко, свободно, так, что даже сквозь музыку это услышали рядом. «Пусть смотрят. Сегодня я не обязана быть удобной», — пронеслось у неё в голове.
Когда трек закончился, диджей резко сменил настроение зала: вместо тяжёлого бита из колонок полился энергичный, напористый ритм. Это была «Шагай» Полины Гагариной. Изабелла узнала первые ноты мгновенно — будто не музыка звучала, а кто‑то громко и уверенно сказал: «Ты можешь».
Она не стала медлить. Прямо с танцпола, не теряя импульса, направилась к сцене. Ведущий караоке, парень в кожаной куртке с хитрым взглядом, заметил её и чуть приподнял бровь:
— Готова? Или просто послушать?
— Спеть, — коротко бросила Изабелла, и в её голосе звучала не сталь — а свобода. Чистая, звенящая, почти безбашенная.
Он протянул ей микрофон, и зал на секунду будто замер, будто ждал, что будет дальше. Изабелла вдохнула, задержала воздух на миг, а потом выпустила его вместе с первыми строками:
— Спрячу губы в алую помаду, и глаза запрячу в тёмные очки, и пойду туда, куда не надо, лишь бы мне вернуться на свои круги, но…
Её голос звенел, срывался, но в этой хрипотце было столько правды, что даже собственные сомнения вдруг показались ей смешными.
«Я имею право быть неидеальной. Имею право злиться, уставать, уходить туда, где мне не надо быть правильной».
— Мне легко необычайно, невозможно подобрать слова. Я танцую, когда мне печально, посмотри, как я умею танцевать. Я на грани, ну а ты нормальный, и тебе со мной на грани не бывать, но…
С каждым словом она будто сбрасывала с себя ещё один слой тяжести. В этих строках было то, что она не могла сказать Андрею, то, что боялась произнести вслух даже себе: право на злость, право на усталость, право на то, чтобы быть не удобной, а настоящей.
— Прошлое не повторится, только не сбивай меня с пути.
В этот момент она вдруг увидела в толпе чьё‑то знакомое лицо — и тут же поняла, что это просто игра света и теней.
«Никто не пришёл меня останавливать. Никто не будет решать за меня».
Эта мысль отозвалась внутри странным, почти детским облегчением.
— Это мой, мой жизненный принцип! Это мой, мой фирменный стиль! Не пытайся снова вернуть назад того, кого однажды отпустил! Шагай, не грусти!
Когда песня закончилась, на секунду повисла тишина, а потом зал взорвался аплодисментами. Кто‑то крикнул: «Ещё!», кто‑то просто улыбался, будто увидел что‑то настоящее. Изабелла покачала головой, улыбнулась и отошла от микрофона — ей хватило и этого мгновения.
Она вернулась к бару, оперлась грудью и локтями о стойку и, глядя бармену прямо в глаза, сказала с озорной ухмылкой:
— Теперь хочу что‑то совсем без правил. Что‑то, где все смешалось в один бешеный вихрь.
Бармен усмехнулся, будто ждал именно этих слов, и, не теряя ни секунды, начал смешивать что‑то новое — быстро, почти небрежно, но с отточенной точностью: резко встряхнул шейкер — металл лязгнул, будто кто‑то рассыпал горсть монет. Поставил перед Изабеллой пять миниатюрных бокальчиков — в ряд, от изумрудно‑зелёного до дымчато‑сиреневого. Стекло тонко звякнуло, соприкасаясь со стойкой.
— Это я зову «Мозговыбивалкой», — он чуть наклонился, и стразы на фартуке вспыхнули в неоновом свете. — Эксперимент на базе нашего фирменного «Самоцветов». Те же ликёры, абсент, текила и джин, но с моей личной доработкой: в каждый бокал — ровно по двадцать граммов водки. Не для крепости, а чтобы вкусы не сливались, а сталкивались, как грани в камне. Пейте по порядку — от зелёного к сиреневому, без долгих пауз. Пусть следующий оттенок перебивает предыдущий. Удачного вечера.
Он легонько подтолкнул к ней первый, изумрудный бокал — словно вручал не напиток, а вызов. В густой жидкости мерцали золотистые хлопья, будто внутри прятались крупицы самородного золота. Изабелла задержала взгляд на этом мерцании, потом подняла глаза на бармена и рассмеялась, глядя на этот дерзкий напиток, и кивнула:
— Именно это мне и нужно.
Бармен усмехнулся, уже разворачиваясь к следующему гостю:
— Главное, не пытайтесь вспомнить потом, в каком порядке всё было. Это часть эксперимента.
Опрокинув в себя первый шот, она почувствовала, как по венам будто пробегает электрический разряд — яркий, резкий, бескомпромиссный. Вкус был сложным, многослойным: в нём сплетались пряность, кислинка, лёгкая дымность и едва уловимая горечь, словно напоминание: сегодня можно позволить себе быть неидеальной. «Сегодня я не обязана ничего доказывать», — мелькнула спокойная, почти торжествующая мысль, и скорее всего последняя за сегодня. За первым последовали остальные шоты. Рядом оказалась девушка с яркими прядями в волосах и смеющимися глазами.
— Ты просто огонь! — крикнула она, наклонившись, чтобы Изабелла услышала её сквозь гул клуба. — Я бы так не смогла.
— А я раньше тоже не могла, — улыбнулась Изабелла. — Сегодня решила попробовать.
Они немного поболтали ни о чём: о музыке, о том, как странно город выглядит ночью, о том, что старые песни умеют вытаскивать из тебя то, что днём ты старательно прячешь. Потом девушка убежала к друзьям, а Изабелла осталась стоять у бара, но не став задерживаться у стойки, она снова шагнула в гущу движения. Теперь её танец был другим — более стремительным, почти отчаянным, будто она хотела догнать тот ритм, который звучал внутри неё самой. Она кружилась, вскидывала руки, смеялась, позволяя музыке вести себя туда, где не было ни смет, ни дедлайнов, ни чужих ожиданий.
Рядом мелькали чужие лица, вспышки света, разноцветные блики, но всё это сливалось в единый поток, в котором Изабелла наконец чувствовала себя на своём месте.
«Пусть эта ночь продлится ещё немного. Пусть город побудет моим союзником», — думала она, растворяясь в ритме.
Часы показывали глубоко за полночь, но уходить не хотелось. Изабелла улыбнулась своим мыслям, снова посмотрела на толпу, на мерцающие огни, на танцовщиц, скользящих по сцене, и почувствовала, как внутри разливается непривычная, но такая желанная лёгкость.

...

Изабелла Сноу:

Пока другие девочки преживают, что их бросят и забудут,
Я переживаю, что меня запомнят и найдут.

Изабелла поставила стакан на край стола, усмехнулась каким‑то своим мыслям — и вдруг, будто щёлкнули невидимые замки, одним текучим движением вскользнула на барную стойку. Не аккуратно, не осторожно, а дерзко, нарочито громко: каблук звонко ударил по дереву, как выстрел.
— Ну давай, покажи, на что ты способна! — крикнул бармен, и в его глазах плясали озорные искры. Он схватил высокий кувшин, наполненный водой, и, не давая Изабелле ни секунды на сомнения, резко плеснул в её сторону.
Вода ударила по плечам, по груди, по лицу, холодными каплями рассыпалась по коже, и Изабелла не просто рассмеялась — она запрокинула голову и расхохоталась, громко, вызывающе, будто этот холод был именно тем, чего ей не хватало.
«Вот оно. Никаких правил. Никаких оправданий», — пронеслось в голове, и она вскинула руки, позволяя ритму вести себя.
Диджей, будто угадав её намерение, тут же сменил трек — из колонок грянул «Cowboy» Kid Rock: дерзкий, раскатистый, с тяжёлым гитарным риффом, от которого по коже бежали мурашки. Изабелла двигалась так, будто стойка была её троном, ареной, её маленьким королевством, где она — единственная королева, и законы тут устанавливает только она. Каблуки стучали по дереву в такт барабанам, ткань боди прилипала к телу, подчёркивая каждый изгиб, каждый выступ. Она кружилась, наклонялась вперёд, почти касаясь коленями поверхности, потом резко выпрямлялась, щёлкала пальцами в такт, будто отсчитывала удары судьбы, и снова бросалась в вихрь движения. В какой‑то момент она замерла на секунду, раскинув руки, будто хотела обнять весь этот хаос, а потом снова сорвалась в танец — ещё быстрее, ещё отчаяннее. Свет прожекторов дробился на каплях воды, превращая её в живую мозаику из бликов и теней: то она казалась почти прозрачной, то вспыхивала, как драгоценный камень, то снова растворялась в полумраке.
Толпа перед стойкой подпевала, хлопала в ладоши, выкрикивала что‑то одобрительное, и Изабелла чувствовала этот отклик кожей — он был как ещё один слой энергии, который она впитывала и тут же отдавала обратно в зал. Бармен, не теряя ни секунды, схватил ещё один кувшин и снова окатил её водой — на этот раз струя прошла по спине, скользнула по лопаткам и исчезла в складках ткани. Изабелла взвизгнула от неожиданности, но тут же рассмеялась, встряхнула мокрыми волосами, и капли полетели во все стороны, словно брызги шампанского.
Она наклонилась вперёд, оперлась ладонями о стойку и посмотрела прямо в глаза бармену — в этом взгляде не было ни вызова, ни злости, только чистое, дикое удовольствие и едва уловимая насмешка: «Ну что, думал, я испугаюсь?». А потом наклонилась за стойку и достала из кулера кубик льда, зажала его между пальцами и провела по шее, чувствуя, как холод смешивается с жаром, как адреналин пульсирует в висках. После снова поднялась и закружилась, будто пытаясь обогнать саму себя, вырваться из собственной кожи, из всех тех рамок, в которые её загоняли годами.
Когда песня пошла на второй круг, Изабелла вдруг остановилась, упёрла руки в бёдра и, глядя на толпу, крикнула:
— Ещё?! Давайте ещё больше этого безумия!
Народ взорвался одобрительными криками, кто‑то бросил на стойку розу — алую, с чуть помятыми лепестками, будто она уже пережила свою бурю. Изабелла подхватила её, прижала к груди на мгновение, а потом, будто это был не цветок, а трофей, подняла над головой и крикнула:
— За этот вечер!
И снова бросилась в танец. Теперь её движения стали ещё смелее: она скользила по стойке на коленях, вставала на носки, изгибалась, как пламя на ветру, и каждый раз, когда вода снова ударяла по коже, это было как новый глубоких вдох чистого воздуха, как разрешение себе быть громче, ярче, свободнее. В какой‑то момент она даже схватила с рейлинга пустой бокал, подняла его, будто провозглашая тост, и звонко стукнула им по стойке. Постепенно вокруг стойки образовался свой маленький мир — шумный, влажный, сверкающий от капель и света. Наконец, когда трек начал затихать, она сделала резкий поворот, вскинула ногу в эффектном движении — и вдруг потеряла равновесие. Стойка была скользкой от воды, каблук предательски поехал, и Изабелла, не успев даже толком удивиться, полетела вниз — прямо в объятия незнакомого мужчины, который как раз оказался у края стойки.
Он среагировал мгновенно: сильные руки подхватили её, удержали, не дав рухнуть на пол. На секунду всё вокруг будто замерло: музыка звучала где‑то на фоне, свет расплывался цветными пятнами, а она смотрела в его лицо — незнакомое, но спокойное, даже чуть удивлённое, без намёка на раздражение.
— Поймал, — коротко и спокойно произнёс он, чуть крепче придерживая её, чтобы она окончательно обрела опору.
Изабелла на миг растерялась — а потом снова рассмеялась, уже не вызывающе, а по‑настоящему, искренне, с облегчением.
— Кажется, я немного перестаралась, — выдохнула она, упираясь ладонями ему в грудь, чтобы оттолкнуться и встать ровно.
— Немного, — с лёгкой усмешкой согласился он, не отпуская её сразу, будто хотел убедиться, что она действительно держится на ногах. — Но выглядело эффектно.
Она наконец выпрямилась, поправила прилипшую к телу ткань, тряхнула волосами и, поймав его взгляд, подмигнула:
— Спасибо. Без тебя этот финал вышел бы куда менее стильным.
Незнакомец чуть склонил голову, будто принимая этот своеобразный комплимент, и отпустил её, сделав шаг назад.
— Всегда пожалуйста. Но, может, дальше без полётов?
— Не обещаю, — дерзко улыбнулась Изабелла и, не оборачиваясь, снова шагнула в толпу, чувствуя, как внутри всё ещё кипит этот бешеный ритм.
Бармен подошёл, протянул ей полотенце и, улыбаясь, сказал:
— Такого у нас ещё не было.
Изабелла улыбнулась в ответ, накинула полотенце на плечи и, чуть склонив голову, тихо, но твёрдо произнесла:
— Спасибо.
Она отошла от стойки, ощущая, как пол под ногами слегка покачивается — то ли от ритма, который всё ещё звучал внутри, то ли от «Мозговыбивалки», то ли от всего этого вечера, который наконец‑то позволил ей выдохнуть.
Бар гудел так, что бас пробивал до костей, отдаваясь в груди тяжёлым, ритмичным стуком — будто кто‑то бил прямо по рёбрам. Воздух был густым от запаха алкоголя, духов и нагретого пластика световых панелей; неоновые отсветы ложились на лица посетителей пятнами кислотно‑зелёного и кроваво‑красного, превращая толпу в пёстрый, хаотичный узор.
Изабелла хохотала так громко, что сама себя едва слышала. Её смех летел поверх музыки, дерзкий и немного хрипловатый, будто она нарочно хотела перекричать весь этот шум. Она только что выиграла спор — какой‑то нелепый, про то, сможет ли она продержаться на стойке до конца трека, не потеряв равновесия. И теперь, словно королева, гордо принимала свой трофей: коктейль — ярко‑алый, почти светящийся в полумраке, с тонкой струйкой белёсого дымка, поднимавшегося от поверхности, и зловещей изогнутой трубочкой, будто вырезанной из чёрного стекла.
Бармен поставил бокал перед ней с театральным поклоном:
— Держи. Только не говори потом, что я не предупреждал.
Изабелла подняла бокал, прищурилась, разглядывая напиток, как диковинного зверя, а потом, не медля ни секунды, сделала большой глоток. Жидкость обожгла язык, горло, ударила по нёбу острой, пряной горечью, и она невольно поморщилась, тряхнув головой. Но тут же снова рассмеялась, уже чуть хрипло, и бросила, глядя бармену прямо в глаза:
— Ну, если это и выбьет мне мозги, то хотя бы стильно!
В этот момент кто‑то сильно толкнул её в плечо — видимо, кто‑то из танцующих, не рассчитав размаха. Изабелла резко обернулась, готовая выдать едкую фразу, но вместо этого замерла. Потому что в ту же секунду все бутылки на полке за стойкой одновременно качнулись, будто от невидимой волны — ровно, синхронно, как будто кто‑то провёл по ним невидимой рукой. Стекло тихо звякнуло, и бутылки снова встали на место, будто ничего и не было.
На секунду ей показалось, что это просто от коктейля «поплыло» зрение.
«Наверное, слишком резко повернулась. Или бас так вибрирует, что всё трясётся», — подумала она, пытаясь ухватиться за привычное объяснение. Но в следующую секунду стакан перед ней сам собой скользнул по стойке — ровно на полшага вперёд — и остановился ровно у её пальцев, будто подталкиваемый чьей‑то аккуратной рукой.
Изабелла застыла, уставившись на стакан. Сердце вдруг забилось быстрее, но она всё ещё цеплялась за логику, за привычную реальность.
«Это вибрация. Это просто вибрация от баса. Или стойка неровная. Или… да что угодно, только не то, о чём я думаю».
Она осторожно потянула руку к соломинке — и та вдруг взлетела, как дрессированная, на пару сантиметров вверх, а потом плавно опустилась обратно. Изабелла снова рассмеялась — но теперь в этом смехе уже слышалась паника, тонкая, звенящая нота, которую она не могла скрыть.
— Ладно, ладно, это просто вибрация от баса… или я всё‑таки слишком много выпила? — произнесла она вслух, будто пытаясь убедить саму себя. Голос прозвучал чуть выше обычного, натянутый, как струна.
Кто‑то рядом хлопнул её по плечу, крикнул что‑то весёлое, но она даже не повернулась. Всё её внимание было приковано к столу, к бокалам, к этому абсурду, который никак не хотел укладываться в привычные рамки.
А потом случилось то, от чего у неё внутри всё оборвалось. В голове у неё вдруг вспыхнул отчаянный, почти злой крик: «Да прекрати!» — и в ту же секунду все бокалы на столе разом подпрыгнули на пару сантиметров и снова встали на место, точно по линейке, ни один не разбился, ни один не сдвинулся в сторону. Они просто синхронно подпрыгнули и опустились, будто исполнили какой‑то странный, бесшумный танец.
Изабелла смотрела на них, не моргая. В груди всё сжалось, а потом резко отпустило, как будто реальность только что дала ей пощёчину. Она поняла: дело не в напитке. Напиток просто сорвал предохранитель. Он дал ей повод списать первые странности на алкоголь, на усталость, на слишком громкий бас. Но теперь реальность била в лицо, холодная и беспощадная.
«Это не вибрация. Это не коктейль. Это я?», — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли стало одновременно страшно и странно свободно, будто она шагнула с края платформы и только сейчас поняла, что летит.
Для дерзкой Изабеллы это было особенно обидно и непривычно: она всегда гордилась тем, что контролирует любую ситуацию, что может просчитать каждый шаг, удержать равновесие, найти выход даже там, где его, казалось, не существует. А теперь она не контролировала даже стакан на стойке.
Она медленно подняла руку, будто проверяя, не исчезнет ли мир, если она пошевелит пальцами. И в тот же миг соломинка снова дрогнула, чуть приподнялась и замерла, словно прислушиваясь к её воле.
— Не может быть… — прошептала Изабелла, и в этом шёпоте не было уже ни дерзости, ни бравады. Только изумление и страх, смешанные с чем‑то ещё — с тем странным, острым чувством, когда ты вдруг понимаешь, что ты не тот, кем себя считал.
Вокруг по‑прежнему гудел бар, люди танцевали, кричали, смеялись, и никто, кажется, не замечал, что в одном маленьком уголке реальность дала трещину. Никто, кроме неё.
Изабелла глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, и тихо, почти про себя, сказала:
— Ладно. Если это теперь моё, я научусь с этим управляться. Но сначала… ещё один глоток. Чтобы не дрожали руки.
Она снова взяла стакан, сделала ещё один большой глоток, поморщилась от горечи, а потом вдруг улыбнулась — не радостно, а как человек, который принял вызов.

...