«В общем, да, я люблю людей. Честно говоря, мне почти всех так жалко. Бывает, сяду и реву, все глаза проплачу: бедные маленькие человеческие создания, они оказались втянуты в этот мир, не имея представления, откуда взялись, что должны делать и долго ли им придется этим заниматься. И чем это все закончится. Но большинство из них каждое утро просыпаются и стараются найти во всем этом какой-то смысл. Просто невозможно не любить их, правда? Удивляет меня только, как они умудряются не все свихнуться.»
Поскольку раньше мне не доводилось бывать у психиатра, я думала, что мне придется лежать на кушетке, в то время как бесстрастный специалист делает заметки.
Вместо этого в маленьком уютном кабинете с кушеткой, обтянутой желтой саржей с цветочным узором меня встретила психиатр, которая казалось немногим старше меня. Ее звали Сьюзен Бернс, и она была темноволосой, ясноглазой и дружелюбной. Было неописуемым облегчением поделиться с ней моими тревогами. Она была понимающей и умной, и когда я рассказывала ей, что чувствовала и через что мне пришлось пройти, казалось, что она может раскрыть все тайны бытия.
Лила уже собралась вернуться в комнату, когда уголком глаза уловила какое-то движение и заметила в неясном лунном свете две пригнувшиеся тени, бесшумно пересекающие лужайку. Она едва успела зафиксировать взглядом их очертания, как они растаяли в саду.
Лила действовала, не раздумывая. Дом надо защитить. Босые ноги неслышно переступали по каменной лестнице, пока она летела вниз. Кто бы ни покусился на территорию Калхоунов, она перепугает их до смерти.
Как призрак, она скользнула в сад, полы халата развевались вокруг нее. Послышался приглушенный и возбужденный шепот, прорезался слабый желтый луч фонарика. Потом раздался смешок, затем – звук врезающейся в землю лопаты.
Это больше, чем мог вынести калхоуновский темперамент, уже загоравшийся в крови. С праведным гневом Лила шагнула вперед.
– Чем это вы, черт возьми, занимаетесь?
Лопата цокнула по камню, выпав из рук, луч фонарика спиралью осветил азалии. Два подростка, увлеченные поисками сокровищ, дико озирались вокруг, пытаясь обнаружить источник звука, и увидели призрачную фигуру женщины, задрапированную белым.
Потерять человека, с которым тебя связывают воспоминания, все равно что потерять память, будто все, что мы делали, стало менее реальным и важным, чем несколько часов назад.
Когда я слышу такую музыку, – ответила она, – мне бывает трудно поверить, что мир материален, что есть только вот это, – взмахом руки она указала на кубрик и все те материальные объекты, которые их окружали. – Потому что есть что-то, чего мы не знаем, но что запечатлевается в музыке. Это все-таки есть. Это можно почувствовать.
На крышке мусорного бака в переулке позади «Саншайн» обнаружился контейнер с едой на вынос. Уокер поднял его и с удовольствием отметил, что жареный цыпленок, картофельное пюре и бобы внутри еще теплые. Удачная сегодня ночь.
Как и прошлая ночь, подумал он. У него сохранились смутные воспоминания и о прежних таких же удачных ночах, но память – штука довольно ненадежная, когда дело касается несущественных вещей. Иногда вся она уходит на то, чтобы сосредоточиться на своей миссии.
Он присел на корточки, прислонившись спиной к деревянной стене кафе, и методически употребил трапезу из курицы. Вообще говоря, какой стыд, что люди выбрасывают уйму хорошей еды. Тут столько в мире голодающих детей, а жители в Коуве каждую ночь выкидывают совершенно пригодную вкуснятину вроде цыпленка с картофельным пюре. Те же самые дела с кофе и булочками по утрам. Стыд проклятый.
"...когда Ханна увидела, что целая и невредимая миссис Маккуин шагает обратно, с достоинством шлепая изящными ботиночками по грязи, из груди вырвался вздох облегчения. Пройдя через кладбище, чужачка остановилась и долго не трогалась с места. Затем вытащила из кармана платок и потерла лиф платья. Покончив с этим, миссис Маккуин скомкала белую ткань и отшвырнула прочь, будто та была осквернена. Затем тщательно заправила выбившиеся светлые пряди под шляпку и медленной величавой походкой двинулась назад к городу.
Ханна словно в забытье пошла и встала за своими воротами на покрытую грязью доску, ожидая, когда настоящая леди, жена Гаса Маккуина, пройдет мимо нее. Она давным-давно узнала и приняла цену, которую заплатила, чтобы быть такой как сейчас, жить своей жизнью".
Мужчины женятся на женщинах, надеясь, что те никогда не изменятся. Но женщины выходят замуж, надеясь, что мужчины изменятся непременно. В итоге обе стороны разочарованы...
Сколько же женщин, заслуживших достойное место в истории человечества, канули в безвестность только потому, что мир мужчин, мир самцов отказал им в праве равенства? Если вдуматься, то это настоящий геноцид.
- Обещаю, теперь все будет по-другому, детка, - Элис Джонс взглянула на свою маленькую дочку, а затем вновь на дорогу, - тебе понравится в Трули. Это место немного смахивает на рай. Наконец-то Иисус привел нас к хорошей жизни.
Девочка не проронила ни слова. Все это она уже слышала и раньше: возбуждение в голосе матери и обещание лучшей жизни. Единственное, что менялось на самом деле - это адреса. Как всегда, малышке хотелось верить своей маме. Очень хотелось, но ей только что исполнилось пять, она была достаточно взрослой для того, чтобы понимать - лучше ничего уже не будет. Ничего не изменится.
- Мы будем жить в прекрасном трейлерном домике.
Девочка скрестила руки на груди, глядя в окно на пролетающие мимо сосны. В трейлерном домике? Она никогда не жила в доме.
Джонни как-то спросил меня, зачем я до сих пор веду дневник, для кого я пишу. Я и сама себе задавала этот вопрос, особенно в совсем уж плохие дни. Иногда мне кажется, я пишу его для людей, которые будут жить лет через двести. Пусть узнают, какая у нас была жизнь. Иногда я думаю, что пишу его для тех времен, когда никаких людей уже не будет, но бабочки научатся читать. Но сегодня, когда мне семнадцать, я сытая и в тепле, я веду этот дневник для себя, чтобы вечно помнить жизнь, какой мы ее знали и какой мы ее знаем, веду для тех времен, когда мы наконец выйдем с веранды.