Дориан Грей:
День в парфюмерном магазине начинается не с открытия дверей, а с калибровки собственного обоняния: я выпил крепкий кофе без сахара (про блинчики мы себе напоминать не будем, жизнь должна приносить радость) и прошелся по улице до магазина, чтобы сбросить вчерашние ольфакторные следы. Я любил лично встречать каждого гостя, превращая продажу аромата в глубокий психологический диалог о воспоминаниях, страхах и желаниях клиента. Но это занимало все мое время... А с моими путешествиями бизнес давно пошел бы ко дну. Поэтому спасибо моей помощнице, продолжавшей работать в магазине.
Но создание ароматов, проверка ингредиентов продолжали быть исключительно моими делами. Я выступаю главным дегустатором и фильтром, часами сидя над блоттерами, чтобы решить, достоин ли новый неизвестный аромат занять драгоценное место на моей полке рядом с уже опробованными духами. Кроме того необходимо было изготовить самые популярные ароматы моих клиентов. Я единственный сомелье и хранитель историй, который знает происхождение каждой капли во флаконе из тяжелого стекла. Я провел анализ запасов ингредиентов, поняв, что требуется закупка, определили порядок дел на сегодня.
Рабочая рутина заняла все утро. Я глянул на часы на стене и вскочил. Опоздать было бы максимально неприятно для нас обоих. Я за пару минут закончил дела и, попрощавшись, покинул магазин. Успел я многое, но работы еще хватало.
Я открыл шкатулку и еще раз посмотрел на кулон . Лунный камень имел для меня несколько символов. Его мягкое, переливчатое сияние, напоминающее лунный свет, создавало завораживающий эффект. К тому же его считали символом:
интуиции и внутреннего голоса, защиты, гармонии и баланса, женственности и любви.
Я недавно заприметил его и сразу решил подарить Корине, но так и не находил повода.
А ведь повод и не нужен, правда ведь.
Ну почему же я так волнуюсь.
Глубоко вздохнул, сел в машину и поехал за девушкой.
Мягкая танцевальная музыка настраивала на романтичный лад и успокаивала.
Я набрал Корину, когда подъехал и вот она уже выходит из дверей. Легкий поцелуй, я открываю ей двери авто, и везу ее в чудесное место.
Это место имело малозаметную вывеску, а дверной проем был таким низким, что каждый входящий невольно совершал поклон, оставляя за порогом суету города. В кафе обитали умиротворение и покой.
Помещение кафе было небольшим, рассчитанное всего на двенадцать круглых столов. Стены были обшиты старой сосной, которая от времени потемнела до цвета жженой карамели. Под потолком висит тяжелый абажур в форме шишки из какого-то дерева, льющий густой, абсолютно беззвучный янтарный свет. К звукам еле слышной, классической музыки добавлялось глухое тиканье старинных часов да редкий, уютный треск дров в небольшой чугунной печи. В такой час свободные столики были всегда. Лишь пара посетителей занимала столики.
Хозяин подошел сам, и мы тепло поприветствовали друг друга. Я представил Сантьяго Корине, которая внимательно рассматривала интерьер кафе.
- Тебе нравится? - прошептал я, когда Сантьяго принял заказ и отошел.
- Тут так уютно. И надеюсь, что вкусно.
- Я буду рад, если тебе понравится. Я люблю бывать здесь.
Грибной суп принесли в тяжелых белых пиалах с толстыми пузатыми стенками. Я опустил ложку в непрозрачный бульон, в котором плавали настоящие лесные трофеи: боровики, опята, подберезовики и мои любимые белые грибы. К супу прилагалась миска густой деревянной сметаны и россыпь свежего укропа. Ничего лишнего. Я поднес ложку и вдохнул густой аромат.
- Приятного аппетита. - с наслаждением я вкусил суп и расслабился.
Сама атмосфера этого места не позволяла тревожиться.
Я знал, что чуть позже принесут чай, темно-рубинового цвета, с густым лесным ароматом. От этого чая тепло разливалось по телу с каждым глотком.
- Это самый вкусный суп в моей жизни, - улыбнулась Корина. - а ты такой задумчивый сегодня.
- Я словил дзен, - я усмехнулся.
Протянул руку девушке, и погладил ее ладонь большим пальцем.
- Я так рад, что мы здесь. Вместе. Ты такая красивая, загадочная и волшебная. Я увидел эту вещь недавно. Хочу, чтобы у тебя осталась частичка этого дня.
Я открыл коробочку и протянул Корине.
Корина де Барр:
«Я вас, люди, не понимаю. Если вы любите кого-то, вы боитесь, чтоб он узнал об этом.
Но когда оказывается, что вы ему тоже небезразличны, вы жалеете о потерянном времени.
А если завтра ваша планета взорвется?»
Альф (ALF)
Я стояла у окна, наблюдая за тем, как город постепенно окрашивается в предзакатные тона. Дориан… Одно только упоминание его имени в мыслях заставляло сердце биться чуть быстрее, сбиваясь с привычного ритма.
К сегодняшнему обеду я готовилась с каким-то особенным, почти трепетным тщанием. Я перемерила три платья, прежде чем остановиться на том, которое казалось мне наиболее «тихим» - в нем не было кричащей яркости, лишь мягкость ткани, обнимающей плечи. Я знала, что Дориан ценит детали, поэтому выбрала минимум украшений, оставив шею открытой.
Я смотрела на свое отражение в зеркале и пыталась унять волнение. Почему я так нервничаю? Мы виделись не раз, но сегодня в его голосе, когда он звонил, сквозило что-то новое - какая-то скрытая решимость, смешанная с нежностью.
Когда его машина плавно затормозила у тротуара, я выдохнула, поправила волосы и вышла навстречу. Дориан выглядел безупречно, как всегда - в его облике чувствовалась та особая стать человека, который живет в мире тонких материй и ароматов. Его поцелуй был легким, почти невесомым, но я почувствовала, как от него исходит едва уловимый шлейф - что-то древесное, с ноткой горького кофе и едва заметным оттенком озона, словно воздух перед грозой.
Дорога до кафе прошла в приятном полумолчании. Я смотрела на его руки, уверенно лежащие на руле, и думала о том, как сильно он отличается от всех мужчин, которых я знала. В нем была глубина, которую хотелось изучать, как сложный парфюм, раскрывающийся нота за нотой.
Когда мы вошли в кафе, я замерла. Низкий проем заставил меня склонить голову, и это движение показалось мне символичным - словно я действительно оставляла за порогом все свои тревоги и заботы. Интерьер поразил меня своей камерностью: запах старой сосны, тепло печи, янтарный свет… Это место было похоже на шкатулку, в которой хранят что-то очень ценное.
Сантьяго, хозяин заведения, встретил нас как старых друзей. Я наблюдала за Дорианом, за тем, как он расслабленно улыбался, как его взгляд теплел, когда он смотрел на меня.
- Тебе нравится? - прошептал он, когда мы остались одни.
Я огляделась, впитывая уют этого места.
- Здесь так уютно. И надеюсь, что вкусно, - ответила я, стараясь скрыть, что на самом деле меня больше всего восхищает не интерьер, а то, как бережно он меня сюда привел.
Когда принесли суп, я была искренне поражена. Вкус был настоящим, глубоким, возвращающим в детство, в лесную тишину. Но я видела, что Дориан сегодня необычайно задумчив. Он словно был здесь, рядом, и в то же время -где-то глубоко внутри себя, в своих мыслях.
- Это самый вкусный суп в моей жизни, - сказала я, искренне улыбнувшись ему. - А ты такой задумчивый сегодня.
Он усмехнулся, назвав это «дзеном», и протянул руку. Его пальцы, теплые и уверенные, коснулись моей ладони. В этот момент я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло. Он смотрел на меня так, словно я была самым редким ингредиентом в его коллекции, самым важным открытием.
- Я так рад, что мы здесь. Вместе. Ты такая красивая, загадочная и волшебная, - произнес он, и в его глазах я увидела нечто, заставившее меня затаить дыхание.
Он начал что-то говорить о том, что увидел «это»… Я замерла, чувствуя, как воздух между нами становится густым и наэлектризованным. Что он хотел мне сказать? Что он приготовил для меня в этот вечер?
- Я увидел эту вещь и сразу подумал о тебе, - он закончил фразу, и его рука, до этого покоившаяся на моей ладони, переместилась в карман пиджака.
Я затаила дыхание. В кафе стало совсем тихо - даже треск дров в печи, казалось, затих, ожидая развязки этого момента. Дориан извлек небольшую бархатную шкатулку. Она была старой, потертой, с едва уловимым запахом сандала, который, казалось, пропитал её насквозь.
Он не стал открывать её сразу. Его взгляд, обычно такой проницательный и аналитический, сейчас был мягким, почти уязвимым.
- Знаешь, - тихо начал он, - в моей работе я привык раскладывать мир на ноты. Верхние, средние, базовые… Я привык контролировать то, как аромат раскрывается на коже. Но с тобой всё иначе. Ты не поддаешься классификации. Ты - как тот самый редкий компонент, который меняет всё звучание композиции, стоит ему лишь появиться в формуле.
Он медленно откинул крышку. Внутри, на темном шелке, лежал кулон. Лунный камень в серебряной оправе, напоминающей переплетенные ветви, поймал янтарный свет лампы и отозвался холодным, призрачным сиянием. Он выглядел так, будто его только что достали из глубины горного ручья или с самого дна ночного неба.
- Это лунный камень, - прошептал Дориан. - Символ интуиции, защиты и той магии, которую я нахожу в тебе каждый раз, когда мы встречаемся. Я долго искал повод, чтобы подарить его, но сегодня понял: повод - это просто способ отложить жизнь на потом. А я больше не хочу ждать.
Он достал кулон, и серебряная цепочка змейкой скользнула по его пальцам. Я почувствовала, как к горлу подкатил комок -не от грусти, а от той пронзительной искренности, которую редко встретишь в суете будней.
- Позволишь? - спросил он, поднимаясь со своего места.
Я молча кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я развернулась, убирая волосы на одну сторону, и ощутила прохладу металла, когда он осторожно коснулся моей шеи. Его пальцы, пахнущие едва уловимым бергамотом и чем-то неуловимо - землистым, задержались на коже на секунду дольше, чем требовалось для застежки.
Когда он вернулся на свое место, я коснулась пальцами камня. Он был прохладным, но под моей кожей быстро начал теплеть.
- Он… он невероятный, Дориан, - я подняла на него глаза, чувствуя, как в них отражается этот мягкий, лунный свет. - Но почему именно сейчас?
Дориан улыбнулся - той самой улыбкой, которая предназначалась только мне, без тени его профессиональной сдержанности.
- Потому что сегодня особенный день, - ответил он, накрывая мою руку своей. - И потому что я наконец-то перестал пытаться разгадать тебя, как парфюмерную загадку. Я просто хочу быть рядом, пока ты раскрываешься.
В этот момент я поняла, что этот обед - не просто свидание. Это было начало чего-то, что не нуждалось в словах, как не нуждается в них аромат, который просто заполняет собой всё пространство, становясь частью тебя. Я улыбнулась в ответ, и в этом маленьком кафе, среди запаха сосны и тиканья старинных часов, я впервые за долгое время почувствовала себя абсолютно, до последней капли, на своем месте.
Мы сидели в тишине, но она не была пустой - она была наполнена тем самым «послевкусием», которое остается после прочтения хорошей книги или долгого разговора по душам. Сантьяго, словно чувствуя момент, принес чай. Темно-рубиновая жидкость в тонких фарфоровых чашках дымилась, распространяя вокруг себя густой, почти осязаемый аромат лесных ягод и сушеных трав.
Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая изнутри. Дориан наблюдал за мной, и в его взгляде больше не было той аналитической отстраненности, с которой он обычно изучал свои флаконы. Теперь он смотрел на меня так, будто я была единственным произведением искусства в этом мире, которое он не хотел бы продавать или выставлять напоказ -только хранить в своей личной, самой сокровенной коллекции.
- Знаешь, - нарушила я тишину, осторожно касаясь пальцами кулона, - я ведь тоже готовилась к этой встрече. Но не так, как ты думаешь. Я не просто выбирала платье. Я пыталась настроиться на твою волну. Я знала, что ты придешь с чем-то важным, хотя и не могла угадать, с чем именно.
Дориан слегка наклонил голову, его глаза блеснули в янтарном свете лампы.
- Интуиция? - спросил он с легкой улыбкой.
- Возможно, - я усмехнулась, глядя на него поверх чашки. - Или просто магия того самого лунного камня, который, кажется, начал действовать еще до того, как оказался у меня на шее.
Он рассмеялся - тихо, бархатно, и этот звук, казалось, окончательно растворил последние остатки моей неуверенности. Мы говорили обо всем и ни о чем: о его путешествиях, о том, как пахнет дождь в горах, о моих собственных маленьких открытиях в мире звуков и красок. В этом кафе время словно остановилось, решив, что нам двоим оно нужнее, чем всему остальному миру.
Гермиона Шарма:
«У каждого есть свет, который никто не может погасить». (с.) Ричард Бах. «Чайка Джонатан Ливингстон».
- Извините, это же вы играли в сериале? – услышав рядом голос, я поднимаю глаза от блокнота. Перед моим столиком стоят парнишка и девчонка лет пятнадцати, и смотрят с плохо скрываемым волнением. - Ну, в историческом, детективном. Как же он назывался? «Происшествие…» или «Смерть…»?
- В общем, вы играли горничную, которая работала в доме губернатора, - подростки переглядываются, стараясь отыскать в своей памяти нужную информацию, а я молчу. - «Убийство в Индии»?
«Смерть в Калькутте» - созданный при поддержке Netflix популярный мини-сериал, действие которого разворачивается в Британской Индии в 1930-ые годы. Детективная линия длиной в восемь серий на фоне экзотических декораций раскрывает тайны обитателей дома губернатора Калькутты, где во время приема в честь Нового года совершено убийство гостя, постепенно приближает зрителя к имени преступника и его мотивам. Я сыграла роль индианки Амриты, не горничной, между прочим, а гувернантки детей губернатора, которая помогла найти важную улику.
- Думаю, что понимаю, о чем вы, - говорю и дружелюбно улыбаюсь.
По крайней мере, мне кажется, что улыбаюсь вполне естественно. Внутри же происходит что-то странное. Одновременно хочется рассмеяться, помочь им и почему-то обидеться. Не каждый день незнакомые люди узнают меня на улице. Точнее, не совсем узнают. Они помнят мое лицо, помнят сериал, в котором я снималась, но совершенно не представляют, как меня зовут. Вот уж не думала, что моё самолюбие окажется настолько чувствительным.
Я не знаменитость. Во всяком случае, не в том смысле, в каком принято употреблять это слово. Меня не преследуют папарацци, незнакомцы не фотографируют меня в супермаркете, а мои появления на публике не становятся поводом для обсуждения в интернете. Можно спокойно ездить в метро, гулять по городу и пить кофе у окна, не опасаясь, что кто-нибудь начнёт требовать автограф. И мне нравится такая жизнь, правда. Но, кажется, существует небольшая разница между желанием оставаться незамеченной и желанием, чтобы тебя всё-таки замечали.
- Простите! Просто мы точно вас где-то видели, - парень смеется смущенно, но так мило, что смеюсь вместе с ним.
- Ничего страшного. «Смерть в Калькутте», Амрита, - помогаю им сериалом и именем персонажа.
Я действительно не сержусь, хотя немного досадно оставаться безымянной девушкой индийской крови в белом бохо-сарафане и голубой джинсовке. Но они ведь не обязаны помнить мое имя. Я сама порой не могу вспомнить, как зовут актера, лицо которого кажется знакомым. И все же мне немного неприятно. Глупо, конечно. Я ведь не стремлюсь к известности. Уж точно не такой, которая лишает возможности жить спокойно. Но иногда хочется почувствовать, что я чего-то достигла. Что моя работа оставила след хотя бы в чьей-то памяти.
- А как вас зовут? - спрашивает девчонка.
- Гермиона Шарма, - вижу, как они снова неловко переглядываются. Понимаю, что это им ничего не говорит. Ожидаемо.
- Вы очень красивая, - находится с ответом парнишка. – А можно с вами сфотографироваться?
Прямо за столиком мы делаем несколько снимков на мобильный телефон. Подростки благодарят меня, обещают найти сериал и посмотреть его ещё раз. Желаю им удачи, провожаю их взглядом и возвращаюсь к своему блокноту.
На странице по-прежнему пусто. Я собиралась писать песню, но теперь думаю о том, как сильно мне хочется быть услышанной. Не обязательно знаменитой. Не обязательно узнаваемой. Просто услышанной. Разве это так много?
За свои двадцать шесть лет мне удалось попробовать многое. Не в смысле наркотиков и секса втроем, а в профессиональном плане. Я играю главные роли в постановках на сцене лондонского театра. Эпизодически появляюсь в популярных высокобюджетных сериалах, как «Смерть в Калькутте» по произведению Агаты Кристи и «Доктор Кто». Иногда бываю приглашенной моделью на показах небольших брендов. Но больше всего на свете хочу быть связанной с музыкой. Мне нравится писать песни, петь и рассказывать о себе так, как не умею в обычной жизни.
Я уже записала несколько синглов, но полноценный альбом все еще остается розовой мечтой, поэтому придвигаю к себе блокнот и беру ручку. Кручу ее, глядя на пустой белый лист, и записываю: «Они помнят моё лицо, но не помнят моего имени». Перечитываю фразу и думаю, что возможно из этого получится песня, которую смогу показать музыкальному продюсеру.
Пятнадцать минут уходит на то, чтобы придумать вторую строчку: написать несколько слов, добавить еще пару, вычеркнуть половину и вернуться к первоначальному варианту. Потом откидываюсь на спинку стула и смотрю на страницу так, словно она лично виновата в том, что моя музыкальная карьера пока не спешит начинаться.
На столе передо мной стоит чашка с лавандовым рафом, рядом лежит мобильный телефон. Он оживает, издавая негромкий звук стандартной мелодии, на экране высвечивается имя – «Томми». У моего младшего брата уникальный талант звонить в неподходящий момент. Если я не отвечу, он позвонит ещё раз. А потом еще, потому что настырный.
- Томас, если ты звонишь сообщить, что у тебя случилось что-то ужасное, предупреждаю: я сейчас в общественном месте и не могу громко смеяться, - говорю, приняв входящий вызов.
- Привет и тебе, любимая сестра, - если сразу подлизывается, значит, что-то от меня нужно. Ну конечно, зачем еще звонить?
- Я тебя умоляю. Мы оба знаем, что слово «любимая» ты используешь исключительно перед тем, как попросить о чем-то.
- Клевета грубая и обидная. Иногда я звоню просто так, - на том конце раздаётся смех, - потрепаться.
Вот за что я люблю разговоры с Томасом: с ним легко. Не нужно изображать из себя взрослого человека, у которого всё в порядке, который точно знает, чего хочет от жизни, и никогда не сомневается в собственных решениях. Брат знает меня слишком давно. Он видел, как я в девять лет пыталась самостоятельно подстричь чёлку, как в четырнадцать устроила драматический спектакль из-за проваленного прослушивания в школьную постановку и как в двадцать убеждала родителей, что актёрство – это настоящая профессия, а не затянувшаяся подростковая фантазия.
Том знает обо мне почти все. К счастью, не абсолютно все. Иначе у него было бы слишком много материала для тупых шуточек. А мне слишком часто хотелось бы придушить брата.
Мы обсуждаем учебу Томаса, погоду в Лондоне (этот хитрец всегда подготавливает собеседника, прежде чем озвучить просьбу), и мою жизнь в Энске (шестое чувство подсказывает, что приближаемся к сути звонка). Этот небольшой приморский город знаком ему еще с подростковых времен. Тогда всей семьей приезжали на несколько летних недель, чтобы окунуться в прозрачно-золотой солнечный свет, свежесть бриза на коже и теплую, как парное молоко, морскую воду.
- Кстати, раз ты сейчас в Энске, - его голос звучит обыденно, но я понимаю: вот он, момент истины, - можно я пригласил свою девушку на ночь в твою лондонскую квартиру?
- Что? - я замираю с чашкой у губ. Именно «пригласил», маленький засранец! Потом медленно ставлю её на стол. – Нет, конечно!
Несмотря на бурную индийскую кровь, столица Туманного Альбиона с рождения является нашим домом, где в респектабельном Хаммерсмите родителям принадлежит просторная квартира. Там все напоминает о детстве, но я уже не в том возрасте, чтобы оставаться под одной крышей с матерью и отцом, поэтому снимаю жилье в центре Лондона недалеко от метро. По факту крохотную студию, которую по силам оплатить театральной актрисе. Том засматривается на мою жилплощадь, потому что все еще учится в магистратуре и не может работать полный день, чтобы иметь достаточно денег для самостоятельности.
- Ты даже не подумала! – возмущается брат, не готовый сдаваться так легко. – Я поменяю постельное белье и сделаю уборку.
- Мне не нужно думать. Я прекрасно понимаю, что ты предлагаешь.
Томас несколько секунд молчит. Я почти вижу, как он придумывает следующий аргумент. И, конечно, находит его.
- В отличие от некоторых, у меня есть личная жизнь, - говорит об этом так, словно я провалила какой-то важный экзамен и теперь мне нужно пересдать его в ближайшее время.
Почти год. Именно столько я ни с кем не встречаюсь. Последние отношения заканчиваются не драматично, без битья посуды, слез под дождем и длинных сообщений, которые потом перечитываешь в три часа ночи. Мы просто понимаем, что хотим разного. Он хочет более предсказуемой жизни, я хочу попробовать ещё раз построить карьеру, разобраться с музыкой и перестать чувствовать, будто каждое решение должно быть одобрено кем-то ещё.
Мы расстаёмся мирно. А потом я несколько месяцев убеждаю себя, что в одиночестве нет ничего страшного. Что наконец-то могу заниматься собой, не учитывая чужие планы. Что мне не нужно объяснять, почему хочу остаться дома в пятницу вечером или почему могу внезапно купить билет в Энск и уехать к морю. И все это правда.
Но правда и то, что иногда мне хочется, чтобы кто-нибудь обнял меня после тяжелого дня. Чтобы я могла рассказать кому-то о песне, которая наконец-то получается, и увидеть в ответ не вежливое одобрение, а неподдельный интерес. Чтобы кто-то знал, когда я говорю «все нормально», что это означает «пожалуйста, спроси еще раз».
Я не страдаю от одиночества постоянно. Просто иногда оно напоминает о себе в самые неподходящие моменты. Например, когда младший брат использует мою личную жизнь как аргумент в споре о том, где ему провести ночь.
- До свидания, Томас, - мой голос звучит ровно, но все равно выдает обиду.
- Ладно, ладно. Я понял. Никакой квартиры. Прости меня, Миа.
Это неожиданно. Не потому, что сомневаюсь в искренности Тома, а потому, что за всеми шутками он вдруг произносит именно то, что действительно имеет в виду, потом желает хорошего дня, прощается и отключается.
Разговор с Томасом всегда оставляет после себя странное сочетание чувств. Несколько секунд я смотрю на экран телефона, зная, что пожалею о своем решении, но все равно открываю мессенджер и набираю сообщение «Возьми запасные ключи от моей квартиры у мамы».
Я снова опускаю глаза к блокноту, перечитываю строчку, которую написала до звонка. Теперь она кажется совершенно неподходящей. Зачеркиваю ее и продолжаю сверлить взглядом лист, пока не слышу звук колокольчика у двери кофейни.
В залитое дневным солнцем помещение входит темноволосая, тонкая и гибкая девушка. Моя новая подруга в Энске. Та самая, которую я пригласила встретиться сегодня, потому что решила, что мне нужно хотя бы иногда общаться с людьми, не связанными с моей работой, семейными ожиданиями или собственными сомнениями.
- Сафи! - окликаю я её, поднимая руку, и улыбаюсь. - Я здесь!
Александр Хэйдс:
Август 2026. Антикварный магазин
– Килик*1, значит, - задумчиво произносит Александр, склонившись над выставленным на столе из красного дерева предметом античности. – Любопытно.
– Выполненная около пятого века до нашей эры работа предположительно афинских мастеров. Точная датировка требует дополнительного исследования, но качество росписи говорит само за себя – вероятнее всего чаша использовалась во время пиров, - антиквар бережно поворачивает ее. – Посмотрите на центральную фигуру.
У килика вполне изящные для древности формы, образующие неглубокую широкую чашу для вина с двумя горизонтальными ручками и короткой ножкой. Черный лаковый фон, за века утративший первоначальный блеск, местами открывает темный терракотовый оттенок аттической глины. Время не всегда касается его нежно, оставляя на поверхности тонкие царапины и едва заметные сколы, однако довольно бережно относится к рисунку. Перед Хэйдсом предстает старик лодке: посох в руке, длинная борода, тяжёлые складки одежды. Напротив него еще несколько профилей, расположившихся вдоль борта. Внизу орнамент, обрамляющий дно волнообразной полосой воды.
– Харон, - Александр легко определяет имя перевозчика душ, атрибуты которого вполне узнаваемы. Он наклоняет чашу, подставляя свету линии борта и речного течения, и хмурится. – Что-то не так. Положение весел, пассажиров и лодки относительно реки, словно они не пересекают Стикс, а плывут вдоль между жизнью и смертью.
– Очень верно подмечено. Вы интересовались историей эллинского судоходства? – интересуется владелец редкости, разглядывая вовсе не артефакт, а гостя, одетого в базовую рубашку-поло песочного цвета и белые брюки без каких либо дизайнерских отличий. - Или изучали аттическую керамику?
Хэйдс качает головой и возвращает килик на подставку, но руки не убирает. Ему нравится ощущать под подушечками пальцев шероховатое несовершенство изделия. Еще раз бросает взгляд на лодку и волны, ощущая внутри, как внезапное интуитивное решение превращается в уверенность невозможности изображения. Так души не переправляются через реку Стикс. Не так движутся между берегами. Не так пересекают границу, за которой все привычное должно утратить своё значение.
Накрывшую приватную комнату для особых вещей и гостей тишину, в которой мужчина прислушивается лишь к своим желаниям касательно чаши, разрушает негромкий звон колокольчика при входной двери. Звук почти декоративный, предназначенный скорее для обозначения чужого присутствия в антикварном магазине, чем для привлечения внимания. Тем не менее, Александр невольно поворачивает голову.
Следом доносится голос. Женский, мелодичный, как смех лесной нимфы, в котором сплетаются живая непринужденность, почти солнечная открытость и невесомая легкость весеннего ветра, танцующего среди нежно-зеленых листьев. Кажется, его обладательница зовет старого антиквара. Находясь за закрытой ореховой дверью смежного пространства, позиционирующегося скорее как приватный кабинет, уловить получается только интонацию, но не слова.
– Прошу прощения. Должно быть, новый посетитель пришел чуть раньше, - объясняет владелец антиквариата, направляясь в помещение магазина. – Я попрошу мисс Торн немного подождать и вернусь.
Выскользнув через приоткрывшуюся дверь в магазин, хозяин оставляет Хэйдса одного в кабинете среди предметов старины, чинно расставленных на полках. Здесь нет выставленных напоказ ценников, небрежно брошенных каталогов и прочих признаков торговли, которые неизбежно снижают достоинство любого предмета. Скорее чувствуешь себя посетителем музея, вдыхающим пыль веков, налипшую на экспонаты. Александр возвращает свое внимание килику, но больше не может зацепиться за артефакт, снова слышит голос гостьи, но благодаря приоткрытой двери громче и отчетливее.
Мисс Торн. Мисс Коралина Торн.
Память услужливо предлагает вереницу образов – необычных композиций из живых цветов, собранных в букеты. Редкие сезонные растения, необычные оттенки, цветы с тонким медово-сладких ароматом, который не пытается заполнить собой всю комнату, не становится удушающе тяжелым. Раз в неделю их ставят в вазу на обеденный стол – так было принято при жизни деда, и эта традиция сохранилась после его смерти.
Сначала Александр считает это жестом личной благодарности, но, разбирая документы Никандроса Хэйдса, выясняет, что по договору арендатор платит за пользование участком земли еженедельными букетами (естественно в отсутствии форс-мажорных ситуаций). Соглашение кажется довольно странным в юридическом смысле. Однако он помнит своего деда достаточно экстравагантным, способным на причуды из любви к прекрасному во всех проявлениях, что доступны человеку, который доживает свой век, не заботясь о деньгах.
После смерти Никандроса Хэйдса и оглашения завещания к Александру, его любимому внуку, официально переходит право собственности на виллу «Асфоделия» и окружающие земли. Выделенная мисс Торн под сад территория сама по себе не представляет для него особого интереса, поэтому до недавнего времени остается одной из тех подробностей, которые вверены помощнику мистеру Спокли. Пока Александр не обращает внимание на то, что срок аренды подходит к концу. Коммерческий потенциал участка не кажется выдающимся, хоть тот и расположен в достаточно привлекательном месте на границе владений, но все же превышающим несколько букетов. Что ж. Если обстоятельства сами напоминают об одной из обязанностей владельца земли, было бы неразумно не воспользоваться случайной встречей.
Хэйдс бросает взгляд на килик, на фигуру Харона, на лодку, которая, по его убеждению, движется не в ту сторон, чувствуя, что все еще желает эту вещицу в свою коллекцию, и направляется к двери. Беседа с неизвестной Коралиной Торн едва ли может занять много времени, однако в помещении магазина подпись на договоре аренды превращается в девушку, лицо которой знакомо.
На похоронах деда она – тихое и емкое «соболезную» в череде голосов, искренняя скорбь в глубине карих глаз, когда их взгляды на секунду встречаются, и черное платье в стиле Коко Шанель. Не то, что запоминается само по себе, но внимание Александра цепляется за ее венок – композицию из живых цветов, сплетенных в кольцо, что ложится на крышку гроба. В этом жесте есть что-то личное, эксклюзивное, как любил дед, но мгновение спустя он забывает о девушке, растворившейся в толпе пришедших проститься с Никандросом Хэйдсом.
– Так вот как выглядит мисс Коралина Торн, - произносит мужчина, привлекая к себе внимание девушки и антиквара, и подходит ближе. – Прошу прощение, вчера изучил ваш договор аренды и решил, что нужно встретиться, а уже сегодня случайно вижу вас в городе. Поэтому просто обязан узнать, когда вы сможете уделить мне время?
1* Килик – это древнегреческий сосуд для питья вина (плоская чаша на короткой ножке с двумя горизонтальными ручками по бокам)
Сафият Коун Оболенцева:
Кофейня
На днях списались с Гермионой, и она пригласила Сафият на встречу. В этой кофейне вторая еще ни разу не была, так что будет возможность оценить здешние напитки и, может, что-то из вкусного.
Когда девушка вошла в заведение, то бегло оглядывалась, выискивая знакомую фигуру, но тут раздается со стороны:
— Сафи! Я здесь!
Подходит к месту и присаживается напротив. Заказала себе какао с ванилью и ягодным сиропом.
— Здравствуй! Давно ждешь? — задает вопрос Ун.
— Не очень.
И она случайно задела лежащий на столе блокнот. В нем виднелись заметки, многие из которых были зачеркнуты.
— Что, не идет мысль? — кивок на тетрадку.
— Да-а… Эх. Гипнотизировать чистый лист — это как смотреть в книгу и видеть… пустоту.
— Ясно. Знакомо чувство, когда идея вроде бы есть, но ты намертво застрял?
— Ага. Сижу, кручу одно и то же, перебираю слова, но всё кажется каким-то…
— Пресным? Пустым? — подхватила Ят. — Мыслей ноль, в голове белый шум, а процесс напоминает движение по кругу: строчка — стираем — снова строчка — опять не то.
Гермиона удивленно вскинула брови:
— Вот-вот… Стоп. А ты откуда знаешь это состояние?
— Ну…
— Тоже пишешь?
— Занимаюсь творчеством, на любительском уровне. Просто выплескиваю мысли и эмоции, иначе они меня изведут. Если застрянут в голове — никуда не уходят.
— И что именно? — глаза Шармы загорелись любопытством.
Коун закусила губу и смущенно замолчала. Отпила свой напиток. Она никому об этом не рассказывала и не планировала — по крайней мере, пока. Сейчас её вид красноречиво говорил: «У меня есть признание, и оно довольно неловкое». Девушка надеялась, что это откровение не отпугнет её новую и первую в Энске подругу. Люди бывают разные: кто-то может поморщиться и сказать: «Фу, стыд и позор!».
— Наклонись немного вперед, — тихо попросила.
Затем шепотом произнесла несколько фраз.
— О-о-о! — подруга хитро улыбнулась. — И как всё завертелось?
— Да случайно. Алгоритмы видеохостинга подсунули отрывок — я даже не искала. Ну, посмотрела раз, другой... Рекомендации тут же подхватили, и пошло-поехало. Думаю: ладно, гляну этот сериал целиком. Вдруг полная ерунда, хоть лица и симпатичные.
— Чьё производство?
— Китай. Для них снять такое — уже подвиг, учитывая жанр и цензуру! Сюжет-то избитый: от ненависти до любви, ничего нового. Но цепляет! Харизма, обаяние, «химия» между актерами. В общем, досмотрела до конца и пополнила ряды скромных поклонников. Я не оголтелая фанатка, так, тихо смотрю, иногда вдохновляюсь.
— И кто вдохновил? Главные герои или кто-то из второстепенных?
— Вторая пара. У них отношения развивались не так бурно и ярко, как у главных, без этих вечных «качелей» туда-сюда. Но какие между ними возникали ситуации! От хохота до абсолютной милоты и трогательной заботы.
— И как, далеко уже продвинулась в написании?
— Где-то примерно на середине. Работа небольшая по объему. И да, там будут те самые сцены, но без подробностей, в мельчайших деталях. Намеками.
— Хорошо. Ты же не для медиков анатомическое руководство пишешь, а фанфик для обычных читателей.
— Ну да. Много желающих, скорее всего, не набежит. Там, где это будет выкладываться, и так хватает специфического контента — разной степени откровенности, иногда даже пугающей. Но для меня это способ отвлечься, пофантазировать и прокачать писательские навыки. Ну, что-то на них похожее.
— Сразу редко когда набегают толпы читателей. Тем более если ты только начинаешь. К автору нужно привыкнуть.
— Угу. Особенно если не делаешь «промо работы» за деньги или что-то еще в качестве платы, чтобы попасть в ряды «горячих работ». Ладно, дело не в этом. Иногда кажется, что муза ушла в закат, а новый хит так и останется набором унылых нот или таким же рассказом. Но порой нужно просто выдохнуть. Внутреннее топливо не бесконечно. Творчество — не конвейер, хотя у кого как. Оно не может идти на одной скорости 24/7. Надо сменить обстановку, пройтись, душ контрастный принять. Мозгу нужна новая пища для ассоциаций.
Переключить фокус. Написать что-то короткое или стихи. Или вообще выплеснуть мысли бессвязным потоком. Снять с себя груз ответственности за «шедевр». Разрешить себе написать плохую песню — может, даже настолько плохую, что она окажется хорошей. Всякие менеджеры и прочие в агентстве испытали бы культурный шок от такой композиции. Порой помогает и то, что совсем не вяжется с твоей темой. Что-то отвлеченное.
И еще — дать себе отдохнуть. Иногда лучший способ написать песню или историю — перестать пытаться написать ее прямо сейчас. Поспать, поесть, посмотреть фильм. Музыка или рассказ никуда не денутся.
Бывает и так, что автор чего-то другого — например, клипа по сериалу, авторской работы, поста в соцсети, ролевой игры или обсуждения — сам того не зная, подбрасывает тебе идею для сюжета.
— Собственный скромный опыт или ты где-то это слышала?
— Всего понемногу. С последним пунктом у меня особые отношения.
— Это какие?
— Стоит порой зайти просто так, без всяких задних мыслей… И всё, сижу потом, ваяю до трех или пяти утра. То скетч какой-нибудь в сети ищу, то пытаюсь свести двух персонажей. Думаю иногда: посмотри со стороны кто-нибудь на меня в такие моменты — впору экзорциста вызывать.
Гермиона не сдерживает смешок.
— Что, уже представила картину во всей красе? — хмыкает Ят.
— О, да, та еще «картинка».
— Спасибо, низкий поклон. И знаешь, что? Если «шедевр на века» не случится, можно сочинить что-то попроще. Например, про то, как ты сидела в кофейне с подругой, а та делилась вселенской мудростью на тему «Как сдвинуть дело с мертвой точки» или «Что делать, когда застрял в творческом тупике?». В общем, когда звезды сойдутся и родится этот хит, форма уже не так важна. Главное — упомяни меня (можно анонимно, я скромная) и оставь автограф. Всё.
Сафият замолчала, пребывая сама от себя в шоке: ну и понесло же ее! Просто хотелось немного поднять Шарма настроение — та выглядела какой-то притихшей, будто только что пережила неприятный разговор. И ее явно одолевали разные мысли. Уж Коун-то знает, каково это, когда на душе скребут кошки, а некоторые мысли въелись так глубоко, что… стоп, об этом не сейчас и не здесь.
* Экзорцист — это священнослужитель или религиозный практик, уполномоченный совершать обряд изгнания злых духов, демонов или иных сущностей, которые, по верованию конкретной традиции, могут вселяться в человека, животное или пространство.
Упоминаемый сериал есть на самом деле, в нем 24 серии. Китай, 2025.
Кора Торн:
Август 2026. Антикварный магазин.
— Не вижу смысла яйца в штанах искать, готова время уделить прямо сейчас, — привычка говорить раньше, чем подумала, становилась дурной. Но избавиться от нее Кора никак не могла.
Арсенал её словарного запаса был красочен благодаря прекрасной Ба. Та до старости своей умела производить на людей неизгладимое впечатление парочкой острот, не вписывающихся в образ достопочтенной мисс. Это было даже удобно, старушку никогда не могли взять врасплох — да и ночами бессонными та не мучалась. Не переживала о несказанном. Невообразимая роскошь, надо отметить, учитывая реалии и социальный круг, в котором та выросла.
— Извините, — все же произнесла девушка и поставила тяжелый резной стул. Тащила его из пикапа, припаркованного возле магазина. С вещами с чердака давно надо было разобраться. Часть Кора уже отнесла продавцам на блошиный рынок, порадовав тех виниловыми пластинками, хрупкими статуэтками пастушек и пастушков и разнообразной живностью. Но до тяжелой артиллерии добралась только сейчас. О парочке дубовых стульев, о которых мечтает коллекционер из Европы, ей сообщил продавец антиквариата. Лично назначив встречу. Кто бы знал, что встреча будет не одна.
Она смущение спрячет суетой: поправит бретельку белого льняного топа, протянет ладонь Александру для приветствия. На пальцах вместо украшений пластырь, изрисованный алыми сердечками. У всех художников свои метки — у кого-то следы от краски, у неё царапины и порезы от шипов.
— Кора, рада знакомству.
Когда Коралина врала, у неё краснели кончики ушей. А когда врала бесстыдно — алели ещё и щеки. Она попыталась прикрыть самые кричащие приметы своего плутовства, чуть натянув шелковый платок, завязанный вместо ободка на быстро слепленной утром прическе. Тот то ли купленный Ба где-то в Китае во времена её юности то ли подаренный любовником (сведения о происхождении многих вещей, хранившихся в доме, часто менялись) — единственный, кто отвечал в образе Коры за шик. Все остальное — джинсовые шорты, топ и кеды — больше подходило для прогулки по городу, чем для неожиданных встреч. Да ещё и с тем, с кем пересечься хотелось бы чуток попозже — в обстановке, куда более контролируемой для её девичьей душевной организации.
— Сама хотела вам позвонить, — уши краснели всё больше. — Но сначала зацвел меконопсис, потом лизиантус — а за ними, как за детьми, глаз да глаз.
Кора и сама не замечает, как начинает отходить назад к двери — на свежий воздух. Но продолжает рассказывать о сложности ухода за цветами, упоминает, что помнит про договор, о сроках... Продолжит уже на улице, когда колокольчик над дверью просигналит о её временном отступлении. Продолжение суетливого монолога навряд ли слышит и Александр, и владелец магазина, ставший невольным свидетелем сцены.
Девушка поймет, что говорит сама с собой, когда вытянет из багажника коробку с сервизом «Роял Вустер». Блюдца и чашки недовольно звякнут, предупреждая о своей хрупкости и требуя уважения. Придется обхватить её двумя руками, а дверь открывать совершенно неблагородно — задом. Колокольчик снова предательски зазвонит — Кора вновь начнет свой суетливый словесный забег.
— У нас был дивный договор с Никандросом, — она не знает, надо ли выразить соболезнования ещё раз, ведь прошло совсем немного времени, знает, каково это — проститься с дорогим человеком, и как болезненны могут быть соболезнования, когда их не ждешь.
Она помнила день похорон. Морозный, солнечный февраль, понятная отстранённость скорбящих и запаянный на все пуговицы, словно в латы, Александр. Кора собрала для прощания венок из ивы и английского дуба, добавила мазки морозника и капли галантусов. Белый вереск был последней нотой. Он ассоциировался у Коры с хозяином поместья. Венок был актом благодарности, которую она хотела прошептать старику напоследок.
В глаза новоявленному арендодателю она не смотрит. Боится приметить горькую реальность. Как бы она ни хотела, было понятно, что тех сказочных условий на аренду земли под любимый сад ей, скорее всего, не видать. Но надежда...
Когда ящик с фарфором приземлится на стойку прямо перед мужчинами, Кора все же пробежится осторожным взглядом по фигуре Александра.
— Прекрасный образец, прекрасный! — антиквар уже разбирал коробку с посудой, рассматривая клейма на донышках.
Действительно, образец был весьма недурен. Девушка отметит породистый профиль, ширину плеч... (приемлемая). Мужчина был бессовестно хорош собой... такого не стыдно и маме представить.
Кора вздохнет, создав ветерок в верезе топа. Прикинет, что из женского арсенала можно пустить в переговоры. Предчувствие подсказывало: взмахи ресниц мужчина не поймет, слезы навряд ли оценит. А на томный шаг от бедра, как говорила Ба, нужен благодарный зритель и вдохновение. Возможно, если Александр Хэйдс проявит чуточку такта и максимум щедрости в вопросах аренды, ее муладхара подаст импульс?
Импульс упомянутая чакра все же подает. Но не так романтично, как бы хотелось. Где-то на уровне поясницы начинает отчетливо тянуть. В её багажнике ещё как минимум один стул, стопка книг редких изданий и ящик с фамильным хрусталем. Желание решить всё максимум за один рывок уже казалось не таким радужно легким. Девичья упёртость вперемешку с духом авантюризма заставляют сделать шаг к выходу. Но женская проворность выражает свой протест:
— Александр, но не стойте вы питекантропом. Разве вы не видите — девушка взмокла. Девушке нужна помощь!
Привычка говорить раньше, чем подумала, становилась дурной. Но избавляться от нее Каролина не хотела.
Сафият Коун Оболенцева:
Обратный путь после Хэллоуинского праздника в клубе «Семь гномов»
После того как последние лучи прожекторов погасли, а музыка стихла, Сафият и Жасмин оказались на пороге клуба. Первым делом, конечно, был коллективный вздох облегчения и попытка вспомнить, кто из них вызвал такси. В полумраке и с легким шумом в ушах это оказалось задачей не из простых!
Когда заветное уведомление о прибытии машины появилось на экране, они бросились к ней. Подруги устроились на заднем сиденье и назвали водителю адрес.
Автомобиль тронулся, за окном медленно проплывали пустые улицы, витрины и редкие фонари. Гимнастка показывала подруге смешные фотографии с вечеринки, Ят попросила несколько штук скинуть ей.
Внезапно транспорт дернулся, и свет фар на секунду погас. Водитель ругнулся про себя, попытался переключить передачу, но ничего не вышло. Машина медленно остановилась посреди пустой дороги, освещаемая лишь тусклым светом уличных фонарей, которые мигали, словно уставшие глаза ночного города.
— Что случилось? — спросила Сафи.
— Не знаю, — ответил водитель, выходя из машины. — Похоже, что-то с проводкой. Или аккумулятор сел. Подождите здесь, я посмотрю.
Жасмин взглянула на подругу. В её глазах мелькнула не страх, а любопытство.
— Может, это знак? — шепнула она. — Может, нам не стоит идти домой? Может, мы должны остаться здесь, в этом месте, где время застыло?
Ун посмотрела на неё с удивлением, но затем улыбнулась.
— Ты серьёзно? Ты хочешь остаться на пустыре посреди ночи, пока наш водитель возится под капотом?
— Почему бы и нет? — гимнастка открыла дверь и вышла на асфальт. — Посмотри вокруг. Здесь так красиво. Тени, огни, тишина. Это лучше любого клуба.
Сафият колебалась секунду, затем открыла свою дверь и вышла вслед за подругой. Холодный воздух ударил им в лица, но вместо того чтобы замерзнуть, они почувствовали странное возбуждение. Они стояли посреди дороги, как два призрака из другого мира, и смотрели на мигающие фонари, которые отбрасывали длинные, танцующие тени на стены окружающих зданий.
Водитель вернулся через несколько минут, вытирая руки грязной тряпкой.
— Придётся ждать эвакуатор. Минут сорок. Не больше.
И тут, посреди этой глуши, девушки увидели его. Нечто. Оно стояло у обочины — тёмный силуэт, едва различимый в сгустившейся темноте, почти растворённый в ней. Сначала они приняли его за дерево, за корявый, странно выросший куст. Но потом оно… пошевелилось. Медленно, почти незаметно — и от этого движения по спине пробежал холодок.
Гермиона Шарма:
Кофейня
Дружба – самое необходимое для жизни, так как никто не пожелает себе жизни без друзей, даже если б он имел все остальные блага. (с.) Аристотель
Иногда мне кажется, что дружба во взрослом возрасте напоминает случайную находку в книжном магазине. Ты просто заходишь туда под легкий мелодичный звон колокольчиков на входной двери без всяких ожиданий, хочешь переждать дождь или убить двадцать минут до встречи, а потом обнаруживаешь на полке что-то удивительно подходящее тебе. Не шедевр мировой классической литературы, не увесистую энциклопедию, а что-то милое с красивой обложкой, яркими страницами, смешной аннотацией. Это может быть сборник кельтских сказаний, привлекательно нарисованная манхва, удачно переделанный в оригинальное произведение фанфик.
Сафи в этом смысле оказывается одной из таких находок. Мы знакомы совсем недолго, но у меня впечатление, что с ней можно разговаривать практически обо всём. Это большая редкость. Сафият способна за пять минут перескочить от обсуждения китайской новеллы к японской манге, оттуда к музыкальным экспериментам, а потом совершенно неожиданно поинтересоваться, не пробовала ли я когда-нибудь писать песни под впечатлением от чужих историй.
Конечно же, пробовала! Моя жизнь не настолько яркая на события и эмоции. Я считаю себя достаточно эмпатичным, тонко чувствующим человеком, поэтому стремлюсь понять мир вокруг себя.
- Я так наревелась, пока смотрела «Алые сердца: Корё», - увлеченно делюсь с подругой своим опытом корейского стекла, обнимая чашку с лавандовым рафом. Мне нравится этот цветочно-сладкий аромат, напоминающий о летнем теплом солнце. – АйЮ очень талантливая актриса.
- Она как азиатская Тейлор Свифт, - смеется Ун-ун, размешивая густую пенку ложкой. Беседе не нужен разогреве, продолжаем с того места, на чем закончили, когда я забегала к ней в магазин за орехами. – Только без романов для пиара и песен о бывших бойфрендах. Но я послушала бы песню о ее истории любви с Ли Чон Соком.
Задумываюсь о том, рассказала бы я сама всему миру через песни о своих отношениях? Не только о счастливых моментах и романтических событиях, но и о переживаниях, драме расставания. По правде, у меня не было тяжелых событий, болезненных триггеров, ситуаций, которые хотелось бы высмеять перед аудиторией. Или я просто слишком закрытая, когда речь идет о личной жизни, и скучно живу, не катаясь на эмоциональных качелях?
- Ты вчера дочитала ту новеллу, о которой рассказывала? – спрашиваю Сафият, вынырнув из своих мыслей.
- Ой, да, и теперь совершенно не знаю, что делать со своей жизнью, - она смеется, делает глоток кофе и придвигается чуть ближе к столешнице, будто делится серьезным спойлером. – Если надумаешь читать «Светлый пепел луны», то последняя экстра – просто бомба.
- Знакомое состояние. Особенно когда автор решает закончить историю именно в тот момент, когда ты уже эмоционально инвестировала в персонажей все свои свободные ресурсы.
- Вот! Я добровольно доверила своё эмоциональное благополучие автору, которого никогда не встречала и который, возможно, вообще не испытывает угрызений совести.
Мы обе смеёмся, понимающе кивая друг другу, как китайские болванчики. И обе знаем, что продолжим в том же духе. Будем искренне злиться на вымышленных людей, оплакивать их потери, спорить с автором и даже испытывать раздражение, когда персонаж принимает решение, которое совершенно не соответствует нашим представлениям о здравом смысле. Словом переживать чужие жизни с совершенно непропорциональной степенью личного участия. Во всем этом забавно, что я тоже далеко не всегда поступаю разумно, правильно, поэтому вроде как не имею морального права требовать этого от литературных героев. Но это же другое, правда?
- А ты сейчас что читаешь? – интересуется Сафи.
Называю несколько книг, которые лежат у меня на прикроватной тумбочке. Учитывая привычку одновременно читать несколько произведений, это скорее список незаконченных обязательств, чем ответ на вопрос. Просто я такая вот, хочу всё, везде и сразу: играть роли в кино, продвигать альбом своих песен, появляться на мероприятиях и страницах модного глянца. На самом деле одну книгу я читаю в дороге с телефона, другую в бумажном виде открываю вечером на пару страниц перед сном, третья для грустного настроения, а четвёртая лежит рядом с кроватью исключительно потому, что у неё прекрасная обложка.
- А мангу читаешь? – спрашиваю девушку.
- Иногда. Хотя я, наверное, не самый дисциплинированный читатель манги. Могу прочитать несколько глав, потом отвлечься на что-нибудь другое и вспомнить о ней через месяц.
Сафи рассказывает о нескольких произведениях, которые ей нравятся. Я слушаю, периодически задаю вопросы и стараюсь запомнить названия. Некоторые из них записываю в телефон. У меня вообще существует довольно длинный список книг, фильмов, сериалов и музыки, которые мне когда-нибудь нужно посмотреть, прочитать или послушать. Он постоянно растёт, а свободное время почему-то не торопится увеличиваться вместе с ним.
- Мне нравится, когда за романтической линией есть что-то ещё, - говорю я, помешивая остывающий кофе. – Например, размышления о выборе, ответственности, времени. Как в «Монологе фармацевта».
- Любишь сюжет и философию, значит, - понимающе кивает головой Сафи. – Кстати, недалеко по улице есть книжный магазин, куда привозят очень клевые штуки. Некоторые, правда, только на заказ, но владелец в теме новинок.
Сафи пишет на салфетке адрес магазинчика и протягивает мне, улыбаясь. Благодарю и ловлю себя на мысли, что мне нравится её смех. Он какой-то лёгкий, совершенно не напряжённый. С ней не приходится подбирать слова или заранее обдумывать, насколько уместно то или иное замечание. Наверное, это и есть одна из маленьких радостей дружбы: возможность не редактировать себя каждую секунду.
- А ты сейчас о чём пишешь? – Ун-ун интересуется моими каракулями в блокноте.
- О разных вещах. О людях, которых мы встречаем и не удерживаем. О местах, которые почему-то продолжаем считать своими, даже когда давно оттуда уехали. О том, как иногда совершенно случайный разговор может изменить настроение на целый день.
- Последнее звучит как песня о сегодняшнем дне.
Я рассказываю ей, что обычно сначала появляется какая-нибудь фраза или мелодия. Иногда это просто несколько слов, которые я записываю в заметки телефона, иногда – последовательность аккордов, которую потом приходится долго восстанавливать. Бывает, что идея приходит во время прогулки, и я напеваю её себе под нос, надеясь, что прохожие не решат вызвать мне медицинскую помощь.
- И ты можешь написать песню о чём-то, что сама никогда не переживала?
- Думаю, да, - произношу задумчиво, вопрос действительно интересный. – Но мне кажется, что даже когда мы пишем о чужом опыте, мы всё равно пропускаем его через себя. Иначе получается не совсем искренне. Можно придумать историю, представить чужие чувства, попытаться понять человека, но в какой-то момент всё равно приходится искать в себе что-то похожее.
Любое творчество само требует эмоций. Если не личных чувств, то хотя бы понимания мотивации других людей, попыток пропустить их опыт и ситуации через себя. Моя актёрская карьера пока складывается гораздо успешнее музыкальной. После «Смерти в Калькутте» стали чаще звонить, приглашать на встречи, присылать сценарии. Это приятно, конечно. Я не собираюсь притворяться, будто не рада новым возможностям. Но где-то внутри всё равно остаётся та самая девочка, которая когда-то сидела за пианино и мечтала о том, что однажды её песни будут возглавлять чарты.
- Мне кажется, тебе стоит написать песню о новелле или манге, - предлагает Сафият.
- Давай заключим соглашение. Когда ты закончишь работу над своим произведением, то я напишу по нему саундтрек?
Александр Хэйдс:
Август 2026. Антикварный магазин
Первую реплику, сорвавшуюся с языка Коралины Торн, он встречает невозмутимым молчанием. Лишь едва заметное движение брови указывает на удивление. В привычном для Александра кругу поиск яиц в брюках относится к тем занятиям, которые совершенно необязательно обсуждать при первой встрече. Хотя, возможно, у девушки иное представление о светском этикете. К изящным формулировкам, что сплетаются из высокопарных слов, мисс Торн, как представительница пролетариата, похоже, не испытывает особого почтения. Впрочем, мужчина не спешит осуждать непосредственность. Люди нередко выдают себя именно в те мгновения, когда перестают следить за собственными словами. В этом есть определенное преимущество: не приходится тратить время на расшифровку тщательно отрепетированных любезностей.
Хэйдс принимает протянутую руку, отмечая пластырь с алыми сердечками. Странное украшение, или, скорее, отсутствие украшений в привычном для него понимании. Для безупречно ухоженных женщин, которых Александр видит в своем окружении, подобные отметины выглядели бы досадной небрежностью. Здесь же они кажутся вполне уместными следами труда, что не предполагает возможности сохранить руки в идеальном состоянии.
Рукопожатие короткое, сдержанное, подчеркнуто деловое. Пальцы мисс Торн оказываются теплыми и довольно нежными для той, что своими силами поднимает сад. Какой-то совершенно особенный сад, если пользоваться уточнениями личного помощника. Стоит ли взглянуть лично или нет смысла тратить время на растения, от которых Хэйдс далек, как скованный метановым льдом Плутон от Солнца, пылающего ярко от превращения водорода в гелий?
– Ценю вашу решительность, - произносит он ровно, позволяя уголку рта обозначить подобие улыбки.
Коралина Торн кажется ему довольно забавной и настолько энергичной, будто ей сложно находиться в неподвижности дольше нескольких секунд. Пока она рассказывает о цветах, Александр успевает отметить несколько вещей: слишком быстрый темп речи, непоследовательность объяснений, постоянное движение рук и совершенно очевидное желание оказаться где-нибудь подальше от него. Последнее, пожалуй, наиболее занимательно.
– Меконопсис, если не ошибаюсь, гималайский голубой мак - произносит антиквар, когда природное явление по имени Коралина выходит на улицу. Вероятно, Хэйдса это должно впечатлить, но скорее убеждает в бесполезности визита в сад мисс Торн. – Довольно капризное растение. А лизиантус…
Кора Торн писал(а):
— У нас был дивный договор с Никандросом
Беседа естественным образом продолжается, когда девушка возвращается с коробкой фарфора. Александр не коллекционер в полном смысле слова, но достаточно долго находился среди вещей, за которые люди готовы платить неприличные суммы, чтобы отличать подлинную ценность от искусно оформленной безделушки. Поэтому понимает трепет антиквара, что с заметным удовольствием рассматривает чайный сервиз, мысленно подсчитывая чистую прибыль от продажи.
– Дивный договор, - повторяет он, услышав упоминание Никандроса Хэйдса. – Дед вообще обладал удивительной способностью заключать сделки, условия которых иногда оставались загадкой даже для тех, кто в них участвовал.
Никандрос Хэйдс умел превращать самые обыкновенные обстоятельства в маленькие приключения. Он мог приобрести старинную вазу только потому, что продавец показался несчастным человеком, или предоставить участок земли женщине, которая однажды рассказала о своей мечте разбить сад. Александр не всегда понимал деда. Теперь, когда спрашивать уже не у кого, это обстоятельство кажется особенно досадным. Однако долго размышлять об этом не приходится. Кора вновь направляется к выходу, и ее очередное замечание заставляет наконец посмотреть на девушку с откровенным любопытством.
Питекантроп? Она серьезно назвала его именно так? Их глаза встречаются на долю секунды, после чего Хэйдс позволяет себе улыбнуться. Не широко, не открыто, но достаточно заметно, чтобы стало понятно: сравнение скорее позабавило, чем оскорбило. Едва ли ему вообще когда-то приходилось слышать подобные характеристики в свой адрес. Да еще в такой непринужденной форме.
– Подобного титула в моем семейном гербе ещё не было, - он усмехается. Классическая рубашка-поло и белые брюки выглядят безупречно, пока обстоятельства не потребуют участия в погрузочных работах. Они выбраны человеком, собиравшимся осмотреть артефакты, а не собственноручно перетаскивать старинную мебель. И все же мужчина следует за Коралиной к выходу из антикварного магазина, потому что, в соответствии с привитым ему этикетом, отказывать девушке в столь незначительном – моветон. – Мисс Кора, ваша манера обращаться за помощью всегда отличается от общепринятой?
После кондиционированного помещения снова встречает августовская жара. Золотистое солнце сияет в волосах Коралины Торн, стекает по ее медовой от естественного загара коже, открытым плечам и лопаткам под белый топ к изогнутым линиям талии и бедер. Свет всему придает яркость и красоту, даже вполне обычным стройным женским ножкам и непринужденной улыбке. Сейчас она кажется моложе, чем зафиксирована в памяти на похоронах деда. Впрочем, все это не мешает ему добраться до пикапа и окинуть взглядом содержимое багажника: дубовые стулья, коробка с книгами и фарфор.
– Вы уверены, что можете доверить питекантропу эти ценности? – он берет в руки верхнюю книгу, на обложке которой написано «Илиада» от слова «Илион» и вспоминает знакомое невесть откуда «мой илионский царевич». Никто не зовет его так в реалиях жизни, ничто не связывает Хэйдса с далекой, еще в бронзовом веке разрушенной Троей. – Не любите мифы Древней Греции, раз расстаетесь с произведением?
Не дожидаясь ответа, Александр возвращает фолиант на место, приподнимает один из дубовых стульев, проверяя его вес, и аккуратно извлекает из машины. Мебель добротная, тяжелая, с резными ножками и спинкой, украшенной растительным орнаментом – очевидная деталь для предмета из дома садовода. Он ставит стул на землю и проводит ладонью по резному дереву, ощущая под ладонью приятную гладкость лака. А после берется за второй стул, но прежде чем поднять его, вновь обращается к Коре:
– Я хотел бы посмотреть ваш сад, - неожиданно для самого себя заключает он, хотя еще несколько минут назад эта мысль казалась сумасбродной. Он ничего не смыслит в флоре. – Не обязательно сегодня, если у вас есть другие дела, но в ближайшее время. Мне кажется, будет справедливо увидеть, ради чего Никандрос пошел на столь необычную договоренность.
Хэйдс не говорит, что хочет оценить состояние участка. Не упоминает возможные изменения условий аренды. Вместо этого оставляет ей возможность самой рассказать о том, что считает важным. Его интересует не столько перечень высаженных растений, сколько причина, по которой дед готов был заключать странные договора аренды. И, возможно, Александру немного любопытно, почему Коралина Торн тратит время, силы и деньги на то, что однажды все равно увянет и умрет.
Сафият Коун Оболенцева:
Обратный путь после Хэллоуинского праздника в клубе «Семь гномов»
Сердца Сафи и Жасмин забились в унисон, отстукивая тревожный ритм. Прижавшись друг к другу, девушки вглядывались в непроглядную тьму, силясь разглядеть, что же там такое.
Водитель, кажется, тоже почувствовал неладное и напрягся. И в тот самый миг из кромешной тьмы на них уставились два светящихся глаза. Они горели ровным, немигающим светом — холодным и бездонным, как два кусочка лунного льда, — и от этого взгляда по коже поползли мурашки, будто невидимые пальцы прошлись по спине. Казалось, сама ночь — древняя, таинственная, немая свидетельница всех людских страхов — смотрит на них в упор, не отводя взора.
— Что, ты там говорила про не идти домой и остаться здесь? Вот, сбылось… — пробормотала Ун, словно сама себе, и голос ее прозвучал глухо.
— Но я же не думала о… таком, — тихо ответила спортсменка, и слова ее упали в тишину, как капли в остывшую воду.
Сафи тут же одернула себя за эту минутную слабость — некогда раскисать, когда опасность дышит в затылок. Ей вспомнилось, что лежит в ее сумке. Да, это не самое надежное средство защиты, но, возможно, именно оно подарит им драгоценные минуты — те самые, что отделяют панику от спасения. Она осторожно, стараясь не выдать дрожи в пальцах, расстегнула молнию и запустила руку внутрь, нащупывая искомое среди вещей. На совсем крайний случай, есть то, что при свидетелях лучше не делать, но поступиться уже этим.
По мере того как нечто приближалось — медленно, неспешно, словно хозяин, возвращающийся в свои владения, — взгляды всех присутствующих устремились вперед, пытаясь уловить хоть какую-то деталь, разгадать силуэт в сгущающемся мраке. И каково же было их удивление, когда они поняли, что это… кот! Огромный, угольно-черный, с глазами, сияющими, словно два изумруда. Он сидел на обочине совершенно невозмутимо, взирая на незваных гостей с таким видом, будто они задолжали ему целое состояние — и он явился напомнить о долге.
Девушки выдохнули с облегчением, но тревога и напряжение не исчезли окончательно. Кот же выглядел настолько величественным и загадочным, будто сошёл со страниц забытых, пожелтевших от времени легенд — хранитель древней тайны, случайно ступивший в мир смертных. В шутку, спасаясь от собственного суеверного трепета, Ят и Жасмин решили: это не иначе как проводник в мир духов, вышедший на обочину лишь затем, чтобы проверить, достойны ли они вернуться домой после столь бурной ночи.
Когда эвакуатор наконец прибыл, водитель — словно осознавая значимость момента — аккуратно объехал животное, стараясь не потревожить ни единого уса. Подруги долго провожали его взглядом, пока силуэт кота не растворился в темноте, будто выцветая на глазах, — оставив после себя лишь тонкое, почти невыносимое ощущение мимолётного присутствия, след на воде, который уже не вернуть.
Дорога была почти безмолвна: лишь вдалеке шелестели шины, да редкий ветер касался верхушек деревьев, перебирая их, как струны. В салоне же царила иная атмосфера — волшебная, почти фантасмагорическая, будто они увозили с собой не просто частицу праздника, а само эхо пережитого мистического столкновения, завёрнутое в тишину, как драгоценность в бархат.
Вскоре показался знакомый дом. Поблагодарив водителя, девушки ступили в прохладную, безмятежную ночь. Смехом они пытались заглушить лёгкую дрожь, что пробиралась под кожу, направляясь к подъезду. Было уже глубоко за полночь, и Жасмин, которой предстоял долгий путь, решила остаться у Сафият — пусть эта ночь, начавшаяся встречей с загадкой, закончится у подруги в тепле и уюте.
Машина медленно растворилась в ночной мгле, словно призрак, оставив на чёрном асфальте лишь немые следы шин — отпечатки уходящего дня.
Девушки вернулись домой целыми и невредимыми, но в их душах, помимо облегчения, поселилось нечто странное, щемящее — тихая тревога, что крадётся по краю сердца и не отпускает. Было ли это реальным, или же лишь плодом их воображения, рождённым в густой тени ночи, где явь и вымысел сплетаются воедино? Одно можно сказать точно: это было настоящее приключение — не просто эпизод, а живая история, которая впилась в память, оставив неизгладимый след, как свет далёкой звезды, что горит в душе ещё долго после того, как сама звезда погасла.
Ричард Трашберд:
Храм
Думал ли я когда-нибудь жениться – очень давно, в какой-то другой жизни, потом эта мысль ушла и не приходила больше, я решил, что любовь и свадьба – не для меня, и жил вполне спокойно, пока не познакомился с ней – с Джоанной. Она – не такая, как все, и хоть я чаще всего не знаю, что от нее ожидать, меня это не бесит, а, наоборот, радует и интригует. И все равно, то, что я женюсь, да еще так быстро, мне голову не приходило. Идя к Джоанне с сертификатом на конную прогулку и конфетами, я даже помыслить не мог, как прекрасно продолжится и закончится этот вечер. А дальше все закрутилось с быстротой молнии, словно та самая цыганка, что когда-то нагадала мне счастье, продолжала ворожить, ворожить, потому сегодня – день нашей свадьбы, и скоро я буду стоять у алтаря, произнося клятвы о любви и верности, в горе и в радости, навсегда… буду смотреть в твои бездонные глаза и снова чувствовать, что тону, не могу оторваться, что ты мне бесконечно дорога, и жизнь моя перевернулась, когда в нее вошла ты – моя любовь, моя Джоанна…
Я смотрю на тебя. Ты стоишь рядом, в белом платье, и кажешься совершенно нереальной. Мягкий свет проходит сквозь витражи, ложится на твое лицо, на кружево фаты, зайчиками прыгает по полу. Вокруг люди, которых мы любим, звучит орган, у алтаря и у статуи Матери Божией – свечи, но все это словно отступило куда-то далеко. Я вижу только тебя.
Никогда не думал, что можно так любить кого-то, что даже простое его присутствие рядом заменяет целый мир. Этот мир для меня – ты.
Я знаю, что люблю тебя, знаю не по красивым словам и не по тем минутам, когда сердце начинает биться быстрее от одного твоего взгляда. Любовь открылась мне гораздо раньше – в повседневных мелочах. В том, как я невольно искал тебя глазами везде, даже там, где тебя априори не могло быть. Как запоминал, какой чай ты предпочитаешь по утрам, а какой – в обед, и чем ты любишь ужинать, что заставляет тебя смеяться, о чем ты молчишь, когда грустно. Как мне хотелось быть всегда рядом, чтобы помочь, если нужно, поддержать, просто быть около…
Я люблю тебя не только счастливую, нарядную, улыбающуюся. Люблю тебя уставшую и сердитую, сомневающуюся и обиженную, и знаю, что постараюсь сам не обижать тебя никогда. Я не хочу, чтобы ты изменилась, я люблю тебя такой, какая ты есть – настоящей…
Из мыслей выдернули слова пастора. Я моргнул, потом улыбнулся тебе и взял за руку. Священник спрашивал. Мы отвечали. Это было странно и очень волнительно. Подумалось: хорошо, что мы выбрали именно такую церемонию, а не просто расписаться в мэрии. Это – навсегда. На твоем пальце блестит надетое мной кольцо, на моем – надетое тобой. Это не оковы, эта та тонкая нить, что связывает нас теперь – на всю оставшуюся жизнь.
Настал момент произнесения брачных клятв.
Я повернулся к тебе. Теперь мне нужно было смотреть тебе в глаза и говорить не священнику, не родственникам, не собравшимся в храме людям. Только тебе.
Я глубоко вдохнул и замолчал. Сердце билось где-то в горле, я не мог вымолвить ни слова, хотя еще вчера писал эту клятву, и все было так хорошо.
– Я, Ричард, беру тебя, Джоанна, в жены, – произношу, наконец, каким-то хриплым шепотом. – Обещаю быть верным тебе всегда, в радости и в горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, – голос крепнет, и окончание клятвы произношу уже более громко. – Любить тебя и уважать до конца моей жизни. – А дальше я начал говорить то, что чувствовал, и плевать, что об этом подумают другие. – Обещаю не забывать, что ты не обязана быть сильной каждую минуту. Что у тебя есть право уставать, ошибаться, бояться и сомневаться. Обещаю не превращать наши разногласия в борьбу за то, кто прав, обещаю признавать свою неправоту и не считать тебя виноватой, постараюсь не позволять гордости становиться важнее тебя. Обещаю слышать тебя, даже когда ты не находишь слов. Не считать твое молчание безразличием. Не привыкать к твоей нежности настолько, чтобы перестать ее замечать. Я не знаю, какими мы станем через десять, двадцать или сорок лет. Не знаю, что приготовила нам жизнь. Но я хочу встретить все эти годы с тобой. Хочу однажды проснуться рядом с тобой уже седым, посмотреть на твое лицо и все еще испытывать ту благодарность, которую чувствую сейчас.
А потом ты произносишь свою клятву. Я почти не слышу и не понимаю слов, только чувствую твою любовь и доверие и не знаю, сумею ли оправдать его.
Мне всегда казалось, что любовь – это, прежде всего, чувство. Сильное, захватывающее, иногда почти болезненное. Но сейчас я понимал, что чувство – лишь начало. Любить человека каждый день гораздо труднее, чем однажды влюбиться в него. Любовь требует терпения, внимания, смирения. Она требует иногда отступить, иногда признать собственную неправоту, иногда просто обнять, не пытаясь ничего объяснить.
Теперь у меня есть человек, перед которым я могу быть самим собой. Не стараться казаться лучше, умнее или сильнее. Не прятать усталость за привычной улыбкой. Не бояться рассказать о том, что тревожит. Человек, с которым можно молчать и не чувствовать неловкости.
Я улыбаюсь и слегка пожимаю твою руку. Священник благословляет наш союз, говоря о том, что счастье любит тишину. Звучит орган. Я слушаю слова и музыку и думаю о том, что хочу именно такой любви. Не громкой, не показной, не предназначенной для чужих восхищенных взглядов. Хочу любви, которая выдерживает будни. Которая остается за закрытыми дверьми нашего дома, когда гости разъехались, праздничные цветы увяли, а жизнь снова стала обыкновенной. Хочу быть тем, к кому ты возвращаешься не из обязанности, а потому, что тебе хорошо рядом со мной.
Когда священник объявляет, что наш брак заключен, я чувствую удивительное облегчение. Будто до этой минуты нес в себе огромный груз ожидания, а теперь, наконец, могу просто дышать.
– Люблю тебя, – тихим шепотом в губы, когда нам разрешили скрепить наш союз поцелуем. На глазах у меня слезы, но я стараюсь, чтобы никто их не заметил. – Моя Джоанна, моя жена.
Я иду рядом с тобой к выходу из храма. Держу твою ладонь в своей. Теперь я не просто люблю тебя. Я обещал тебе свою жизнь. И впервые в жизни это обещание не кажется мне тяжестью или ограничением свободы. Напротив, оно дает ощущение дома. Я выбрал тебя. И если бы мне пришлось прожить все сначала, зная обо всех трудностях, которые нас ждут, я все равно искал бы дорогу к тебе.