Микеле Антинарри:
Там, за рекою, лес
Там мы построим дом
Я разведу огонь
Чтобы нас отогреть
Что хочешь - забери
Сердце мое сжигай
Все это - меньше
Моей любви к тебе (с)
Джакомо Антинарри грубо вытолкнули из машины. Лучо Пиретти сорвал повязку с его глаз, которую сам же и повязал и, посмеиваясь, указал в сторону неприметного здания на другой стороне узкой улочки. Антинарри прикинул в какой части Палермо они сейчас находятся, где-то на востоке, но чтобы сказать точнее, нужно было осмотреться, а такой роскоши ему не предоставили.
Подгоняемый пистолетом Лучо, который упрямо упирался в спину, Джакомо спустился по лестнице в подвальное помещение. Скорее всего, подпольный игорный клуб, правда, сейчас он пустовал. Четверо телохранителей охраняли вход. Двое из них обыскали Джакомо. После того как убедились, что оружия у него с собой нет - дверь отворилась и его втолкнули внутрь.
Здесь царил полумрак, но он сразу разглядел большой стол за которым сидели двое. Чезаре Сальваторе, видимо, чтобы чем-то занять руки, тасовал колоду карт. Сидевший справа от него Марко Росси явно нервничал и поглядывал на дорогие наручные часы.
- Садись, Faccia di merda - Пиретти пододвинул для него стул, а сам так и остался стоять.
- Не ругайся, Лучо - Чезаре усмехнулся - ты смущаешь синьора Росси.
- Для чего вы привезли меня сюда? - невозмутимо спросил Джакомо.
- Для того, чтобы прикончить. Думаешь, я не понял, что ты Rompere coglioni ? - Лучо явно не принял просьбу Сальваторе к исполнению - Микеле сослал меня во Флоренцию, а пока я был в отъезде - большинство моих людей по-тихому убрали с постов или вывели из клана!
- Потому что Мик - не тупой и отлично понял, кто за всем стоит - огрызнулся Джакомо.
Лучо хотел ударить его, но Чезаре жестом остановил.
- Тогда на хрена нам вообще ты и твоя помощь? Если никак не вредишь своему кузену? Почему Микеле Антинарри все еще жив? Ты зассал?
Джакомо откинулся на стуле.
- Так давайте убьем его прямо сейчас. Он один, в квартире. С невестой. Лучшей возможности у вас не будет.
- Нагрянем прямо к сладкой парочке - Пиретти потер ладони.
- Нет! Летиция может пострадать! - Марко Росси подался вперед и Сальваторе с интересом на него посмотрел.
- Так кто же из нас зассал? - Джакомо развел руками.
- Справедливое замечание, но все еще недостаточное, чтобы сохранить себе жизнь - заметил глава неаполитанского клана.
- Я бы на вашем месте больше переживал о собственном благополучии.
- А чего мне переживать - Чезаре принялся перекатывать во рту свою неизменную зубочистку - Микеле подохнет или от моей руки или на собрании Купола, которое сам же и созывает, как ты сказал. У него нет никаких доказательств - а значит, обвинение обернется против него. Таковы правила.
Он отложил карты.
- Ну, что кончай его, Лучо?
Джакомо вздохнул.
- Вы сделаете меня главой клана Антинарри - уговор наш все еще в силе.
- А ты дерзкий...или дурак.
- Сделаете...ибо услышите то, чего больше никто не знает... у Микеле будут доказательства. И передаст их ему - ваш собственный консильери. Да, дон Сальваторе...у вас завелась крыса.
Чезаре напрягся.
- Если ты врешь...
- Это легко проверить...
Сальваторе нахмурился, обдумывая сказанное. Потом поднялся из-за стола.
- Микеле Антинарри должен умереть. Но сделать это нужно не в Палермо или в Мессине. Теперь, когда у них мир с Моретти, мы не сможем спихнуть все на вражеский клан и это будет подозрительно...он должен поехать в Неаполь. Мы сделаем это на моей земле по моим правилам.
- Мик осторожен, он не действует опрометчиво. Уговаривает консильери приехать в Палермо и скоро добьется согласия.
Чезаре Сальваторе присел на поверхность стола и усмехнувшись, посмотрел на Джакомо.
- Значит, сделаем так, чтобы он наплевал на осторожность. Ты ведь знаешь его слабые места - глава неаполитанского клана глянул на Марко и тот, не выдержав, отвел глаза - Одно нам точно известно.
Его невеста - мысленно закончил Джакомо. Летиция.
- Как же я хочу уйти отсюда - тихонько произнесла Летиция, покидая дамскую комнату загородного особняка Черулло.
- Значит, я вовремя, principessa.
Она обернулась и увидела Мика, который стоял рядом и посмеивался.
- Что ты тут делаешь?
- Тсс...меня здесь нет. Мужчинам не место на подобных сборищах. Орнелла сказала, где тебя найти. - торопливо принялся объяснять Микеле - Дело в том, что я тебя забираю - нужно срочно заехать кое-куда перед твоим возвращением в Мессину.
- Хорошо, я только попрощаюсь с Орнеллой и твоей матерью.
- Вали все на меня - Мик быстро поцеловал ее в висок - Жду у машины.
Мазерати из его коллекции, на этот раз синий, с откидным верхом, был припаркован у подъездной дорожки особняка Черулло и Мик с улыбкой наблюдал, как Летиция спускается к нему по ступенькам. От его взгляда не укрылось, что несколько женщин всех возрастов как бы ни нарочно приникли к окнам, выходящим на дорожку, желая поглазеть на его встречу с невестой.
Младший Антинарри решил дать им повод, о чем говорить во время скучного поедания аранчини, притянул Летицию к себе и поцеловал, жадно и страстно, как ему хотелось. Одной рукой все еще обнимая ее за талию, Мик наклонился к машине и достал с сидения букет белых пионов.
- Это по какому поводу? - Лета поднесла цветы поближе к лицу, чтобы вдохнуть аромат.
- Чтобы подарить букет любимой повод не нужен - Мик подмигнул - Но, ты права, сейчас он действительно есть. Я утром закрыл сделку - теперь вилла официально наша. Ты довольна?
- Еще как! У нас есть дом! - она чмокнула его в щеку.
Микеле недовольно подставил вторую и обиженно указал пальцем. Пришлось запечатлеть точно такой же поцелуй и на ней.
- Более того, бригада Рики уже начала работу. Ему даже удалось отыскать старого смотрителя виллы, он ждет нас. Поэтому, нужно поторопиться. Готова ехать?
С прорабом, который представился как Тони, Мик быстро нашел общий язык. Как и ожидалось, он был лучшим профессионалом своего дела, говорил мало и по существу и доложил Антинарри все, что заключил по итогам первого осмотра виллы.
- Второй этаж нуждается в реконструкции больше всего, поэтому мы начнем работы оттуда ...придется перекрыть участок крыши...
Мик согласно кивал, когда Тони делал мелкие замечания на его плане реконструкции виллы, разложенном прямо в холле на добротном столе. Если они были поглощены строительными вопросами, то вниманием Летиции завладел бывший смотритель виллы - Доменико.
Этот старик явно робел перед Антинарри, нервно мял в руках панаму. Да, все-таки его фамилия бежала впереди самого Микеле. Но обаяние Летиции сыграло свою роль - ей Доменико то и дело кланялся, вставляя неизменные "синьорина, вам будет интересно, что фрески здесь есть не только в холле....", "синьорина, а вы знали, что этот комод с секретом...". Доменико был настоящим кладезем истории виллы, он знал все и вся про обстановку и ее обитателей. Как мог, приглядывал, даже после того, как та навсегда закрыла свои двери и была выставлена на продажу.
- Завтра ребята установят балки на втором этаже, начнут укреплять пол и стены.
- Давайте посмотрим, я хочу сделать балконы более широкими... - Микеле зашагал по направлению к лестнице, но когда Летиция последовала за ним - жестом остановил ее.
- Ни в коем случае - пока не укрепили пол и балки - это опасно.
- Но я еще не была на втором этаже. Доменико сказал, что там тоже есть росписи и даже витраж! - упрямо возразила Летиция и Микеле послал смотрителю настолько красноречивый взгляд, что тот стал мять панаму еще сильнее.
- Principessa, я все понимаю. Но посмотришь в следующий раз...и нет, это не тот вопрос, который мы будем обсуждать - безапелляционным тоном заявил Мик.
Как ни странно назревающую ссору остановил тот же Доменико.
- Синьорина, а вы знаете, что незадолго до своей смерти здесь побывал Жан Кокто? Ему на вилле так понравилось. Он даже расписал стену на кухне. Белые стены его почему-то угнетали...
- Жан Кокто...сам Жан Кокто? Я должна это увидеть сейчас же!
Мик усмехнулся, наблюдая. как его невеста быстро исчезает в коридоре, ведущем на кухню, так что старый смотритель едва за ней поспевал.
Сам он в сопровождении Тони осторожно поднялся на второй этаж. Полы там действительно поскрипывали и выглядели шаткими. Витраж в коридоре рядом с хозяйской спальней оказался на половину утраченным, но прораб заверил его, что все можно восстановить.
Они обговорили еще несколько деталей плана. Балкон в спальне нуждался в основательной переделке... но как же чудесно будет просыпаться здесь каждое утро. В их доме, в этой спальне, где с трех сторон видно море.
- Мебель тоже нужно будет полностью заменить - младший Антинарри покосился на кровать, что давно лишилась двух ножек и стояла набекрень, шкаф без дверок... - а комод можно отреставрировать?
- Да, хорошее дерево - Тони согласно кивнул.
Они вышли в коридор и прораб протянул ему смету.
- Меня не волнуют деньги, вы пронимаете. Все должно быть сделано быстро, но качественно ... - Микеле вдруг замолчал - Слышали?
Тони покачал головой. Мик вновь прислушался и отчетливо расслышал какой-то недовольный писк, доносящийся из спальни.
- Может, крысы?
Антинарри вернулся в комнату. Писк, похожий на недовольное "мяяя" исходил из-под кровати.
- Осторожнее, дон Антинарри, пол...
Мик снял пиджак и заглянул под валявшийся матрас. Оттуда на него с интересом поглядели два кошачьих глаза.
- Вот ты где - обернув кота, а вернее совсем маленького котенка, пиджаком, он вытащил его из-под кровати. Тот был чумазым, еще раз издал недовольное "мяя", а потом замер, явно оценивая ситуацию.
- Мы нашли рисунки Кокто и они отлично сохранились!
- А я нашел жителя этой виллы - Мик улыбнулся и указал на пушистый комок, закутанный в пиджак - Смотри, какой Маленький принц!
- Милашка! - Летиция взяла укутанного котенка на руки и принялась ворковать над ним - Чудесный...и очень грязный.
- Да, тут недавно прибились несколько котят...откуда взялись, не знаю. Я вроде всех раздал, но был один, беленький - пояснил Доменико - ...делся куда-то, думал, убежал.
- Беленький? - Лета дотронулась до маленькой лапки.
- Принц...Бианко? - Мик подмигнул.
- Мне убрать его, синьорина? - осторожно спросил смотритель.
Лета с надеждой посмотрела на жениха и тот вздохнул.
- Нет, теперь это наш кот.
Летиция Моретти:
У шипов этих роз
Сицилия, март 1996
- Орнелла, ты чересчур добра к Моретти, - услышав наставнический голос матери Микеле, Летиция остановилась у приоткрытой двери малой гостиной. – Не стоило ее приглашать на свой праздник и пытаться ввести в наш круг.
- Почему же? – фыркнула слишком своевольная, чтобы терпеть увещевания крестной, хозяйка бэби-шауэра. – Она очаровательная и приятная в общении девушка.
- Не позволяй ей тебя обмануть, детка, - произнесла мать Орнеллы. - Ты ведь не станешь спорить с тем, что на Тарга Антинарри она была вульгарна.
- Если бы только это, - донна Клаудия вздохнула так, словно все невзгоды мира свалились ей на плечи. – Она околдовала Микеле, что я больше не узнаю своего сына. И они даже не пытаются соблюдать приличия.
Оставаясь за стеной скрытой от глаз беседующих женщин, Лета тоже не могла видеть их, но в образовавшейся безмолвной паузе с легкостью представила, как донна Клаудия и мать Орнеллы обменялись многозначительными взглядами. Они не озвучили те самые пикантные подробности личных взаимоотношений Микеле и Летиции, но весьма тонко намекнули на них и дали пищу для воображения своим собеседницам, чего и добивались. Тактика работала безотказно, о чем принцесса Моретти прекрасно знала, ведь сама же в Мессине поступала также: выражала личное недовольство открыто, чтобы окружение последовало за ней в негодовании. Поэтому реакция подруг донны Клаудии совсем не удивила.
- Так вызывающе, - подхватил тему незнакомый Лете тонкий и звонкий голос.
- Просто безнравственно, - вторил ему второй.
- Вы серьезно? - нотки раздражения прорезались в тоне Орнеллы. – Если уж мы начали измерять чужую добродетель линейкой, то меня первую нужно забросать камнями на площади Палермо.
- Дочка, ну что ты такое говоришь?...
- Мы обсуждаем ее нравственность на празднике в честь малыша, которым я забеременела до свадьбы, - холодно заметила хозяйка бэби-шауэра и хмыкнула. – Знаете что, я переспала с Филиппо на втором свидании. И он не был моим первым мужчиной. Но это, конечно, другое, ведь меня вы все знаете и любите. А Летицию узнать не хотите?
Моретти вновь ощутила, как внутри что-то болезненно сжалось. Она прекрасно понимала, что неодобрение донны Клаудии состоит из множества причин, словно кирпичик за кирпичиком выстроенных в стену, которую не преодолеть легко. Не за несколько дней, что принцесса Лета провела в королевстве Антинарри. И все же больше ее изумила пламенная речь Орнеллы, вступившейся не просто из вежливости. Она искренне хотела защитить Летицию, как, наверное, поступила бы подруга.
- Я пригласила ее, потому что хотела видеть рядом, - твердо сказала Орнелла.
Принцесса Моретти тихо отступила от двери. Не хотелось, чтобы женщины заподозрили, что Лета услышала их разговор, поэтому она перебрала ногами, воображая себя цирковой пони, отчего каблуки туфель приглушенно зацокали по паркету, имитируя звук приближения. А затем сделала настоящий шаг, разнесшийся звонкостью, и ступила в малую гостиную с привычной спокойной улыбкой. Беседовавших оказалось пятеро, все умолкли, словно запоздало сообразили, что гостья, услышав этот разговор, передала бы его Микеле. В прошлом, когда кто-то в Мессине позволял себе неосторожное высказывание, она так и делала – все рассказывала отцу. Тогда Лета была маленькой девочкой, прятавшейся за спиной грозного дона Стефано, но сейчас она выросла.
- Я искала вас в парадной гостиной, а вы вот где, - мягко пропела Летиция, будто понятия не имела о том, что происходило в комнате буквально минутой ранее. – Орнелла, спасибо за приглашение, но Микеле говорит, что мне уже пора, если хочу долететь до Мессины засветло. До свидания, Донна Клаудия, и благодарю за гостеприимство.
- Я провожу тебя, - беременная женщина слегка неуклюже выбралась из кресла, разгладила платье на животе и подхватила Лету под руку. Вместе они вышли в холл и остановились у входной двери. – Я рада, что ты пришла.
- Тебе не нужно было меня защищать, - произнесла Летиция, давая понять, что в курсе беседы.
- Ты слышала, - немного растеряно прозвучало не вопросом, а утверждением. На лице Орнеллы появилось виноватое выражение. – Мне жаль… Они не должны…
- Нууу, они правы, - протянула гостья и улыбнулась, переведя взгляд с возлюбленной Филиппо на зеркало. Отражение показало аккуратно восстановленный дневной макияж, подчеркнутую темную линию туши и подводки, сияющий малиновый оттенок помады на губах. – Для них я слишком яркая, дерзкая и свободная. Одеваюсь так, как хочу, и не изображаю из себя скромницу. Мне никогда не приходилось пытаться заслужить чужое одобрение, ведь я – Моретти. Так что, вполне вероятно, что я не соответствую их представлению о том, какой должна быть будущая жена Микеле, - девушка вновь изогнула губы в улыбке, что повторила за ней красивая брюнетка в раме, и повернулась к Орнелле. – К счастью, единственный человек, чье мнение имеет для меня значение, влюбился именно в эту версию меня.
***
- Как ты провела время, principessa? – спросил Микеле, когда синяя Мазерати тронулась с места и покатила по гравию прочь от загородного дома семьи Черулло.
- Как в серпентарий сходила, - усмехнулась Летиция, оторвавшись от изучения пышных белых головок пионов, и посмотрела из-под ресниц на жениха.
Его поза казалась слегка небрежной и вальяжной, но вместе с тем выдававшей многолетний опыт вождения. Руки расслабленно лежали на руле, а взгляд устремлялся по змейке дороги вперед к горизонту. Едва ли Мик выглядел бы так, если б Орнелла шепнула ему о подробностях своего мероприятия, поэтому вопрос Лета отнесла к вполне логичному стремлению мужчины знать обо всем происходящим с невестой.
Микеле всегда ее слушал, задавал уточняющие вопросы и с любопытством продолжал слушать, когда с восторгом рассказывала о своих любимых картинах и фресках эпохи Возрождения, о скульптурах в галерее Боргезе и музее Ватикана, об архитектуре времен Древнего Рима на прогулке от Пантеона до Колизея. Запоминал, когда болтала всякие глупости о том, что терпеть не может пиццу с ананасами и маслинами или обожает нежнейшие креветки в хрустящей панировке. Когда делилась воспоминаниями о том, как Даниэле впервые посадил ее за руль автомобиля, намереваясь научить вождению; как Ремо в первый раз привел ее в ночной клуб и заказал в баре Дайкири в широком бокале с длинной ножкой; как без экзаменов поступила в университет Мессины, потому что никто не смел отказывать Моретти.
Наверное, поэтому он, привыкнув к голосу Леты, обратил внимание на ее молчание. Девушка сидела рядом на пассажирском месте, осторожно обнимала букет крупных махровых пионов и разглядывала не самый интересный природный пейзаж. Легкий ветерок играл ее длинными темными волосами, переливающимися в лучах солнца. Микеле почувствовал, что невеста задумалась о чем-то для нее очень важном.
- Тебя что-то беспокоит? – он задал вопрос, немного повернув голову к ней, но не забывая следить за дорогой.
- Нет, просто, - ее улыбка показалась немного напряженной, - хочу обсудить с тобой кое-что важное.
Летиция ничего больше не сказала, поэтому через несколько минут, заметив развилку, Микеле свернул с гравийной дороги. Машина сбавила ход, покатилась по узкой грунтовой полосе и остановилась среди бескрайнего поля. Вокруг не было никого. Синее пятно Мазерати окружала высокая ярко-изумрудная трава, уходящая до самого горизонта, где на холме виднелись три рожковых дерева с широкой раскидистой кроной. Даже дом Черулло скрылся из виду.
Заглушив урчащий довольной кошкой двигатель, Микеле вышел из машины, обошел ее, открыл дверь для Леты и молча протянул руку девушке. Она, положив цветы на сиденье, приняла помощь и выбралась наружу. Порыв свежего весеннего ветра пробежал волной по траве, коснулся лица Летиции и помчался дальше по своим делам. Мик подошел к теплому капоту и оперся об него бедром. Последовав примеру, принцесса Лета сделала несколько шагов, отмечая, как неприятно каблуки туфель проваливались в землю, и прислонилась к машине рядом с возлюбленным.
- Я слушаю тебя, - голос мужчины прозвучал так привычно, правильно, подчеркивая, что все его внимание принадлежало ей одной.
- Сегодня на празднике все говорили о детях, - несколько секунд Летиция собиралась с мыслями и, наконец, придала им форму. – Орнелла, ее замужние подруги, старшие родственницы – все обсуждали младенцев, имена, давали советы и наставления по воспитанию и...
- Это логично для мероприятия, - тихо заметил Микеле, когда невеста запнулась, не закончив предложение, и накрыл ее руку своей.
- И я поняла, что после нашей свадьбы не хочу спешить с ребенком, - Лета произнесла это спокойно, но все равно ощутила, как сердце в груди забилось быстрее. – Я люблю тебя и счастлива стать твоей женой. Но сначала хочу привыкнуть к нашему браку, к тому, что мы принадлежим друг другу и просыпаемся каждое утро вместе в нашем доме. Хочу научиться быть хозяйкой нашего дома, говорить «мы» так же естественно, как привыкла говорить «я», и вообще жить в Палермо, ведь здесь для меня все будет не таким, как в Мессине, новым. Поэтому пока я не чувствую себя готовой стать матерью.
Летиция умолкла и взглянула на Мика. Она помнила, как он вслух мечтал о своей семье, говорил о том, что хотел бы детей. Те очень личные и тихие слова звучали осознанно, с пониманием ответственности и вместе с тем так просто, словно речь шла о чем-то естественном в рамках будущего. Лета знала, что Микеле готов принять на себя еще одну роль: быть почтительным сыном строящего политическую карьеру дона Маттео Антинарри; быть жестким и безжалостным главой клана змей, решать проблемы мафии; быть самым нежным, любящим и заботливым на свете мужем для нее и отцом для их детей.
Вместе с этим Летиция понимала, что Микеле нужен сын, наследник. Он нужен клану Антинарри и клану Моретти, чтобы окончательно поставить точку в кровавой вражде Мессины и Палермо и соединить в примирении две сицилийские семьи. Для старших это имело огромное значение. Однако чем больше Лета думала об этом, тем правильнее казалось не пытаться оправдать ожидания окружающих людей с обеих сторон, а жить в согласии с собственными желаниями, представляя их с Микеле ребенка не необходимостью, а формой любви и доверия.
В возникшей тишине девушка ощутила укол беспокойства. Смогла ли она подобрать нужные слова, чтобы объяснить свои мысли и чувства? Понял ли Мик ее? Не решил, будто отвергла его мечты и желания, будто вовсе отказывалась от детей?
Летиция опустила взгляд на колею, уходящую под колеса автомобиля, стараясь сконцентрироваться на линии лишенной травы коричневой земли, чтобы хоть немного унять беспокойство. Она не боялась разговора как такового, но очень переживала из-за того, что могла разочаровать Микеле. Лета любила его слишком сильно и глубоко, как смысл своей вселенной, и меньше всего на свете хотела увидеть в глазах сожаление.
И все же сказать нужно было. Честно. Сейчас. До свадьбы. До того, как ожидания успели бы превратиться в обещание.
- Микеле…, - тихо произнесла она, снова посмотрев на своего мужчину.
- Да, amore? – на лице Мика ничего не изменилось, ни единая линия не напряглась.
- Скажи, что ты думаешь?
Изабелла Сноу:
Двенадцать лет назад.
Изабелла всегда мечтала учиться в Швейцарии — в одной из самых престижных школ гостиничного менеджмента в Лозанне. Когда пришло письмо о зачислении, она прыгала от радости по всему «Winter Light», а бабушка Элеонора, улыбаясь, покачала головой: «Ну что, маленькая мечтательница, теперь пора учиться превращать мечты в реальность».
Учёба оказалась не сказкой, а настоящим испытанием. Первые месяцы Изабелла едва успевала за темпом: лекции начинались в 8 утра и заканчивались поздним вечером. Каждый день — новые знания: международные стандарты сервиса от «Ritz‑Carlton» до уютных бутик‑отелей, управление персоналом, финансовое планирование, маркетинг.
Она быстро поняла, что гостиничный бизнес — это не только улыбки и красивые интерьеры. На занятиях по финансовому планированию они разбирали реальные кейсы: как рассчитать загрузку отеля, оптимизировать расходы на персонал, выстроить ценовую политику в высокий и низкий сезоны. На лекциях по управлению персоналом изучали методы мотивации, способы разрешения конфликтов и даже психологию общения с трудными гостями.
Особенно её увлекали лекции по дизайну интерьеров. Профессор Мартен, седовласый архитектор с ироничной улыбкой, учил студентов:
— Цвет и освещение — это язык, на котором отель говорит с гостем. Тёплый жёлтый свет создаёт ощущение уюта, холодные тона — ощущение свежести. Открытая планировка даёт чувство свободы, уютные ниши — ощущение защищённости. Планировка пространства может сделать пребывание более комфортным или превратить его в мучение.
Однажды они анализировали план отеля в стиле хай‑тек: много стекла, металла, прямых линий.
— Для кого этот отель? — спрашивал профессор.
— Для бизнесменов? — предположил кто‑то.
— Верно! — кивнул Мартен. — Он говорит: «Здесь всё чётко, функционально, без сантиментов». А теперь посмотрите на этот бутик‑отель в провансальском стиле: пастельные тона, цветочные узоры, антикварная мебель…
— Для романтического уикенда, — догадалась Изабелла.
— Именно! — профессор хлопнул в ладоши. — Отель должен говорить на языке своих гостей.
На втором курсе началась практика. Изабелла выбрала стажировку в легендарном лондонском отеле «Claridge’s» — месте, где останавливались короли, звёзды и дипломаты.
В первый же день её наставница, миссис Грей, окинула её строгим взглядом и сказала:
— Здесь мы не просто обслуживаем — мы предугадываем желания. Гость не должен просить дважды. Если он смотрит на часы — значит, опаздывает. Предложи вызвать такси. Если трёт шею — предложи массаж. Поняла?
Изабелла кивнула, хотя внутри всё сжалось от волнения.
Первые недели были тяжёлыми. Она запоминала имена постоянных гостей и их привычки: мистер Хардинг пьёт кофе без молока, но с щепоткой корицы; леди Эванс любит свежие розы в номере и газету «Financial Times»; мистер Фостер предпочитает минеральную воду комнатной температуры, а его дочь — шоколадное молоко перед сном.
Изабелла наблюдала, как опытные сотрудники решают проблемы до того, как гость о них скажет. Однажды она увидела, как горничная, убирая номер, заметила, что гостья оставила на тумбочке рецепт лекарства. Горничная немедленно сообщила старшей смены, и через час в номере уже стояла бутылка воды и упаковка нужных таблеток с запиской: «Надеемся, ваше самочувствие улучшится».
Однажды произошёл случай, который изменил её взгляд на гостеприимство. Один из гостей, известный коллекционер, забыл в номере дорогое кольцо с сапфиром. Персонал нашёл его, аккуратно упаковал в бархатную коробочку с запиской: «Благодарим, что доверили нам ваш отдых», — и отправил курьером в тот же день. Через неделю гость вернулся специально, чтобы поблагодарить команду. Он подошёл к миссис Грей и сказал:
— Вы не просто отель. Вы — семья.
Этот момент Изабелла запомнила навсегда.
Вдохновившись, она предложила свою первую инициативу — «Дневник гостя»: небольшую книжку в каждом номере, куда постояльцы могли оставлять пожелания и впечатления. В первой же книге появилась запись: «Спасибо за тёплые пледы на террасе — вечер был волшебным». Другая гостья написала: «Очень понравился запах лаванды в ванной. Это ваш фирменный аромат?»
Идея прижилась, и вскоре её внедрили во всей сети отелей. Руководители отметили, что благодаря дневникам удалось улучшить сервис: гости делились не только комплиментами, но и конструктивными замечаниями.
В последний день стажировки миссис Грей подозвала её к себе:
— Изабелла, ты слишком стараешься быть идеальной. Гостеприимство — это не безупречность, а искренность. Гость чувствует фальшь за километр. Помни об этом.
А однажды в «Claridge’s» готовились к особому событию — празднованию 50‑летия брака четы Уилсонов. Они приезжали сюда каждый год в годовщину свадьбы, и для отеля это было не просто бронирование, а традиция, которую берегли как сокровище.
Изабелле поручили помогать в организации торжества. Миссис Грей строго проинструктировала её:
— Помни, Изабелла: для них это не просто ужин. Это ритуал. Каждый элемент должен быть таким же, как в прошлом году, но с новыми нотками восхищения.
Изабелла принялась за работу. Она изучила архивы отеля и выяснила все детали предыдущих празднований: стол всегда накрывали в малом зале «Роза»; на столе — белые розы и свечи в серебряных подсвечниках; меню неизменно включало устрицы с шампанским, филе миньон и клубничный десерт; в 20:30 включали песню «Unforgettable» — первый танец пары.
Но Изабелла решила добавить что‑то своё. Она узнала, что миссис Уилсон в молодости училась живописи, но оставила это увлечение ради семьи. Тогда Изабелла договорилась с местным художником — тот согласился сделать небольшой набросок пары во время ужина.
Она также организовала сюрприз: попросила музыкантов струнного квартета выучить любимую композицию миссис Уилсон — «Clair de Lune» Дебюсси.
День торжества выдался напряжённым. Изабелла лично проверяла каждую деталь: убедилась, что розы доставлены ровно в 17:00; проследила, чтобы свечи были одной высоты; проверила температуру вина — 11 °C, как любит мистер Уилсон; напомнила музыкантам о дополнительном номере в программе.
Когда чета Уилсонов вошла в зал, Изабелла затаила дыхание. Мистер Уилсон, высокий седовласый мужчина с военной выправкой, огляделся и одобрительно кивнул:
— Всё на своих местах, как всегда.
Миссис Уилсон, элегантная дама в жемчугах, улыбнулась:
— И свечи те же… Вы помните.
Ужин шёл по плану. В нужный момент зазвучал Дебюсси — миссис Уилсон вздрогнула и прижала руку к груди:
— Откуда вы узнали? Это моя любимая пьеса…
— Мы хотели добавить немного волшебства к вашему особенному вечеру, — улыбнулась Изабелла.
В конце вечера художник преподнёс свой набросок — нежный портрет пары, где они улыбались друг другу через стол. Миссис Уилсон расплакалась:
— Вы вернули мне частичку моей молодости…
Мистер Уилсон пожал руку Изабелле:
— Девочка, ты понимаешь суть гостеприимства. Это не просто обслуживание. Это — создание воспоминаний.
Позже, когда гости удалились в свои апартаменты, миссис Грей подошла к Изабелле:
— Ты добавила что‑то своё, но не нарушила традиции. Это высший пилотаж. Ты не просто выполняла обязанности — ты чувствовала момент.
Изабелла покраснела от гордости. В тот вечер она поняла важный урок: настоящее гостеприимство — это баланс между традициями и сюрпризами, между предсказуемостью и волшебством. Гость должен чувствовать себя как дома — но в доме, который чуть лучше, чем его собственный.
Анна Алисия Додсон:
Где-то в параллели, когда я жду свидания.
"Я знаю боль. Сначала тебе кажется, что сможешь вынести её, а на деле оказывается, что не можешь. И когда это происходит, ты либо находишь причины жить дальше, либо... Итак, когда вы перестанете испытывать боль, у вас появится желание жить".
Доктор Хаус (House M.D.)
Энтони Додсон устало кивнул медсестре, выходя из операционного зала. Она сказала его ждут. Этого сегодня только не хватало. Визитер очень настаивал. Этого только не хватало. Энтони не любил беспорядок, а день итак выдался сложным. Иногда так бывает, что один за одним в отделение поступают именно его пациенты. Тем более, Энтони не сильно хотел видеть визитера. Недолюбливал его с детства. Но раз он тут, что ж. Не послать же его к черту? Это прерогатива Анны Алисии, слать всех к черту.
Безусловно, в голову сразу закрались нехорошие мысли об Алисии. Чего она там еще натворила, мелкая бестия?
Сколько себя помнил Энтони, столько он, само собой, как самый старший, помнит Эл и все ее проделки. И все же, всегда. Да, всегда. Всегда для него сестра была чем-то особенным. Даже, когда родилась не казалась ему некрасивой. В его душе не поднялось чувства отторжения. Раньше Энтони видел младенцев. К примеру, у соседей родился малыш … Их всех, а жили они на их улице дружно, пригласили оценить нового жителя планеты. Взрослые пили виски и коктейли. Все умилялись. Ути-пути. Энтони вообще не понял этих восторгов. Что-то неясно корчащееся и орущее. Хаос как он есть. И вроде родители этого существа люди вполне привлекательные внешне, а этот … просто уродец какой-то. Кряхтит и, кажется, да нет, точно, не соображает, что вообще происходит вокруг.
Потому появление в доме «сестрички» Энтони ждал с замиранием сердца не из-за того, что хотел себе еще родственника. А просто опасался, что сразу испытает отвращение.
Но случилось совсем иначе. Удивительно просто. Удивительно просто, до чего же Эл была прелестным младенцем! Ну, вот точно, как рисовали на картинах. Такая толстенькая, розовенькая, щекастая и белокурая. Родилась с такими длинными волосами! Просто ангелок!
С тех пор Энтони всегда был рядом. Носил на руках, пеленал, гулял… Он был ответственным. Ведь Энтони старший. Целых восемь лет. Энтони уже учился в школе. У него за плечами был первый класс! Тем более, Энтони проходил это все с Полом. Проходил, но и не совсем. Пол младше всего на три года. Брат всегда был и есть. И был и есть лучшим братом на свете. Самый добрый человек, какого Энтони знал! Немного застенчивый, но веселый и компанейский. Весь в добряка отца, хоть тот и руководил железной рукой созданным с нуля дедом архитектурным бизнесом. Не то, чтобы это было нечто грандиозное, но, с учетом возросшей конкуренции и того, что отец стартовал с копейкой (дед был художник, а не бизнесмен) в кармане, это «ого» какое достижение, заслуживающее уважения. Так считал Энтони. Так считали все в их семье. Уважение – основа семьи! И самое поразительное, отец никогда не забывал, что вышел с низов, не кичился капиталом и вообще вроде и не нуждался в этих деньгах, воспринимая их как нечто само собой разумеещееся. Джеффри Додсона (ну, папу) всегда волновал процесс. Творчество. Тут Эл вся в него! Сильно брыкалась и брыкается, когда приходилось, отрабатывая на фирме отца положенный срок, делать заказы не по душе.
Отец и Пол - два добряка… Вот поэтому Эл и вьет из них веревки, коза мелкая.
В общем, в жизнь семьи Додсон тогда ворвался младенец. Честно говоря, Энтони Пола не особо помнил таким, как он уже отметил: из-за небольшой разницы в три года. Пол просто всегда был и всё. Естественно рос рядом, как росло тело самого Энтони: вот его рука, а вот - Пол, как может быть иначе?!
Тогда все, как положено, умилялись новорождённой. И, что прекрасно, никакой ревности ни Пол, ни Энтони не испытывали, хотя, конечно, как это и бывает, все внимание резко переключилось на частенько орущую ангелка - Анну Алисию.
Только оказалось, что на счет ангела во плоти Энтони сильно ошибся. Это стало понятно, как только Эл начала ползать. Что и говорить про тот момент, когда она достигала уровня прямохождения.
Нет, она не была капризной или вредной, требующей внимания, но очень уж любознательной. Да, именно. Если по кухне валялась посуда, то - это Эл перелопатила все ящики. Ее нельзя было пускать в кабинет отца - ей очень были интересны все его бумаги, ручки и компьютер. Если на полу валялась мамина шаль в странных пятнах от травы и грязи: значит, Алисия притащила очередного котенка или щенка. Ну, как есть!
Энтони улыбнулся, вспомнив как, когда Элли было лет пять, он пришел домой из школы, уже будучи подростком, и обнаружил сначала следы грязных босых ног, потом, ту самую шаль, а потом и сестру на кухне, которая упорно тыкала носом котенка в молоко, надеясь накормить, а, фактически, топя в белой жиже.
Где она брала их всех - одному Богу известно. Будто бы они сами к ней приходили. В округе особо не было бродячих животных: район то - респектабельный.
Энтони снова устало вздохнул, подписал бумаги, которые принесла старшая медсестра, и пошел в свой кабинет. Вообще, он планировал отдохнуть, день действительно выдался тяжелый. А еще ведь никто не отменял домашние дела. Карен, его жена, уже написала список того, что надо купить к ужину, и завтра его очередь вести сына на футбольный матч.
Энтони снова вздохнул и потер переносицу.
Он поднялся в грузовом лифте (врачам можно) на третий этаж клиники и двинулся к своему кабинету.
Так вот Элли всегда любила кого-нибудь спасать. Нет, даже не так. Ее жутко раздражала нелогичность или жестокость. Может, от того она стала дизайнером и пошла по стопам отцовской профессии - хотела делать мир красивым и обладающим четкими гранями геометрических линий? А еще сама она была (да, и остается) очень ранимой и доверчивой. Не видит дальше своего носа, а потом удивляется: почему какой-то козел оказался рядом?!
Энтони стиснул зубы. Один «козел» обошёлся ему сильно дорого. Энтони не показывал, но был почти на грани нервного срыва после того случая…
Додсон вздохнул и призвал себя к порядку.
Правда, когда Элли выросла, то, кажется, поняла, что ее сил не хватит на переустройство мира. Да и часто никто не замечает ее логики и красоты вокруг: многие предпочитают жить, будто бы посетили чаепитие у безумного Шляпника. И пользоваться добротой этой дурехи, которая упорно пытается напоить всех нуждающихся молоком или объяснить, что так поступать нельзя…
Додсон снова вздохнул, подняв глаза к небу.
Энтони уж себе то мог признаться: то ему только «кажется». Эл всё равно верит, что мир можно изменить… дуреха. Ей бы в пацифисты. Тьфу ты.
Даже поступок этого мерзавца Редквина не лишил ее веры в хорошее. Не лишил же? Ведь, она снова и до сих пор рисует!
Энтони точно знает, за что больше всего он ненавидел Эндрю. За год, когда Эл ничего не рисовала в «Доме» у Джен.
Когда Кай прислал ему подаренную Эл картину «Сука любовь» … Энтони заплакал. Наконец-то.
Эл рисовала всегда. Везде. Все и на всем. И как только погружалась в процесс, то уже не замечала происходящего. Вот она веселилась и играла в крикет, а вот Алисия уже сидит и рисует какой-то обычный (ну, как и все другие!) цветок.
Сколько Энтони не силился, никак не мог понять, что такого видит Эл в этих обычных цветах, но на ее картинах, да, это проявлялось. Магия!
Энтони остановился у двери в свой кабинет. Вернемся к насущному: значит, визитер, который везде шастал за Эл. Эти его щенячьи глаза. Энтони не любил соседского тщедушного паренька. Может, просто ревновал. Как это было порой с Полом. Энтони любил брата всей душой, но ему всегда было обидно, что Пол, обожающий цифры и, казалось, совсем далекий от искусства, лучше понимает Эл. Хотя, Элли никогда не разделяла их. Это факт. Любила обоих. Просто каждого по-своему. Энтони был головой, Пол - сердцем.
И вообще Пол не лучше понимает! Просто потакает. Никогда не может отказать. Вот так и с этим «Мустангом»!
Хотя, машина ей шла, что уж. Но Эл никогда бы не уговорила Энтони купить такую. Опасно, непрактично, крикливо… тут он согласен с ма: «Машина не для леди!». Отец тогда рассмеялся: «О какой леди речь?». Да вот, черт побери, это правда. Элли всё делала, чтобы Леди не быть.
Зачем же пришел этот недодруг?
Энтони провел картой и открыл дверь.
Лео, как и велел старший из братьев Додсон, сидел в кабинете, ожидая окончания операции.
Кролопулос поднялся. Протянул руку для приветствия. Энтони сухо кивнул и быстро пожал протянутую ладонь.
- Прости, Лео, у меня цейтнот. Следующая операция через час. А мне надо отдохнуть.
- Это не займет много времени.
- Я слушаю тебя, - Энтони сел в свое кресло за рабочим столом. Двинул мышку, комп ожил. Черт, сколько еще бумаг заполнять! А тут – этот!
- Как ты помнишь, Эл заняла у меня денег.
- Помнишь? Я этого не знал даже, чтобы помнить!
- Ты тогда отказал ей, Пол вложился в какую-то схему и не располагал нужной суммой. Ей помог я.
- Похвально, так в чем вопрос? – насторожился Энтони. - Ты хочешь, чтобы она их вернула?
- Да нет, что ты! – ты посмотри!
- ?
- Просто после нашей с ней последней встречи очевидно, что Элли на мели, и все ее планы не удались...
- Я говорил с ней по приезду в Энск, вроде, все было хорошо. Алисия искала место для студии.
- Дело в том, что Эл может и не намерено, но обманула тебя: она не может ничего снять. У нее нет денег на это.
- Я думаю Эл вполне образована, чтобы вести финансы разумно, - Энтони посмотрел на Лео поверх экрана монитора, еле сдерживаясь, чтобы не послать. Какого он обсуждает и лезет в дела его сестры?
- Ты же помнишь, что у нее нет доступа к трасту.
- Лео. Хм, это вообще не твое дело, как мне кажется.
- Но…
- Но, если уж так, то Алисия прекрасно жила и без него, даже, когда у нее был доступ. Она неплохо зарабатывает. Все эти глупые попытки соответствовать шикарной жизни Эндрю или вложения в его беспутные проекты, чтобы спасти тонущую карьеру… короче, Лео. Это семейное дело.
- Верно. Я просил руки Эл у вашего отца.
- Что?!
- Да.
- Уверен, Джеффри сказал тебе, что у нас отменили рабство и давно не восемнадцатый век, когда женщин выдавали за выгодную партию, не испросив ее мнения!
- Что-то в этом духе он мне и сказал, ты прав, но и против не был.
- К чему ты клонишь?! Мол ты теперь из-за легкой благосклонности отца стал частью семьи, чтобы совать нос в наши дела? - Энтони рассвирепел: семья - это святое! Вообще, ему редко были свойственны такие порывы. Кстати, это умение быть спокойным в любую бурю очень помогало и в профессии. Хирург - это ж не просто ровный шовчик, хотя, и это важно. Рука никогда не должна дрогнуть. Абсолютный штиль. Но семья! И Эллииии!
Энтони был шокирован и самоуверенностью Лео, и странным ответом отца…
- И все же, твоя сестра живет в гаражной пристройке размером чуть больше твоего кабинета… посещает сомнительные вечеринки…, а вы все думаете она в порядке!
- Алисия взрослая женщина! И это не твое дело.
- Ну что ж. Тогда я хочу, чтобы она вернула долг с процентами, конечно.
- Не вопрос! О какой сумме речь?
- Я не приму денег от тебя. Она сама их должна отдать.
- Вали отсюда, - Энтони пружинисто поднялся с кресла, указав на дверь.
- Что ж. Не хотел беспокоить рассказами о жизни Эл твоих родителей, только и всего. Думал, ты самый мудрый и, как старший, примешь верное решение.
Энтони задумался на словах этого козла и вдруг увидел его лицо, рассмотрел в текущей действительности, как бы ему этого не хотелось:
- А что с твоим носом?
- Хм, - Лео устало вздохнул и закатил глаза, сделав невинный вид, - а это еще одна неизвестная тебе часть жизни сестры.
- О чем ты?
- Да что уж.
- Нет, говори.
- Эл всегда нравилось путаться со всяким сбродом…
- О чем ты, мать его, говоришь?!
- Об ее … Как бы его назвать… о человеке с которым она знакома два дня и с которым судя по всему трахается ночи напролет…весьма сомнительный субъект… из этих … какой-то байкер что ли…
- …?
- Не знал? Ну, да, я пытался вразумить Элли, увезти, объяснить, что ей не место в такой дыре. Она просто не так меня поняла. Знаешь ведь, Эл не любит, когда ей диктуют правила: взвилась как пламя, все может решить сама…, но ведь ты также знаешь, как она может решить сама? Долгое время никто не подозревал об их реальных взаимоотношениях с Эндрю. А ведь он третировал ее несколько лет, не физически, но морально…, а это, порой, куда страшнее…, - Лео выдержал паузу. - Да, я узнал о бедственном положении Эл и решил вернуть домой: для начала увезти, помочь встать на ноги… нашел ей место под студию … Если бы у меня была возможность ей все нормально объяснить… но, да… этот урод напал на меня и избил.
- Как напал? Куда увезти? Избил? - у Энтони все поплыло перед глазами.
- Увезти из убогой пристройки от мужика, которого она толком не знает… Который, с его же слов… ммм… Как там: «Не отпускает ее от себя!».
Энтони замер.
Перед глазами кадр за кадром пробегали сцены из дома Эл и Редквина почти двухгодовалой давности. Белоснежные волосы, сжатые окровавленной пятерней. Глаза Алисии, когда она поняла, кто стоит на пороге: этого не забыть! Эти глаза, они кричали: спаси меня. Жуткий порез от стекла … Дрожащее тело, когда он выносил Эл к скорой... Как Элли плакала день за днем.
Энтони редко видел сестру плачущей, не тот у нее характер.
И самое страшное… Как отказывалась рисовать, несмотря на то, что он и родители привезли ей альбомы, краски, мелки, всю эту дребедень… даже мольберт.
А потом однажды утром медсестра обнаружила разрисованную стену. Черную и красную.
И где только Элли взяла столько краски?!
И потом (о, это и хорошо, и ужасно!), если Эл вдруг что-то и рисовала в этот период: только черное и красное. Боль и кровь. Кровь и боль.
Поэтому картина, подаренная Каю, просто буйство цветов… Хоть и … Это тоже боль, но иная. Принятие.
Энтони сидел, замерев и даже не услышал, как гость, попрощавшись, вышел.
Она-то не скажет ему правды. Упертая девчонка. А может этот некто ее вообще запугал?! Как так получилось, что он расслабился и забыл об Элли?! Боже, что с ней? Боже… только не снова… это…
Изабелла Сноу:
Тот день начинался как обычный рабочий. Изабелла надела строгий костюм — тёмно‑серый, с лаконичным кроем, который она считала своим «доспехом» для деловых встреч. Поправила волосы, собрав их в аккуратный пучок, брызнула на запястья каплю любимых духов — лёгкий аромат бергамота и жасмина, едва уловимый, но придававший уверенности. В сумочку положила блокнот с пометками по ассортименту чая, ручку с гравировкой «Winter Light» — подарок бабушки — и телефон, заряженный на сто процентов.
Она отправилась на деловую встречу с поставщиками в ресторане отеля, где работала. За столом собрались четверо: Изабелла, менеджер по закупкам Том, представитель чайной компании мистер Харрис и стажёрка Лия, которая всё время нервно улыбалась и теребила край салфетки.
Обед шёл в привычном ритме: разговоры о контрактах, смешки над шуткой Тома, лёгкий звон бокалов с белым вином. Изабелле подали салат — свежий, аппетитный, с миксом зелени, тонкими ломтиками груши и горстью орехов. Она не задумалась, когда положила в рот кусочек грецкого ореха. Раньше аллергии не было. Никогда.
Через несколько минут стало трудно дышать. Мир поплыл перед глазами, в ушах зазвенело, будто кто‑то включил пронзительный сигнал тревоги. Перед глазами мелькнули испуганные лица: Лия замерла с поднятой вилкой, Том вскочил, опрокинув стул, мистер Харрис что‑то кричал в телефон. Последнее, что она запомнила, — глаза Тома, полные ужаса, и чей‑то крик: «Врача! Быстрее!»
Потом — темнота.
Сознание возвращалось обрывками. Голоса пробивались сквозь вязкую тишину, как сквозь толщу воды:
— Стабильно, но без улучшений…
— Она слышит нас?
— Белла, милая, вернись к нам…
Она не могла ответить. Не могла пошевелиться. Только чувствовала, как кто‑то держит её за руку — крепко, будто боялся, что она ускользнёт. Чувствовала, как гладят по волосам — осторожно, почти невесомо. Слышала шёпот: «Ты нужна нам. Пожалуйста, вернись».
Иногда сквозь тьму пробивался свет — слабый, дрожащий, похожий на огоньки гирлянд в «Winter Light» зимними вечерами. В эти мгновения ей казалось, что она снова маленькая девочка, сидит у камина и слушает бабушкины истории.
Ей снились странные сны. Она шла по бесконечному коридору отеля, а двери номеров закрывались перед ней одна за другой с глухим стуком. Бабушка протягивала руку, но не могла дотянуться — между ними была прозрачная, но непробиваемая стена. Красные яблоки падали с дерева, но не долетали до земли, растворяясь в воздухе, словно миражи.
Пробуждение было резким. Резкий вдох, будто она вынырнула из глубины. Яркий свет ударил по глазам. Чьи‑то лица склонились над ней — размытые, неясные, но в них читались надежда и страх.
— Где я? — прошептала она пересохшими губами. Слова царапали горло, как наждачная бумага.
— В больнице, милая, — голос матери дрожал, и в нём слышалось столько облегчения, что у Изабеллы на мгновение сжалось сердце. — Ты дома. Всё хорошо.
— Воды… — это было первое слово после трёх месяцев комы.
Когда она начала приходить в себя, мир казался другим — будто кто‑то выкрутил настройки на максимум. Цвета стали ярче: белоснежная простыня слепила, а цветок на подоконнике — обычный полевой василёк в простой стеклянной банке вместо вазы — поражал глубиной синего оттенка, словно его нарисовали акварелью. Запахи — резкий запах антисептика, едва уловимый аромат маминых духов, запах свежего хлеба из больничной столовой — били по нервам, становились почти осязаемыми. Звуки — тихий гул аппаратуры, скрип тележки в коридоре, чей‑то смех вдалеке — звучали так отчётливо, будто раздавались прямо в голове. Даже лёгкое прикосновение к коже ощущалось по‑новому: прохладная ткань простыни, тёплая рука матери, скользящая по её пальцам.
Первые шаги давались с трудом. Тело казалось чужим, непослушным, будто она заново училась им управлять. Приходилось опираться на трость, стискивая зубы от досады и бессилия. Еда пугала: каждый кусочек, каждый глоток вызывали внутренний протест, страх снова испытать тот самый ужас — удушье, темноту, потерю контроля.
Пришлось работать с психологом, доктором Линой, спокойной женщиной с тихим голосом и внимательными глазами. Они сидели в небольшой комнате с мягким светом и растением на подоконнике.
— Страх — это память тела, — говорила Лина. — Он пытается защитить тебя. Но сейчас ты в безопасности. Давай учиться доверять себе заново. Шаг за шагом.
Они начинали с малого: один глоток воды, потом ложка овсяной каши, потом кусочек банана. Каждый раз Изабелла задерживала дыхание, прислушиваясь к себе, ожидая подвоха. И каждый раз, когда ничего не происходило, внутри что‑то тихо радовалось — крошечная победа.
Однажды утром она встала у окна палаты и долго смотрела на рассвет. Небо медленно меняло оттенки: от глубокого фиолетового до нежно‑розового, потом до чистого, прозрачного голубого. Лучи солнца скользили по подоконнику, по стеклу, по её рукам. Впервые за долгое время она почувствовала не страх, а благодарность. За то, что дышит. За то, что видит этот свет. За то, что у неё есть ещё один шанс — создать что‑то настоящее, наполнить его смыслом и теплом.
«Раньше я гналась за карьерой, — подумала она, прижимая ладонь к холодному стеклу. — Строила планы, хотела успеть везде, доказать всем, что я лучшая. Теперь я знаю: главное — быть здесь и сейчас. Слышать, видеть, чувствовать. И дарить это другим».
Этот урок она запомнит навсегда. Он станет фундаментом всего, что она создаст позже — в том числе и «A.P.P.L.E.», отеля, где каждый гость сможет почувствовать себя живым, нужным, важным.
Микеле Антинарри:
- Principessa, когда мы поженимся, то уже станем семьей. Не зависимо от того, появятся ли в ней дети или нет. И, конечно, заводить мы их будем, только когда оба станем готовы ...Да, мы хотим детей, мы это обсуждали...но, если так случиться, что их вообще не будет, ты должна понимать ...тебя мне всегда будет достаточно.
Именно это он сказал Летциии уже в аэропорту, прежде чем частный самолет отвез ее обратно в Мессину. Пилоту пришлось напоминать, что они опаздывают и рискуют пропустить окно с разрешением на вылет, потому что Микеле никак не мог оторваться от невесты и продолжал целовать ее даже прямо у трапа. Пилоту пришлось просить синьорину Моретти подняться на борт. Дважды.
Мик усмехнулся, глядя на экран телефона и текстовое сообщение. Хоть Лета еще не готова была стать матерью, она уже успела прислать ему четкий и подробный список, что ему нужно приобрести для котенка.
Сейчас он находился в ветеринарной клинике, куда Бианко был доставлен сразу после аэропорта и передан в заботливые руки персонала - его обещали помыть, накормить, осмотреть и сделать необходимые прививки.
Микеле дожидался котенка в приемной, заполняя бланк регистрации и оплачивая счет. Благо, ветклиника имела и собственный зоомагазин, где он смог купить все необходимое - лежанку, миски, когтеточку, игрушки и далее по списку, присланному Летицией.
- Котенок здоров, немного истощен, это понятно, но волноваться не о чем, мы напишем рекомендации по кормлению - сотрудница клиники пододвинула еще один бланк - Принц Бианко, верно?
Микеле кивнул. Карточка была оформлена на него и вверху гордо красовалась графы - фамилия: Антинарри. Кличка питомца - Принц Бианко.
Он улыбнулся и дописал вверху фамилию Леты. Принц Бианко Антинарри-Моретти.
Вскоре пушистая, хорошо пахнущая шампунем "королевская особа" была возвращена ему в симпатичной переноске. Переноску Бианко явно невзлюбил, больше предпочитая пиджак Микеле, который уже успел испортить самым возмутительным образом, но после всех процедур предпочитал не нарываться.
Младший Антинарри наконец-то вернулся в резиденцию. Успел проводить отца, тот уезжал на партийную сессию в Рим и до конца дня занимался делами. Котенка перепоручил племянникам, чему Лука и Лену были только рады. Они игрались с ним до самого позднего вечера и Микеле ожидал, что и заберут с собой в детскую на ночь, но тут неожиданно возмутилась Франческа, заявив, будто у Николетты аллергия и старшие наверняка наградят младшую крапивницей. Он хотел напомнить, что на прошлой неделе невестка рассказывала как Николетта веселилась с котятами на детском дне рождения, но не желал ссориться с женой брата. К тому же, его кот - его ответственность.
Так что он отнес Принца Бианко в свою спальню и стал готовиться ко сну. Принял душ, разделся, лег в постель. Рука автоматически потянулась к телефону, чтобы позвонить или написать Лете. Он уже скучал по ней. Воспоминания о том, что они делали в этой самой комнате позавчера не давали покоя. Поэтому, о чем бы они ни стали говорить, все свелось бы к сексу по телефону. А ему этого сейчас было мало...ему нужна была она...его кожа, ее плавные изгибы, ее стоны, когда он так глубоко и чувствует пульсацию вокруг...
- Мяяяя!
Котенок стоял возле его кровати, буравя своими глазами-бусинками.
- Нет - Мик решительно покачал головой и указал на лежанку, пристроенную у стены рядом со столиком - ты спишь там. А я - здесь.
- Мяяяяя... - промяукал Бианко жалобно.
- Ладно. Только на одну ночь.
Мик вздохнул, сдаваясь. Наклонился, чтобы поднять белоснежного котенка, который тут же прижался к нему одним бочком, довольно зевнул и принялся мурлыкать. Младший Антинарри усмехнулся и выключил ночник, погружая комнату в темноту.
Похоже, если у них все-таки будут дети, наказывать их придется Летиции.
Пробуждение вышло совсем не таким, как он рассчитывал.
Дверь в комнату распахнулась, кто-то щелкнул выключателем. Мик моментально открыл глаза и сел на кровати, машинально глянув на часы. Четыре утра. Мать на пороге спальни. Что-то случилось.
- Ох, сынок...звонила Кьяра...Орнелла в больнице!
Спустя считанные минуты он уже гнал машину по улицам Палермо, несмотря на просьбы донны Клаудии ехать осторожнее. Хотя она своими словами отнюдь не способствовала успокоению сына.
- Кьяра говорит, что это схватки. Но еще слишком рано. Если бы даже на седьмом месяце... но на восьмом это может быть опасно...и кровотечение...
Микеле сжал руль и вдавил педаль газа в пол. Он запретил себе думать...а что если...
В приемном покое они сразу же нашли донну Кьяру. Та обняла его мать и, к счастью, успокоила их обоих.
- Доктор сказал, это ложные схватки. Такое бывает, особенно если перенервничать...
Мик тяжело выдохнул.
Потом лично побеседовал с врачом, и расслабился, только когда тот подтвердил - опасности нет. И Орнеллу выпишут уже днем.
- Пусть ее обследуют - настаивала его мать неумолимым тоном - пусть проведут все анализы.
С этим он был полностью согласен.
- Я могу ее увидеть?
Донна Кьяра кивнула.
- Дали успокоительное, но она еще не спала, когда я выходила.
Микеле тихонько отворил двери палаты и зашел внутрь. Присел на стул рядом с койкой. Орнелла дремала, но должно быть, услышала как он вошел и открыла глаза.
Его любимые люди на больничных койках, а он сидит рядом. Закончиться ли когда-нибудь эта самая жуткая пытка?
- Эй...ты приехал - Орнелла вздохнула - Доктор сказал с малышом все хорошо...
- Что случилось?
Она опустила глаза и это не укрылось от Мика. Орнелла что-то скрывала.
- Просто...не знаю...все было нормально...а потом...я заметила немного крови и боль...ехала в больницу, а в голове только одна мысль...я теряю ребенка...единственное, что у меня осталось ...
- Ты не потеряешь своего ребенка, понятно? - заявил непоколебимым тоном Мик и сжал ее ладонь.
Орнелла усмехнулась.
- Звучит очень решительно, будто ты знаешь наперед от какой-то неведомой силы...
- От Филиппо...
Она недоуменно посмотрела на Мика, а он собирался с силами, чтобы продолжить и сказать то, чем не хотел ни с кем делиться.
- Во время взрыва в Мессине, я потерял сознание и у видел его. Ту жизнь, которая могла бы быть, останься Пипо в живых, как мы проводим время вчетвером. - Микеле глубоко вздохнул - Но потом...я просто знаю, что это была не какая-то больная фантазия, это был он...его душа ...Мы говорили и Филиппо сказал, что позаботиться о всех нас. Проследит, чтобы все было в порядке.
Орнелла смахнула слезы.
- А мне он не сниться... - в ее голосе было столько боли, что Мику пришлось сдерживаться, не желая при ней расчувствоваться самому -...никогда. Каждую ночь закрываю глаза в надежде...хоть разочек...чтобы увидеть его, обнять еще раз, сказать...пусть не по-настоящему. Почему? Почему он ко мне не приходит, а Микеле?
Мик осторожно положил ладонь на живот Орнеллы.
- Потому что он знает - тебя бы это расстроило. А расстраиваться сейчас нельзя. Еще слишком рано, сестренка. Я уверен, что когда настанет время...но пока его душа там на небе, нашего ангела, оберегает вас. А на земле предоставь это дело мне. Отдыхай. Я заеду днем, чтобы тебя забрать.
Микеле поцеловал Орнеллу в лоб и вышел.
Он нашел донну Кьяру у стойки регистрации.
- О, Мик. Твоя мама пошла купить нам нормальный кофе. Больничный просто жуткий и...
- Что случилось на самом деле? Вы сказали она перенервничала...из-за чего?
- Микеле...я обещала Орнелле, что не скажу...она и так уверена, что именно после ее слов на похоронах ты...
- Донна Кьяра - он произнес это таким тоном, которому уже никто и никогда не перечил. Тоном главы мафиозного клана Антинарри.
- Вечеринка закончилась, ...было много подарков и поздравительных открыток, мы разбирали их с Орнеллой допоздна. И потом она нашла тот конверт среди поздравлений. Я говорила не обращать внимания, но....
- Конверт у вас? - глухим голосом осведомился Мик и Кьяра дрожащими руками выудила из своей сумочки объемный белый конверт.
Не удивительно, что Орнелла ничего не заподозрила. Она, должно быть, получила вчера десятки подобных конвертов. От прочих его отличала лишь окантовка в виде отпечатанного искусного черного кружева. Внутри был лист бумаги. Кто-то старательно вырезал буквы из журналов, чтобы сложилась нужная фраза - "Все Антинари умрут. И твой ребенок тоже".
Мик похолодел. Смял листок в руках и разорвал на мелкие кусочки.
У палаты Орнеллы дежурили двое людей из клана. Именно один из них привез Орнеллу и Кьяру в больницу. В доме Черулло всегда находились его люди для охраны.
- Вы вчера также дежурили?
Один из них кивнул.
- Я был в доме с синьорой Скьяволе и донной Клаудией.
- Я сменил Якопо вечером. Он наблюдал за периметром и доставкой - ответил второй.
- Оставайтесь здесь! - рявкнул Мик, направляясь к машине и набирая телефон Джакомо.
- Как Орнелла? Я слышал, что она в больнице... - он услышал обеспокоенный голос кузена еще до того как успел что-то произнести.
- Нормально. Якопо...доставь его в офис немедленно!
Микеле уже вновь гнал машину по Палермо, направляясь в деловой квартал. Он понимал, что лишь тонкая грань удерживает его от того чтобы сорваться, но ничего не мог с этим поделать. Думай, приказывал он себе, думай, прежде чем действовать.
- В кабинете - тихо бросил Джакомо, в ответ влетевшему в офис Антинарри.
Наверное, следующие события были бы не такими, не заметь он среди стопки свежей почты на столе у секретаря, конверт. Конверт с той же самой черной кружевной окантовкой.
Микеле схватил конверт без обратного адреса, пришедший на адрес офиса на его имя, распечатал. Там тоже был лист бумаги и фразы с буквами, вырезанными из журнала. Мик вспомнил, что какой-то таблоид сделал материал о грядущей свадьбе и даже предложил коллажи с вариантами платьев для невесты. Один из таких коллажей был наклеен на бумагу - на месте лица выжженная точка, как от следа сигареты, а внизу надпись - "В прошлый раз до свадьбы не дотянул жених, а в этот раз - невеста?".
И вот тогда он сорвался.
Ворвался в кабинет и стал избивать Якопо.
- Какого хрена ты не проверял подарки?! А если бы там была бомба...а если бы...
Кровавая пелена застилала глаза. Опасность угрожала его семье. Но Летиция...одна мысль о том, что кто-то сможет добраться до его принцессы, хоть как-то навредить ей ...ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ!
- Мик - Джакомо возник за спиной, готовый оттащить его от Якопо.
Он ведь даже не сопротивляется...в этом бое нет чести...не такому тебя учил отец. Если кто и виноват, то ты сам. Глава клана. Не доглядел...допустил...расслабился, отвлекся.
Война никуда не делась. Ни между кланами, ни внутри него самого.
Мик отпустил Якопо, и кивнул, чтобы тот шел прочь. Зажимая разбитый нос, пошатываясь, он удалился.
- Чтобы я больше его не видел...отправь куда-нибудь - Микеле взял тканевую салфетку со столика и приложил к костяшкам пальцев, наблюдая как та впитывает кровь. Его и чужую.
Он на секунду прикрыл глаза. Не помогло. "В прошлый раз до свадьбы не дотянул жених, а в этот раз - невеста?".
Антинарри достал телефон и набрал номер. Он знал, что пожалеет об этом, но иначе не мог.
- Слушаю - раздался на том конце голос Луиджи Канторе, консильери клана Сальваторе.
- Я согласен приехать в Неаполь. - четко произнес Мик - Назначайте время и место сделки.
Летиция Моретти:
Жадно глотая воздух, мир не может без любви
Сицилия, март 1996
Вернувшуюся в Мессину принцессу Лету встречал Даниэле, что казалось ей несколько удивительным с учетом последней телефонной беседы, закончившейся ссорой. Она психанула, что оправдывала горячей кровью Моретти, и осознавала уже собственную излишнюю эмоциональность. Однако все еще будучи не готовой извиниться за свое поведение, Летиция молча заняла в черном тонированном автомобиле место на заднем сидении рядом с братом. Он, даже не взглянув на сестру, вообще не отрывая глаз от бумаг, коротко приказал водителю отправляться в поместье Моретти – и в салоне воцарилась тишина. Лета отвернулась к окну, где мимо проплывали редкие деревья, пока машина не выехала на серпантин, откуда открывался вид на материковый Реджо-Калабрия.
- Как уикенд с Антинарри? – ее размышления прервал внезапный вопрос Даниэле, видимо закончившего разбираться с документами.
- Ты и так все знаешь от Леона, - повернув голову к брату, обыденно произнесла Летиция и пожала плечами, а он в ответ, удерживая ее взгляд своим, лишь многозначительно приподнял бровь. – Конечно, могла бы догадаться.
- Парень стойко выполнял все твои распоряжения, - заверил старший брат и криво усмехнулся. – Но ты ведь не думала, что он единственный, кто следил за твоей безопасностью? Я не настолько наивен, чтобы доверять Антинарри свою единственную сестру.
- Ты все еще не доверяешь Мику? – произнесла Летиция и ответила на свой же вопрос. – Ты не доверяешь его семье.
- В клане змей достаточно людей, которые не подчиняются Микеле и с удовольствием приняли бы в качестве вендетты за убийство консильери Сквьяволе твою кровь, - спокойные рассуждения Даниэле казались ей хладнокровными, будто он не наследник буйных генов Моретти, а потомок рептилий. – Твой жених умеет держать слово, но ума не приложу, зачем оставаться в квартире в Палермо, если загородная вилла охраняется лучше.
- Не задавай вопросы, ответы на которые не хочешь знать, - едва успела сказать Лета, как зазвонивший мобильный телефон украл все внимание брата.
Пока Даниэле спорил с собеседником на беглом английском, как обычно используя формулировки, не позволяющие в полной мере оценить смысл диалога, Летиция отправила сообщение Микеле, обозначив, что вместе с братом выдвинулась домой. А после достала из клатча бархатный мешочек с медальоном со Святым Христофором и золотыми монетами, которые предназначались ее новорожденному племяннику. Этот подарок Мика казался очень личным и трогательным, хотя она прекрасно понимала, что Даниэле Моретти стал изредка посещать церковь по воскресеньям только под влиянием жены.
- Микеле передал подарок малышу, - когда Даниэле завершил звонок, она протянула бархатный мешочек. – Святой Христофор в его семье считается оберегом для мальчика, а освященные монеты подарят богатство и успех во всех делах. У них с Виолой все в порядке?
- Нас выписали сегодня утром, - она обратила внимание, с какой нежностью и гордостью Даниэле сказал «нас», забирая амулет для сына. – Виола настаивает на имени Лоренцо, с чем мне, похоже, придется согласиться, - он высыпал на раскрытую ладонь золотые монеты и оберег. – Поблагодари жениха от меня.
- Хорошо, - Летиция кивнула и опустила ресницы, собираясь с духом, чтобы озвучить вертящиеся на языке слова. – Я… прости меня за ту истерику.
Брат ничего не ответил, аккуратно убрал оберег и монеты в мешочек, а после потянулся к Лете и обнял так, как делал с детства, когда совсем еще маленькая сестренка плакала, потому что, упав с велосипеда, разбила колено или поссорилась с подругами. Та девочка давно уже выросла, но Даниэле никак не мог привыкнуть к этой мысли и все равно старался защитить ее от всего на свете. Стоило всерьез задуматься о том, чтобы передать почесть заботиться о Летиции мужчине, которого она сама захотела в спутники жизни.
***
СМС-переписка Микеле и Летиции. Вечер того же дня.
- Сладких снов, Лета.
- Доброй ночи, Мик.
…
- Ты спишь?
- Нет. А ты почему еще не спишь?
- Я так привыкла за эти дни засыпать в твоих объятиях. Не представляю, как уснуть сейчас.
- Principessa, я тоже безумно скучаю. Думаю о том, чтобы поехать в Мессину, выкрасть тебя, увезти с собой и больше не отпускать.
- Очень заманчивое предложение. Но, к сожалению, наши семьи не оценят.
- Мы все еще можем заехать по пути в так понравившийся тебе собор Чефалу и дать взятку местному священнику за ночное венчание.
- Если бы все было так просто, синьор Антинарри. Но мне хочется войти в церковь в белом платье, увидеть у алтаря тебя и своих родных. Возможно, и твоих тоже.
- Тогда я потерплю еще немного. Но знай: каждое утро до свадьбы я буду просыпаться с мыслью, что осталось на один день меньше. А после больше я тебя не отпущу.
***
Дни в Мессине летели быстро. Самым важным событием для клана Моретти, конечно же, стал малыш Лоренцо. Виола все-таки настояла на имени, Даниэле не смог отказать, проявляя несвойственную его натуре мягкость во всем, что касалось жены и сына. Это очень умиляло Летицию, взявшую на себя хлопоты по организации приема для многочисленной родни, желающей засвидетельствовать свое почтение. С детства обожавшую быть в центре внимания принцессу Лету даже радовало, что первенец Даниэле оказался событием настолько грандиозным, что практически вытеснил сплетни о союзе с Антинарри и ее готовящейся свадьбе с Микеле.
Времени до обозначенной в мае даты оставалось все меньше, поэтому, учитывая объем хлопот, жених и невеста решили обратиться за помощью к профессиональному организатору. Элена посоветовала команду специалистов из Рима, которые как бешеные колибри летали между столицей и Сицилией, перенося в клювиках все нужное для самого роскошного мероприятия года Италии. Еще одним важным направлением, требующим контроля, оставалась вилла в Палермо, которую нужно было превратить в уютное гнездышко для молодоженов. Архитектурные моменты взяли на себя Микеле и его друг, связанный со строительством, но дизайн всецело оставался за фантазией голубков, которым предстояло там поселиться после свадьбы.
Во всей этой суете, которую усугубляло расстояние между Мессиной и Палермо, Летиция совсем забыла о своей свите: Инес, запертой в браке с человеком жестоким и предавшим клан, а также Розе, чей брат тоже оказался замешан в войнах мафии. Однако Роза Росси сама напомнила о себе, прислав Лете сообщение, в котором вполне искренне сожалела обо всех их размолвках и настаивала на том, чтобы сохранить дружбу. Она предложила встретиться и поговорить, назвав их место – небольшое загородное кафе на скалистом берегу в получасе езды от Мессины.
Принцесса Моретти хорошо знала это заведение. Оно стояло на краю крутого обрыва среди раскидистых оливковых деревьев и словно заглядывало вниз, где лениво шумело море. В будние дни свежего марта сюда редко заглядывали люди, поэтому Летицию не удивила просьба встретиться именно здесь. Невзрачное кафе – лучший вариант для беседы двух подруг, поэтому она приехала одна, не привлекая лишнего внимания красной Мазерати и охраной.
Оставив машину на парковке, Лета поднялась по каменным ступеням в свободно продуваемый ветрами зал. Внутри было пусто, ни парочки сбившихся с пути туристов, успевших на комплексный обед, ни бармена за стойкой, заигрывающего от скуки с официанткой. Только на столах стояли перевернутые бокалы, пахло кофе и старым деревом.
- Роза? – ответом ей стала тишина, лишь на террасе скользнула тень, в островке света превратившаяся в мужчину. – Марко…
Девушка не видела Росси давно, кажется с той рождественской вечеринки в Риме, куда пришла с ним, а ушла с Микеле. Она понимала, что обидела парня, но ведь не мог же он всерьез надеяться на благосклонность принцессы Моретти и брак? Летиция никогда не видела в нем мужчину, только мальчика-пажа, которого к ней приставил заботливый отец. Марко, Роза и Инес – никто спрашивал этих детей, хотели ли они дружить с принцессой Летой, им приказали. Заставили проводить с ней время, играть, веселить, потакать капризам.
Марко выглядел непривычно. Не было ни открытой дружелюбной улыбки, ни искорок мальчишеского азарта в глазах, которыми он пытался очаровать ее еще с подростковых лет, сопровождая в кинотеатр или на пляж. Сейчас взгляд был тяжелым, неподвижным, почти чужим, словно перед Летицией стоял незнакомый человек.
- Где Роза? – спросила она, настороженно хмурясь.
- Моя сестра не придет. Не волнуйся, она не предала тебя, просто ничего не знает, - заверил Марко, поставив на стол бокал с янтарным, похожим по цвету на бренди, напитком. – Иначе ты не приехала бы.
Моретти сразу все поняла. Очевидно, что он писал сообщения с телефона Розы, чтобы обманом выманить Лету из дома без сопровождения. Она не подняла бы трубку, высветись на экране мобильного имя Марко, не говоря уже о том, чтобы соглашаться на личную встречу. Что им обсуждать? Его причастность к расстрелу гостей Антинарри, а значит к убийству Ремо, покушению на дона Стефано и ранению самой Летиции? Может и аварию ее тоже спланировал Марко, испортив тормоза?
- Нам не о чем говорить, - медленно выдохнув, произнесла она и сделала шаг назад, ощущая себя некомфортно под крышей кафе наедине с Росси.
- После всего, что ты сделала? – его голос прозвучал непривычно резко. А следом Марко рассмеялся – смех вышел хриплым, грубым. – Я был рядом всю твою жизнь. С детства терпел твои капризы, твое высокомерие, твои отказы. Всё думал, что однажды ты все поймешь, согласишься стать моей женой. А потом появился Антинарри.
- Марко, у меня никогда не было к тебе чувств, - она прекрасно понимала, что жестокость слов может причинить боль, и видела, как исказилось его лицо. – Мое сердце выбрало Микеле.
- Ты никогда не смотрела на меня как на равного. Всегда как на сына подчиненного твоего отца, как на пажа, приставленного тешить твое эго. Но я все равно был рядом! Я заслуживаю тебя больше, чем он! А ты…, - крик оборвался, он подошел вплотную, недопустимо близко и склонился к ее лицу. – Принцесса Моретти, ты отдала себя ему, этому Антинарри, как последняя шлюха.
Вместе с его приближением Летиция почувствовала запах табака и элитного бренди, смешанный с чем-то острым, почти металлическим, как аромат крови – запахом многолетнего болезненного унижения и бешенства. Девушка инстинктивно отступила на шаг, попыталась обойти Марко, но он резко схватил ее за запястье. Боль вспыхнула мгновенно. Сильные мужские пальцы сжались так сильно, что Лета невольно вскрикнула.
- Отпусти меня, - потребовала она, стараясь не выдать голосом панику.
- Ты должна была принадлежать мне, - тихо, с холодной яростью произнес Росси и притянул Летицию ближе, чтобы озвучить свое требование. – Скажи, что не любишь его.
- Ты делаешь мне больно, - произнесла она, упершись свободной рукой в грудь Марко, где под рубашкой неистово колотилось сердце.
В его глазах больше не было ни прежнего флирта, ни мальчишеской привязанности. Только граничащее с сумасшествием желание отнять у Микеле Антинарри то, что тот получил добровольно. И это пугало Лету, потому что человек, которого она знала всю жизнь, точнее искренне верила, что знала, становился не просто чужим, а превращался в настоящего монстра. Одержимое чудовище, хватка которого красными следами отпечатывалась на нежном запястье. Он никогда не любил ее, хотел лишь обладать, как трофеем.
- А он не причинил тебе боли, когда трахал? – эти слова прозвучали грязно.
Ронан Сент-Джеймс:
Анонимный сайт сплетен о знаменитостях - "Загадки Энти" - хотите верьте, хотите нет.
Эти две оскароносные А+ актрисы раньше дружили, но сейчас не разговаривают. Всему виной музыкант А+, моложе их. Актрисы выяснили, что когда обе были в Венеции (одна на съемках, другая в жюри фестиваля), они встретили музыканта, который был в туре. Каждая из актрис провела с ним ночь с разницей в один день.
Ответ: Анджелина Джоли/Шарлиз Терон/ Ронан Сент-Джеймс
Блогер Энтони Флэш - "Расследования мира музыки"
- Хаюшки всем! Это ваш любимый Энтони! И в сегодняшнем выпуске мы попытаемся ответить на вопрос "Почему распались "Бременские музыканты?". Какова истинная причина того, что Трубадур покинул группу? Думаете, здесь дело только в желании сольной карьеры? Отчего Ронан и Дитер, которые были лучшими друзьями, разругались в пух и прах? Еще со времен "Битлз" ответ один - ищите Йоко Оно.
После выпуска первого альбома и суперуспешного тура, группа "Бременские музыканты" чувствовала себя королями мира. Их обожали, песни рвали чарты и они наконец-то стали мировыми знаменитостями. Поэтому на переговорах по поводу второго альбома ребята чувствовали себя более чем уверенно.
После обсуждения нюансов и сроков записи, Дитер и Ронан, сидевшие ближе всех к продюсерам, переглянулись.
- Ах, да и еще одно - Дитер пожал плечами - мы тут с ребятами посовещались...и на время работы над альбомом... - он замялся и забарабанил пальцами по столешнице.
- Мы хотим замок! - уверенно закончил Трубадур и невозмутимо посмотрел на сильных мира сего.
И что самое удивительное, замок им был немедленно предоставлен. Настоящий огромный замок Леттерби-холл в шотландском Нагорье с угодьями, гобеленами на вековых стенах, старинной мебелью - стульями и диванами, на которые приземлялись жопы королей - все это было выделено группе в личное пользование на три месяца. В одной из комнат, где лучше была акустика, разместили инструменты и оборудование (предварительно убрав оттуда кушетку какого-то там Карла с порядковым номером и прочую мелочь).
Ребята обжились быстро: устраивали вечеринки, развлекались походами в местный паб и редкими наездами в Эдинбург, когда скучали в шотландской глуши. Даже иногда трезвели и записывали новый материал для альбома.
После одной из таких вечеринок, когда прямо с Недели Высокой моды приезжала ненадолго девушка ударника группы Мэтью Уоррена и привозила подружек, в замке стояла неимоверная тишина. Модели вернулись обратно ходить по подиумам. Ронан и Дитер проснулись к полудню с похмельем и встретились на лестнице, чтобы познакомиться с гостьей, которая, хлопнув входной дверью, застыла в холле и возмущенно произнесла:
- Что вы тут натворили?!
Они действительно чуток перегнули, когда затеяли с моделями игру в жмурки, случившуюся уже после конкурса "Мокрая майка". Но уборщицы приходили по понедельникам, а сейчас было воскресенье, поэтому решено было оставить все валяться, висеть, подтекать из недопитых бутылок. Кажется, девушка Мэтью даже подрисовала портрету какого-то там Эдуарда на стене усики, ибо он выглядел чересчур мрачно.
На уборщицу она походила мало. Длинные, казавшиеся бесконечными ноги, стрижка каре, которая не идет практически никому, очень ей шла, делая аристократичные скулы еще более аристократичными. Она была не так глянцево красива, как модели, но производила завораживающее впечатление на каждого мужчину, которого встречала. Достала из крошечного клатча портсигар с вензелем и закурила, все также недовольно смотря на двух мужчин снизу вверх.
- А, вы простите, кто? - спросил Дитер, который первым начал соображать.
Она выпустила колечко дыма изо рта и четко произнесла.
- Леди Беатрис Леттерби. Это мой дом.
У замка имелась своя Принцесса.
Дела у лорда Леттерби, отца Беатрис, или Беа, как называли ее знакомые, шли из рук вон плохо. Содержать огромный замок сложно, особенно, когда хозяин умом не отличается, а еще транжира, игрок и любитель дорогих проституток. После третьего неудачно брака он отчего-то решил, что продажные женщины обойдутся ему дешевле, но просчитался. Короче говоря, единственным выходом стала сдача замка под свадьбы-вечеринки или вот такая аренда для знаменитостей. Заключив договор, лорд любимой дочуре ничего не сказал, ибо улетел на Дубайскую биржу, заниматься отнюдь не финансами. Хотя, лично с дочерью они встречались еще шесть лет назад и оба решили, что этого достаточно.
Беа долго возмущенно что-то высказывала в трубку отцу, меряя шагами холл, а отключив телефон, с досады пнула антикварный столик из 18 века.
- Я думаю, мы вполне можем поместиться здесь все и не стеснить друг друга - добродушным тоном произнес Дитер и улыбнулся. Завидев Бея он словно превратился в мультяшного щенка, не хватало только нарисованного сердечка над головой.
В замке было сорок две комнаты, при желании они вообще могли бы не встречаться.
- Мы на самом деле хорошие - кивнул Ронан, чтобы поддержать Пса - Пуськи и няшки.
- Покажешь нам окрестности. А тот тут бывает неимоверно скучно.
Беа усмехнулась, кивнула на стакан воды, который подал ей Дитер и оценила мощный пресс Ронана - тот еще не успел одеться и щеголял в пижамных брюках и наброшенном халате.
- Думаю, да. Мы все подружимся.
Так и случилось. Беа отлично вписалась в их компанию. Покорила абсолютно всех участников группы своей непосредственностью и дерзостью. Не старалась понравиться, но, тем не менее, всегда оказывалась в центре внимания. Эти веселые деньки в шотландском замке запомнились каждому из них надолго.
Беа и Дитер вроде как начали встречаться. Хотя никто не навешивал ярлыки и не придавал какого-либо официального статуса их отношениям. Больше это было похоже на потакание Принцессы обожавшему ее преданному щенку. Поведение созвучное с прозвищем самого Дитера.
Важный разговор между Ронаном и Дитером произошел, когда Беатрис, демонстрируя что все британцы с детства закаленные, расположилась на шезлонге в алом бикини. Да, день был непривычно солнечным для этого времени года, но температура вряд ли больше +15. Леди Леттерби оккупировала террасу, на которую как раз и открывался вид с балкона, где стояли двое участников группы, решившие сделать перекур между записями.
Беа увидела их, не обратила внимание на то, что Дитер помахал ей рукой, зевнула и углубилась в чтение какой-то старинной книги, взятой из библиотеки замка, демонстрируя им теперь вид своего изящного зада в бикини. Не то чтобы музыканты раньше такого не видели. Подружки-модели вообще предпочли плескаться в надувном бассейне без оных (поэтому конкурс «Мокрая майка» закончился, так и не начавшись), но тот взгляд, который она бросила на обоих, сдвинув свои солнечные очки на нос, определенно наводил на некие мысли.
- Ронан, я хотел сказать… - Пес затушил сигарету прямо о каменную кладку балкона – Я и Беа. Это серьезно. Она мне очень нравится. Действительно нравится.
- Ну, совет да любовь – Трубадур пожал плечами, стараясь скрыть свое раздражение.
- Просто…я не хочу, чтобы ты…оказывал ей знаки внимания и все такое…
- Я ничего не…
- Ронан – ты это – ты. Фронтмен группы – Дитер вздохнул – Ты ведь знаешь, что почти все девушки…
Трубадур усмехнулся.
- Слушай, что-то я не заметил со стороны Беа каких-либо интересов в мою сторону, но тем не менее… – он стал нарочито серьезным и поднял правую ладонь - …торжественно клянусь держать свой член подальше от леди Леттерби.
Эрик Драгомир:
Мальчик не смог стать человеком и не хотел оставаться драконом. Что же ему было делать?
© «Он-дракон»
Пятнадцать лет назад.
Солнце садилось, и город будто затаил дыхание. Багровый свет ложился на набережную тяжёлыми мазками, словно кто-то разлил краску по стеклу и бетону. В этом свете даже тени казались живыми — длинными, хищными, тянущимися к ногам прохожих.
Эрик и Лина шли вдоль парапета. Лина говорила — быстро, горячо, с той самой заразительной энергией, которая всегда заставляла Эрика улыбаться. Она рассказывала про новый проект, про то, как начальник снова всё отверг, но она не сдалась. Её глаза горели, пальцы летали в воздухе, подчёркивая каждое слово. А он кивал, стискивая зубы, пытаясь удержать внутри бурю, которая уже царапалась изнутри, требуя выхода.
После совета директоров он чувствовал себя так, будто с него содрали кожу. Партнёр, которому он доверял, вывернул всё так, что Эрик оказался виноватым. Улыбки, вежливые кивки, тонкие намёки — всё это складывалось в одну невыносимую картину унижения. И теперь, когда Лина пыталась его подбодрить, каждое её доброе слово падало на раскалённую сталь его гордости и шипело, разъедая её.
— Ты лучший, — сказала она и привычно коснулась его плеча.
В этот миг что-то внутри него сломалось. Не треснуло — разлетелось вдребезги, выпуская наружу то, что дремало в его крови веками.
Мир стал невыносимо чётким. Эрик видел каждую каплю воды на перилах, каждую пылинку, кружащуюся в воздухе. Запахи ударили в нос — озон, пепел, раскалённый металл. Свет фонарей превратился в лезвия, режущие глаза.
Его рука дёрнулась — не по его воле. Он не просто сбросил её ладонь — он оттолкнул её резким, грубым движением, в котором уже не было ничего человеческого.
— Не надо меня жалеть! — выкрикнул он, и голос его прозвучал не как голос человека, а как рёв из самой глубины тьмы.
Лина отшатнулась. Улыбка сползла с её лица, как стёртый мел. В её глазах мелькнуло сначала недоумение, потом — холодный, липкий страх.
— Эрик… ты чего? Ты меня пугаешь…
Он не слышал. Или слышал, но звук её голоса только подливал масла в огонь. Он опустил взгляд на свою руку и увидел, как кожа темнеет, покрываясь плотной, почти чёрной чешуёй, как пальцы вытягиваются, обрастая когтями, блестящими, словно полированное железо. Кости хрустнули, перестраиваясь, и этот хруст отозвался в его ушах, как треск ломающегося льда.
Он попятился, пытаясь убежать от самого себя, но ярость была быстрее. Она требовала выхода, требовала разрушения. Лина сделала шаг к нему, протягивая руку, всё ещё надеясь вернуть того Эрика, которого знала, — мальчишку, с которым пряталась от дождя под одним зонтом.
— Стой! — закричал он, но это уже был не крик, а рёв, от которого воздух дрогнул, как от ударной волны.
Она не успела остановиться.
Когда она оказалась слишком близко, когда её рука почти коснулась его рукава, он взмахнул своей — не чтобы оттолкнуть, а чтобы защититься от самого себя. Но когти нашли цель.
Острая, мгновенная вспышка боли на её лице, короткий, сдавленный вдох, который оборвался, как перерезанная нить. Она отшатнулась, прижимая ладонь к груди, и между пальцами проступила кровь, густая и тёмная в угасающем свете дня.
— Эрик… — прошептала она, глядя на него так, будто пыталась сквозь эту чудовищную маску разглядеть того самого парня, который когда-то клялся, что никогда не причинит ей вреда.
А он стоял, застывший, как статуя, пока внутри него угасал драконий жар. Чешуя исчезала, когти втягивались, кости вставали на место, но он всё ещё чувствовал, как внутри ворочается что-то огромное, голодное, чужое — и теперь он знал: оно не просто существует. Оно убивает.
Лина покачнулась, сделала шаг назад, оперлась о парапет, чтобы не упасть. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на плитку, собираясь в маленькие багровые лужицы. Она смотрела на него, и в её взгляде было не только страдание — в нём была окончательность. Как будто в одну секунду она поняла, что тот Эрик, которого она знала, исчез навсегда.
— Прости, — прошептал он, но слово было слишком хрупким, слишком маленьким, чтобы удержать то, что уже случилось.
Она покачала головой, не сводя с него глаз, и тихо, почти беззвучно, прошептала:
— Я верила… что ты никогда не сделаешь мне больно.
Её колени подогнулись. Она медленно опустилась на плитку, прижимая руку к груди, будто пыталась удержать не только кровь, но и жизнь, которая утекала сквозь пальцы. Глаза её оставались открытыми, но взгляд становился всё более отстранённым, будто она уже смотрела не на Эрика, а сквозь него — туда, где не было ни ярости, ни проклятий, ни разбитых обещаний.
— Нет, — прошептал Эрик, падая на колени рядом с ней. — Нет, нет, нет…
Он хотел схватить её, прижать к себе, умолять, чтобы она не закрывала глаза, чтобы продолжала говорить, смеяться, злиться на своего начальника, жить. Но одно движение — и он снова мог причинить ей вред. Поэтому он замер, не смея даже коснуться её, и смотрел, как свет в её глазах становится всё тусклее, пока наконец не погас совсем.
Тишина накрыла набережную, густая, звенящая, в которой не было ни гула города, ни криков, ни даже его собственного дыхания. Только далёкий гудок машины где-то далеко, будто из другого мира.
Эрик поднял голову и посмотрел на город, который вдруг стал чужим, враждебным, полным чужих глаз и чужих голосов. Он не мог остаться здесь. Не мог смотреть, как сюда сбегутся люди, как начнут задавать вопросы, как увидят в нём монстра.
Он вскочил и побежал, не разбирая дороги. Мимо прохожих, которые оборачивались на крик, мимо витрин, в которых мелькало его искажённое отражение, мимо фонарей, чьи лучи резали темноту, как лезвия. Он бежал, пока город не остался позади, пока шум не сменился тишиной, нарушаемой только его собственным дыханием и стуком сердца, которое билось так, будто хотело вырваться и убежать от того, что он сделал.
Поезд до Горно‑Алтайска был долгим и тряским. Он смотрел в окно, как огни мегаполиса растворяются в темноте, и шептал в пустоту вагона:
— Я больше никому не причиню вреда. Клянусь.
Когда поезд привёз его в Горно‑Алтайск, он ушёл в горы — туда, где не было людей, где ветер пел в соснах, а тишина была такой густой, что заглушала даже мысли. Он снял маленькую избушку на краю деревни, где никто не знал его имени, где новости приходили с опозданием в неделю. Там он учился дышать, учился замечать первые признаки надвигающейся бури внутри себя и учиться останавливаться.
Но каждую ночь, лёжа на жёсткой кровати и слушая, как ветер поёт в соснах, он видел перед собой лицо Лины — и тот миг, когда она прошептала: «Я верила, что ты никогда не сделаешь мне больно». И тогда он сжимал кулаки до побелевших костяшек и шептал в темноту:
— Больше никогда. Я стану сильнее. Я научусь держать это внутри. Любой ценой.
Десять лет назад.
Горы больше не шептали ему утешений — они просто стояли, тяжёлые и равнодушные, как напоминание о том, сколько времени он потратил на попытки стать невидимкой. Но телеграмма всё изменила. И теперь, когда Эрик снова шагал по мраморному полу приёмной «Драгомир Групп», в его походке не было ни тени прежнего смятения. Только сталь.
Он вошёл в кабинет отца — огромное помещение с панорамными окнами, где даже воздух казался дорогим, — и не стал разглядывать детали. Сел в кресло, провёл ладонью по холодному дереву столешницы, будто проверяя, выдержит ли оно его вес, и тихо, почти безразлично бросил секретарю:
— Отмените все встречи до обеда. Оставьте только Орлова. И пусть он ждёт. Пусть попотеет.
Секретарь кивнула, чуть вздрогнув от этой ледяной небрежности. Раньше Эрик был другим — более открытым, более… человечным. Теперь в нём не осталось места для мягкости. Дерзость стала его бронёй, а холодность — щитом.
Когда через сорок минут в кабинет ввалился Орлов — красный, взвинченный, с папкой, которую он швырнул на стол так, будто это был вызов, — Эрик даже не пошевелился. Он медленно поднял взгляд, чуть склонил голову, словно рассматривал редкое, но не слишком интересное насекомое.
— Ты стучал в дверь? — спокойно спросил он.
Орлов запнулся, будто споткнулся о собственный гнев.
— Что?
— Дверь. Ты её открывал или вышиб плечом? Если второе — исправь счёт за ремонт и принеси мне копию чека. Я хочу видеть, во сколько нам обходится твоя импульсивность.
Орлов побагровел. Его пальцы сжались в кулаки, но под взглядом Эрика он будто сдулся, как проколотый шар.
— Слушай, Драгомир, я не собираюсь тут играть в эти игры…
Эрик лениво откинулся на спинку кресла, скрестил руки и позволил себе лёгкую, почти насмешливую улыбку. Она не согревала — она резала.
— Игры? Нет. Я не играю. Я управляю холдингом. А ты сейчас ведёшь себя как акционер, который забыл, что его доля — не контрольный пакет. Так что давай без драм. Ты хочешь продать долю — продавай. По рыночной цене. Или не продавай. Но не пытайся шантажировать меня компроматом, будто я вчера из университета вышел.
Орлов шагнул вперёд, голос его стал громче, злее.
— А если я всё-таки солью информацию? Если пресса узнает про старые сделки твоего отца?
В этот момент внутри Эрика шевельнулось что-то тяжёлое, горячее, готовое вырваться наружу. Жар поднялся от живота к груди, в пальцах появилось знакомое покалывание, а зрение стало неестественно острым — он видел каждую пору на коже Орлова, каждую дрожащую жилку на его виске.
Но Эрик не позволил гневу взять верх. Вместо этого он медленно, демонстративно потянулся к графину с водой, налил стакан, сделал глоток — и только потом снова посмотрел на Орлова. Холодно. Безжалостно.
— Знаешь, в чём твоя ошибка? — тихо, но так, что в комнате стало тихо, будто выключили звук, спросил он. — Ты думаешь, что страх — это рычаг. А я думаю, что страх — это слабость. И я не боюсь ни прессы, ни твоих угроз, ни даже самого себя. Потому что я знаю: если что-то пойдёт не так, я разберу это на части и соберу заново. Так, как нужно мне.
Орлов попятился, будто от физического удара.
— Ты… ты просто не понимаешь, с кем связался.
Эрик медленно поднялся, не спеша, как хищник, который знает, что жертва уже поймана. Он обошёл стол, остановился в шаге от Орлова и наклонился чуть вперёд, так, что их лица оказались почти на одном уровне.
— Я понимаю всё. И я вижу, что ты сейчас на грани. Хочешь устроить скандал? Устраивай. Но помни: каждый твой шаг я просчитал ещё до того, как ты его сделал. Так что либо подписывай документы на продажу доли по рыночной цене, либо выходи из этого кабинета и больше никогда не возвращайся. Выбор за тобой.
Орлов сглотнул, посмотрел на него, будто впервые увидел не просто наследника, а кого-то опасного, неукротимого. Он кивнул, резко, нервно, и пробормотал:
— Хорошо. Я подпишу.
Как только дверь за ним закрылась, Эрик рухнул в кресло, закрыл глаза и сделал три медленных, глубоких вдоха. Жар внутри отступал неохотно, будто не хотел покидать его, цеплялся за каждую клетку. Он чувствовал, как чешуя, уже почти проявившаяся под кожей, тает, когти втягиваются, а кости встают на место.
Дерзость и холодность были не просто маской — они были плотиной, удерживающей бурю. Пока он говорил жёстко, пока смотрел свысока, пока позволял себе ледяные улыбки и резкие фразы, дракон оставался внутри. Не побеждённым, нет — но загнанным в угол, вынужденным ждать.
Вечером он стоял на балконе пентхауса, глядя на город, который теперь принадлежал ему не только по праву наследства, но и по праву силы. Ветер трепал воротник пальто, но Эрик не чувствовал холода. Он знал: впереди будут новые Орловы, новые угрозы, новые попытки сломать его. Но теперь у него был план.
Дерзить. Холодно улыбаться. Резать словами раньше, чем гнев успеет превратиться в пламя. Защищать холдинг, защищать людей, которые зависят от его решений, — и никогда, ни при каких обстоятельствах не позволять дракону вырваться наружу.
Ронан Сент-Джеймс:
Рандомные забавные факты о знаменитостях:
По контракту Трубадур не имеет права делать стрижку, перекрашивать или производить любые манипуляции со своей шевелюрой без разрешения лейбла.
Волосы Ронана Сент-Джеймса застрахованы на 3 миллиона долларов.
Сайт «Звездные диеты»
Как Трубадур держит себя в форме? Говорят, во время туров весь его рацион состоит лишь из двух продуктов – шампанского и клубники.
Три месяца райской жизни «Бременских музыкантов» в замке подходили к концу. Альбом был практически дописан, теперь работать над треками предстояло уже продюсерам. Далее небольшой отпуск, который полагался каждому перед промо нового альбома. Хотя предстояло еще несколько выступлений в Азии, но это уже после того как группа покинет Леттерби-холл.
В последнюю неделю было назначено интервью на местном телевидении в Эдинбурге. Все решили выехать пораньше и теперь бродили по вековым улочкам старинного города, заглядывали туристические лавки, ведомые гидом – Беа, непременно заявлявшей в своей манере «а вот в эту стену двоюродный дедушка Стюарт Леттерби въехал в 1912 году на своем Мерседесе, будучи мертвецки пьяным. В стене до сих пор вмятина, а он дожил до 104 лет» или «а этот паб мы с однокурсниками из Сент-Эндрюса случайно подожгли лет десять назад». За нарочитой бравадой она уже неделю скрывала прескверное настроение после очередного звонка отца. Тот сказал, что выставил Леттерби-холл на продажу, в очередной раз «немного ошибся с инвестициями» и сдачей в аренду дела было уже не поправить.
Пока остальные отправились дегустировать виски в небольшом магазинчике, Трубадур задержался у сувенирного лотка.
- Я куплю тебе ее – рядом вдруг возникла Беатрис и усмехнувшись, кивнула на розовую бейсболку с сердечком «Я люблю Шотландию» на стойке рядом с ним. Ронан обычно надевал бейсболку и темные очки, когда появлялся на людях, чтобы оставаться неузнанным – Примерь.
Она уже сунула купюру продавщице, а Трубадур снял свою бейсболку, обычную черную без каких-либо символов.
- Знаешь, тебе стоит отрастить волосы – Беа вдруг посерьезнела, приподнялась немного и заправила за ухо его светлую прядь. Тогда он еще носил короткую стрижку и все думал избавиться от отросшей челки. Ронан удивленно застыл. Этот нежный жест так не походил на ее обычное поведение.
- Отдает 80-ыми.
- Сделаешь гриву своей фишкой, тебе бы очень пошло… – ладонь скользнула вниз к его щеке. То, как она него смотрела, то что говорила без слов…
- Ой, смотрите это же Трубадур! «Бременские музыканты»!
Вот последствия нахождения на публики в туристическом месте без бейсболки. Несколько девчонок на улице узнали его, да и парни как раз вышли из магазинки виски, чтобы тут же быть атакованными фанатками.
Но больше всего поклонницы желали его.
- Ронан, а можно автограф? А совместное фото? Скажите привет моей подруге по телефону – она описается от счастья…пожалуйста!
Трубадур уже выработал дежурную улыбку.
- Девушки, не волнуйтесь, меня на всех хватит.
Беатрис отступила в сторону. Подумав, что его пассия раздосадована отсутствием внимания, к ней, торопливо сделав фото с фанаткой, тут же подбежал Дитер, но она лишь пожала плечами. Леди Леттерби нужен был не преданный Пес, а тот, кто купался в лучах славы.
С интервью для шоу «У Лоррейн» группа справилась довольно быстро. Беа предложила устроить в замке барбекю и Дитер взял на себя организацию и закупку продуктов, хотя на самом деле поддержал бы любую идею своей девушки. На помощь ему пришел Хаттон, весьма щепетильно подходивший к выбору пищи.
- В третий раз мне привозят не те хлопья для завтрака. Неужели так сложно купить нужную марку с карамельными колечками, а не шоколадными шариками?! Все придется доставать самому – сокрушался Роуз на нерадивых помощников.
Остальные участники группы решили вернуться домой пораньше. Мэтью напомнил, что уже неделю как веган, басист Дон сетовал на метеозависимость и стремительно портящуюся погоду. Небо и правда, быстро затянуло тучами и пошел мелкий дождик.
Ронан с радостью к ним присоединился – он терпеть не мог ходить по магазинам как одна большая счастливая семья. Ребята возвращались в замок на арендованном авто, оставив остальным фургон на котором приехали. Беа передумала в последний момент и тоже запрыгнула на пассажирское сидение, пристроив свои ступни на приборную панель. Заявила, что от долгого ожидания в студии у нее разболелась голова.
К вечеру ситуация с погодой совсем ухудшилась. Передали, что надвигается ураган. И если Леттерби пока еще довольствовался лишь сильным дождем, то в Эдинбурге уже вовсю бушевали шквалистый ветер и ливни. «Тут ужас что твориться, останемся с Псом в городе на ночь» - написал Трубадуру сообщение Хаттон.
Едва услышав сводку, Дон принял снотворное и отправился на боковую, пояснив, что в противном случае потом не будет спать пару дней вообще – у него жуткая бессонница из-за метеочувствительности. Порой Ронан думал - басисту просто нужен повод, чтобы что-то принять.
Мэтью набросил куртку с капюшоном, выхватил из вазы на столике одну розу и загадочно усмехнувшись, исчез. Раз уж барбекю сорвалось, он устроит себе персональную вечеринку с помощницей садовника, обитавшей в сторожке на территории поместья. А с моделью он расстался уже целых шесть часов назад. Все честно. Хотя Ронан и опечалился, что та больше не привезет к ним подружек.
Сам Сент-Джеймс предпочел уединиться в комнате с бутылкой вина, прихваченной из погреба и гитарой. Под аккомпанемент стучащих по крыше и подоконнику капель особенно хорошо писалось.
I am the meteor above it
Writin' your name in dust as I fall
- Как красиво…я думала, что альбом вы уже дописали…
Беа стояла на пороге его комнаты. Вошла не постучавшись, она считала себя здесь хозяйкой и закрытее двери ее нервировали.
Трубадур вздохнул и отложил гитару.
- Это не для группы, мы в такой стиле не играем – слишком попсовый…так, для себя…
Слова и музыку для «Бременских музыкантов» писал Дитер. Присоединившись к группе, Ронан еще не разбирался как все устроено, у него было мало опыта, но он попробовал предложить для дебютника песню, для которой сам написал слова. Класс ее отверг, пояснив, что это не формат. Но теперь, поднаторев в написании слов и музыки, Ронан писал все больше и больше. Однако, понимал что Дитер, наверное, прав. Он творил не в привычном для «Бременских музыкантов» стиле.
- А мне нравится. Уж лучше чем «Мы к вам приехали на час». Ненавижу ее до зубовного скрежета, из каждого утюга звучала.
- Только Дитеру не говори – он гордиться своим главным хитом.
Беатрис хмыкнула и подошла к нему
– Дитер написал, что останется в Эдинбурге… проселочную дорогу к замку наверняка размыло…
- Не волнуйся, он вернется к тебе завтра с какой-нибудь захватывающей историей про клопов в отеле.
Трубадур взял бутылку с подоконника и сделал глоток прямо из горлышка. Беа перехватила ее, последовала его примеру и поморщилась:
- Ну и дрянь. Одно из самых дешевых вин нашей коллекции. Ты в этом явно не разбираешься, привык пить из пакета?
Тем не менее, она сделала еще один глоток.
- Отец продал Леттерби-холл – Беа присела на подоконник - …какому-то престарелому маркизу Чолмондели, любителю мальчиков. Тот, оказывается, давно хотел присоединить замок к своим обширным владениям.
Она вернула бутылку Ронану.
- Забей. Ты же теперь с «Бременскими музыкантами». На следующей неделе поедем в Токио, потом в Сингапур, потом еще куда-то… на хрена тебе эта груда камней?
- Так может говорить только тот, у кого никогда не было дома – бросила Беа и внимательно посмотрела на Ронана - …я права?
- В чем? – невозмутимо отозвался Сент-Джеймс и отпил вина из бутылки.
- Ты никому не рассказываешь о своем прошлом, даже ребятам. Все они говорили мне разные версии, противоречащие друг другу. Будто бы до прослушивания тебя и не существовало. А Хаттон шепнул, что, возможно, Ронан Сент-Джеймс – это псевдоним.
- Хаттон много болтает и все не по делу. Моя биография довольно скучна и никому не интересна. Это у вас, аристократов в каждом шкафу по скелету. Я не зацикливаюсь на прошлом – на то есть причина, смотрю в будущее и тебе советую.
Беа вдруг игриво примостилась на его колени. Где та грянь между дружеским подтруниванием и откровенным флиртом? Неужели они ее перешли? Внутренний голос твердил, что перешли они ее уже очень давно, может, даже в день первой встречи.
Она стукнула его по плечу.
- Тогда давай устроим прощальную вечеринку Леттерби-холлу. Я покажу тебе тайный ход!
Прихватив еще одну бутылку из погреба (теперь уже выбирала Беатрис) и вооружившись не совсем надежными фонариками, они с трудом, но отыскали неприметную дверь где-то среди кухонных помещений. Беа уверяла, что постоянно играла здесь в детстве с кузенами. По-видимому, с тех самых пор ее не открывали. Однажды ее кузен Чарли заблудился в коридорах и не смог найти выход - после чего ход держали закрытым.
Фонарики то и дело гасли, Беа затеяла игру в догонялки и визжала, уверяя, что точно увидела крысу. Они смеялись, пили…Ронан не помнил когда в последний раз испытывал такое чувство эйфории. Только лишь на концертах, когда купался в любви фанатов, которые будто бы искупляли этим отсутствие каких-либо подобных чувств в его прошлом.
Тайный ход вел на крышу. Беа выпорхнула наружу, подставляя лицо под капли дождя и ветер, будто бы ее это совершенно не беспокоило. Она подбежала к краю и прокричала куда-то вдаль.
- Это все мое! Мое королевство. С самого детства я знала, что однажды Леттерби-холл будет принадлежать мне!
Она обернулась, отбросила прилипшие мокрые волосы со лба. Капли дождя на лице смешивались со слезами.
- У тебя может быть куда больше, чем Леттерби-холл – Ронан обнял ее, стараясь утешить.
- Ты. Я хочу, чтобы у меня был ты - Беа прижалась губами к его губам. Он ответил на поцелуй. Но где-то там внутри шевельнулось нехорошее. Клятва, он поклялся Дитеру…
Неимоверным усилием воли, Ронан оторвался от Беа.
- Послушай, Пес – мой друг. И нам не стоит…
Но потом ее рука скользнула вниз к молнии на его джинсах и все мысли тут же благополучно покинули голову Сент-Джеймса.
Все могло быть по-другому. Наутро, Ронан и Беатрис договорились бы, что случившееся – ошибка и больше не повторится. Леди Леттерби отправилась бы с ними в Токио и Дитер ничего бы не подозревал. Потом они наверняка повторили эту ошибку и не раз. Сколько бы просуществовал любовный треугольник и к каким последствиям привел, кого выбрала Беа…мы никогда не узнаем. А может, все действительно ограничилось одной единственной ночью, но…
Дитер, летящий на крыльях любви, прибыл в замок ранним утром: гнал фургон по не просохшей дороге, перемазав машину в грязи и чудом не завязнув в ней. А посему успел застать Ронана и Беатрис, дремлющих в чем мать родила, на персидском ковре прямо в холле.
Хаттон, который был вместе с ним лишь присвистнул, Беа взвизгнула и прикрывшись покрывалом, сдернутым с дивана, скрылась в своей комнате. Пес был явно не из тех, кто театрально выясняет отношения с кулаками. Но Ронан понимал, что виноват перед другом. Поэтому, дав всем немного остыть, а Беатрис самой прояснить ситуацию, решил - настало время для этого неприятного разговора.
Он нашел Дитера все в том же холле, на чемоданах.
- Чувак, послушай…то что случилось, мы этого не планировали, но так уж вышло…
Класс смерил его взглядом полным ненависти.
- Беа мне все объяснила. Как вы воспользовался ее ранимостью, напоил …ей следовало бы заявить на тебя…
- Чего?! – стоит ли упомянуть, что инициативу вчера ночью проявила именно леди Леттерби. Да, он тоже, но как избавиться от видения, что она оседлала его на этом самом диване рядом с котором они стоят… - Все было не так…
- Тебе готовы дать почти все девки, а ты решил отобрать мою! Ты просто не можешь смириться с чужим счастьем. Я не хочу тебя видеть! Отныне общаемся только по делу. Не забывай, что это – моя группа – Дитер подошел к нему вплотную и ткнул пальцем - Тебе не удастся разрушить наши отношения, козел.
Класс подхватил последний чемодан и толкнул двери. На подъездной дорожке была припаркована машина, в которой уже сидела Беа. Она увидела его и, поджав губы, отвернулась.
- Знаешь…а вы друг друга стоите – крикнул Ронан напоследок – Идеальная пара.
Через пять месяцев Беатрис вышла замуж. Но не за Дитера Класса, они расстались довольно скоро. А за того самого маркиза Чолмондели. Он, конечно, был старше ее лет на тридцать, но еще не дряхлый старик. Маркизу нужен был наследник хороших кровей и Беа с готовностью предложила свою кандидатуру. Спустя год *хвала искусственному оплодотворению* на свет появился их сын, а следом и другой. Наследник и запасной. Маркиза Чолмондели была довольна - она купалась в роскоши и деньгах, хоть впоследствии и оказалась вовлечена в один пикантный скандал с членом королевской семьи, но это уже другая история. Самое главное – Беатриса получила Леттерби-холл в качестве свадебного подарка. Принцесса вернула свое королевство.
Дружба Дитера и Ронана дала трещины, они почти не разговаривали, а если и делали это, то очень скоро начинали орать друг на друга, делая атмосферу в группе просто невыносимой. В конце концов, конфликт вылился в ту самую драку за кулисами, о которой узнали все.
Остальные участники группы встали на сторону Класса, считая, что Сент-Джеймс сам во всем виноват. С Беатрис он больше не виделся. Но отчего-то твердо понял, что единственная искренняя любовь, которую ему дарят беззаветно – это любовь поклонников. Хотя любили они не его, а Трубадура – звезду, тот образ, который он им давал.
Микеле Антинарри:
Мессина была шумной, немного уставшей, честной и абсолютно живой. Столица самой северной провинции Сицилии, город-ворота, который цеплялся за подножие Пелорских гор встретил Микеле густой и тяжелой влажностью.
Солнце уже поднималось из-за скал цвета охры, обещая безжалостный полуденный зной, но утренний бриз с пролива приносил спасительную прохладу. Вода в Мессинском проливе имела странный, глубокий бирюзовый оттенок, а ее поверхность постоянно морщилась от коварных течений, о которых писал еще Гомер, помещая где-то здесь ту самую Харибду. Младшему Антинарри предстоит сегодня такая же важная встреча и ему, придется проявить все чудеса хитромудрости, как и мифическому Одиссею.
В отличие от вылизанных туристических столиц Европы, Мессина жила громко и хаотично. Здания вокруг рассказывали историю бесконечных потерь и упорного возрождения. Микеле вспомнил, что в 1908 году землетрясение и последовавшее цунами стерли классический город с лица земли за несколько минут. Все то, что он видел сегодня, было построено в начале XX века. Вместо изящного барокко Палермо его окружало монументальное искусство модерна — стиль либерти. Фасады палаццо украшали массивные атланты, кариатиды, маскароны и сложные лепные гирлянды, которые казались слишком тяжелыми для этого влажного воздуха. Лишь кое-где, во внутренних дворах-колодцах, проглядывала старая, потемневшая от времени каменная кладка — все, что осталось от испанской Мессины XVI века. Неудивительно, что Летиция, выросшая среди всего этого великолепия, так живо интересовалась искусством и способна была увлечь каждого своим умением видеть прекрасное.
Семья Леты, подобно его собственной, жила на большой вилле за городом, поэтому он не стал задерживаться в центре и погнал машину к югу, где на склоне горы рядом с побережьем находилось поместье Моретти.
Суровая охрана пропустила его через ворота, так по крайней мере Микеле понял, что его ждали и глава семейства Моретти не решился захлопнуть двери прямо перед его носом, как бы ему не хотелось. Maserati проследовала по узкой дорожке через красивый парк. Он оставил авто на небольшой круглой стоянке, чтобы уже пешком направится мимо фонтана к широкому крыльцу со ступеньками.
Однако первым встреченным Миком представителем семейства Моретти оказался совсем не дон Стефано. Белоснежное пушистое облачко бодро спрыгнуло вниз по ступенькам. Шпиц для приличия оббежал его, потом гавкнул, показывая, кто главный в этом доме и на всякий случай отступил на шаг в сторону.
- Ну, здравствуй, Вегас - Микеле улыбнулся и опустился на корточки, чтобы погладить собаку. Тот покосился недоверчиво, но все-таки позволил почесать себя за ухом. Младший Антинари улыбнулся, заметив, что песик красуется в его ошейнике со стразами и надписью «Принцессин паж».
- Синьор Антинарри – Мик выпрямился. Сурового вида мужчина стоящий перед ним, очевидно, выполнял роль дворецкого – Вас ожидают.
Его провели на открытую террасу, где действительно ждал Даниэле. Из двух зол выбирают меньшее, но все же он предпочел бы побыстрее увидеть свою principess-y.
- Добро пожаловать в Мессину – они дежурно пожали друг другу руки – Как добрался?
- Быстро. Спасибо.
- Хочешь лимонада с дороги … - Даниэле кивнул, давая распоряжение дворецкому. Микеле подумал, что возможно, этим он желает избежать лишних ушей при разговоре.
- А Летиция где?
- С Виолой, проведывает малыша. Я уже сообщил, что ты здесь, она скоро будет.
- Твой отец?
- Обещал спуститься – Даниэле вздохнул.
Понятно. Дон Моретти абсолютно не горит желанием видеть своего будущего зятя.
- Но это хорошо, что мы пока одни, я хотел переговорить с тобой – оба мужчины прошли чуть дальше, минуя столики к самому краю террасы.
- Возникли некие осложнения…с собранием – тщательно подбирая слова начал Даниэле – …наши дочерние кланы требуют подтверждения отца, чтобы проголосовать за обвинение Антинарри против Сальваторе. Я всеми силами пытаюсь убедить их…но на данном этапе не могу ручаться.
То что кланы Антинарри и Моретти выступят единым фронтом на собрании Купола – верхушки всех мафиозных кланов, было решающим условием. Без поддержки и голосов Моретти выносить обвинение – сродни самоубийству.
Микеле нахмурился.
- Дон Стефано известно о грядущем собрании?
Даниэле покачал головой.
- В твоих интересах, чтобы так оставалось и дальше. Но Мик…отец не пропустит собрание. Он станет во главе нашего клана и будет говорить от его имени…
И вряд ли упустит удобный случай избавиться от ненавистного зятя чужими руками. Что перевесит – личная обида, многолетняя вражда между двумя кланами или же здравый смысл? Ведь за этим следует возможность союза и обличение истинных врагов их семей.
Микеле хотел думать, что знает ответы на вопросы, но он их не знал. Их не знал никто, кроме самого дона Стефано.
- И собрание должно состояться до свадьбы – продолжил Даниэле – Я не хочу, чтобы сестра выйдя замуж, тут же осталась вдовой. Я даже не предполагаю, как у нее остаются силы беззаботно планировать торжество, зная, что в любой момент… - он осекся и с изумлением и уже не скрываемым возмущением воззрился на Микеле … - ты ведь ей тоже ничего не сказал, не так ли?!
Он даже не ответил, все было понятно и так.
- Скажу…в удобный момент.
- Скажи ей или… - Даниэле понял, что Микеле скрывал это не с каким-то злым умыслом, а от желания сберечь сестру, чтобы как можно меньшее омрачало подготовку к их свадьбе, поэтому любые его угрозы будут излишними.
Они услышали шаги на террасе и вернулись к столикам, где уже стоял прозрачный кувшин с холодным лимонадом, чтобы встретить самого дона Стефано, появившегося под ручку с невесткой и Летицию.
Сердце Мика забилось чаще, когда его невеста появилась на террасе, словно солнце, разогнавшее дождевые тучи. Она держала на руках Вегаса, осторожно поставила шпица на пол и он тут же принялся вертеться под ногами у дона Стефано, выпрашивая угощение.
Сам старший Моретти сделал вид, что не заметил его протянутой руки. Он поприветствовал гостя небрежным кивком головы, важно присел за столик и притянул к себе газету.
Не желая раздражать Стефано еще больше, Микеле ограничился лишь легким поцелуем, который запечатлел на губах Леты, легонько обняв за талию.
Напряжение, неожиданно возникшее на террасе, разрядила Виола, которая чмокнула тестя в щеку и попросила мужа налить стакан лимонада.
- Я ненадолго. С маленьким ребенком ты себе не принадлежишь и любой выход из дома превращается в событие.
- Синьора Моретти, позвольте еще раз поздравить вас с рождением сына – произнес Микеле и Даниэле отсалютовал ему бокалом.
- Благодарю – она мило улыбнулась в ответ - …и спасибо за чудесный медальон. Уже не терпится повесить такую красоту на его шейку.
Мик спохватился и достал из кармана пиджака небольшую коробочку.
- Это я хотел передать лично. Небольшой сувенир от нашего ювелира. В моей семье принято делать подарки всем матерям – ведь они делают всю работу. Рождение человека требует неимоверных усилий и достойно похвалы.
Виола открыла коробочку и ахнула от удовольствия – в ней были изысканные серьги с драгоценными камнями.
- О, благодарю Микеле. Дорогой, ты только посмотри какая прелесть! – она тут же принялась демонстрировать подарок Даниэле.
- Как жаль, что остальные традиции вашей семьи не столь благие – подал голос Стефано Моретти и отложил газету - …может, расскажешь о них?
- Папа … - возмущенно воскликнула Летиция, но Мик лишь сжал ее ладонь. Он приехал не ссориться с доном Моретти, а заслужить его уважение. В сложившихся обстоятельствах это даже жизненно необходимо.
- Они такие же, как у вас, Дон Стефано. Честность, верность, законы …прощение. Мы с вами очень схожи.
- Нет у нас ничего общего – возразил тот.
- Ну, как же, по крайней мере одно точно есть – Мик сделал глоток прохладного лимонада - Летиция. Мы оба ее любим.
Стефано лишь хмыкнул. Он смял газету и встал из-за стола, сославшись на дела.
- Не злись на него – Летиция присела рядом. Воспользовавшись тем что Стефано с ними больше нет, а Даниэле поглощен разговором с супругой, Микеле тут же пересадил ее к себе на колени.
- Я не позволю омрачить этот визит мелким склокам – он улыбнулся – Principessa, а ты хочешь посмотреть свой подарок?
- Подарок, мне?
- Неужели ты могла подумать, что я взял у ювелира только подарок для Виолы? – Мик деланно возмутился – Все вы, Моретти, предполагаете про Антинарри самое худшее.
- Показывай подарок! – Лета легонько стукнула его в плечо.
Мик достал из внутреннего кармана пиджака коробочку и протянул ей, с удовольствием наблюдая, как невеста снимает крошечную ленточку и открывает крышку.
- Это часы!
- Часы-змейка – Микеле достал из коробки золотой браслет-ремешок, искусно выполненный ювелиром. Он обвивал запястье словно небольшая змейка, а вместо ее головки был циферблат с бриллиантами и изумрудами тончайшей работы – Чтобы отсчитывать время до нашей свадьбы. Меня натолкнуло на идею то ожерелье. Надеюсь, меня за это тоже ждет такая же …горячая благодарность – он многозначительно посмотрел на Летицию, а потом осторожно закрепил на запястье ремешок – Что это?
Мик провел пальцами по синим отметинам на запястье.
Лета небрежно пожала плечами.
- Гуляла с Вегасом и он сильно натянул поводок…ты уже увидел какой мой пес непоседа, вот и хожу теперь с синяком.
Она быстро отвела глаза, надеясь, что жених не заметит промелькнувшую в них тревогу. Но Микеле заметил. Что-то случилось. Да, он помнил, что пообещал Даниэле, но сейчас действительно не время добавлять ей волнений. Во всяком случае, пока он не выяснит, действительно ли это просто случайность или же кто посмел обидеть его принцессу?
Изабелла Сноу:
Десять лет назад. Лондон.
Она снова чувствовала этот больничный запах — антисептик, стерильность, запах чужой тревоги. После комы мир казался слишком ярким, слишком громким, будто кто‑то выкрутил все настройки на максимум, а её нервную систему забыли перенастроить. Первые дни она не могла отличить шёпот от крика, свет лампы резал глаза, а собственное тело казалось чужим, тяжёлым, непослушным. Врачи улыбались сдержанно, говорили: «Выкарабкалась», «Теперь главное — восстановление», но в их интонации всё равно сквозило: «А вдруг не получится?»
В тот момент ей казалось, что она уже ничего не хочет. Ни бороться, ни восстанавливаться, ни возвращаться к прежней жизни. Просто лежать и смотреть, как по потолку ползёт тень от жалюзи.
А потом пришёл Андрей.
Их знакомство началось не с неё, а с неловкой сцены в коридоре. Изабелла тогда ещё была без сознания, лежала в палате, а Андрей зашёл к дежурной сестре — искал палату дяди своего друга, с которым должен был встретиться ещё вчера, но тот внезапно попал в больницу. Он стоял у стойки, высокий, в слегка помятом пальто, с сумкой через плечо, и пытался объяснить, что фамилия дяди ему известна, а номер палаты — нет. В его движениях была какая‑то торопливая собранность, будто он привык всё держать под контролем, но сейчас контроль ускользал.
Сестра вздохнула, поправила очки и начала листать журнал. Андрей нетерпеливо переступил с ноги на ногу, потом вдруг замер, посмотрел в сторону коридора, где стояла каталка и тихо переговаривались медсёстры. И в этот момент он будто впервые по-настоящему огляделся: увидел не только стены и таблички, а людей, их усталость, их сосредоточенность.
— Простите, — сказал он сестре уже тише, — я, наверное, слишком спешу. Просто переживаю.
И в этом «слишком спешу» было столько искренности, что сестра чуть смягчилась.
— Подождите пару минут, сейчас найдём, — ответила она, уже без прежней сухости.
Пока он ждал, мимо провезли капельницу, кто‑то тихо выругался в дальнем конце коридора, а из приоткрытой двери палаты доносился ровный писк монитора. Андрей замер, будто прислушиваясь не к звукам, а к самому ощущению этого места — места, где время течёт иначе.
Потом он увидел палату, в которой лежала Изабелла. Дверь была приоткрыта, и он невольно бросил взгляд внутрь: тонкие занавески, приглушённый свет, неподвижная фигура на кровати, провода, трубки, тихое, почти незаметное движение грудной клетки. Он не знал её имени, не знал, что с ней случилось, но что‑то в этой картине — в этой хрупкой, едва удерживаемой жизни — заставило его остановиться.
Он подошёл к сестре, когда она наконец нашла нужную палату.
— Спасибо, — сказал он, но не ушёл сразу. — А… в той палате, где дверь приоткрыта… там кто‑то…
— Тяжёлая пациентка, — коротко ответила сестра, не поднимая глаз. — В коме. Прогноз пока неясный.
Андрей кивнул, будто принимая эту информацию не как факт, а как что‑то, что нужно удержать в себе. И вдруг, сам не зная почему, спросил:
— А можно… ну, если вдруг будет нужно… передать что‑то? Или просто… посидеть немного, если некому. Я не знаю. Просто… тут так тихо, что даже тишина кажется громкой.
Сестра посмотрела на него с лёгким удивлением, будто не привыкла к такой формулировке.
— Посидеть можно, если родственники не против. Но пока там никого нет.
Он помолчал, потом достал из сумки блокнот, вырвал лист, написал на нём свой номер и имя и протянул сестре.
— Если вдруг… если будет нужно, чтобы кто‑то просто посидел… пусть позвонят.
И ушёл, оставив этот листок на стойке, будто маленький якорь в чужом, тревожном пространстве.
Через три дня он вернулся — уже не искать дядю, а просто проверить, не понадобится ли помощь. И узнал, что Изабелла пришла в себя.
В тот день он появился в её палате с букетом белых лилий — слишком пышным для больничной комнаты, слишком живым для этого стерильного пространства. Улыбался легко, будто не было ни капельниц, ни мониторов, ни этой давящей тишины.
— Привет, — сказал он, будто они виделись вчера, а не познакомились неделю назад в коридоре больницы. — Я тут подумал: если ты проснёшься и увидишь эти лилии, то поймёшь, что мир не такой уж серый.
Изабелла тогда слабо улыбнулась — больше из вежливости, чем из радости. Ей было непривычно, что кто‑то смотрит на неё не как на диагноз, не как на задачу, которую нужно решить, а как на человека. Но в его голосе было что‑то, что не давало ей снова уйти в эту глухую тишину.
Он не стал говорить дежурных фраз вроде «всё будет хорошо» или «ты обязательно поправишься». Вместо этого он сел на стул у окна, поставил букет на подоконник так, чтобы цветы не мешали свету, и начал рассказывать. Про пробки в центре Лондона, про то, как бариста в кофейне перепутал его латте с рафом, про какой‑то смешной случай с котом соседа. Рассказывал так, будто жизнь продолжалась, и ей просто нужно было до неё дошагать.
Изабелла слушала, не в силах пока поддерживать разговор, но эти истории были как маленькие мостики: они соединяли её с миром, который она почти потеряла. Иногда она закрывала глаза, потому что даже свет был слишком ярким, но голос Андрея оставался — ровный, спокойный, без лишней жалости.
Постепенно эти визиты стали её точкой опоры. Андрей приходил каждый день, приносил не только цветы, но и новости, маленькие истории, которые напоминали: за пределами этой палаты есть город, люди, движение. Он помогал ей делать первые шаги по коридору: стоял рядом, не хватал, но был готов подхватить, если она пошатнётся. Его рука всегда была где‑то рядом — не навязчиво, а как обещание: «Я здесь».
Когда её наконец выписали и отправили домой, столица встретила её шумом, ветром и ощущением, что она вернулась в другой город — или в другую себя. Андрей предложил:
— Давай я помогу тебе освоиться. Покажу, где тут хорошие тихие места, где можно просто посидеть и не думать ни о чём.
Так начался их роман. Сначала это было бережно: он будто подставлял плечо, чтобы она не упала. Потом — заботливо: он знал, где ей будет комфортно, где не слишком шумно, где не будет резких запахов. Потом — уверенно: он точно знал, что для неё лучше.
Девять лет назад. Москва.
Они стали жить вместе. Квартира была светлая, уютная, всё в ней казалось правильным. Андрей готовил завтраки, напоминал про лекарства, следил, чтобы она не переутомлялась. В первые месяцы это ощущалось как спасение.
Но постепенно «забота» начала обрастать правилами.
— Ты ещё не готова к таким нагрузкам, — говорил он, когда она хотела встретиться с подругой. — Тебе нужен покой.
— Эти твои знакомые слишком шумные, тебе после комы вредно столько эмоций, — замечал он, когда ей предлагали сходить на день рождения.
Сначала она соглашалась. Ведь он был прав: она и правда уставала быстрее, чем раньше, голова кружилась от громкой музыки, а толпа давила. Она думала: «Он обо мне заботится. Он видит, когда мне тяжело».
Потом он начал мягко, почти незаметно, подменять её решения своими.
— Зачем тебе этот проект? Ты ещё не восстановилась. Давай ты пока просто отдохнёшь, а я всё улажу.
— Твои друзья не понимают, через что ты прошла. Им не стоит лезть с советами.
Она не сразу замечала, как круг её общения становился всё уже. Сначала исчезли шумные посиделки, потом редкие встречи, потом и сами имена в телефоне стали реже мелькать. Андрей всегда находил причину: «Тебе сейчас нельзя нервничать», «Они не понимают твоего состояния», «Я просто хочу, чтобы тебе было спокойно».
Его действия были выверенными, почти безупречными: он не повышал голоса, не устраивал сцен, не обвинял. Он просто брал на себя всё больше ответственности за её жизнь — и делал это так, что ей казалось, будто она сама этого хочет.
Однажды он забрал её телефон, чтобы «настроить уведомления, чтобы они не мешали». Сделал это быстро, привычно, будто это была самая обычная бытовая задача. Изабелла на секунду замерла, но тут же подумала: «Он хочет помочь. Он знает, как меня раздражают лишние звуки».
В другой раз он мягко, но настойчиво предложил не отвечать на сообщения от старых знакомых: «Они пишут, не думая, что тебе сейчас тяжело. Пусть лучше подождут, пока ты будешь готова». И она согласилась — не потому что хотела, а потому что устала спорить, устала объяснять, устала чувствовать себя «неправильной» из‑за того, что ей хочется просто поговорить с кем‑то из прошлой жизни.
Изоляция приходила не с хлопком двери, а с тихим щелчком: «Я сам с этим разберусь», «Тебе не нужно об этом думать», «Ты сейчас слишком уязвима». Он ограждал её от мира, но вместе с миром забирал и её право выбирать, решать, ошибаться.
Абьюз прятался не в ярости, а в уверенности: «Я лучше знаю, что тебе нужно». И она верила. Потому что он был рядом, когда она была слаба. Потому что он казался единственным, кто её понимает.
Первые тревожные звоночки она списывала на свою слабость, на последствия комы, на то, что «просто ещё не пришла в себя». Когда она пыталась мягко возразить, он не злился — он огорчался. Делал такое лицо, будто она его ранила. И тогда ей становилось стыдно: «Он столько для меня делает, а я ещё и недовольна».
А потом стыд стал привычным фоном.
Однажды она всё же встретилась с подругой в кафе. Андрей не запрещал — он просто очень убедительно объяснил, почему это плохая идея. Но она пошла. И когда вернулась, он был спокоен. Слишком спокоен.
— Я волновался, — сказал он. — Ты не предупредила. Я не знал, где ты.
— Я написала в чат, — тихо ответила она.
— В чат, где я не состою, — спокойно уточнил он. — Мы живём вместе, Белла. Ты должна ставить меня в известность.
И она снова почувствовала этот стыд. И снова подумала: «Наверное, он прав. Наверное, я действительно должна быть внимательнее».
Только спустя время она поняла: это и было самое страшное. Не запрет, а чувство вины за то, что она вообще имеет право на свою жизнь.
Год назад. Москва.
Разрыв случился не в громкой ссоре, не в хлопанье дверьми, а в одной будничной сцене, которая вдруг встала перед ней во всей своей уродливой ясности.
Был обычный вечер. Андрей вернулся с работы, привычно снял пальто, повесил его на крючок ровно так, как ему нравилось, прошёл на кухню, проверил, выключен ли чайник, и только потом посмотрел на неё.
— Ты опять переписывалась с кем‑то? — спросил он спокойно, кивнув на телефон, который лежал экраном вверх. На нём мигало уведомление.
Изабелла замерла. В этом «опять» не было крика, но была такая тяжесть, будто каждое её слово вне дома становилось предательством.
— Это Катя, — тихо сказала она. — Просто спросила, как я.
— А я здесь, — так же спокойно ответил он. — Я каждый день здесь. Зачем тебе кто‑то ещё?
Она хотела сказать: «Потому что мне нужно знать, что я не только твоя забота. Что я — человек, у которого есть своя жизнь». Но вместо этого снова почувствовала знакомое, липкое чувство вины. И почти поддалась ему. Почти сказала: «Прости, я не подумала».
Но в этот раз что‑то внутри щёлкнуло иначе. Вина не разлилась по груди, а ударилась о что‑то твёрдое и откатилась.
— Знаешь, — сказала она, и голос её прозвучал непривычно ровно и холодно, — я не хочу больше чувствовать себя виноватой за то, что у меня есть друзья.
Андрей чуть нахмурился, будто не понял, о чём речь.
— Я не заставляю тебя чувствовать вину, Белла. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.
— Безопасность — это когда рядом есть люди, которым можно позвонить в три часа ночи, — ответила она. — А не когда круг сужается до одной двери, которую нельзя открыть без разрешения.
Он помолчал, потом сел на стул, сложил руки на коленях, будто собирался вести очень разумный разговор.
— Ты сейчас говоришь так, потому что устала. Или потому что кто‑то тебе что‑то наговорил. Давай ты просто посидишь, я сделаю чай, и мы всё обсудим спокойно.
В этом «я сделаю чай» было столько привычной, отработанной заботы, что на секунду ей снова захотелось сдаться. Просто посидеть, выпить этот чай, забыть про всё и снова стать той слабой Изабеллой, которую он так старательно оберегал.
Но она вдруг вспомнила себя в палате: как тяжело было просто сделать шаг, как страшно было поверить, что она снова сможет жить. И поняла: он помогал ей встать на ноги — а потом не дал сделать следующий шаг самостоятельно.
— Нет, — сказала она твёрже. — Я не хочу чай. Я хочу, чтобы ты перестал решать, с кем мне можно разговаривать, а с кем — нет.
Он посмотрел на неё так, будто она сказала что‑то нелепое.
— Ты не видишь, как тебе тяжело. Ты не можешь сейчас принимать такие решения.
— Именно поэтому я и должна их принимать, — ответила она, чувствуя, как внутри поднимается что‑то давно забытое — собственная сила. — Если я не буду решать сама, я никогда не стану прежней.
Они спорили ещё какое‑то время, но это уже не был спор двух людей, которые хотят друг друга понять. Это было столкновение двух миров: его — где он знал, как лучше, и её — где она наконец начала понимать, что лучше знает только она сама.
В какой‑то момент он встал, подошёл к шкафу, достал коробку и начал складывать туда её вещи — не в ярости, а методично, будто это было самое логичное решение: «Если ты не можешь понять, что тебе нужно, я помогу тебе собраться».
И вот тогда она встала. Не крича, не плача, просто выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.
— Не надо. Я соберу сама. И я уйду не потому, что ты прав, а потому, что я имею право уйти.
Она взяла сумку, положила туда самое необходимое, не глядя на него, и остановилась у двери. На секунду ей показалось, что он сейчас скажет что‑то, что всё исправит. Но он просто стоял и смотрел, будто до сих пор не мог поверить, что она действительно уходит.
— Прощай, Андрей, — сказала она спокойно. — Спасибо за то, что был рядом, когда я не могла стоять. Но теперь я могу.
Дверь закрылась за ней не с грохотом, а тихо — так тихо, что этот звук прозвучал как освобождение.
На улице шёл дождь, город был мокрым, серым, живым. Изабелла глубоко вдохнула холодный воздух и вдруг почувствовала, как с плеч сваливается что‑то тяжёлое, годами сидевшее там так плотно, что она почти перестала его замечать.
С тех пор она училась заново: заново отвечать на сообщения, заново ходить в шумные места, заново позволять себе уставать, злиться, ошибаться — и не чувствовать за это вину.
Анна Алисия Додсон:
E.G.G.
Мы прощались как во сне.
Я сказала: «Жду»
Он, смеясь, ответил мне:
«Встретимся в аду».
А. Ахматова.
Дизайн тоже можно обсудить, будучи в ААД (см. подпись).
ААД.
Мои рабочие дни в E.G.G потянулись чередой. Достаточно рутинной, надо сказать. Справедливости ради было скучно. Как новенькой, да еще и без опыта реальной работы, мне не доверяли серьезные проекты, так, доработки.
Опыт. Ох, сын ошибок…
Нет, конечно, я чуть ли не всем соседям обновляла интерьеры. Разве не опыт?!
Это придирчивые клиенты, несмотря на некое соседское панибратство.
О, эти великолепные домохозяйки!
Мамы и жены!
Жили мы на улице дружно, и, да, в том самом достаточно респектабельном районе, где жены чаще всего занимаются обустройством быта или еще чем-нибудь этаким… хм… общественно-полезным. Всякие там выставки, фонды, соревнования, сборы пожертвований. Да, веселье через край. Я как-то никогда не видела себя в подобной роли. Слишком рутинно. С другой стороны, они молодцы, что развлекали себя как могли, пока их мужья зашибали капиталы и, скорее всего, это я поняла немного позже, проводили вечера с любовницами. Но, конечно, не мой па. Ну, вернее, очень на это надеюсь. Впрочем, я не могла допустить мысли, что его чувства к ма угасли.
Хотя… с возрастом ведь все меняются?
Ма стала строже, да. А отец, а вот тут вопрос, как по мне: он остался все также большим ребенком, в каждом облаке видящем уникальный замок, который срочно надо нарисовать. У нас с ним даже была целая серия альбомов: мы соревновались в оригинальности изображения облачных замков. Кажется, он проигрывал, но был рад этому как и любой родитель. И все же. Я помню моменты, когда ма была такой, какой он ее полюбил: вольной художницей с диким нравом, которая талантом и нахрапом выбила себе место в Школе искусств, где совершенно платно учился мой отец.
Чтобы было понятнее, какова была моя ма… надо немного рассказать об их с отцом знакомстве.
Папа встретил ее на выставке. И тогда даже не знал, что они учатся вместе.
Ма - мегаааа!!! Она тогда вовсю трепала авангардные компашки, была топом «гаражного» искусства, вращалась среди самых странных хиппи-панко художественных тусовок и при этом - тащила свои картины самым известным галереям с упорством хомяка, крутящего колесо. Это я к тому, что само собой, ма, одетую как настоящая девятиклассница, украденная ангелами Ада (никакого сравнения с моим «монашеским» образом, но яблоко от яблони…) не воспринимали всерьез.
Ма всегда была хрупкой и достаточно миниатюрной (я и братья комплекцией больше в отца: крупноваты, никакого изящества! Хотя, нет, Пол у нас в маму! Ну, это мы так считаем! И ржем над ним!). И это тоже делало ее в чужих глазах скорее «девчонкой», чем мастером.
Так вот, в те времена, ма одевалась в самые что ни на есть дранные джинсы и жестокие берцы, обнимавшие ее икры, как оковы умелого садиста, красила волосы исключительно в красный орандж (говорит, ей нравилась русалка Ариэль), уши были украшены сотней колец, а шея массивными цепями… а да, и майка с «fuck off» тоже не прибавляла ей образа художника, который может выставлять картины в хорошей галерее. Короче, легче выгнать за порог, чем смотреть - боль глаз (для тупых! Ма - идеал!).
Однако, ей повезло. Встретила такого же психа, как она сама говорила, и он решился выставить две ее картины. «Радужный пони с глазами Анны», где на черном фоне, который возможно увидеть только в аду (опять же со слов ма, она очень долго добивалась такого эффекта мокрого глубокого, будто дышащего мириадами дохлых сердец, черного глянца… мама уверяла нас, за бокалом вина, что если долго смотреть на этот черный - ты перемещался к черту на кулички (не исключаю, виной тому, могла быть травка, которую сия Не леди, покуривала).
Так вот. Посреди кляксы адской черноты сидел малюсенький радужный нежный пушистый пони с глазами еще чернее, чем АД (потому, может, я - Анна Додсон - А.Д.)… Ма очень хотела АД!
Папа разбавил - Алисией… Но вышло тоже жутко - ААД! Будто крик Мунка обрел голос и орет: «ААД!». Хм, это Я.
Вторая картина была более провокационная. Что уж. Сильно провокационная.
«Огненная»… хм… это был вид снизу на натурщицу. Обнаженную. Выпирающие кости таза, будто пики гор. Четкий треугольник промежности, окрашенный в лисий оранжевый, и ввысь в ломаных линиях, окаймленными только сосками груди до мягкого лица с голубыми глазами, обещающим жизнь и смерть, на лице с точеными скулами - тронь - порежешься, и совершенно красными волосами, будто закатное солнце, падающее за эти самые пики гор.
Может это и не очевидно... , но это был автопортрет.
Обе работы я видела, помимо фото, в частных коллекциях, которые иногда выставляются. Ма очень этим гордится. Хоть и делает вид, что это все ерунда, развлечение юных лет. Бесконечно все хотят заиметь и адского пони, и поиметь «бестию»…
Так вот. Мой па пришел на ту выставку и влюбился в радужного пони. Не-не, не в Огненную. Ту матч, так он говорит о ней.
Влюбился и захотел купить!
Однако, другой покупатель заломил непомерную выкупную цену. И па, как вы помните, хоть и парень из обеспеченной семьи, но, как часто это бывает, обеспеченной лишь видимостью обеспеченности, не мог позволить себе и четверти названной стоимости.
Моя ма была там, на выставке. В черном коротком платье на бретельках и ботинках на шнуровке до колен. Без бюстгальтера и с совершенно обнаженной спиной (ох, да, я усовершенствовала наряд девятиклассницы - помните? У меня была а-ля колоратка…на шее и запястьях - святой АД?)).
Па сказал, что эта спина ма, с выпирающими тонкими косточками, будто из них должны вырваться огромные крылья Гавриила, возвестив о спасении мира, сразу свела его с ума. Хм… а ма… Ма говорит, он глазел на ее грудь.
Само собой, в этот момент мы все фыркали, закатив от притворного стыда глаза (ну, эти разговоры само собой велись, когда нам всем троим детям Додсон было далеко за 16).
Так вот, мой отец понял, что она творец сего пони и ринулся молить продать картину ему.
Ма, опять же с ее слов, никогда не была дурочкой, которая может сделать небывалую скидку за красивые глаза и очаровательную улыбку. И блондинистый затылок!
Отцу картина не досталась.
Но, как вы поняли, он получил больше: самого создателя картины. Навечно. Пока смерть не разлучит их…
Правда, в дальнейшем, сколько ма не пыталась писать подобное, не выходило. «Не тот черный» - говорила она. «Все дело в том, что тогда я была сама, как черная дыра. А с вашим па стала радужным пони, а он, радужный, может писать только ванильные нежности».
А, черт! Снова я отвлеклась! Да, так вот переделка интерьеров в домах наших соседей…
Но знаете… что хотела сказать!
Я люблю АД внутри себя, но устала звать всех оценить его прелести…
А радужным пони стать никак не удается… кто готов сделать из АДа радугу? А? Увы.
Ага.
Интерьеры …
Страсть и вечная боль.
Вот бы рассказать …
Ах, да … работа …
Ой, мой первый заказ!!!
Сейчас расскажу, как дело было…
Летиция Моретти:
История семьи Моретти на Сицилии началась в первой половине девятнадцатого века, когда Неаполь даровал знатному роду земли на острове в тени величавой Этны. Аристократы с гербом розы в окружении тернового венца на зеленом фоне обосновались в Катании, где выстроили официальную резиденцию, окружив себя деятелями искусства. Вслед за плодородной землей, ее виноградниками, оливковыми и лимонными рощами, амбиции Моретти устремились в производства, протянувшиеся через все побережье от Мессины до Сиракуз. Шли годы, фамилия переживала королей, войны, землетрясения и извержения Этны, смену политического строя и исчезновение старой аристократии.
Когда мир, в котором фамилия и происхождение сами по себе обеспечивали человеку место в обществе, ушел, Моретти пришлось учиться быть владельцами капитала и представителями мафии. Рухнули остатки старого сословного порядка, однако клан уже обладал тем, что оказалось важнее титулов: недвижимостью, активами, связями и репутацией. Поэтому старый герб продолжал появляться на документах и семейных вещах, хотя юридически он уже не давал обладателям никаких привилегий.
После Второй мировой войны семья во главе с Винченцо Моретти окончательно вошла в новую Италию. Винченцо обладал редким деловым чутьем, умел видеть возможности там, где другие видели только риск, и прекрасно понимал правила сицилийского мира, в котором деньги, влияние и верность нередко значили больше официальных законов. Он был талантлив и в тех делах клана, о которых вслух предпочитали не говорить, ведь умел договариваться, умел ждать и, когда требовалось, умел быть жестким. Его смерть в возрасте пятидесяти пяти лет стала большим ударом для семьи.
Мария пережила своего талантливого мужа ненадолго, не в буквальном смысле, а будто бы внутренне. В первые месяцы еще пыталась жить привычной жизнью, принимала родственников, следила за фамильной резиденцией в Катании, интересовалась делами сыновей. Но постепенно в ней словно погасла та часть, которая прежде связывала ее с окружающим миром.
Главой семьи стал старший сын Винченцо и Марии – Антонио. С детства в нем видели продолжение отца: спокойный ум, природную хватку, способность быстро принимать решения. Антонио не просто унаследовал положение – он, казалось, был создан для него. В нужное время он женился по расчёту, создал собственную семью и постепенно все глубже входил в дела Моретти.
Его младший брат Стефано выбрал совершенно другой путь. Еще в юности он понял, что не хочет проводить всю жизнь в мире семейных разборок, договоренностей и постоянной настороженности. Стефано больше занимало искусство: живопись, литература, скульптура, старые здания и история Сицилии. Ему нравилось часами говорить о картинах или спорить о том, как должен выглядеть отреставрированный фасад старого дома. Жену себе он выбрал под стать, влюбившись в девушку из Мессины – Джулию Карузо, стремящуюся к спокойной жизни в своем родном городе на берегу лазурного моря, мечтающую об уютном доме и большой семье. Стефано купил для нее старое поместье, в которое после долгого и практически ювелирного ремонта они переехали с сыновьями Даниэле и Ремо.
Казалось, что Стефано подарил жене и детям почти обычную жизнь в стороне от Катании и незаконных дел клана, ведь старший брат успешно справлялся с фамильной властью. Однако ни одни Моретти мог уйти от себя, своей крови. Солнечным августовским днем произошла трагедия, оправиться от которой для клана не представлялось возможным: на Антонио и его семью было совершено покушение. Их расстреляли на частном пляже острова Липари.
Следствие не смогло установить виновных. Не нашлось ни человека, который взял бы на себя ответственность, ни доказательств, способных привести к заказчикам. Для официальных властей это осталось нераскрытым преступлением. Моретти виновными считали Антинарри, как единственный клан, с которым имели разногласия.
После смерти старшего брата Стефано пришлось отказаться от спокойной жизни в Мессине, снова втянуться в дела, от которых долгие годы сознательно держался подальше. Нехотя он принял ответственность за людей и вес власти главы мафиозного клана. Выбора не было, ведь он остался единственным живым наследником Винченцо Моретти, который мог защитить семью.
Джулия прекрасно знала, за какого человека выходила замуж, понимала, что означает фамилия Моретти, но никогда не думала, что однажды ее мужу придется стать главой всего клана. Женщину накрыла меланхолия, в которой она отказалась переезжать в резиденцию рода в Катании и устраивать приемы для членов клана в своем доме, с бесконечной тоской смотрела на сыновей Даниэле и Ремо. Ее любимым мальчикам предстояло нести фамилию в жестоком мире мафиозных кланов, поэтому следовало подготовить их, научить быть сильными.
Тогда Джулия решила, что всю свою любовь и нежность могла бы подарить дочери. Ей хотелось маленькую девочку, которую она представляла совершенно отчетливо: с темными волосами, в белом платье, с цветком в волосах. Они бы перебирали вместе семейные украшения, занимались ведением дома, ходили на выставки предметов искусства в музеи и гуляли по старым улицам Мессины.
Стефано сначала отказался. После рождения Ремо у Джулии появились проблемы с сердцем, поэтому врачи не советовали подвергать организм еще одной тяжелой нагрузке. К тому же Стефано слишком хорошо знал цену потерь. После смерти Антонио он уже однажды лишился спокойной жизни, которую строил вместе с Джулией. Он не хотел рисковать.
Однако Джулия не отступала, приводя все новые аргументы, чтобы, в конце концов, Стефано уступил. Так появилась на свет Летиция. Она родилась совершенно здоровой девочкой и принесла в дом редкое ощущение счастья, почти забытое после всех пережитых трагедий. Джулия не спускала дочь с рук и говорила, что теперь в их семье есть все: два сына и маленькая девочка. Однако врачи предупреждали о возможных проблемах с сердцем, ее здоровье быстро ухудшилось. Через два года после рождения Летиции Джулия умерла от сердечной недостаточности, развившейся вследствие перипартальной кардиомиопатии.
Летиции было всего два года. Она не запомнила мать. А для Даниэле и Ремо Джулия осталась матерью, которую они помнили по голосу, прикосновениям и семейным фотографиям. Для Стефано она навсегда стала любовью его жизни и одновременно человеком, чью смерть он в глубине души не мог перестать связывать с собственным решением уступить ее желанию.
Усилием воли Стефано Моретти сохранил внешнее спокойствие ради детей, ушел в дела клана. Земли продолжали приносить урожай, предприятия работали, в старом доме в Катании по-прежнему накрывали столы к семейным праздникам. Стефано старался приезжать к матери как можно чаще и с каждым разом замечал, как постепенно исчезала из его жизни еще одна женщина.
Мария не вынесла потери сына Антонио. Она не угасла в один день, просто стала чаще забывать что-то незначительное из событий последних дней. А дальше больше, начала путать даты, имена, разговоры. Иногда она спрашивала о сыне, которого уже не было в живых, и не понимала, почему никто не позовет его к ней. Память медленно становилась странной и избирательной. По прошествии нескольких лет Мария могла рассказывать о своем дорогом муже Винченцо, как о молодом, уверенном, смеющемся за семейным столом, но не могла узнать собственного внуков, подросшего Даниэле называя Антонио. Она все больше возвращалась в прошлое, в тот мир, где муж еще был жив, сыновья были детьми, а будущее казалось бесконечным.
К концу XX века клан Моретти пережил множество потерь, но все еще представлял собой сложную систему предприятий и недвижимости. В Катании оставался старый семейный дворец, окруженный памятью о прежних поколениях. В окрестностях города находились виноградники и сельскохозяйственные земли. В Мессине семья владела несколькими зданиями офисными, портом и судостроительной верфью, а также имела деловые интересы, связанные с торговлей.
Микеле Антинарри:
История семьи Антинарри начиналась задолго до того, как их фамилия заявила о себе в Палермо, стала известной и уважаемой для всей Сицилии и за ее пределами. В семейной версии начало всему положила земля, в официальной – торговля. В действительности же эти две вещи всегда были тесно связаны.
Нет никаких сведений о том, чтоб Антинарри принадлежали к сицилийской аристократии и имели привилегии. В начале XIX века они создали себя сами, упорным трудом став землевладельцами среднего достатка и управляющими чужими поместьями в окрестностях Палермо. Состояние Антинарри выросло в то время, когда вокруг города стремительно развивались цитрусовые сады. Лимоны и апельсины становились ценным экспортным товаром, а город превращался в важный торговый центр.
Первым действительно известным членом семьи был Джузеппе Антинарри. Он совсем не был человеком большой власти. Его истинная сила заключалась в другом: он прекрасно понимал людей, деньги и землю. Сначала Джузеппе управлял несколькими лимонными и яблочными садами аристократической семьи. Затем начал самостоятельно покупать небольшие участки. Позже стал посредником между владельцами садов, торговцами и перевозчиками.
Примерно в конце XIX века у Антинарри появился свой уникальный символ, изначально не являющийся мафиозным знаком. Семейная легенда рассказывала, что один из представителей Антинарри, все еще обитавших в сельской местности, во время конфликта за землю отказался отдавать свой яблоневый сад более могущественному соседу. А в ночь после ссоры в этом спорном саду произошло нападение на хозяина. Мужчина был ранен, но остался жив. На следующий день его нашли возле старой яблони. Вокруг ствола лежала змея, а рядом на земле – сорванное яблоко, зеленое с красным боком. Так яблоко стало символом того, что принадлежит семье, а змея – того, кто охраняет свое. Большая семья сплотилась, чтобы отстоять собственность, а позже внутри клана стали говорить, что яблоко – богатство, власть и наследние, змея – терпение, хитрость и возмездие. Ведь змея не нападает первой. Она ждет. Именно поэтому изображение яблока, обвитого темной змеей, стало особенно подходящим для Антинарри.
Фруктовый бизнес на Сицилии всегда требовал больших вложений и был крайне уязвим: сады нуждались в воде, хорошей погоде и удобрениях, рабочих, складах и постоянном контроле, а также в самом важном в неспокойные времена – в охране. Поэтому землевладельцы нанимали вооруженных людей, а посредники постепенно получали возможность контролировать не только безопасность, но и рабочую силу, сделки и доступ к рынку. Именно в этой среде Антинарри впервые приобрели влияние. Они не были основателями мафии и не называли себя преступниками. В самом начале пути их влияние выглядело гораздо прозаичнее. Антинарри знали, кто владеет землей, кто нанимает рабочих, кто отправляет товар в порт и кому нельзя переходить дорогу.
После объединения Италии семья начала переносить центр своих интересов из сельской местности непосредственно в Палермо. Это было очень разумное решение. Город быстро развивался. Здесь находились порт, банки, торговые дома, рынки, чиновники и политические связи. Палермо превращался в важный экономический центр западной Сицилии, а фруктовый экспорт приносил огромные деньги.
Старший сын Джузеппе, Витторио Антинарри, первым купил большой городской дом. Сначала это был обычный добротный каменный дом в два этажа недалеко от старого центра. Через несколько десятилетий его перестроили в семейную резиденцию, сделали более изысканным, достойным амбиций своих успешных в бизнесе владельцев. Витторио занимался не только фруктами, он строил склады в портовой части Палермо и занимался арендой недвижимости, кредитовал мелких землевладельцев, выступал посредником между предпринимателями и местными чиновниками. Семья научилась делать деньги не только на товаре, но и на связях.
К началу XX века Антинарри уже были известны как люди, к которым обращались, когда нужно было решить проблему. Иногда это удавалось сделать законным путем, иногда приходилось лавировать на тонкой грани между законом и преступлением, а иногда справиться с ситуацией получалось только через криминал.
Постепенно семья пришла к инвестированию в недвижимость, строительство, транспорт, сформировав важный принцип, которого придерживается до сих пор: «Нам нужно владеть тем, через что проходят деньги других людей». Это сделало Антинарри гораздо устойчивее многих других семей и помогло пережить мировые кризисы.
Маттео Антинарри родился в мире, где семья уже была богатой и влиятельной. Он получил хорошее образование и с ранних лет понимал, что будущее семьи находится не только в криминальном влиянии. Маттео хотел власти другого типа. Он стремился добиться того, чтобы фамилия Антинарри звучала не только в закрытых кабинетах Палермо, но и в Риме, поэтому начал заниматься политикой. Его конечная цель – место в Сенате Италии. При всем этом Маттео прекрасно понимал фундаментальное противоречие: чем ближе подходишь к официальной власти, тем сильнее приходится создавать образ респектабельного предпринимателя.
Женщина, в которую он влюбился, Клаудия, происходила из совершенно обычной семьи. Ее отец работал преподавателем, мать занималась домом. У них не было титулов, больших земель, фамильного состояния. Клаудия получила образование и стала учительницей в сельской школе, обучая детей итальянскому языку и литературе. Ее встреча с Маттео стала для семьи почти катастрофой. Родители не только знали фамилию Антинарри. Они знали, чем именно занимается семья. И прекрасно понимали, что за красивыми костюмами и дорогими автомобилями скрывается совсем другой мир. Родители не дали своего благословения, но Клаудия все равно вышла замуж за Маттео. После свадьбы она перестала работать учительницей потому, что жизнь семьи стала несовместима с обычной школьной жизнью. Однако она все равно отличалась от большинства женщин своего круга. Именно Клаудия настояла на том, чтобы Микеле получил серьезное образование в Риме. Она не хотела, чтобы ее сын вырос человеком, который умеет только приказывать.
Много раз Клаудия пыталась наладить отношения с родителями, хотела объяснить им, что счастлива с Маттео, познакомить со своими сыновьями Витторио и Микеле. Определенного потепления достичь все же удалось, но, к сожалению, только после смерти отца Клаудии, когда ее мать сама согласилась принять внуков.
Вито с детства считался наследником Антинарри. Его воспитывали с пониманием того, что однажды станет главой семьи. Учили бизнесу, переговорам, политике и внутренним правилам клана. Он был более жестким, чем младший брат.
Микеле, младший сын Антинарри, получил высшее образование в Риме, где привык к другому миру: университеты, музеи, рестораны, выставки, европейская культура. Однако после ранения Вито ситуация изменилась. Микеле оказался тем, кому пришлось занять место старшего брата. Воспитать в себе недюжинную рассудительность и хладнокровность, умение принимать жесткие решения и контролировать действия других, чтобы просчитывать шаги влиятельных врагов. Передача власти в клане Антинарри от старшего сына к младшему - стала одним из главных переломов в истории семьи.
Клан Антинарри довольно многочисленный. Среди ближайших родственников и кузенов семьи есть разные люди: владельцы сети ресторанов и строительных фирм, адвокаты, представители сельского хозяйства, все еще продолжающие традицию яблоневых и лимонных садов. На свадьбах, похоронах и больших семейных праздниках все оказываются за одним столом. Именно так Антинарри сохраняют ощущение клана. Не потому, что все родственники одинаковы, а потому, что у них есть общая история.
К концу ХХ века Антинарри – это уже не просто мафиозная семья. Это практически закрытая экономическая система, опутывающая большую часть острова и стремящаяся за его пределы. Дон Маттео готов сделать следующий шаг и превратить влияние семьи в официальную политическую власть. Именно поэтому он особенно внимательно следит за репутацией.
Для него Микеле не просто младший сын. Это человек, который должен продолжить фамилию, если Вито не сможет этого сделать. А для самого Микеле фамилия Антинарри означает гораздо больше, чем бизнес. Это дом его отца, голос матери, тень старшего брата и призрак погибшего кузена. И семейный герб над дверью, то самое яблоко, вокруг которого свернулась змея. С детства Микеле знает смысл этого знака. Яблоко нельзя отдавать. Змея должна терпеливо ждать. А главное правило Антинарри звучит совсем просто: «Семья помнит всё».