Ганзель Краус:
Вторая неделя Маски завершается! А следовательно, встречайте Маску номер четырнадцать!
В тени древних деревьев, где солнечные лучи играют с листьями, словно с хрустальными бусинами, бестелесная тень лесной феи скользит по своим владениям. Она невидима человеческому взору — легка, как утренний туман, прозрачна, как дыхание ветра. Ступая по ветвям, земле и мягкой, как пух, траве, она общается с духами леса — перешептывается с ними на языке шелеста листьев и журчания ручьев.
Она – эхо леса, его тихая песнь. В её платье вплетены лепестки диких роз и тончайшая паутина, сотканная лунным светом. Летний ветерок играет с нарядом, и лепестки порхают вокруг нее, словно крылья бабочек. Она летает, кружится, вдыхая аромат молодых листьев и трав.
— Как прекрасен этот день, — тихо говорит она, улыбаясь невидимому миру. — Здесь, среди духов леса и шепота ветра, я дома.
Человеческий мир — далек и чужд ей. Он не манит ее, не будоражит сердце. Но вот уже давно в ее лесных владениях появляется один странный человек. Не молодой, но с детской верой в чудеса. Каждый раз она наблюдает, как он, оглядываясь, подходит к старому дуплу и оставляет там небольшие дары для нее: сладости и записки, исписанные мелким почерком.
В этих посланиях нет корысти и жадности.
— «Пусть фея видит прекрасные сны», — читает она одну из записок, улыбаясь. — «Пусть у нее будет солнечный день и хорошее настроение».
Его простые, искренние слова трогают её бестелесное сердце.
– Странный он, – бормочет она, прислушиваясь к звукам леса. – Почему он просит для меня, а не для себя? Чего он хочет взамен?
И каждый вечер, когда тени удлиняются, а солнечный свет становится мягче, фея спускается с кроны старого дуба к огромному дуплу, где ее снова ждут сладости и записки — маленькие просьбы, завернутые в яркие конфетные обертки.
Но сегодня что-то другое. Она осторожно засовывает руку в дупло и вытаскивает шоколадный орех, обернутый в золотистую бумажку с запиской внутри. Разворачивает и читает:
«Пусть фея станет человеком на один лунный цикл. Познает мир людей, их чувства и плоть. Это мой дар и моя просьба».
Фея замирает. Сердце ее — если можно так назвать невесомую сущность — наполняется тревогой.
Слова обжигают, словно пламя. Стать человеком — ощутить боль, радость, голод? Немыслимо, почти кощунственно. Такое сильное колдовство возможно лишь как ответ на его просьбу. Но это ее шанс — пропуск в другой мир.
– Чего он хочет на самом деле? – шепчет она в пустоту. – Зачем ему это?
Она взмывает высоко в небо, где горизонт пылает последними лучами заходящего солнца. Ветер развевает её наряд из цветочных лепестков, словно пытаясь унести подальше от этого места.
– Стать человеком… – эхом отзывается она. – Зачем? Чтобы узнать, что такое боль? Страх? Разочарование? Я и так чувствую боль этого леса, страх загнанных зверей, разочарование умирающих деревьев. Что нового я узнаю в мире людей?
Но любопытство оказывается сильнее страха. Желание прикоснуться к этому миру, ощутить его тепло и холод, перевешивает все сомнения.
– Один лунный цикл, – решает она. – Всего лишь один. Если это его истинное желание, я должна его исполнить.
Она возвращается к дуплу, сжимая записку с шоколадным орехом, и шепчет заклинание. Слова древнего языка срываются с её губ, сплетаясь в тонкую нить волшебства. Земля под дубом дрожит, а воздух наполняется золотистым светом.
Когда свет рассеивается, на месте феи стоит девушка. Её кожа бледна, волосы – окрашены в цвет осенней листвы, а глаза – полны изумрудного огня. Она прекрасна, как лесная нимфа, сошедшая со страниц старинной сказки, но в её взгляде читается тревога.
Она делает неуверенный шаг, ощущая под ногами твердую землю. Чувство оказывается странным, новым, непривычным.
– Я – человек, – шепчет она, касаясь своей щеки. – Я – человек…
В этот момент из-за деревьев выходит старик. Он улыбается тепло и печально, но его взгляд напряжен и цепок. Вся одежда увешана защитными амулетами и оберегами, которые тихо звенят при каждом движении.
– Я знал, что ты придёшь, – говорит он тихо. Его голос звучит зловеще, как шепот ветра в ночной тишине.
Девушка вздрагивает.
– Кто вы? – спрашивает она. – Почему вы хотели, чтобы я стала человеком?
Пожилой мужчина подходит ближе и протягивает руку.
– Я – твой отец, – отвечает он. – Я ждал тебя всю свою жизнь. Твоя мать была феей. Она пропала много лет назад, оставив меня одного с младенцем на руках. Я отдал тебя лесу, чтобы ты была в безопасности. Теперь я знаю, что ты готова. Пришло время вернуться домой, к людям.
В глазах феи, ставшей человеком, мелькают ужас и недоверие.
"В самом ли деле ты мой отец?" – думает она, сомневаясь. Но протягивает ладонь и впервые чувствует тепло чужой руки.
Будущее не страшит ее. Даже став человеком, она навсегда останется частью леса — его силой, тайной, светом и тенью.
Она узнает, кто и зачем призвал ее в мир людей. Лунный цикл только начинается — и путь домой тоже.
Ганзель Краус:
Начинаем третью неделю Маски бодро! Срочно читаем Маску номер пятнадцать!
Персия, IX век
История дыханием ветра пишется на склонах барханов пустыни Деште-Лут. Среди ее бескрайних песков, словно бирюза и россыпь изумрудов в золотой оправе, оазис – водоем и роща финиковых пальм. Они даруют жизнь городу Сафирану – перекрестку одиноких путников и верблюжьих караванов Шелкового пути, где меняются судьбы и заключаются договоры с древними духами огня.
Ифриты, как молвит народ в здешних краях, некогда были служителями зороастрийских храмов, поддерживали в них вечное пламя, но предали веру предков. Позволили разграбить святилища пришлым арабам, которые посулили золото, но обманули их и убили. Огонь наказал служителей, превратил в бессмертных духов и привязал к золотым лампам за жадность. Теперь эти неприкаянные существа бродят по свету, искушают людей и поглощают корыстные сердца. Об одном из них, Рахшаре, и о его встрече с Мэйлин, ставшей причиной золотого дождя, я вам расскажу.
Под раскаленным, как расплавленная медь, небом тяжелой поступью бредет цепочка вьючных животных с товарами из зеленых восточных земель. Их Шелковый путь тонет в золоченых песках и дюнах Деште-Лут. Погонщики держат путь в город Сафиран, с тревогой поглядывают на красное, будто кровь, закатное солнце и подгоняют верблюдов. Дурной знак вызывает беспокойство, а сумерки меж тем все больше сгущаются по мере того, как последние косые лучи уступают сиянию холодных звезд.
Где-то впереди стражи Сафирана закрывают городские ворота, и в пустыню врывается ночь, заполняя ее шумом, шорохами и далеким воем голодных хищников. Стая шакалов появляется, словно из ниоткуда, приближается быстро. Дикие звери скалятся и рычат, бросаются на людей и верблюдов, требуя самого слабого в качестве дани.
- Отдайте им мальчишку, - приказывает купец своим слугам.
- Нет, пожалуйста, не делайте этого! – в ужасе кричит малышка Мэйлин и крепко прижимает к себе младшего брата, но его безжалостно вырывают из ее объятий.
Никто не слушает тощую девчонку, вместе с братом попавшую в плен кочевников на границе империи Тан, перепродаваемую несколько раз за пригоршню мелких серебряных монет, как вещь. Мэйлин отталкивают с такой силой, что она падает на горячий еще от солнечных прикосновений песок и ударяется головой о что-то твердое. Все плывет перед глазами, проваливается беспросветную в темноту, а когда девочка вновь приходит в себя, то слышит лишь мольбы брата, которого окружают шакалы.
Мэйлин инстинктивно хватает тот гладких камень, чтобы запустить в одного из клацающих острыми зубами хищников – и пустынная ночь цвета индиго озаряется золотым сиянием. Оказывается, пересыпающиеся пески Деште-Лут хранят, словно проклятую реликвию, старинную масляную лампу с тонким длинным носиком и широкой ручкой. Свет ее такой яркий, искрящийся, что слепит, словно смотришь на миниатюрное солнце.
Вдруг пространство начинает струиться полупрозрачной вуалью. Сначала – тонкой дымкой, потом плотнее, будто огненная завеса, вбирающая в себя частицы песка и закручивающаяся в спираль. Она вихрем поднимается до самых небес и рассыпается, оставив рядом с Мэйлин человека в традиционном арабском костюме и неестественным пламенем в прорезях глаз.
- Шайтан! Бежим!
- Я, Рахшар, дух лампы, и я исполню три твоих желания, девочка, - его голос напоминает шелест песка, а протянутая рука кажется маленькой рабыне благословением девяти небес.
- Сестрица, спаси! – она слышит оглушающий истошным отчаяньем крик младшего брата, в которого впиваются шакалы. – Мэйлин!
- Пожалуйста, отгоните хищников от братика и залечите его раны, - шепчет она свою первую просьбу бессилия.
Ифрит кивает, принимая приказ повелительницы, и растворяется огненным штормом, в котором теряется абсолютно все: дорожные костюмы купцов из хлопка и шерсти, нагруженные ценностями с востока верблюды, чернильное небо и земная твердь. Дикие звери скалятся, боятся проклятого духа не меньше, чем разбегающиеся в ужасе люди, поэтому отступают назад и сбиваются вместе, попадая в окружение высокой пламенной стены. Но глаз своих цвета охры с жертвы не сводят, наблюдают за тем, как золотое сияние исцеляет измученного мальчика.
- Второе желание? – Рахшар снова оказывается рядом с Мэйлин.
- Сделайте так, чтобы эти люди никогда больше не покупали детей из Тан.
Неистовая буря духа продолжается. Ифрит на кураже стихийной пляски одного за другим настигает путников из каравана, отточенным взмахом острого кинжала в форме полумесяца перерезая горло. Будто кровь пускает каждый день, превратив в обыденность этот страшную церемониальную казнь, что леденит душу юной Мэйлин. Не этой тьмой наполнены мысли и чувства познавшей за свою короткую жизнь много горя, не о жестокой смерти арабских купцов сокровенные мечты.
- Третье желание? – склоняется над девочкой, все еще распростертой на песке в грязных лохмотьях.
- Нет, вы монстр, - она, всем тельцем дрожа от страха, непреклонно качает головой и пытается отползти дальше от чудовищного духа из лампы.
- Гадкая девчонка, - его рот кривится, в глазах тлеют зловещие угли. – Я заставлю тебя.
Стена танцующего вокруг шакалов пламени опадает, позволяя зверям выбраться из ловушки на свободу и опять броситься на добычу. Однако мальчик их более не интересует, его раны залечены спасительной магией, а ссадина на затылке Мэйлин все еще кровоточит. Темно-алая струйка теплая стекает на хрупкую шею и впитывается в ткань воротника, дразня инстинкты голодных хищников.
- Желай избавления, пока они не загрызли тебя насмерть, - грозно требует Рахшар, спуская на Мэйлин шакалов. – Желай.
- Накажите нас, себя и меня, за эти убийства. Это будет справедливо, - последнее, что произносит девочка, пока ифрит не перестает слышать стук ее сердца.
Для ифритов, сотканных из пламени, что навечно их личный джаханнам, ход времени иной. Много лун Рахшар скитается по Деште-Лут, солончакам пересохших слез неба, обветренным каменным пустошам и пересыпающимся дюнам. Провожает караваны верблюдов, раскачивающих тяжелую поклажу, изделия искусных мастеров, пряности и жемчуга, что текут через пески в оазис. В Сафиране купцы останавливаются на ночлег у журчащих под землей колодцев, пополняют запасы лепешками с тмином и вареными в сахаре финиками. Их собирает, варит и продает Мэйлин. Бескрылой птицей, с тоской провожающей путников на восток в империю Тан, живет она в Сафиране уже давно.
- Так девчонка не умерла, - заключает Рахшар, когда с лампой в руках бродит по шумному базару в поисках новой жертвы алчности.
Невозможно не узнать эти темные раскосые глаза, каких не встретишь у местных жителей, на лице и руках шрамы после встречи с шакалами. Только о той пронизанной магическими чарами ночи она ничего не помнит, что доверительно за сбором фиников рассказывает страннику, коим представляется дух. Мэйлин помнит лишь о том, как вывезли из Тан их с маленьким братом, пропавшим в песчаной буре, а потом ее едва живую нашла семья из Сафирана, дала приют и работу.
Несколько дней Рахшар зорким соколом следит за ней. Девушка трудится от рассвета и до заката, а вечерами помогает убогим оборванцам, обездоленным старикам и детям. Мэйлин все так же бескорыстна и открыта, как в детстве, говорит новому другу о своей заветной мечте – накопить денег, чтобы купить верблюда, напять проводника и отправиться на родину, в далекую империю Тан. Грезы и упорство трогают тлеющее углями сердце ифрита, могущества которому достаточно для сотворения золота. Однако тем же вечером на рынке животных ее грабят разбойники.
- Я не заработала этих денег, - говорит Мэйлин, философски объясняя произошедшее несчастье.
Тогда узник проклятия обещает накопить столько сил, чтобы ослабить связь с ненавистной лампой и самому провожатым пуститься в путешествие через иссушенные такыры, горные перевалы и пропасти, степи высоких трав и леса. Рахшар чувствует, что скрытая от взора за вздыбленными каменными хребтами империя Тан примет их в свои объятия со всей щедростью цветущих персиковых долин, станет уютным домом для двух измученных душ.
- Мэйлин, я приду за тобой, - клянется собственным пылким сердцем ифрит, прощаясь, – и в следующую встречу зови меня по имени – Рахшаром.
Дни продолжают свой бег. Вечерами торговцы въезжают в Сафиран и раскладывают тюки: шуршат ярко окрашенные шелка, специи ароматами поднимаются в воздух, металл тихо звенит. Здесь не торопятся, ведь звездная ночь дана для отдыха, сытной похлебки на баранине и сказаний о местах, где не растут пальмы и не поют цикады. А утром, с первым лучом пробуждающегося солнца Шелковый путь зовет – город отпускает караваны в путь.
На базаре, где Мэйлин продает финики, появляется пришлый богач. Ползут змеями слухи, что дом его полон несметных сокровищ из разных стран мира: драгоценных камней всех цветов радуги и украшений из золота, сокрытых в ларцах под замками. Он, гуляя между фруктовых рядом со свитой слуг, замечает Мэйлин.
- Помнишь меня? – ей голос знаком даже годы спустя, так звенит, словно монеты в поясном кошельке, речь торговца, купившего детей из Тан. – Я тот бедняк, которого у городских стен ты угостила сладкими финиками. Теперь я дам тебе все богатства мира, какие только захочешь. Что скажешь?
- Мне не нужно ничего, что я не заработала своим трудом. Я скоро уезжаю на родину, - вежливо, со смущением произносит она и качает головой, отказываясь от даров. Мэйлин не таит на него зла за то, что пески Деште-Лут уносят в прошлое.
Девушка собирает пустые корзины из-под фруктов и уходит с площади, направляясь в свою ветхую лачугу. А богач смотрит вслед и сжимает руки в кулаки от злости. После отказа изуродованной шрамами нищенки посреди многолюдной торговой улицы, жители Сафирана смеются над ним, что приводит в неистовое бешенство.
- Ифрит, у меня есть второе желание, - крик его вызывает духа. – Убей всех, кто смотрит на меня свысока. Пусть умрут в муках.
Приказ ядом слетает с уст владельца лампы, и пеструю площадь затапливает хаос, крики боли и стоны. Потоки крови толчками текут из оставленных острой изогнутой саблей ран, собираются в ручьи и не находят покоя, не имея возможности впитаться в известняковые плиты. Огненный дух не может противиться древнему проклятию, хоть и ненавистен сам себе все сильнее с каждой отнятой жизнью.
- Выполнено, - сквозь зубы рычит ифрит. – Третье желание?
- Я понял, что не все можно купить, так пусть же отказавшая мне девка попадет в полное мое подчинение и будет рядом до конца своей никчемной жизни.
- Повинуюсь, - он творит магию, что ведет на городскую площадь бескорыстную душу, не склонившуюся за все золото мира, и оборачивается, чтобы увидеть, какая же она. – Мэйлин?
- Рахшар?
Взгляды встречаются, как два соловья, заливистое пение которых не предназначено никому иному и понятно только им двоим. Она все в том же старом, вытертом местами платье с корзиной из плетеной лозы, куда собирает финики. И он, волей священного огня наказанный и себе не принадлежащий ифрит, отнявший жизни у жителей Сафирана рассекающими плоть ударами сабли. Их кровь алеет на одежде и загорелом лице.
- Как тогда в пустыне, - в ужасе вспоминает она давнюю дикую ночь.
Сабля падает из ослабевшей руки ифрита и с гулким звоном стальной клинок ударяется о плиты у ног. Он тысячу раз проклят и наказан не только священным пламенем зороастрийского храма, которому позволил пасть, но и девочкой, назвавшей монстром и загадавшей последним желанием справедливость для обоих. Теперь они связаны, но совсем не так, как Рахшар позволил себе мечтать.
- Нет, Мэйлин, нет. Пожалуйста, позволь мне все объяснить тебе.
Пламенный жар чувствует она, когда дух приближается медленно, стараясь не испугать трепетной птицей колотящееся сердце. Поднимает осторожно руку, чтобы впервые разрешить себе дерзость – дотронуться до щеки, тех самых рваных шрамов, оставленных острыми зубами шакалов, напущенных его волей. Однако пальцы лишь касаются воздуха, потому что Мэйлин отстраняется, избегая контакта с чужой кровью на руках ифрита.
- Не надо, Рахшар, не делай этого, - ее голос ломает что-то живое внутри него.
- Ты вызвал ее для себя? – беснуется купец, подхватив окровавленную саблю и бросаясь на Мэйлин. – Так пусть же эта девка не достанется никому.
Сталь входит в девичью плоть, словно нож в масло, мягко и глубоко ныряя между ребрами, разрывая артерии и внутренние органы грудной клетки. Вдох застревает в горле Мэйлин, что, пошатнувшись, падает в руки ифрита и в его объятиях оседает на плиты. Выдох из легких рвется кашлем и струйкой крови в уголке губ, которую Рахшар вытирает. Он баюкает девушку в своих руках и просит держаться за жизнь, но все уговоры тщетны. Мэйлин не слушает, словно наказывая тем, как стремительно свет ее души угасает, растворяется в потоках ветра над Деште-Лут.
- Не сдавайся, пожалуйста, не оставляй меня, - шепчет Рахшар и призывает лампу, озаряющую городскую площадь своим сиянием. – Слушайте все, я ифрит, дух лампы, и исполню три ваших желания. Пусть кто-нибудь своей волей попросит спасти эту девушку, умоляю вас.
- Я хочу стать самым богатым человеком в городе, - смельчак берет лампу в руки, и магия создает перед ним гору золота.
- Дай мне больше золота, - вторит другой голос.
Мэйлин утихает в его руках, переполняя безнадежностью тяжелой, плотной, плавящей огненное нутро. Ифрит прижимает ее бездыханное хрупкое тело к своей груди и в своем всепоглощающем горе, выплевывает слова проклятий, призывая все силы джаханнама в услужение.
- Золото! Золото! – раздается со всех сторон.
Над Сафираном небо меняет цвет, становясь густым, как закат, но без солнца, и с оглушающим громыханием разрывается. Первые капли падают на крыши и плиты площади, блеском своим привлекая внимание людей. Это золото чистое, теплое, желанное, что вытеснят из душ все, оставляя только ненасытную алчность, жажду богатства.
Дождь усиливается, отчего жидкое золото течет по узким улицам и заполняет дворы, проникает через щели в жилища и тушит огонь в очагах. Тяжелые капли рвут тканевые навесы, заливают окна и ломают стены, запечатывая прекрасный белокаменный Сафиран и его захлебывающихся обретенным богатством жителей. Беспечная радость сменяется криками страха, но уже слишком поздно, образовавшийся курган становится их могилой.
Рахшар выжигает в золоте углубление и осторожно укладывает туда Мэйлин, словно на ложе. Укрывает тенью своего погребального, траурного пламени, чтобы ничего не тревожило ее покой во веки веков.
С тех пор путники говорят, что, заплутав в бескрайних песках Деште-Лут, вдруг можно увидеть мираж – сияющую вдалеке верхушку холма. Никто не осмеливается брать оттуда ни крупицы, ведь золото это вовсе не богатство – оно проклятая любовь.
Ганзель Краус:
Маска номер шестнадцать уже ждет вас, дамы и господа!
Кромешник появился в Энске практически незаметно. Его не привёз поезд, не выбросило из тумана, не занесло ветром. Просто однажды в городе стало на полтона темнее, тени начали задерживаться чуть дольше, чем им положено, а воздух по вечерам начал казаться гуще, и в этой густоте появилось ощущение будто за городом теперь кто-то наблюдает.
Дом он выбрал сразу. Старый особняк на краю Верхней набережной, слишком красивый, чтобы быть жилым, и слишком запущенный, чтобы его кто-то любил. Мраморная лестница, окна в пол, лепнина с ангелами, у которых давно стерлись лица. Он вошёл и дом послушно принял нового хозяина — доски перестали скрипеть, стены выпрямились, в камине снова появился огонь, в зеркалах задержались отражения, иногда чуть запаздывая, словно проверяя, стоит ли возвращаться. По утрам он выходил на балкон с чашкой чёрного кофе, смотрел на Энск и улыбался так, будто город был не местом, а идеей.
- Здесь будет интересно, - говорил он тихо, и город, сам того не понимая, соглашался.
Только лишь появившись в городе, Кромешник уже знал, что Энск наполнен не только людьми. Под камнем, под фасадами, в полях и даже на побережье, в каждом закоулке, в зазорах между домами город дышал магией — старой, неровной, сильной и упрямо живой. Она не сияла и не искрилась, не заявляла о себе громко, она текла, как подземная вода, подтачивая реальность изнутри. Он ощущал её в сумерках, когда воздух вдруг становился гуще, будто насыщался чем-то лишним, в дрожании фонарного света, в том, как иногда шаги звучали не там, где должны были, в том, как домашние животные смотрели в пустоту с таким вниманием, будто видели больше, чем позволено. Энск был городом, где Сказка затаилась. Она пряталась в привычках, в странных совпадениях, в слишком точных снах. В людях, которые сами не знали, из каких историй они вышли, но продолжали жить по их законам. Магия здесь не была системой — она была дыханием.
Кромешник чувствовал к ней не восторг, вовсе нет. Это был… аппетит.
Эта магия была дикой, рассеянной, неконтролируемой. Она не подчинялась никому и потому тратилась впустую: на случайные удачи, на бессмысленные чудеса, на сны, которые никто не помнил. Его раздражала эта неэффективность. В каждом таком всплеске он видел ресурс, который можно собрать, направить, заставить работать.
Первые недели он почти не действовал, только смотрел и слушал, как город говорил с ним через сны. Сны — лучший архив. Во сне люди не лгут, не притворяются и не держат оборону. Там они показывают трещины, страхи, привычные маршруты бегства. Кромешник изучал город медленно, как читают книгу без оглавления. Он узнавал, кто из какой сказки, но важнее — какой страх пережил дальше собственной истории. Не торопился. Настоящее подчинение начинается не с ужаса, а с привыкания.
Он не насылал кошмары сразу. Сначала — намёки: повторяющиеся образы, ощущение чужого присутствия, сны, где важное ускользает на последней секунде. Люди просыпались с тревогой без причины, списывали всё на погоду, усталость, новости. Энск учился жить с лёгким беспокойством, и это было необходимо. Кромешник не ломал жителей сразу, для начала он просто разбалтывал крепления.
Сны становились чуть длиннее, чуть вязче. В них появлялись коридоры без выхода, знакомые улицы с лишним поворотом, лица, которые невозможно вспомнить после пробуждения. Люди просыпались с ощущением, будто ночь что-то у них забрала, но не могли понять что именно.
Потом Кромешник начал соединять сны. Он делал это тонко, почти нежно. Один и тот же образ появлялся у разных людей — силуэт в тумане, знакомый голос, фраза, сказанная будто бы лично им. Во сне кто-то казался опасным, холодным, способным предать и проснувшись, человек не помнил сюжет, но помнил чувство. Этого хватало. Один выходил из сна с виной, другой — с уверенностью, что его предали. Люди никогда не обсуждали это вслух, но наяву начинали ждать худшего. Случайные слова резали слух, паузы становились обвинениями, забытые мелочи — доказательствами. Кромешник не создавал конфликтов. Он создавал ожидание конфликта, а реальность охотно подстраивалась.
Когда он начал насылать настоящие кошмары, город был готов.
Это были сны без выхода. Сны, где человек встречался с собой — искажённым, знающим все слабости. Там страх не нападал. Он объяснял, показывал, почему сопротивление бессмысленно. Люди проигрывали не потому, что были слабы, а потому что страх был слишком убедителен. Кромешник чувствовал, почти физически, как город постепенно меняет форму. Как его ночи становятся глубже, гуще, тяжелее. Как Энск начинает дышать иначе — медленно, осторожно, будто боится разбудить что-то внутри себя. Ему не нужно было действовать открыто, потому что город сам начинал подстраиваться. Сам искал порядок, сам тянулся к тому, кто мог сделать ночи тише, а сны — предсказуемыми. Люди спали. И пока они спали, город уже принадлежал Кромешнику.
А вместе с ним и вся его магия.
Иногда Кромешник ловил себя на редком, почти забытом ощущении — уважении. Энск сопротивлялся ему. Магия не сдавалась сразу, она пробовала вырываться: в странных совпадениях, в неожиданной доброте, в снах, где страх вдруг рассыпался. Но каждый раз он был рядом, чтобы придать этим всплескам нужное направление. Ему не нужна была просто пресловутая власть над городом. Он хотел стать узлом — точкой, в которой магия перестаёт быть фоном и становится смыслом. Сосредоточением её, сосудом, способным вобрать эту невероятную силу. Единственным сном, через который Энск будет дышать — медленно, покорно, по заданному ритму.
Стоя ночью у окна, Кромешник ощущал, как город отвечает ему, как магия, ещё недавно рассеянная, дикая, ускользающая, теперь медленно тянется вверх — к его дому, к его снам, к его воле. Она шла неохотно, сопротивляясь, но шла. Потому что страх всегда сильнее свободы, а порядок убедительнее хаоса.
Он ещё не называл это победой. Победа — это конец. А Кромешник всегда мыслил дальше.
О границе, которую в Энске предпочитали не замечать, он знал давно. Не физической, не видимой, но ощутимой: там, где законы реальности становятся мягче, где сказка больше не прячется и не извиняется за своё существование. Настоящий Волшебный мир. Мир, где магия не просачивается случайно, а течёт свободно, густо, насыщенно, как воздух после грозы. Там не нужно было выманивать её страхом, потому что она была повсюду.
Именно туда Кромешник хотел попасть. Не как гость, не как исследователь, а как центр тяжести. Он понимал: пока магия принадлежит всем — она не принадлежит никому. Пока свободна — она неуправляема. А значит, несовершенна. Его раздражала эта расточительность. Он хотел собрать её. Поглотить. Заставить служить. Он знал, чем заканчивается свобода магии. Когда-то он уже был частью мира, где она текла без берегов — щедрая, вседозволенная, уверенная. Там магию называли даром и оправдывали ею всё: ошибки, жестокость, случайные жертвы. Там верили, что если сила свободна, значит она справедлива.
Он видел, как тот мир распадается не от войны и не от тьмы, а от избыточности. Когда чудо перестаёт быть исключением, оно перестаёт быть ценностью. Когда магия принадлежит всем, за последствия не отвечает никто. Заклинания, брошенные впопыхах, становились приговорами. Исполненные желания оборачивались медленным, мучительным распадом. Сказка не рушилась сразу, она гнила изнутри, прикрываясь светом.
Кромешник выжил. Не потому, что был сильнее, а потому что оказался внимательнее. Он запомнил главное: магия без структуры всегда пожирает своих носителей. Она не зло, но она безразлична. А безразличие опаснее любой жестокости.
С тех пор свобода вызывала у него раздражение. Он не хотел повторения. Не хотел мира, который снова утонет в собственной щедрости. Магия должна была дышать, да, но дыхание без ритма превращается в удушье.
Энск был лишь тренировкой. Маленьким, удобным городом, где можно было отточить технику: как магия реагирует на страх, как подчиняется структуре, как привязывается к снам. Он учился быть вместилищем, проверял пределы, расширял их ночь за ночью. Когда город окончательно выдохнет — вдох он сделает уже по его правилам.
А затем, напитавшись этой магией до краёв, Кромешник сделает шаг в Застенье.
Туда, где миры ещё думают, что они свободны. Туда, где волшебство ещё не знает, что у него может быть хозяин. И тогда подчинение одного города окажется лишь прологом.
Потому что Кромешник не мечтал править миром. Он жаждал переписать саму природу магии — так, чтобы отныне она дышала только через него.
И Мироздание, ещё не зная этого, уже начало видеть тревожные сны.
Ганзель Краус:
Маска номер семнадцать скрасит эту среду! Мою уж точно
Я не собиралась задерживаться в этом городе надолго. Если на то пошло, оказалась в Энске я совершенно случайно и привели меня туда отнюдь не радостные события.
Когда открываешь свой бизнес - всегда есть риск прогореть. Вот так и случилось с вашей покорной слугой - дело не выгорело, чтобы вернуть кредит банку, пришлось даже продать жилье и я оказалась без средств и в раздумьях о дальнейшей судьбе. Поэтому новость о неожиданно свалившемся наследстве посчитала поистине знаком свыше.
Отца своего я не помню совершенно, он бросил нас с мамой, когда мне едва исполнилось пять лет. Алиментов в принципе никогда не платил, и насколько я знала, довольно быстро перешел из просто пьющего человека в разряд профессионалов. Год назад он умер и мне пришлось организовывать похороны. И вот тогда выяснилось, что у отца имелась какая-то недвижимость. Оказывается, дом ему отошел от дальней тетки, которая умерла очень давно, сам-то папа никогда в Энске не бывал. Может, и не знал о таком своем счастье, а то давно бы пропил. Тем не менее, дом теперь принадлежал мне. И я приехала в Энск с твердым намерением - продать его как можно скорее, чтобы поправить собственное финансовое положение.
Унаследованный коттедж меня поначалу приятно удивил. Со стороны и не сказать, что он пустовал почти всю мою жизнь. Двухэтажный дом, будто бы вышедший прямо из сказок братьев Гримм. Фасад украшен яркими деревянными балками, а стены покрыты нежной глазированной штукатуркой пастельных оттенков: светло-желтого, розового и кремово-белого цветов, словно свежеиспеченное печенье с сахарной глазурью. Маленькие круглые окна, увенчанные затейливыми узорами деревянных наличников, создающие впечатление пряничных украшений. Да еще и гирлянды обрамляют все его пространство. Такой дом у меня должны с руками и ногами оторвать.
Внутри же, как оказалось, картина не столь радужная. Обстановка там резко контрастировала с внешним видом коттеджа. Я бы даже сказала, что внутри дом производил прямо обратное - гнетущее впечатление. Да, здесь явно необходим хотя бы косметический ремонт и уборка, чтобы не отпугнуть потенциальных покупателей.
Я сразу принялась за дело - мыть, подметать, чистить и выносить мусор. Как ни странно, самым большим помещением дома оказалась кухня. Львиную долю которой занимала старая огромная печь. Я догадалась, что тетушка, наверное, была пекарем, а ее коттедж одновременно служил и магазином - оттого и такой необычный фасад.
И решила проверить - в рабочем ли печь состоянии. Это было огромной ошибкой. Огонь полыхнул с такой силой, что я чуть не отлетела к стене. Пламя мгновенно перекинулось на новые занавески, которые я только повесила. Заслонка заела и мне неимоверными усилиями удалось захлопнуть ее ногой - но из печи тут же повалил едкий черный дым. Пока я сбивала пламя, прерываясь на жуткий кашель - соседи успели вызвать пожарных. Итог - черные стены на кухне и копоть в гостиной, а я сижу на неудобном стуле в медицинском центре "Айболит".
Глаза все еще слезятся, горло саднит и я прикидываю во сколько обойдется снимок легких. А еще о том, что теперь мне надо изыскивать дополнительные средства на ремонт кухни. Это дух тетушки меня невзлюбил?
- Одна тут отдыхаете?
Поднимаю глаза, чтобы рассмотреть высокого мужчину в синей медицинской форме и белом халате, который присаживается напротив и улыбается. "Доктор Краус" - читаю на бейдже, небрежно приколотом к лацкану.
- Уж больно печальный у вас вид. А ведь есть повод для радости - он смотрит на какие-то бумаги в желтой пластиковой папке с файлами - На снимке все чисто.
- Уписываюсь от счастья - голос звучит глухо, а ощущение будто наждаком дерут по горлу - Все доктора здесь юмористы?
- Нет, подобный юмор присущ лишь мне - доктор Краус подмигнул и принялся что-то заполнять в своем планшете.
- Отлично, лишний повод поскорее убраться из Энска – бормочу я, думая, что врач ничего не услышит или проигнорирует мое нытье.
Он вдруг отвлекается от бумаг и внимательно на меня смотрит.
- Я знаю, что поначалу в нашем городе может быть одиноко. Но скоро вы поймете, что здесь не так уж плохо...Глинда...какое необычное красивое имя.
Пожимаю плечами. Имя мне досталось тоже от папы, он почему-то хотел именно так назвать, говорил маме, что оно с историей. Одно из немногочисленных воспоминаний детства - я сижу у отца на коленях, а она качает меня, приговаривая "Глинда, моя маленькая добрая волшебница".
- Для дразнилок в школе.
- Глупости - доктор откладывает планшет и на его лице появляется усмешка - Могу побиться об заклад, что в школе вы были самой популярной девочкой.
- Вы со мной флиртуете?
- Не обольщайтесь. Просто люблю необычные имена. Меня самого зовут Ганзель.
Доктор Краус выписывает рецепт на капли для глаз и спрей. Вместе со снимком все это потянуло на кругленькую сумму. Я в отместку громко хлопаю дверью его кабинета, уверенная, что больше никогда не увижу. А этот "Айболит", где разводят на деньги, буду обходить десятой дорогой.
Через два дня я снова туда попала...
Если раньше я лишь подозревала, что в доме обитает не упокоенный дух его хозяйки, то теперь убедилась в этом окончательно. Вещи оказывались не на тех местах, где я их оставляла. Стоило собрать кучи ненужного, на мой взгляд, хлама, чтобы вынести в мусор - как он тут же возвращался обратно, мебель безбожно скрипела, по ночам меня будили то и дело бахающие двери и открывающиеся ящики. Последней каплей стали гирлянды. Они светили прямо в лицо, от огней было не скрыться, сколько не накрывайся одеялом и подушкой - хоть вечером я была уверена, что наконец-то нашла ту самую проводку и обесточила фасад. Наверное, у них какое-то автономное питание. Прокрутившись без сна вторую ночь, я решительно поднялась, вышла во двор и приставила лестницу.
- Не на ту напала, тетушка! - приговаривала я, срывая бесконечную цепочку гирлянд - Я все равно продам чертов дом и уеду!
После этих слов ступенька деревянной лестницы надломилась и я полетела вниз. Непременно бы убилась, но злосчастная гирлянда обмоталась змеей на моей лодыжке, замедлив падение. Я раскачивалась так примерно в метре от земли, вопя - помогите!, а потом гирлянда оборвалась.
- Глинда, если вы хотели меня видеть, то достаточно было просто позвать на кофе, а не попадать вновь в больницу.
- Идите вы знаете куда...да я на вас жалобу напишу, доктор Краус!
Меня доставили на скорой и везут на узкой неудобной каталке. Нога болит зверски.
Врач тут же становится серьезным, дежурным резким тоном диктуя:
- ..в сознании, зрачки реагируют - говорит он интерну и двум медсестрам рядом, понимаю, что доктор был таким всегда, а смешливый тон – напускное, - Сколько пальцев показываю?
- Два, спасибо, что не средний - я отмахиваюсь от фонарика, которым он светит мне в лицо.
- Тогда сначала везем на рентген.
И вот я вновь сижу в кабинете доктора Крауса, пристроив вытянутую ногу на стуле, размышляя какую дыру в бюджете проест уже этот визит. Может, пора признать поражение? Может, не зря отец предпочел забыть про этот дом?
- Связка не порвала, сильный ушиб. Через пару дней пройдет - докладывает доктор Краус сразу, как возвращается в свой кабинет - Но надо еще сделать КТ и томограмму головы.
- Со мной все хорошо...можно как-то без этого?
Ганзель не отвечает и я опускаю глаза в пол.
- У меня нет страховки. Не продлила и с деньгами сейчас...
Доктор Краус присаживается рядом, кладет мою ногу себе на колени и я ахаю. И не от боли, так как лекарства уже подействовали, а скорее от неожиданности и той интимности, на которую не рассчитывала.
- У медсестер аврал, так что я сам наложу повязку. Есть эластичный бинт с Покемонами.
Смешинка в его глазах. Руки такие теплые и действуют быстро, как и должно профессионалу.
- Глинда, пообещайте мне, что больше не полезете самостоятельно снимать никакие гирлянды? - когда он заканчивает накладывать повязку, я одновременно издаю вздох облегчения и некоего разочарования. Мне нравились эти нежные и умелые мужские прикосновения, даже в таком виде, который не предполагает какой-то эмоциональной привязанности. Человек просто делает свою работу – чего это я всполошилась?
- Да, хоть я из-за них и не могу спать. Пусть висят вечно.
Ганзель усмехнулся и я решила попробовать еще раз.
- Можно я уйду? Без КТ и всего прочего?
Я тщетно пытаюсь прочитать что-либо в его взгляде.
Доктор Краус качает головой и осторожно опускает мою ногу, так что теперь ступня касается пола.
- Нельзя. Придется провести остаток ночи здесь. К тому же, вам нужно отдохнуть.
Из плюсов – я все-таки немного поспала. Но рано утром, как только это стало возможным, сразу же ушла. Перед выпиской смиренно ждала вердикт у стойки регистратуры. К моему изумлению, там сказали, что я ничего не должна. Наверное, какая-то ошибка и мне все же позднее придет внушительный счет из медицинского центра.
Нога еще побаливала, но терпимо. Я даже решилась неспешно пройтись до дома вверх по улице, предварительно отпустив такси.
У коттеджа кто-то был. С удивлением замечаю внушительную фигуру доктора Крауса. Он спускается с лестницы и заканчивает сматывать снятые с фасада гирлянды в большой моток, чтобы положить их в коробку, которая стоит рядом на земле.
Заметив меня, Ганзель выглядит несколько смущенным.
- Вы рано, Глинда. Надеялся закончить до вашего прихода.
- Ну и зачем?
- Вы мне статистику портите – попадете в больницу в третий раз за неделю, показатели упадут.
Доктор отставляет коробку с гирляндами и потирает ладони, смахивая с их пыль от старой иллюминации. И я внезапно понимаю, что с моим счетом из больницы никакой ошибки нет.
- А если серьезно? Вы что всем вот так помогаете в свободное время? Хобби своеобразное? Почему? Мне нужны объяснения!
Ганзель делает шаг вперед, становясь неимоверно серьезным. Выражение его лица меняется, он подается вперед и четко произносит:
- Я – Бэтмен.
Пару секунд мы молча таращимся друг на друга. Я не выдерживаю первой, губы расплываются в улыбке, а потом оба смеемся. Я так, что даже слезы выступают.
- Ну, Бэтмен бы так не сделал. Скорее, Человек-паук. – могу наконец выдавить, вдоволь насмеявшись.
- И то правда – Ганзель окидывает коттедж заинтересованным взглядом – Интересный у вас дом...выглядит знакомым, будто я в нем уже бывал.
- Это вряд ли – пожимаю плечами – Он стоит заколоченным, должно быть, лет тридцать. Наследство от тетки. Там…мрачно, но есть горячий кофе, который я могу приготовить…
Ладно, теперь я что ли флиртую с ним? А что если и так?
Доктор улыбается. Внезапно налетает резкий порыв ветра, и я готова была поклясться, что подуло изо всех щелей дома. Стоило поплотнее закутаться в кардиган и, подняв глаза, понимаю, что Ганзель отступает на шаг назад. Это его дом напугал что ли?
- К сожалению, мне пора. А вы не перетруждайте ногу.
- Слушаюсь.
- Через три дня жду на приеме – добавляет он, уже выходя за калитку на дорогу.
- Долг зовет?
- «С великой силой должна прийти и великая ответственность» – цитирует он напоследок культовую фразу из «Человека паука», заставляя меня улыбнуться еще раз.
День проходит в мелких заботах и спокойно. Но когда я уже поздним вечером решаюсь вынести хлам – все повторяется. И делается даже хуже. Двери в комнаты с грохотом открываются и захлопываются, ящики выдвигаются и все сложенные мной вещи буквально вылетают из них.
- Да что тебе надо? Чего ты хочешь? Ты умерла! А я – единственная родственница и теперь это все мое, понятно? – в отчаянии кричу я.
Вдруг распахиваются дверцы дальней тумбочки, до которой я еще не добралась. Из нее вылетает и падает к моим ногам какой-то предмет. Доска Уиджа. Я пользовалась такой лишь один раз, еще в университете с подружками, когда мы напились и вызывали духов, чтобы обеспечить удачу на экзаменах.
Деревянная доска с буквами алфавита, по бокам написано «Да» и «Нет», отдельно небольшой треугольник, замерший на ее середине. Не могу поверить, что действительно это делаю. Сажусь по-турецки на пол и задаю первый вопрос:
- Ты хозяйка этого дома? Моя умершая тетя?
Треугольник начинает двигаться и замирает на слове «Да».
Десятки встречных вопросов в голове, но задать нужно лишь один.
- Чего ты от меня хочешь?
Треугольник начинает хаотично двигаться к буквам, так что я едва успеваю схватить блокнот и ручку, чтобы их записать – ОТОМСТИ.
- Отомстить? Кому?
Треугольник снова оживает.
УБИЙЦЕ.
- Тебя убили?
Он двигается и вновь приближается к слову – Да.
С грохотом открывается и закрывается заслонка огромной печи. Неужели ее…?
Так тетку убили! Здесь произошло убийство. В этом сонном идиллическом городке. Кто-то хладнокровно и самым жутким образом убил мою родственницу.
Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, чтобы задать последний вопрос:
- Кто тебя убил?
Треугольник двигается по доске, выхватывая то одну, то другую буквы, которые я тут же записываю в блокнот, а когда останавливается, то я не могу поверить своим глазам. Я знаю это имя. Я уже называла этим именем человека. Сегодня.
В моем блокноте написано – ГАНЗЕЛЬ.
Добрый доктор из медицинского центра.
Убийца моей тети.
Ганзель Краус:
Настроены на поэтический лад? Если даже и нет, то Маска номер восемнадцать вам в помощь!
Ребел Лоулесс
Мое главное желание – это революция.
Не играю в осознания, раздвигаю тучи я,
К чертям в ад самокопание – делаю мир лучше,
Всё кроша до основания, даже конституции.
Я имею это право – быть кем я хочу и точка.
Нет! Да ты меня достала! Вот такая, мама, дочка.
Сигареты не подкинешь? Можешь не стараться тут.
Всё равно ведь опрокинешь. Деньги тоже подойдут.
Я иду против системы и не смей меня хвалить,
Ложь, предательства, измены – пофиг, не хочу любить.
Да иди ты, мое дело сколько и кому давать,
У меня тут накипело – где ружье? Буду стрелять.
Ваше стадное мышление – это уже прошлый век.
Мы другое поколение, в нем здесь каждый – человек.
Можно стать успешной даже, если рос ты в нищете,
Я не повторяю дважды, не погибну на кресте.
Не боюсь казаться сильной, хуже заурядной,
Назовешь сукой дебильной – испытай от меня шок.
Мое кредо – против правил, ты б так никогда не смог,
От себя меня избавил – к черту этот диалог!
Правил столько существует, чтобы их все нарушать.
Я живу и не тоскую по тебе, тупая блядь.
Это бред, иди ты на хер, про любовь тут не втирай,
Не похожа на монахинь. На руинах вечный рай.
Защемило в сердце что-то, полетел вверх сизый дым,
Было же тебе охота? Мы погибнем молодыми.
Твое рваное признание – мне на это все равно,
Ты теперь мое желание, мир пропал уже давно.
Ганзель Краус:
Мне не нравится концовка "Игры престолов", версия Маски номер девятнадцать намного лучше!
The age of man is over
A darkness comes and all
These lessons that we learned here
Have only just begun.
(с.) Thirty Seconds to Mars
Зимняя ночь, расправив серебристо-серые крылья туч, накрыла Королевскую Гавань. Обняла ее, баюкая как мать свое дитя, напевая шелестом ветра, который путался между домами в узких улочках. Город, некогда до самых зубчатых стен заполненный многоголосьем, звоном золотых монет и стуком тяжелых молотов в кузнях, лишился всего. Погрузился в тишину, застыл в ней, настолько глубокой и всепоглощающей, подобрался, как лютоволк перед прыжком и...
Звук! Он разлетелся грохотом, который подхватило эхо и осколками разнесло во все концы лабиринта. Всего лишь шаги, но уверенные и твердые, как сама неотвратимость. Он шел один. Абсолютный правитель простора на бессчетные мили вокруг безразличным взором смотрел прямо перед собой. Его совсем не интересовали выстроившиеся в ровные ряды строения – жилые дома, лавки, трактиры, бордели – лишь обтесанные, сложенные один на другой камни.
Невообразимо давно, целую вечность назад все это, вероятно, составляло основу человеческой жизни. Если та вообще когда-либо теплилась в груди, ударяясь сердцем о темницу ребер и растекаясь внутри горячей алой кровью. Король не мог знать наверняка и не имел ни малейшего желания теряться в чертогах разума в поисках воспоминаний, которые не несли практической пользы. А значит, не представляли никакой ценности.
Он помнил только вытекшее из контура радужки, затопившее всю глазницу ядовито-голубое пламя. Жаловавшее бессмертие, власть над мертвой плотью и холодом, наделившее наивысшей целью, предоставив существование в образе порождения тьмы и стужи. Даровавшее с трепетом замиравшее на устах сведущих и чернилами вписанное в историю их цивилизации имя – Король Ночи. Все остальное, растворившись в молочно-сером мареве, навсегда утратило смысл.
В предводителе белых ходоков не было ни любопытства, ни тоски, ни жалости, никаких проявлений эмоций, только миссия и телесная оболочка. Фигурой в черных одеждах он медленно продвигался вглубь опустевшей столицы. За спиной Иного в воздухе парили просыпающиеся из надорванных низких облаков грязно-свинцового цвета мелкие снежинки – предвестники близящегося ненастья. Мороз усиливался, от чего по мощеным дорогам и стенам зданий кружевным орнаментом крался иней. Не касался он только пяточка земли, где некогда располагалась Великая септа Бейлора. Взрыв дикого огня превратил в развалины центр веры в Семерых, раздробив на куски мраморные статуи. Все, кроме Неведомого.
Король Ночи взглянул на поваленного на бок идола, представлявшего собой закутанный в мантию с глубоким капюшоном скелет: смерть и неизведанное. Нет, равно как и вся архитектура Королевской Гавани, скульптура, сотворенная человеческой фантазией и рукой, не вызвала интереса. Он прежде уже видел места поклонения. Захватив Винтерфелл и придя за юным Трехглазым вороном под сень рыдающего слезами червленых оттенков чардрева с бордовыми листьями.
Живые испокон веков фанатично окунались в религии: Владыка Света, Утонувший Бог, Многоликий, Семеро. Принять одно верование, моля священное божество о помощи и защите, и отвергнуть другие как ложные – так типично для людей. Они все, блуждая во мраке собственного невежества, заблуждались и вместе с тем были близки к истине. Протяни руку и коснись, почувствуй и уразумей суть мироздания. Высшая сила имеет множество имен и ликов, но она едина: создатель, хранитель и разрушитель.
ЕЕ верная длань – Король Ночи.
Длинной змеей, отправившейся с севера на юг, извивался путь белых ходоков. Винтерфелл, Орлиное Гнездо, Риверран, Утес Кастерли, Хайгарден, Штормовой Предел – все замки пали под натиском несметной армии мертвецов. Пополнили ее. Объединили разрозненные земли, не сумевшие пересилить мелочную вражду, чтобы сообща отразить вторжение, пережить суровую спустившуюся мраком и пробудившую Иных зиму. Люди оказались недостойными жизни.
Пришлось пересечь всю столицу, чтобы добраться до королевской резиденции, алого пятна на фоне присыпанных снегом серых построек, мутной морской воды и затянутого плотным саваном туч небосвода. Красный замок насквозь пропах кровью, пропитался ею от шпилей остроконечных крыш до самых темных подвалов. Он молчал, подобно всему городу склонившись и опустев. Завыванием ветра поприветствовав предводителя ходоков и пригласив внутрь величественного тронного зала.
Под Винтерфеллом ряды вихтов пополнили белые волосы и фиалковые глаза той, что грезила о Железном троне. Она хотела править и речи вела о том, чтоб сломать колесо неутихающей борьбы за власть и основать новый уклад. Как же наивна и глупа она была, мыслила слишком узко и стереотипно – словом человек. Ведь колесо уже сломано. Спицы беспощадно вырваны. Белые ходоки полностью очистили Вестерос от живых.
Вновь звук! На этот раз крик птицы, далекий, истошный, переполненный отчаяньем, и следом рык воскрешенного дракона, ласкающий слух Короля Ночи. Он остановился возле трона, который окружила тонкая паутина инея и взобралась по острым лезвиям мечей вверх. Помедлил мгновение, поднял руку и дотронулся пальцами до холодного металлического подлокотника, замыкая круг. Усмешка скользнула по узору сухих губ исполнившего свое предназначение Иного. Будь он сущностью людской расы, то непременно не сдержал бы громкого победного хохота, устремившегося ввысь к сводчатому потолку, но...
Он ушел тихо. Яркие голубые всполохи в глазницах погасли, а тело, затвердев в судороге, брызнуло ледяной крошкой у изножья Железного трона на пересечении вечности. Долгая зимняя ночь завершилась триумфом рассвета, который выскользнул огнем и мечом из ножен на линии горизонта, подчиняясь замыслу незримой и неосязаемой высшей силы.
ОНА создала всё.
ОНА хранила хрупкий порядок.
ОНА разрушила, чтобы на обломках вновь создавать изо льда и пламени.
И возможно однажды на щедро орошенной кровью земле вырастут усыпанные багрянцем пятиконечных листьев чардрева.
Ганзель Краус:
С Днем всех влюбленных вас поздравляю я, а также Маска номер двадцать!
Весенний показ в доме моды грозил стать главным провалом его модельера. Несмотря на то, что подготовка шла полным ходом и со стороны могла казаться четкой и организованной, Аморе Романо качался на эмоциональных качелях из злости на себя и паники за свое будущее. Всё потому что на показ были приглашены не только вип-персоны шоу и просто бизнеса, но и потому что на первом ряду планировал сидеть один из главных людей итальянской мафии Микеле Антинарри. Тот, кому показ должен понравиться не на 100, а на 300 процентов. Тот, чьим мнением нельзя пренебрегать, так как оно могло разрушить карьеру (и жизнь) практически любого человека. Тем более какого-то модельера. Хоть и признанного в Италии и даже Европе.
За дверью стучали швейные машинки, по коридорам сновали работники, худые модели оценивающе осматривали друг друга на подиуме, кто-то с завистью, кто-то с безразличием. Сеньор Романо сидел за своим столом в кабинете среди отрезов шёлка, кружев, перьев, кашемира, кожи и прочих материалов. Чуть ранее, повесив пиджак от черного костюма на спинку стула, он попросил принести традиционный завтрак, состоящий из латте и круассана, а также бутылочку лимончелло на случай, если идея закрывающего показ наряда всё же не придет. Аморе Романо любил выпить хороший напиток, но никогда не злоупотреблял алкоголем, однако быстро приближающийся дедлайн требовал решительных мер. Больше всего на свете дизайнер боялся остаться наедине с отсутствием вдохновения. И, похоже, этот день настал.
Помощница принесла завтрак и объявила о приходе нового посетителя. Романо отмахнулся, полагая, что никто важный в столь ранний час прибыть к нему не может. Ошибался. Стоило только услышать фамилию Антинарри, как у модельера глоток кофе пошел носом. Мафиози к нему еще никогда не являлись. Ни во сне, ни наяву. Аморе отставил завтрак, приказав его убрать, и пригласил посетителя. За минуту успел вернуть пиджак, поправить цепочку на груди и частично освободить стол.
– Мама мия! Какая честь для меня! Добро пожаловать в эту скромную обитель, сеньор Антинарри. Присаживайтесь. Будете что-нибудь? Что вас привело в столь ранний час? – речь дизайнера была живой, яркой, громкой. Он крутился ужом, выказывая гостеприимство, желая получить симпатию и одобрение гостя.
Микеле присел напротив модельера, посмотрел тому в глаза и вымолвил только одно слово.
– Principessa.
Аморе растерялся. А потом испугался и почувствовал как по спине скатывается капелька влаги.
– Я не совсем вас понимаю, сеньор Антинарри.
Глава мафии наклонился вперёд и пристальнее всмотрелся в модельера.
– На показе я буду с Летицией Моретти. Мне важно, чтобы она оставалась в безопасности.
– Как романтично! – широко улыбнулся Аморе. – Не беспокойтесь, у нас везде будет охрана. Список гостей утвержден через вашего секретаря, на входе всех проверяют на наличие оружия…
– Это само собой, – остановил его Антинарри. – Кроме того, я хочу, чтобы телохранители сидели не только позади нас с моей любимой женщиной, но и по бокам.
Романо снова растерялся и развел руками.
– Это значит, что двоим из вип-гостей придётся занять места дальше первого ряда. Боюсь, что они воспримут это как оскорбление.
– Мне всё равно. Сделайте как я сказал. Иначе вам не видать меня на показе. И милости от моей семьи тоже, – ультиматум прозвучал спокойным ровным тоном. Будто они обсуждали еду или погоду, а не любимое дело жизни модельера. Тот был настолько ошарашен необходимостью сделать выбор, что вытащил бутылку лимончелло и залпом выпил рюмку. Тяжело вздохнув, Романо был вынужден признать, что выбора изначально не было априори.
– Вы и ваша спутница должны получить удовольствие от показа, наслаждаться каждой минутой. Я распоряжусь, чтобы места рядом заняли телохранители. В свою очередь вас попрошу показать окружающим как сильно вам важно было оказаться в модном доме, среди моих творений. – Замолчал, но, почувствовав внутренний импульс, не без опаски добавил. – Сеньор Антинарри, вы назвали сеньориту Моретти рrincipessa. Это идеальный образ для главного наряда будущего вечера. Я бы хотел предложить ей на время стать моей музой, поучаствовать в создании финального платья, возможно, пройтись в нём по подиуму.
Микеле Антинарри задумался на мгновенье, кивнул собственным мыслям и вынес вердикт:
– Это большая честь, сеньор Романо. Летиция любит и носит одежду, которую вы создаете. Она будет рада вдохновить вас на новый образ. Однако же речи о подиуме быть не может. Я хочу, чтобы рrincipessa провела вечер со мной, а не за кулисами.
Аморе Романо еле сдержал радостный крик, но руками захлопал.
– Браво! Я буду ждать сеньориту Моретти, чтобы вместе сделать наброски, а итоговое платье, как и всю коллекцию, она увидит с вами на показе, – модельер нашел музу, в голове завертелись десятки идей.
– Тогда всего доброго, сеньор Романо, – попрощался Микеле и вышел из кабинета. Аморе, проводив гостя, налил себе еще ликера и выпил за будущий успех.
К вечеру того же дня его посетила Летиция Моретти. При создании платья она ориентировалась на ностальгический образ наряда, в котором была в ночном клубе Искьи. Оно получилось длинным, но при этом не громоздким, летящим, элегантным, с акцентом на ноги. При этом сеньорита дополнила его шелковыми вставками, чтобы в таком можно было пойти куда угодно. Красный и золотой цвета смешались в причудливую картину, которую модельер Аморе Романо в итоге назвал «Любовь принцессы». Платье не продавалось, а сразу после показа его привезли Летиции.
Ганзель Краус:
А у нас - очко! То есть, Маска под номером двадцать один! Встречайте!
6:15 звонок будильника бьёт по ушам, убивая желание слабовольно накрыться одеялом и продлить любовный акт с Морфеем. Вслед за ним слышится топот маленьких ножек и традиционное «доброе утро, папочка».
6:17 Ева освобождает туалет и, наконец, можно опорожнить мочевой пузырь, прежде чем идти умываться. Дочка, судя по звукам, снова перерывает шкаф в поисках идеального наряда.
6:22 Бриться или не бриться? Вот в чём вопрос? Умытое, но еще заспанное лицо отца-одиночки в отражении не особо довольно видом всегда аккуратной бородки. Бритва кочует в руки, а дочь – к холодильнику в поисках молока к любимым кукурузным хлопьям.
6:35 Кофеварка сигналит о готовом напитке для подзарядки. Ева хрустит, не обращая внимания на текущие по подбородку капли.
– Ешь аккуратнее, ты можешь, – Алексей Тихомиров протягивает салфетку и продолжает листать новости в телеграм-канале. – Принцессы не чавкают.
– Я сё авно пиццеса! – возмущается девочка, размазав молоко по губам.
– Принцесса, – кивает отец, вытирает подбородок дочке, бросает взгляд на часы, одним глотком допивает кофе и подгоняет Еву, – у нас 10 минут до выхода, а тебе еще нужно умыться и причесаться. Действуй.
– И зять Масу! – куда же без любимой куклы?
7:03 Алексей с дочкой выходят из дома. Как назло за ночь намело еще больше снега. Прогрев машины и ее чистка занимают слишком много времени – жаль, что не вышли раньше. Но что уж теперь?
7:15 Они опаздывают. Оба. Он на работу в офис, Ева – в частный детский сад рядом. И кажется, что жители их квартала решили одномоментно его покинуть. Играет «Детское радио». Алексей нервно стучит по рулю в такт песенке Непосед «Кони в яблоках».
Это было в самом деле!
Было в жизни, но в чужой
Кони в яблоках летели!
Не касаясь мостовой!
– Нам бы сейчас таких коней, да, принцесса? – повернув голову назад, спрашивает Алексей. — Или сразу телепорт!
– То акое теепот? – перестает подпевать девочка.
– Это то, что могло бы нас спасти от опоздания, но, увы, не существует, – пожимает плечами водитель и начинает петь с дочкой, – кони в яблоках, кони серые…
7:21 Ну что за конь! Вот урод! Перегородил дорогу и ждёт, что его пропустят, а то, что за ними уже колонна машин стоит, не видит…
– Погоди, Евочка, папа ненадолго выйдет поговорить с дядей.
Алексей смотрит на дочь, та по-прежнему пристегнута в детском кресле, обнимает куклу Машу и подпевает радио.
– Папа?
– Ты сможешь посидеть одна минутку. Я быстро.
7:22
Алексей подходит к серебристой иномарке и стучит в окно костяшками.
– Уважаемый, сдайте назад, пожалуйста.
Слышит резкий отрицательный ответ. Да это не конь, а самое настоящее быдло. Настоящий вызов спокойствию.
– Я не буду с вами в таком тоне разговаривать. Я же подошёл попросить по-нормальному, по-человечески. За нами колонна. Утро. Это важно. Всем надо ехать на работу. Пропустите. Подождать пять минут от силы, а потом спокойно проедете.
7:25
Резко сигналят уставшие стоять водители, но из машин никто не выходит. Алексей продолжает убеждать перекрывающего узкую двустороннюю улицу, ставшую из-за снега и припаркованных авто односторонней, освободить путь. Всматривается через лобовое стекло своего седана на Еву, которая уже явно тревожится и готова заплакать.
– Слушайте, у меня там дочка, опаздываем в садик. Войдите в положение…
7:28
Гул машин заставляет Алексея говорить громче. Он держится изо всех сил, чтобы не побить упёртого водителя головой о руль. Кое-как, а точнее спустя несколько десятков матерных слов, тот соглашается уступить улицу и сдать назад. Тихомиров спешит к своей машине. Открывает дверь, садится, пристёгивается.
– Ну что, принцесса, впедёд? Кони в яблоках, кони серые…
8:13
– Наталья Викторовна, извините за опоздание, на дорогах из-за снега и… некоторых коней творится бардак.
– Коней? – воспитательница Евы приподнимает брови.
– Да. Не обращайте внимание. – Отмахивается Алексей, стягивая с дочки сапожки. – В твоих руках вести себя хорошо. Заберу вечером.
– И Масу, – уточняет девочка.
– И Машу тоже, – улыбается Тихомиров. – Надеюсь, кони к тому времени будут уже в стойле и до замка мы с принцессой доедем без приключений.
Ганзель Краус:
Гуси-лебеди, это название числа 22 в лото, а еще это и номер сегодняшней Маски двадцать два!
Берясь за очередное дело, Давид Черномор не подозревал, что попадет в заварушку похлеще английских детективов. Ситуация, которая на первый взгляд казалась пустяковой, вышла из-под контроля и требовала привлечения сторонних специалистов.
В полицейском управлении города Энска всегда работали первоклассные следователи, дознаватели и участковые. Отдельной кастой стояли оперуполномоченные и среди них выделялся Эрвин Джонс. Он был похож на кофе из хорошей арабики, такой же коричневый, горячий и бодрящий, но при этом абсолютно несъедобный. С горчинкой, которую не все переваривали.
Это был чернокожий мужчина с копной туго заплетенных кос, спадающих до талии. Обычно одет он был не в форму, а в серый костюм-тройку, странно гармонировавший с прической. В руках у него чаще всего был не пистолет или рация, а тонкий кожаный кейс. Что лежало внутри было никому не известно, так как Эрвин никогда его не открывал.
– Добрый день, мистер Джонс. Вы подозрительно быстро добрались в мое агентство, учитывая какие пробки на улицах, – Давид пожал руку гостю.
– Такое могло случиться, – глубокомысленно протянул опер, откладывая портфель на соседний стул. Его низкий завораживающий голос отразился от стен и будто проник в сознание руководителя детективного агентства. – Что за дело, о котором вы хотели поговорить?
Черномор выдвинул верхний ящик и положил перед полицейским толстую папку с фотографиями, картами и распечатками.
– Я подозреваю, что моя клиентка миссис Смит готовит отравление собственного мужа с целью завладеть его имуществом.
– Возможно. Продолжайте, – просматривая документы, проговорил Эрвин.
– Она обратилась ко мне, так как подозревала измену, однако я ничего подобного не обнаружил. Зато несколько раз видел, как она посещает своего любовника – черного мага по совместительству. Видел как тот передавал ей какой-то подозрительный пузырек высотой пять сантиметров, из темно зеленого стекла с пробкой в виде конуса. – Давид вдруг вспомнил, что не предложил гостю выпить.
– Я ничего не хочу, спасибо, – будто услышав эти мысли, отозвался опер. – Меня интересует это дело. Вообще весь мир и как его можно улучшить, – прищурился. – Вы правильно сделали, что позвали меня, мы быстро решим эту ситуацию.
– Что вы имеете ввиду? – Черномор почувствовал волнение и налил себе воды.
– Я предлагаю воплотить мечты вашей клиентки в реальность.
– Вы хотите, чтобы она отравила мужа и села в тюрьму?
– В моей голове, конечно, нет границ, но не до такой степени. Действуем в рамках законодательства – инсценируем смерть мистера Смита и сажаем за попытку убийства. Вообразите, вы даете миссис Смит доказательства измен мужа, она быстрее льет из пузырька яд в его напиток, тот хватается за живот, посмертные судороги, пузыри изо рта и смерть.
Давид больше не может сидеть, начинает ходить по кабинету.
– Но мы не знаем когда именно это произойдет! И потом. Вдруг она начнет проверять его пульс, дыхание…
Эрвин приподнял уголки губ.
– Если вы хотите изменить мир, начинайте с себя, двигаясь изнутри наружу. Видите ли, мы достигнем цели только если будем использовать фундаментальные законы природы. Чтобы всё получилось, я поменяю пузырек. Внутри будет не яд, а зелье, которое на несколько минут усыпляет сердцебиение и дыхание. При этом человек остается жив. Необычные ощущения, поверьте.
Давид понял, что человек перед ним очень настойчив. Идет вперед, не видя препятствий. Он против общепринятой реальности, работает с передовыми технологиями и меняет представления людей о привычном.
– Как у вас получится с пузырьком?
– Я готов поменять ваши мысли и взгляды. А вы готовы?
Манера оперуполномоченного не оставляла Давиду выбора.
– Что нужно сделать?
– Встретьтесь с клиенткой не в этом офисе, а у нее дома. Посетите уборную. Оставьте вот это окошко приоткрытым, – Эрвин показал на фото нужное. Вглядевшись, Давид заметил руны на его руках, те стали виднее на темной коже. – Дальше я организую круглосуточное наблюдение. Когда ситуация произойдет, вы узнаете это. Принесу вам весточку, – полицейский повернул голову в сторону окна и поднялся. Взял свой кейс. Черномор проводил опера и вернулся к компьютеру, чтобы немедленно отфотошопить фотографии мистера Смита и назначить встречу его супруге. На полу обнаружилось черное перо.
На следующий день в офисе Давида было тихо. Он ждал новостей от Эрвина Джонса, но тот не звонил. Внезапно в окно постучали. Это было странно. Руководитель детективного агенства всмотрелся и обнаружил на подоконнике ворона. Тот сверлил Черномора круглыми черными глазками и не собирался улетать. Давид открыл створку и птица впорхнула в кабинет, на полу превращаясь в оперуполномоченного Джонса.
– Магия.
– Черная, – согласно кивнул Эрвин. – Простите за мой вид, не хотел тратить время на переодевания. – Опустился на стул, прикрыв пах первой попавшейся папкой. Распущенные волосы легли на широкие плечи. – Всё получилось. Черный маг, который жаждал денег мистера Смита и использовал приворотное зелье, получил по заслугам. Ковен судил его по своим законам.
– А миссис Смит? – Давид протянул полицейскому пиджак, чтобы тот смог скрыть руны, которые покрывали все его тело. Эрвин лишь отмахнулся.
– Мне уже нужно обратно, но спасибо. – Звезды и Луна на груди будто засияли. – Миссис Смит раскаялась в содеянном и уверяет мужа в любви, верности и прочее блабла. Меру пресечения будет устанавливать суд. Вас могут вызвать в качестве свидетеля.
– Спасибо, мистер Джонс.
– Обращайтесь, мистер Черномор, – откинув папку, оперуполномоченный в мгновение превратился в ворона и вылетел в окно. Интрига разрушилась, но ощущение волшебства осталось.
Анна Алисия Додсон:
Ооо, почему же так жарко?
Чуть приподнимаюсь на локте. Все тело облеплено чем-то … пылью… песком… песком?!
Влажная от жары кожа поблескивает нанесенным перед выходом кремом с шиммером и мелкими песчинками кварцевого песка. Что за черт?! Приключения такого рода в мои планы не входили.
Так. Помню, как зашла в дом, удобно перекинув черный мех на локте. Потом какой-то свет и вот.
Что за ерунда?!
Боже, как же невыносимо жарко. Я бы сказала: адски. Солнце печет, обжигая открытые участки кожи и грозя моей головушке солнечным ударом.
Поднимаюсь, сажусь.
Матерь Божья и все святые угодники, да и черти в придачу!
Глазу открывается бескрайние золото-оранжевые барханы.
Ааааа! Всхлипываю. Ааааа! Кажется, у меня истерика! Аааа, ааааа!
На руки капают слезы.
Э, нет, расходовать влагу в этом аду не стоит. Уже тише выдаю последнее: «Ааа». И затихаю. Вокруг плавится воздух. Здесь настолько все раскалено, что нагретый, он кажется осязаемым. И вокруг тишина. «Ааа»: всхлипываю еще раз, больше из желания не сидеть одной в оглушающей тишине. В ответ только легкий ветерок поднимает песчаную пыль. Вот уж не хватало, чтобы поднялась буря. Снова всхлипываю, растирая умело наложенный макияж. Господи, как же печет. Надо срочно укрыться. Где?! Где черт побери тут можно это сделать?! Ааааа… чувствую, как паника снова накатывает волной: нет, нет, Эл, держись, надо сохранять трезвость суждения. Ааа… чем бы себя укрыть? О, мой меховой палантин! Осматриваюсь и понимаю, что сижу на нем. Неуклюже достаю из-под задницы, еще больше извалявшись в песке. Накидываю на голову и обнаженные плечи. Ооох. Уф. Жарко вообще, как в аду. Дышать теперь нечем. Но хотя бы солнечный свет теперь не режет глаза и не обжигает кожу. Нахохлившись, сижу в этой импровизированной палатке.
И что мне делать? Надо идти. Иначе я натурально зажарюсь тут. Барбекю из Алисии, желаете кусочек?
Посидев, выдохнув, встаю. Ступни увязают в жгучих песках. Так я по пути сотру и сожгу их до волдырей. А где мои туфли?! Да-да, я была обута. Оглядываюсь, прячась под меховым палантином. Черном-пречерном. Отчего «ласковое» солнышко еще сильнее жарит меня, притягиваясь к «любимому» цвету. Класс. Отжарена и почти в экстазе (от абсурдности ситуации): мечта любой женщины.
Взгляд натыкается на торчащий из песка носок туфли. Черной-пречерной. «О, чей туфля?».
Падаю на колени и откапываю ценный экземпляр. Высыпаю песок из мыска. Трясу, хотя зачем: тут этого песка столько, что он мгновенно забьется снова.
О, оооо, мои любимые от Сержио Росси… Песок исцарапал всю замшу и камешки. Уииии.
Ласково провожу, уже аккуратно убирая песчинки. Уиии… иии… ииииииии! Снова и снова вожу пальцами. Что же это такое? Уииии… Мне конец!
И тут! Воздух начинает буквально трещать, заворачиваясь в воронку.
«Ааааа! Ааааа!»: ору я. Началась чертова песчаная буря: мне точно конец!!!
Но вместо резких порывов, которые должны были похоронить меня под песками, передо мной возникает мужчина. Что за…?!
«А?»: моргаю. Ну всё, глюки начались.
Но на всякий случай отступаю в сторону.
Мужчина протягивает руку в предостерегающем жесте, желая меня остановить, но я все отступаю. На третьем шаге путаюсь в длинном подоле платья а-ля Эрте, и, взмахнув руками не хуже вороны (ведь я вся в черном и на мне сверху палантин аналогичного цвета), заваливаюсь на задницу. Между моих неуклюже раскинутых ног вырисовывается та самая мужская фигура. Вау. Вот это незавидное у меня положение.
Мужчина подходит и смотрит на меня сверху вниз. Еще раз, и еще. Эм.
- Это не приглашение поваляться на песочке, это я упала, если что! - ты подумай, сколько он собирается меня разглядывать?! - Буду признательна, если поможете встать.
Мужчина протягивает загорелую ладонь, на которой набита красным какая-то залихвацкая, закрученная в спираль, тату. Недоверчиво смотрю. Что ж. Ну не валяться же мне тут в самом деле?! Обхватываю тонкие пальцы, и он резко поднимает меня. Сильный.
Приняв вертикальное положение, я отряхиваю платье, снова утонув ступнями в раскаленном песке. Жестом королевы откидываю назад волосы, поправляю их руками, бросаю взгляд на моего визави. Если уж помирать, то в красивом виде. И никак иначе.
- Вы кто? - молчание затянулось, а я ненавижу молчание!!!
- Джинн.
- Ха… аха-ха! - я смотрю на него: нет серьезно?! Начинаю смеяться как безумная.
Этот самый Джинн спокойно следит за мной. Под этим взглядом я невольно успокаиваюсь.
- Раб туфли? - снова начинаю смеяться: ведь, как там, найти и потереть лампу. Я нашла туфлю от Росси и потерла. Ахахахаха. Снова смеюсь. Фух.
- Нет, я не раб туфли, и, предвосхищая твой вопрос, не раб лампы. Я владелец этой пустыни.
- Оу!
- Да. Увидел тебя. Решил помочь.
Выдаю еще одно тупое: «Оу».
- А, позвольте, позволь, я же так понимаю мы на «ты», без церемоний?
Джинн кивает.
- Так вот, а в чем заключается помощь? И что я буду за это должна?
Джинн усмехается. Окидывает меня взглядом. Че-то мне не нравится этот взгляд. Если сие - намек на расплату за помощь… Ох, чего не сделаешь ради спасения своей задницы, да? Чееееерт!!!
- Помощь… для начала спасти тебя от ожогов и от жажды.
- Оу, - моему словарному запасу позавидует каждый. С каких пор я общаюсь междометиями? Ах, с тех, как хрен знает, как оказалась в долбанной пустыне с мать его (сама не верю) - Джинном.
- Так помочь?
- Так, а что взамен? – смотрю, прищурившись: меня так просто не возьмешь.
- Все просто. Отдай то, чего не жалко. Но особенное.
- Ммм…
- Время есть, подумай.
- Это может быть что угодно?
- Да.
- Материальное и нематериальное?
- Да.
- А кто рассудит особенное это или нет?
- Я.
- М.
- Ну так?
- Думаю! Не могу же я так быстро думать, я же блондинка! - тяну время, рассуждая про себя, что же можно отдать:
- Если ты надеешься на мою девственность, то тут буду вынуждена тебя разочаровать, - чтобы… чтобы такое придумать?
Он усмехается:
- Это не было особенное, хоть тебе и было не жалко в итоге. Не подходит.
- Пффф! - так, так… о! Есть. Забираюсь под подол платья и стягиваю розовые трусики.
- На. Их не жалко, ибо они мне мало помогут сейчас, но они особенные: я купила их за целых сто баксов! А, - не даю Джинну сказать, - за такие бабки я давно не покупала трусов. Так что они супер особенные. Мега! Вот!
Мужчина смотрит недоуменно, потом усмехается.
- Ты ужасно беспутная.
- Ужасно. Так берешь?!
- Хорошо, принимается, - розовое кружево растворяется светом в моей ладони, а на мне появляются белые одежды из тонкого хлопка, удобные мягкие туфли, тюрбан на голове и, хвала Джинну, солнцезащитные очки.
- Трусы, извини, ты сказала не нужны.
- Да черт с ними, - я смеюсь, покружившись. Класс! - А вода?
- О, конечно, - он притягивает мне бурдюк. Напившись, я чуть обтираю лицо, - Крем с спф не помешал бы, защиту 50+.
- Не наглей!
- Чего это? Я сгорю без него, а условием было спасение от солнца!
- Справедливо.
В моей ладони возникает крем. Ууу! А мне нравится этот Джинн. Мажу лицо.
- И теперь что? Верблюд? – усмехаюсь, глядя на обескураженное лицо Джинна, который обозревает мой фэйс в белой жиже крема с спф.
- А он тебе нужен?
- Хм. А я на нем доеду куда-нибудь? – размазываю крем.
- Нет, ближайший город очень далеко.
- Тогда, нет.
- Подумаешь?
- Может у тебя есть предложения? Там «чик», - я щелкаю пальцами, - и я переместилась в оазис?
- Могу и так.
- Вау! А «чик», и я снова в Энске?
- Нет.
- Почему?
- Тебя по желанию владельца подземного мира отправило сюда, и пока он не позовет обратно, ты будешь тут.
- ЧтО?! Скотина! Ну что за скотина, этот Аид! Так и знала, что это все добром не кончится.
- Не беспокойся, за любое желание надо платить. Действие рождает противодействие. А ты, похоже, отзеркалила его желание. Вот он и «прохлаждается» неподалеку в песочке.
- Лучше бы его в Антарктиду, менее привычная среда, к Конюхову, на вечное услужение тюленям! – разоряюсь я. - Уууу! Но я знала, зналА, что справедливость в этом мире существует! Пусть помучается, пожарится теперь, гад.
- Любопытно, что ты ему такого сделала?
Хм. А и правда?
- Много болтала.
- Это прегрешение не самое страшное.
- Ты еще не знаешь насколько я болтлива! И требовательна на ответы. Не люблю монологи.
- И все же. За что? – смеется Джинн.
- Да я ж откуда знаю, за что?! Может, хотел тебя повеселить, - зло бурчу в ответ.
- Ты веселая, это да.
- Жаль, не могу разделить твоего восторга.
- Не печалься, со мной не будет скучно.
- Отвали.
- Не груби.
- Прости.
- Ну что: оазис или мой дворец?
- О! А есть и дворец?!
- Конечно, я же властитель пустыни.
- Не худшее наказание так-то.
- Ты меня еще не знаешь.
- Это ты меня еще не знаешь. Я еще тот геморрой.
- А вот это я уже понял.
- Ты подумай. Все ладно, жарко очень. Скажу честно, я что-то совсем нехорошо себя чувствую от этого солнца, хоть ты и переодел меня, и напоил, спасибо, кстати, – поднимаю с песка бурдюк и снова жадно пью, обтираю водой лицо и шею. - Дворец - так дворец. – Уф. - Чего ты хочешь взамен на этот раз? – спрашиваю, стирая тыльной стороной ладони капли с губ и шеи.
- Условие все то же. Но бюстгальтер не предлагать. Это уже повтор! - комментирует мое радостное лицо Джинн.
- Пффф! Я что по-твоему не могу что-то оригинальнее придумать? - а я могу?
Алеша Лосевич:
Пустыня – это ворота в таинственный и непонятный мир.
Если долго стоять в пустыне, пустыня заговорит с тобой и откроет истину.
Пустыня великолепна, но безжалостна к беспечным.
В далекой пустыне, где пески переливались золотом под лучами полуденного солнца, стоит дворец — не из камня и кирпича, а из чистого волшебства. Его стены мерцают, словно сотканные из звёздной пыли, а колонны возносятся в небо, будто стволы древних деревьев из иного мира. Этот дворец принадлежит мне – джинну по имени Азиз, и сегодня я наконец‑то решил отдохнуть.
Я не из тех, что вечно исполняют чужие желания. Я давно отошёл от суетных дел людей, устав от их противоречивых просьб и вечного недовольства. Теперь мои дни проходят в безмятежности, среди сокровищ собственной фантазии.
Я возлежу на подушках, окруженный роскошью, мой взор услаждают наложницы, готовые исполнить любое мое желание, их гибкие тела извиваются под мелодию, льющуюся из уда, другие кормят меня виноградом и лукумом, наливают вино и держат опахало из перьев невиданных птиц…
Утро начинается с того, что я лениво потягиваюсь, и мое тело становится полупрозрачной фигурой на мгновение, и потом опять сгущается, принимая облик величественного воина с шрамами и татуировками на лице, а если мне захочется, вновь расплывается в лёгкое облачко дыма. Я обхожу свои владения: залы, где эхо повторяет звуки неведомых мелодий; сады, где растут деревья с плодами из лунного света; бассейны, наполненные водой, которая меняет цвет в зависимости от моего настроения, сейчас она прозрачная и манит окунуться в нее, освежить тело и успокоить душу.
Сегодня я решаю провести день в библиотеке. Её полки тянутся в бесконечность, а книги — это не просто свитки и тома, а сгустки знаний, эмоций и забытых историй. Я выбираю одну — она светится мягким голубым светом. Прикоснувшись к ней, я погружаюсь в воспоминание: далёкая эпоха, когда я, юный и пылкий, впервые познал силу своего волшебства. Улыбнувшись, я закрываю книгу и ставлю её на место.
В полдень я устраиваю себе пир — не из яств, а из ощущений. Я создаю иллюзию прохладного ветра с гор, аромат цветущих садов и мелодию, которую никто никогда не слышал. Я наслаждаюсь тишиной, нарушаемой лишь шёпотом магии, струящейся по коридорам дворца.
После полудня я решаю немного развлечься. Взмахнув рукой, я создаю в воздухе причудливые фигуры — драконов, фениксов, созвездия, которые танцуют передо мной, словно живые. Я смеюсь, когда одно из созданий делает что‑то неожиданное, и тогда я добавляю ему ещё больше причудливых деталей.
К вечеру я хочу устроиться на террасе, с которой открывается вид на бесконечную пустыню. Я хочу наблюдать, как солнце опускается за горизонт, окрашивая пески в алые и золотые тона. Я хочу чувствовать в этот момент полное умиротворение. Нет ни желаний, которые нужно исполнять, ни просьб, которые нужно выслушивать. Только я, мой дворец и бескрайняя тишина, наполненная магией.
Я уже предвкушаю, как буду отдыхать, когда чувствую возмущение своей Пустыни, она тревожится, она недовольна, она злится…
– Что смущает тебя, моя красавица, кто посмел потревожить наш покой?
Щелчок пальцев, и я стою перед женщиной.
Она странная… Сидит на песке, закутанная в меха, из-под черного палантина выбиваются белые волосы, а в руках туфля.
Теперь я понимаю возмущение своей красавицы, она чувствует чужака, ее пески перемещаются с тихим шепотом, если бы я не пришел, этот шепот превратился бы в карающую бурю, и не было бы спасения никому.
Видя меня, женщина начинает пятиться, мой Пустыне нравится такое отношение к нам, я, подняв руку, хочу остановить женщину, но я так давно молчал, что человеческая речь вспоминается не сразу.
Женщина падает и говорит что-то странное, про приглашение и про то, что она упала.
Я вновь протягиваю руку, предлагая за нее ухватиться, тонкие пальчики обхватывают мою загорелую ладонь.
По сравнению с моей, ее кожа как миндальное молоко… Такая же золотая и нежная.
Резко дернув, поднимаю ее на ноги, но не даю касаться себя больше, чем необходимо, отпустив руку, отхожу в сторону, продолжая рассматривать чужачку.
– Вы кто? - она нервничает, я это вижу, я это чувствую, и моя красавица тоже, она по-прежнему недовольна.
– Джинн.
– Ха... Аха-ха! - она начинает смеяться, истерично, безумно, странно.
Я наблюдаю за ней. Песок кружит у моих ног, ластиться, как послушный пес, как кошка, желающая ласки хозяина, как любовница, скучающая по своему господину…
– Раб туфли? - она вновь начинает смеяться, а я только наблюдаю за ней.
– Нет, я не раб туфли, и, предвосхищая твой вопрос, не раб лампы. Я владелец этой Пустыни, – я также продолжаю наблюдать за ней.
Она забавная, чувствуется восторг от сложившейся ситуации и такой же страх от нее же.
Моя красавица Пустыня чувствует мой интерес, он ей не нравится, она ревнует, она желает уничтожить соперника, я только ЕЕ, но сделать она ничего не может, моя красавица знает – я ее не предам.
А дальше началось то, что мы, джинны, любим больше всего – торг.
О, как она торговалась…
Что можно предложить мне? Существу, которому уже не сто и даже не пятьсот лет, мне тысячи! Я видел, как зарождалась моя красавица Пустыня, я приручал ее, я наказывал ее, я поощрял ее…
Когда меня начало утомлять тараторство женщины, я предложил ей два варианта:
– Ну что, оазис или мой дворец?
– О! А есть и дворец?! – ее глаза становятся огромными, в них восторг, удивление и живой интерес.
– Конечно, я же властитель пустыни. – приходится вновь напомнить, кто я.
– Не худшее наказание так-то. – женщина пожимает плечами, она еще не представляет, от чего она спаслась и во что ввязалась.
– Ты меня еще не знаешь. – все-таки моих губ касается легкая улыбка, но я не знаю, добралась ли она до моих глаз.
– Это ты меня еще не знаешь. Я еще тот геморрой. - это женщина еще не знает характера моей Пустыни, как она бывает властна и требовательна, как она добивается своего и не отстает, пока не завладеет мною полностью.
– А вот это я уже понял.
- Ты подумай. Все ладно, жарко очень. Скажу честно, я что-то совсем нехорошо себя чувствую от этого солнца, хоть ты и переодел меня, и напоил, спасибо, кстати. Дворец - так дворец. Чего ты хочешь взамен на этот раз? – она непоседлева и непосредственна.
Будет интересно.
– Условие все то же. Но бюстгальтер не предлагать. Это уже повтор! - я протягиваю женщине руку, чтобы перенести ее в своей дом.
Анна Алисия Додсон писал(а):
– щелчок пальцами, и мы уже стоим на балконе моего дома.
- Пффф! Я что по-твоему не могу что-то оригинальнее придумать?
Открытые окна, деревянная раскладка вместо стекол и легкие занавески, шевелящиеся от каждого движения воздуха.
Нас встречают мои танцовщицы, у них в руках кубки с водой и графины с вином, вазы фруктов и блюда сладостей. Все то, что я так люблю.
Отпустив женщину, делаю шаг назад, чтобы не мешать ей рассматривать место, где она оказалась…
Ганзель Краус:
Вторник - это день Маски номер двадцать три! Встречаем!
Маруся очень любила балет. Она пересмотрела все, что было доступно в ее возрасте одиннадцати лет – «Чипполино» и «Спящую красавицу», «Снежную королеву» и «Золушку», и даже на взрослое «Лебединое озеро» ходила с мамой. И очень сочувствовала заколдованной принцессе. Но больше всего Маруся любила балет «Щелкунчик». Она смотрела его много раз в нескольких театрах, с различной хореографией. Где-то героиню звали Машенька, а где-то – Клара. И всегда девочка восторгалась принцем – его смелостью, красотой, манерами, и мечтала однажды с таким принцем познакомиться. Дома на книжной полке у нее стояла целая коллекция Щелкунчиков – и деревянных, и металлических, и фарфоровых, и стеклянных, были там, конечно, и елочные игрушки. Маруся непременно просила поставить у нее в комнате елку, которую украшала мандаринами, конфетами и фигурками балерин и Щелкунчиков. А еще она загадывала желание и ждала чуда. Она ждала в этот день чуда еще и потому, что родилась как раз под новый год – 31 декабря почти в полночь, но записали днем рождения первое января – мама попросила. Почему так – Маруся не смогла у нее выяснить.
Маруся росла, а балет, и именно «Щелкунчик», по-прежнему любила. И каждый год в декабре смотрела этот спектакль. Такая была в семье традиция.
И вот под Новый год в день своего совершеннолетия Маруся, ложась спать, снова пожелала для себя чуда. И чудо свершилось – девушка оказалась в любимой сказке. Нет, не в балете «Щелкунчик», а в самой сказке – сначала на празднике у Штальбаумов, потом – в Конфитюренбурге и прочих сказочных местах. Она словно стала той самой Машенькой. Только вот Щелкунчик оказался не столь прекрасен, каким она его видела всегда. Он был слишком манерным, переживал из-за внешности, как девчонка, а еще – трусливо прятался за Дроссельмейером, когда шло сражение с Мышиным королем. И именно Дроссельмейер победил короля, только получил при этом тяжелое ранение.
И вот теперь он лежал где-то в глубине дома в своих покоях, и ему было очень плохо. Маруся слышала, как переговаривались слуги, и что доктор сказал – не жилец. «Он словно потерял интерес к жизни, потому и не выздоравливает – нет сил». Девушка сильно расстроилась этим обстоятельством, а еще тем, что все словно забыли про того, кто на самом деле победил Мышиного короля, и чествовали Щелкунчика, а тот гордо выпячивал грудь и радовался.
«Но это же неправильно, – подумала Маруся. – Так нечестно. Тот, что в действительности герой, умирает, забытый всеми, а трус и обманщик вознесен на пьедестал почета».
– Отец, скажи, почему так происходит? Почему все хвалят Щелкунчика и забыли про Дроссельмейера? А ведь именно он – настоящий герой, – спросила она у отца.
– Да кому он нужен – бедный кукольник? – пожал плечами богач Штальбаум. – Щелкунчик – принц. Он богат и знатен, значит, он и должен считаться победителем.
– Но так нечестно! – выкрикнула Маруся (мы помним же, что она стала Машенькой в сказке). – Нечестно и несправедливо.
– О какой справедливости ты говоришь, дочка? Скоро твоя свадьба с Щелкунчиком. Ты станешь настоящей принцессой и будешь счастлива. Это же твоя мечта, и она исполнится.
– Но я не хочу, – в глазах Маруси стояли непролитые слезы обиды. – За такого принца я не хочу замуж. – Она резко развернулась на каблучках, едва не упав на скользком полу, и убежала вглубь дома, прямо в комнату, где лежал раненый Дроссельмейер.
Она села на табурет около кровати и, взяв из стоявшей на тумбочке миски с водой тряпицу, хорошенько отжала ее и положила на горячий лоб раненого. Легкая улыбка тронула его губы. Девушка тоже улыбнулась и, позвонив в колокольчик, попросила принести куриного бульона. Уговаривая раненого, как маленького, она смогла заставить его проглотить несколько ложек. Это было так странно и необычно для нее – кормить с ложечки взрослого мужчину, но он был настолько слаб от ранения, что не мог сделать это сам. Потом она поила его морсом из специального поильника, а до того – сама сварила этот морс из найденной в морозильном ларе клюквы, потому что никто не хотел этого делать – все были заняты приготовлением пира для Щелкунчика и его невесты, не подозревая, что у невесты были совершенно другие планы.
Прошло несколько дней, раненому стало немного легче, но пришедший доктор все равно сказал, что надежды на выздоровление мало – у Дроссельмейера все еще нет желания жить.
Маруся хотела спросить – почему – но ни доктор (потому что не знал этого), ни сам раненый (по каким-то своим причинам) – не сказали ей этого.
Ночью, когда раненый уснул, а Маруся так и сидела около его кровати, она осмелилась взять его за руку и начала говорить:
– Почему, ну почему вы не хотите выздоравливать? Жить это же так здорово! Даже, если эти глупые люди обидели вас и вознесли Щелкунчика, обида не должна мешать жить. И вообще, вы нужны нам, – она слегка запнулась, потому что показалось, что веки раненого дрогнули, а она бы точно не решилась высказать все, что готова была, если бы Дроссельмейр не спал. Но дыхание мужчины было ровным, и Маруся убедилась, что он по-прежнему спит, продолжила. – Вы нужны мне… Я… я люблю вас. И именно за вас я бы вышла замуж. Вы смелый, честный, добрый, а богатство – совсем не главное. Прошу вас, выздоравливайте. – Маруся наклонилась к лицу спящего и осторожно коснулась его губ губами. Она прекрасно помнила, что именно поцелуй в сказках всегда пробуждал к жизни.
Утром первого января Маруся проснулась дома в своей постели. Она все еще была во власти того чуда, что с ней произошло, и словно ощущала на губах вкус поцелуя, первого в ее жизни…
Поднявшись с кровати, она умылась, надела праздничное платье – все-таки Новый год и День рождения, и вышла в гостиную. К обеду ожидались гости, мама сказал Марусе по секрету, что приедут ее давние друзья из другого города. Их старший сын отслужил в армии и собирается поступать в институт тут – здесь больше выбора.
Когда зазвонил звонок, Маруся пошла открывать и буквально застыла на пороге – в дверях стояла пожилая пара и молодой парень – тот самый Дроссельмейр из ее грез…
– С Днем рождения, Мария, – он отчего-то назвал ее полным именем и протянул букет подснежников. – И с новым годом. Пусть новый год, и ваш личный тоже, будет ярким и счастливым, и непременно случится чудо.
– Оно уже случилось, – Маруся приняла букет, чувству, что краснеет, и потупила взгляд.
– Проходите, проходите, как я рада, давно не виделись, – послушался голос мамы. Она стала обниматься с пожилой парой, а девушка с букетом и парень, этот букет подаривший, стояли в стороне так, словно никого не было вокруг, и будто они знали, что их сказка еще впереди.
Женька Волкова:
R2D2 - cамый главный матерщинник в Star Wars. Ему запикивали все слова!
Маг и пустыня. Часть 1. Все дороги ведут к Свету
Сделать из подвала полноценную Мастерскую не так просто, как нарисовать магические круги в строгой симметрии, в определенном порядке и каждый своей отдельной кистью. Перед этим нужно было выжечь углубления под желобки, что должны быть заполнены зельями. До Севы в зельеварении мне как до луны пешком, но навыки есть. И чугунные котлы есть. Их пришлось тащить из другого измерения, потому что в интернете, где их пытался заказать Алеша, не было подходящих, только самые обычные.
А они не выдержат температуры магического пламени раз и треснут в лучшем случае. В худшем у меня в полу появится стильный провал с прямым спуском в подвал. Я его восстановлю, но время поджимает, так что в темпе вальса, товарищи. Лось утверждал, что стразы способствуют приливу вдохновения, и так будет красивее. Магический круг это не просто какая-то светящаяся фиговина, это строгие математические формулы. Кто бы мне сказал, что мне снова придется учить мои крайне нелюбимые цифры и формулы, а. Метафизическая геометрия и магическая физика - науки точные, и если ты ошибся хоть в самой маленькой черточке... Будет бабах. Или большой бабах - тут как повезет.
- Мээээээл!
Ну вот, помяни лося, называется. По каменному полу коридора (попробуйте выжечь углубления, когда обычных горелок надолго не хватает, и на сталь мейд ин чайна нельзя нанести рунные цепочки - они просто рассыпаются, так что берем пример с товарища Хозяина Огня, который Зуко и зажигаем) цокал копытами Алеша, рядом шуршал Шварц. Раз они явились вместе, случился какой-то северный зверек. Не зря чуйка с утра звенела и дергалась. Не гиперинтуиция Вонголы, но ***** она чует хорошо. Что в этот раз? Внеплановое путешествие от Академии? Катаклизмы? Вторжение зеленых человечков? У Алеши не ловит Дискавери, а у Шварца закончился спирт?
- Песок!
- ????
- Der Sand in der Wüsten-Sanduhr ist gefroren und bewegt sich nicht mehr. Es ist Zeit, einen Bunker zu graben, - важно покивал Шварц, вычесывая щеткой блестящую шерсть, по его мнению недостаточно шелковистую для совершенства мира сего.
- Погоди... В часах, что джинн дарил?
- Ja...
- А я тебе о чем!
- ********! - цензурных слов не нашлось, ибо это был не просто экзотический сувенир на память от старого друга.
Пустыня она живая. Именно Пустыня, только так и вежливо, а то закопает в песчаной буре. Ну, попытается. У нас взаимный нейтралитет. Я не шарахаю крутилкой по дюнам и прочему, меня не пытаются познакомить со скорпионами, змеями, червячками аля Дюна и так далее.
И раз песок перестал свое путешествие по зачарованному стеклу, что-то его тормозило. Утешает, что я успела закончить четыре круга из семи. Магическое число, да, не зря Володя семь крестражей клепал. Они разноцветные, как говорит Алеша стильные, с подсветкой из тонких линий маны, сплетенных в узоры, похожие на снежинки. Let it goooo, ага. Пустыня - это бесконечные пески, жара, барханы с многоэтажку и магия, что буквально пропитывала пространство. Там удивительно. Там больно. Там прекрасно. Только вискаря не хватает.
- Алеша, Шварц, вам торжественно поручается нести дозор до моего возвращения. И помните.
- Alles ist möglich!
- Главное не спалиться!
- Правильно. Так, где там была заначка, что я Азизу обещала. Шварц, ты туда травок своих не кидал случайно?
- Auf keinen Fall! - ты бы еще вытянулся по струнке с такой хитрющей моськой. Вдохновение мозговыдираловками Смарта оно такое... забористое бывает.
Перемещаться в условно близкие измерения проще, чем в параллельные реальности или прошлое-будущее. И пространство искажается не так... рвано. Хотя ***** песчинки будут, к шаманам не ходи - подлянки это уже наша с Пустыней почти традиция. Предсказуемость скучна, а так какое-то разнообразие. Главное условие - шутки не должны повторяться. Иначе шалость не удалась.
- Сова, открывай! Медведь пришел.
О, в этот раз такие милые иллюзии. Не маг, обычный человек или поседел бы, или грохнулся в обморок. А мне нравится, в этом, как говорит Алеша, есть свой стиль. И что-то действительно не так. Я ощущаю провалы и искажения, которые не должны существовать в этой части пространства, на то оно и почти мое Зеркало Души. Ради такого стоит потерпеть солнце и **** песок.
Ганзель Краус:
Ура-ура! Маска двадцать четыре к вам пришла!
2025 год. Город Энск. Частный коттедж, оборудованный по последнему слову техники (и по желанию племянницы).
- Тётушка, тебе тут понравится! — жизнерадостно вещали племянники, распаковывая очередной чемодан моих «боевых» трофеев — книг, свитков и, разумеется, горшков с травами, каждая из которых была приготовлена для какой-нибудь особенной трансфигурационной нужды.
- «Понравится?!» — переспросила я, едва сдерживая рвущуюся из груди боевую клич. —Мне понравится, если вы все – все до единого! – оставите меня в покое! Я прекрасно обходилась без вас всё это время, и, поверьте, справлюсь и дальше!
- Тётушка, — осторожно начала Анна, — ты же хотела писать свои мемуары. В тишине и покое…
- А я не отказываюсь от своих слов! — выпалила я, жестом останавливая их. — Вы невыносимы! — Не могу свыкнуться с мыслью, что я уже не та прежняя, бесстрашная ведьма, что гоняла драконов с закрытыми глазами! А это… — я махнула рукой в сторону инвалидного кресла, — Это передвижное чудо техники меня доконало! — умом я, конечно, понимаю - уже как-никак 90 лет на роду написано, но в душе я всё ещё Минерва Макгонагалл, лучшая!»
Я люблю своих племянников. Они — моё продолжение. Раз уж я не обзавелась собственной семьёй, приходится терпеть эту их… гипер-опеку. Ну что ж, хоть они и шумят, зато купили мне этот милый домик в Энске, в тихом районе, где соседи, будь они неладны, не станут отвлекать меня бесконечными расспросами. Вся эта забота, чтобы меня никто не доставал, — приятно, чёрт возьми! Но бесит!
- Мак, мы тебе тут всё обустроили! — заявил Роберт, вытирая руки. — Врач не будет тебя доставать. Ты будешь предоставлена себе. Дом мы оборудовали специально для тебя. Даже сиделку не нанимали.
- Хотя папа хотел! — добавила его сестра, хитро улыбнувшись.
- Да, пока ты не швырнула в него цветочный горшок! — подхватил Роберт, и их общая улыбка заставила меня провалиться в приятные воспоминания. Сиделка, возможно, и из благих побуждений, но ляпнула что-то про какую-то утку… А дальше я уже не помню, как цветок оказался у меня в руке, и вот он уже летит в голову Малкольма. Мне уже 90 лет, но сила удара – это то, что трансфигурировать невозможно!
ДЕТСТВО
Перо замерло над пожелтевшим пергаментом, отбрасывая на стол трепетную тень. Девяносто лет. Девяносто лет, и лишь сейчас хватило духу прикоснуться к самому зарождению.
«Рождение. Октябрь 1935. Ветер с северного моря врывался в щели нашего старого дома, словно оплакивая моё появление на свет», — вывела она твёрдыми, но дрожащими от невысказанных чувств буквами.
Всплыло не ясное видение, а скорее ощутимое присутствие: ледяной каменный пол под босыми ногами матери и ослепляющий, пугающий вихрь, поднявший с него пылинки, когда она, младенец, зашлась в беззвучном, отчаянном плаче. Магия прорывалась сквозь неё, подобно подземному ключу, пробивающему каменные пласты. Изабель, затаив дыхание, прислушивалась к шагам мужа наверху и шептала убаюкивающие заклинания, которые ложились на дочь тихим шорохом опавших осенних листьев.
Отец, Роберт, ласково называл её «маленький шторм». Он видел лишь необъяснимые сквозняки, самопроизвольно раскачивающуюся колыбель, внезапно распустившийся в октябре вереск на подоконнике. Его добрые, но слепые глаза сияли безграничной любовью. Мать же смотрела на дочь с пугающим, полным вины восторгом.
Минерва обмакнула перо. Она описала, как в три года, разгневанная, превратила свою шерстяную кофточку в клубок живых, шипящих гусениц. Изабель, побледнев, мгновенно вернула всё назад, но её пальцы не переставали дрожать. Это был не страх перед пробудившейся магией – это был страх перед правдой, что повисла между ними, подобно тяжёлому, невидимому занавесу.
«Ты должна хранить этот дар в тайне, моя девочка, — шептала она, прижимая маленькую Минерву к груди, пахнущей полынью и непроходящей печалью. — Иногда любовь требует жертв куда больших, чем просто отречение от себя».
Ветер за окном её нынешнего дома завыл точно так же, как и тогда, в Кейтнессе. Перо пошло быстрее, словно пылая, выводя строки о первом бесконтрольном превращении – в кошку с полосатым хвостом, случившемся в самый разгар отцовской проповеди. О том, как Изабель, стиснув зубы, создавала для дочери целый мир «особых игр», чтобы та училась управлять своей силой, тайно, в холодной сырости подвала, среди банок с заготовками и терпкого запаха земли.
Минерва откинулась в кресле. Шрам на ребре, напоминание о первой войне, ныл, предвещая непогоду. Она коснулась его пальцами. Жертвы. О, она знала о них достаточно! Но первой жертвой в её жизни стала сама мать, добровольно заточившая свою волшебную сущность в тесные рамки обыденности. И этот тихий подвиг, сотканный из отчаяния и любви, стал для души Минервы первым, самым судьбоносным уроком.
Она вновь склонилась над пергаментом. История только начинала дышать, набирая силу.
Запах земли в подвале переплетался с горьковатым ароматом сушёной полыни, который мать носила на себе, словно вторую, невидимую кожу. В тусклом свете единственной свечи тени от банок с консервами оживали на стенах, превращаясь в силуэты фантастических существ.
— Сосредоточься, Минерва, — шёпот Изабель был тише шороха мышиных лапок за старой деревянной обшивкой. — Не на силе. На тишине внутри. Найди её.
Пятилетняя Минерва сжимала в потёртых ладонях отцовскую пуговицу. Задание казалось простым: всего лишь согреть её. Но под её пальцами олово начало пульсировать тёплым, живым ритмом, словно крошечное, неведомое сердце. От первобытного ужаса и восторга у девочки перехватило дыхание.
— Мама, она бьётся!
Изабель резко сомкнула свою руку над рукой дочери. Её прикосновение было ледяным, но пуговица тут же замерла, остывая. В её глазах, обычно таких печальных, вспыхнула дикая, первобытная гордость, которую Минерва больше никогда не увидит.
— Так быстро… — прошептала Изабель, и её пальцы, дрожащие от волнения, обвились вокруг маленьких пальчиков Минервы. — О, моя девочка, какая же ты сильная.
Она внезапно притянула дочь к себе, и Минерва уткнулась носом в грубую ткань её платья, в тот самый знакомый запах полыни и глухой, сдавленной грусти. Но в этом объятии появилось нечто новое – не только страх, но и жгучее, всепоглощающее любопытство.
— Если бы он знал, — мамин шёпот обжигал её макушку. — Если бы твой отец увидел, какое пламя живёт в его «маленьком шторме»…
Её рука, загрубевшая от работы, нежно коснулась виска дочери, затем скользнула вниз, поправляя воротничок платьица. Пальцы задержались на тонкой ключице, и её прерывистое, тёплое дыхание коснулось щеки Минервы.
— Мы должны быть осторожны, — прошептала Изабель, но её взгляд, влажный и пристальный в тусклом полумраке, кричал об ином. В нём плясала тайна, что теперь связала их крепче любых заклятий, горела сила, что росла в ночи, извиваясь, как змея, и жаждала вырваться на волю. Этот взгляд обещал, что тайные уроки станут чем-то куда более завораживающим, чем просто зубрежка.
Но отец узнал. В своё время. Матери пришлось раскрыть карты, когда скрывать этот маленький магический секрет стало невозможно. И появились на свет ещё два сына, что позже тоже проявят свой дар. Для священника это было сродни грому среди ясного неба. Но он любил свою семью, своих детей и свою, такую необыкновенную, жену.
А в свои одиннадцать лет жизнь перевернулась совсем координально!
Конверт из плотного пергамента, украшенный витиеватой гербовой печатью, лежал на кухонном столе, как вызов. Роскошный, сверкающий вызов для юной Минервы. Её острый ум, который Изабель ласково называла «колючкой», наконец-то обретал достойное применение. Не то что эти жалкие потуги матери «поддержать традиции» с потускневшим учебником по зельеварению 1890 года.
«О, дочка моя!» — всхлипывала Изабель, комкая в руках фартук, пропахший обычной, до боли привычной картошкой. — «Какой шанс!» Её слёзы были на редкость красноречивы: они блестели отблесками десятилетий, проведённых в магическом забвении, от жгучей зависти, зелёной, как Патронус, который она сама уже едва ли могла вызвать. Каждая слезинка была тихим, надрывным криком по упущенным возможностям, по титулам, что могли бы быть её, по мантиям, что теперь украшали лишь её сны.
УЧЁБА
Пять с половиной минут — и Распределяющая шляпа в одночасье осознала: будущая гордость Гриффиндора не станет разменивать свой бесценный интеллект на банальное «думаю». Зачем Когтевран, когда можно сиять среди тех, кто ценит жар братства превыше пыльных фолиантов?
На лекциях по Трансфигурации профессор Дурстон лишь бессильно вздыхал, наблюдая, как первокурсница МакГонагалл с лёгкостью, достойной балерины, одним изящным взмахом палочки исправляет ошибки семикурсников. Её конспекты, разумеется, не были испещрены сердечками или дурацкими каракулями — они напоминали скорее стратегические карты, готовые к немедленному бою.
Помона Спраут, добрая душа, вечно копающаяся в грядках с мандрагорами двумя курсами младше, видела в Минерве не ледяное божество, а просто невероятно занятную девочку. «Минни», — могла она сказать, перепачканная землёй, — «твоя грива снова встала дыбом от напряжения. Хочешь, я принесу тебе успокаивающего чаю с моих грядок?» И что самое абсурдное — Минерва иногда соглашалась, находя необъяснимый покой в теплице №3, где единственным, что требовало трансфигурации, было семя, пробивающееся сквозь землю. Такая трогательная, почти детская магия.
Её перо снова коснулось бумаги, и чернила потекли, словно живые, рождая историю. Осень 1951-го пахла дождем и угольным дымом. Платформа девять и три четверти встретила её не радушием, а тысячами любопытных взглядов. «МакГонагалл? Та самая?» — шептались дети чистокровных семей. Она, шестнадцатилетняя Минерва, сжала ручку чемодана так, что побелели суставы, и вошла в вагон, где её уже ждала Эйлин Принц — бледная девочка с глазами, как тёмные озёра, вечно смотрящие куда-то внутрь себя. Их дружба была тихой и яростной, сплетённой из совместных ночей в библиотеке, из шепота заклинаний, которые не проходили на уроках.
Три подруги, такие разные, такие непохожие одна на другую, и с такими разными судьбами. Можно ли было что-то изменить? Никто уже точно не скажет.
Альбус, тогда ещё просто профессор Дамблдор, ловил её взгляд на занятиях по трансфигурации, и в его голубых глазах читался немой вопрос. Она отвечала безупречным превращением, пряча бурю сомнений под маской совершенства. Но по ночам, в уединении пустого класса Защиты, она практиковала неаффидированные заклинания, и её тело, гибкое и сильное, двигалось в танце, где каждое взмахивание палочки было вызовом миру, пытавшемуся её обуздать.
К завершению 1953-1954 учебного года, своего седьмого и, к счастью, последнего школьного года, Минерва, несомненно, продемонстрировала свои «выдающиеся» таланты: она умудрилась выдать блестящие результаты на экзаменах, стала старостой и старостой-девочкой (то есть, взяла на себя всю черновую работу, будучи «любимицей» профессоров), и даже получила награду «Трансфигурация сегодня» «Самый многообещающий новичок» — что, учитывая её дальнейшую карьеру, звучит как отличная шутка.
Обучаясь трансфигурации под чутким, видимо, руководством профессора Альбуса Дамблдора, Минерва освоила превращение в анимага. Эта «ценнейшая» способность была, разумеется, тщательно зарегистрирована в Министерстве магии, чтобы никто не заподозрил её в каких-то там незаконных метаморфозах. В студенческие годы Минерва также снисходила до участия в квиддичной команде Гриффиндора, видимо, чтобы привнести немного «спортивного духа» в свою обычно унылую академическую жизнь.
На последнем курсе, в ходе решающего матча Гриффиндор против Слизерина за Кубок по квиддичу (где, конечно же, всё было предельно честно, если не считать одного «незначительного» фола), она весьма эффектно упала. Последствиями этого «неудачного» падения стали сотрясение мозга, пара сломанных рёбер и, разумеется, пожизненное желание видеть, как Слизерин проигрывает на поле для квиддича. Наверное, это и есть истинный дух соперничества...
КАРЬЕРА
Два года в Министерстве магии! Два года, наполненных бюрократической свистопляской и серой рутиной, которые, словно болото, затягивали мою молодую, жаждущую приключений душу! Подумать только, скольким невероятным заклинаниям, скольким захватывающим трансфигурациям я предпочла бесконечное перекладывание пыльных бумаг… Но, к счастью, моё терпение – хоть и изрядное, как у самой стойкой совы – не было безграничным!
И вот, в декабре 1956-го, словно феникс, возродившийся из пепла скуки, я вернулась в Хогвартс! Но не в качестве неугомонной ученицы, а в роли… преподавателя! Представляете? Альбус, тогда еще не ставший тем легендарным директором, кого мы знаем и любим, весьма обрадовался приходу такого \"опытного практика\", как я. Наверное, он уже тогда чуял, что моя энергия и страсть к трансфигурации способны растормошить даже самые сонливые умы!
А потом, когда Альбус, с присущей ему невозмутимостью, принял бразды правления всей школой, он, разумеется, доверил мне кафедру трансфигурации. И вот тут-то, среди пыхтящих котлов, летающих перьев и, конечно же, неизменных лукум-шаров (куда же без них!), я, Минерва, наконец-то обрела себя! Хогвартс стал моим домом, моей страстью, моей главной трансфигурацией – из простого волшебника в наставника, в того, кто своими руками творит будущее магии!
ЛЮБОВЬ…
Возможно, когда-нибудь я осмелюсь раскрыть и эту страницу своей жизни… ту, что осталась в тени, как недописанная глава. А может, она и вовсе не стоит того, чтобы её ворошить? Брак, который так и не свершился – история, которой, быть может, суждено остаться лишь грустным вздохом в толще прожитых лет.
Я с тоской отвернулась от пергамента, его строки казались такими же тусклыми, как мои воспоминания. Взгляд метнулся к окну, туда, где раскинулся сад – это царство спокойствия, которое мои племянники так искусно для меня устроили. Да, я ворчала, грозилась и пугала их своей вечной \"я вас всех трансфигурирую!\", но, признаюсь честно, здесь – потрясающе хорошо. Тихо, умиротворенно, почти сказочно. Наверное, именно сюда мне и нужно было сбежать, чтобы наконец-то выловить из бурных вод прошлого свою собственную, уникальную историю. А уж рассказать мне есть что! Девяносто лет – это вам не фунт изюма, это целая вселенная приключений, открытий и, чего уж там, парочки-тройки грандиозных провалов, которые сейчас вспоминаются с такой уморительной ностальгией!
Пусть эта история никогда не увидит свет, пусть она останется лишь тайной, шепчущейся с ветром. Но, быть может, мои племянники, сидя у камина долгими зимними вечерами, решат прочитать эти строки своим детям. И тогда, через них, я, Минерва, буду жить – в их воспоминаниях, в их улыбках, передаваемая из поколения в поколение, как самая последняя и самая удивительная трансфигурация!
Ганзель Краус:
Назло всем рекордам! Маска двадцать пять уже готова!
Рождественское настроение накрыло Энск воздушным белым одеялом, заблестело разноцветными гирляндами и заиграло любимыми до глубины души песнями. Середина зимы укутала жителей города с головы до пят в теплое и мягкое, развернула в сторону замедления. Желание порадовать себя и близких стало превалировать над другими.
К новой кофейне, что открылась недалеко от площади с фонтаном, до закрытия стояли большие очереди. Всё потому, что в светлом помещении с яркими акцентами в виде радужных единорогов, мыльных пузырей и воздушных шаров, всегда было тепло, уютно и комфортно. Помимо традиционных латте, капучино с корицей и рафа на кокосовом молоке здесь подавали глинтвейн по уникальному рецепту хозяйки заведения. В его состав входили гвоздика, цедра апельсина, кардамон, душистый перец и прочие пряности, однако никто до конца не мог полностью разгадать всех ингредиентов напитка, ведь для каждого посетителя он варился индивидуально. Как говорила мадам Анджелина Коффи, отбрасывая разноцветные пряди, в ее напитке был кусочек рая. И никто не мог с этим поспорить, ведь никто не знал как тот ощущается на вкус. При этом все хотели в беспокойное, полное стрессов и тревоги время, хотя бы ненадолго по-настоящему расслабиться и насладиться жизнью. Все желали, чтобы она была идеальной, пока они пьют этот волшебный глинтвейн. Так и было.
Мадам Коффи не каждому предлагала свой напиток. Часто при заказе глинтвейна она подзывала кого-то из работников и поручала сделать традиционный американо, фруктовый чай или горячий шоколад. И никто из тех, кто не получил желаемое с кусочком рая, не протестовал. Будто понимали, что им еще рано. Пока нельзя. Но тем же, кому удалось пообщаться с мадам Коффи во время приготовления напитка, отмечали ее открытость в общении, легкость и простоту. Она никогда не поднимала провокационных тем и не создавала конфликты.
Особое место в кофейне мадам Коффи занимали сладости: выпечка одуряюще пахла ванилью, шоколад таял на языке, а меренги рассыпались от малейшего касания. Они пользовались особенной популярностью у детей. Взрослые, впрочем, тоже не отказывали себе в удовольствии вкусить чего-нибудь сладенького.
Запахи в кофейне, картины пейзажей на стенах, даже местный кот располагали и вызывали доверие у посетителей. При этом иногда мадам Коффи видели уставшей и в плохом настроении. Хозяйка кофейни переживала из-за неудач, если они случались. Однако абсолютно всем было понятно: ее миссия – нести людям счастье и ощущение обновления. С ней было спокойно. Выпивая глинтвейн, человек начинал верить в себя, в то, что сможет начать новую лучшую жизнь. Вновь верил в чудеса.
Этим вечером в кофейню зашел важный посетитель. В городе его знали как прекрасного специалиста и человека. Что-то его расстраивало и мадам Коффи это сразу почувствовала. Доктор Краус заказал кофе, но хозяйка кофейни одним взглядом на работницу отменила заказ и поманила за собой гостя.
– Добрый вечер, доктор. Вы и так выпили достаточно кофе сегодня, не хотите ли отведать глинтвейна? Он безалкогольный, – искренняя улыбка озарила и преобразила лицо мадам, делая ее моложе. Сунула руки в кармашки комбинезона, украшенными веселым принтом.
– Я наслышан о нем. Попробую, – согласился Ганзель, отходя от прилавка в небольшой закуток, где творила свою магию хозяйка кофейни. – Говорят, что вы кладете туда что-то особенное.
Мадам Коффи рассмеялась.
– Да. Я это называю кусочком рая. – В нагретую кастрюльку полилось красное вино. – Вы бы хотели там побывать?
– Мне еще рановато туда отправляться, – признался доктор, – но на время я бы точно согласился. Это не опасно? Не вызывает привыкания?
Мадам Коффи с нежностью посмотрела на посетителя.
– Что вы? Ничего запрещенного и вредного для организма. Наоборот, то, что я кладу в напиток, – в разогретое вино упала палочка корицы, – это то, что по сути у вас уже есть. Всегда было. Просто вы об этом забыли.
Вылив процеженный глинтвейн в прозрачную кружку на высокой ножке, мадам Коффи, поправила воротничок и снова улыбнулась.
– Любопытно что получилось? Мне тоже, но я не буду пробовать. Это только для вас. Здорово же! Верю, что вы останетесь в восторге. Представляете? Вы выпьете это и просто почувствуете себя чуточку счастливее.
– А если нет?
– Ох, такого не может быть, – громко рассмеялась хозяйка кофейни. – Ваш напиток – это 3 уровня совершенства. Первый: простота, идиллия. Второй: обновление, положительный настрой, переосмысление. Третий: чувство согласия и единения, внутренняя целостность. Не отрекайтесь от своего счастья. Не сдерживайте чувств.
Ганзель взял глинтвейн и осторожно пригубил. Прикрыл глаза и замер, переживая то, о чем говорила мадам Коффи.
– Это рай, – выдохнул с блаженной улыбкой.
– Вспомнили? Не забывайте больше, доктор Краус. А если вдруг это случится, приходите. Я сварю для вас новый напиток, который сделает вас счастливым.
Проводив благодарного гостя, мадам Коффи вымыла посуду и погладила кота, который стал ластиться к ногам и громко мурлыкать.