Карта ролевой игры "Загадай желание"

Начну с начала. Я родился в Дублине. Вырос в небольшом доме в районе Бланчардстаун. Этот дом построил мой дед, потом он перешел к маме, а теперь ко мне. Мой отец бросил нас когда мне было два года. Я его не помню, поэтому говорить о нем нечего. В детстве я часто болел, а мама всегда была рядом. Неизменная точка отсчета и возврата, где бы я ни был, что бы ни случилось. Я очень люблю ее. Даже сейчас, когда ее уже нет. А когда она была, а я был маленьким, нам было хорошо вдвоем. Моя сестра не в счет. Может, Ханна неплохая, но мне казалась лишней. Она отвлекала внимание мамы от меня и ничем его не возмещала. Хорошо, что повзрослев она все чаще отлучалась из дома, а когда ей исполнилось семнадцать, ушла. Мама сказала, что Ханна с двумя подругами сняла квартирку недалеко от Сити Колледжа. Мне было все равно, но мама при этом так грустно вздохнула, что мне ненадолго тоже стало грустно. Но это было давно, а сейчас Ханна живет где-то в графстве Керри. У нее есть муж и собака. Кажется она говорила, что скоро будет еще и ребенок, но я слушал невнимательно, потому что это были похороны мамы и мне было неинтересно будет ли у Ханны что-то еще.

Всегда, сколько себя помню, мама работала в гостинице, что через два дома от нас. Сначала это был пансион, но когда старые мистер и миссис Салливан умерли, их сын сделал из пансиона гостиницу. Мама тогда сказала, что больше всего изменилась вывеска, а убирать нужно те же самые комнаты. Но изменилось кое-что еще. Когда гостиница Салливанов еще называлась пансионом, мама не только убиралась, но и помогала миссис Салливан стирать и гладить постельное белье, готовить ужин. А когда пансион стал гостиницей, она стала годиться только для уборки. Мама сказала, что это хорошо, что она будет меньше уставать, но я знал, что это плохо. Я знал, что с этого дня должен помогать маме зарабатывать деньги. Мне тогда уже было четырнадцать, но кроме уборки и мытья машин я ничего не умел. Мытьем машин я зарабатывал карманные деньги, а убираться научился потому что мама убирала комнаты в пансионе, не убираться же ей еще и дома.
Как я уже сказал, мне было четырнадцать и я был уверен, что у меня все получится, нужно только понять в чем я хорош. Потому что мама всегда говорила, что я должен найти себя. И я начал искать.

Ребята из школы подсказали как можно хорошо заработать. Мы украли в магазине USB для компьютеров и продали их на школьном дворе в два раза дешевле, чем в том магазине. Потом мы решили отнять деньги у кассирши на заправке. Нам удалось, но я сделал ошибку, назвав Дуга Дугом. На нас были маски, но он все равно очень разозлился, потому что кассирша узнала как его зовут. Как будто он единственный Дуг в Дублине. В следующий раз мы пошли бомбить банковские автоматы. Не в прямом смысле. Но там была камера, и мы еще ничего не успели сделать, а уже приехала гарда. Мы убежали, а потом Дуг сказал, что я не гожусь для краж, потому что я невнимательный. Выходит, если я не заметил камеру, то я невнимательный, и если все ее не заметили, то невнимательный тоже я. Подумав, я не стал спорить, потому что когда мы шли что-нибудь красть, мне было очень не по себе. Я решил, что правда не гожусь для краж и надо дальше искать себя.

Тогда меня познакомили с Кроуфордом. Дурацкое имя, если хотите знать мое мнение. Думаю, не настоящее. Или может это фамилия. Не знаю. Кроуфорд тогда еще не был тем, кем стал сейчас. Тогда мне было пятнадцать и он сам дал мне первые пакетики с таблетками. Сначала я продавал их на школьном дворе, но скоро пришлось искать другие места сбыта. Клиентура росла. Кроуфорд был доволен. Я получал неплохие деньги. Очень неплохие для подростка. Сначала я купил маме цветы и теплую шаль. Она была так рада, как будто я подарил ей роллс-ройс! Но шаль была дешевле роллс-ройса, а мне очень понравилось, что я могу сделать что-то, чему она радуется. Поэтому я поднакопил и купил кофемашину, которую она давно хотела. Кофемашине мама радовалась меньше, чем шали. Она спросила повысили ли мне зарплату и мне пришлось сказать «да», хотя я уже не подрабатывал в Макдональдсе. На то, чтобы жарить картофель и делать бургеры не оставалось времени – вечерние часы я проводил на улице, встречаясь со старыми клиентами и ища новых.

Через полтора года мне стало невмоготу. Мои давние клиенты стали похожи на зомби, некоторые из них умерли. В глазах новых я видел лихорадочный блеск, который, как я уже знал, превратит их тоже в зомби. За дозу они готовы были загрызть насмерть. Не могу сказать, что не боялся их. Нужно быть совсем дураком, чтобы не бояться. Иногда мне приходилось отбиваться. Именно так я попал за решетку. Один клиент пришел в обговоренное место без денег. Я не дал ему дозу. Еще бы, Кроуфорд спустил бы с меня шкуру, если бы я раздавал его таблетки бесплатно. Тогда мужик напал на меня. Мне кажется он хотел меня убить, потому что обычно в драке, мужики не кусаются как звери, норовя вырвать кусок плоти. Не бьют головой о брусчатку так, что не выдерживает череп. Конечно, если не хотят убить. Он хотел, а я ведь ему ничего не сделал. На мое счастье, кто-то позвал гарду и нас забрали. Сначала обоих в больницу, потом его в другую больницу, а меня посадили на четыре года. Все-таки хорошо, что на тот момент мне еще не исполнилось семнадцать. Тогда наверно дали бы больше. Но еще до того как меня посадили, я понял, что наркотики – это тоже не мое и, когда выйду, мне снова будет нужно искать себя.

Выйдя на волю, я узнал, что меня ждет не только мама, но и Кроуфорд. Мне не очень хотелось его видеть, но я понимал, что после отсидки другого пути у меня, в общем-то, нет. Как не было и выбора: видеть или нет. За мной приехали, посадили в машину, и уже по дороге сказали куда мы едем. Оказалось, теперь Кроуфорда так запросто, как раньше, не встретишь, и пакетики от его имени дают другие. Для меня Кроуфорд сделал исключение. Пригласил в кабинет, плеснул в бокал виски, выразил одобрение, что я ни словом-ни намеком не упомянул его, когда меня задержали. Угу, пусть знает, что я не дурак. Похвалив, он предложил мне, как проверенному делом человеку, вернуться в бизнес. Я отказался, приведя свои доводы почему не могу заниматься наркотиками. Но оказалось, что за время моей отсидки, Кроуфорд расширил границы деятельности и теперь занимался еще и проституцией. Не сам, конечно. Мне пришлось повторить, что я не подхожу для дел, в которых нужно бить лежачего, особенно, если речь идет о женщинах. Они мне нравятся. Они никогда не делали мне ничего плохого. Тогда Кроуфорд спросил хочу ли я изменить свою жизнь. Я понял, что хочу. Он так долго и пристально смотрел на меня, что я начал сомневаться, что снова увижу свой дом и маму, а потом сделал мне новое предложение.

Я должен был подумать о том, что предложение слишком щедрое, но не подумал. Помните гостиницу Салливанов? Сын мистера и миссис Салливан оказался плох в гостиничном деле и несколько месяцев назад выставил собственность на продажу. Кроуфорд предложил ссудить мне денег на покупку гостиницы, а также обеспечить поступление на какие-то курсы. Я сомневался, что с моей дислексией смогу закончить курсы. Я школу-то осилил с большим трудом, сидя в тюрьме. Между прочим, еще я там научился немного варить и столярничать. Столярничать мне особенно понравилось. Последние два года я проработал в мастерской и даже получил официальную бумажку. Мама меня за нее хвалила, говорила, что может это мой билет в будущее. В большинстве случаев мама права, но в этот раз я не был уверен.

Так начался новый этап моей жизни. Этап, в котором я хотел не нарушать закон. Кроуфорд оформил покупку гостиницы Салливанов на мое имя, а в свой сейф убрал подписанный мной документ о займе. На отложенные за время торговли таблетками и заработанные в тюрьме деньги, я начал посещать курсы. Учеба давалась мне тяжело. Мама занималась со мной больше, чем я проводил времени на курсах. Читала. Еще раз. Мы говорили о прочитанном, потом я должен был повторить, а важное написать. В свободные часы я занимался ремонтом в гостинице. Мне казалось, что я знаю какой она должна быть, а мои руки любят дерево. Дело двигалось медленно, но меня никто не торопил. Мне даже стало казаться, что Кроуфорд обо мне забыл.

Почти пять лет назад я открыл двери своей гостиницы для постояльцев.
Радость и ожидание успеха быстро развеялись. Я никак не мог встать на ноги: постояльцев не было, а расходы были. Хорошо, что мама была рядом. Мы перебивались: иногда без электричества, часто без топлива, постоянно впроголодь. Кое-как выручал бар, но в нем чаще бывали соседи, чем постояльцы. Я готов был признать, что гостиничное дело – тоже не мое, когда снова появился Кроуфорд. Он ждал, как ждет паук, когда муха запутается в паутине и ослабеет, пытаясь из нее вырваться, чтобы высосать из жертвы все соки. Сначала появились две женщины и мужик с хвостиком. Кроуфорд сказал, что они горничные, а он бармен. Затем возник торчок с наркотой. К нам потянулись посетители, которые пили, реже ели, а иногда брали не только горничную, но и номер на ночь. Через какое-то время, у черного входа из машины выкинули раненого мужика и велели спрятать на пару недель, пока не уляжется пыль. Пришли еще горничные, наркоты стало больше. В моей гостинице назначали встречи, у которых не должно было быть свидетелей; заключались сделки, решались судьбы. Однажды ночью, мне пришлось помочь вынести из номера завернутое в одеяло тело. Я оказался в ловушке. Я – муха.

Полгода назад умерла мама. Внезапно. Врач сказал: остановка сердца. Наверное, это стало последней каплей. Я устал от рейдов гарды, драк, от шлюх и типов, околачивающихся в моей гостинице, как у себя дома. Неделю назад, всего в паре десятков метров от входа, повязали торчка с дурью. Теперь гарда наблюдает за моей гостиницей постоянно. У меня нет сил терпеть все это, а мамы больше нет рядом. Поэтому когда Кроуфорд вызвал меня к себе, я даже обрадовался. Он сказал, что моя гостиница ему больше не интересна. Мне кажется, он хотел сказать небезопасна, но может я не прав. Что бы он не имел в виду, я должен немедленно вернуть ему деньги. Пятьсот тысяч евро.
Я сказал, что верну.

Кто-то следит за мной. Не постоянно, но это ощущение возникает у меня снова и снова. Вот и сейчас он стоит в густой тени на другой стороне улицы. Я его не вижу, но знаю, что он там. Он смотрит на меня, а я на него вот уже почти два часа. Не важно, что мы не видим друг друга, мы оба знаем это.

Сегодня утром съехал последний из редких постояльцев «Good Eithne». Я назвал гостиницу маминым именем. Слишком красиво для такой дыры, но я же не думал, что так получится. Других постояльцев уже не будет. Завтра я закрою гостиницу и не вернусь сюда, пока она не будет продана. Может есть другие варианты решения проблемы. Не знаю. Не хочу их искать. Не хочу сюда возвращаться. Кроуфорд сделал из моей гостиницы выгребную яму. Было бы хорошо, если бы забрал ее себе, но он хочет деньги. Конечно, он хочет деньги. Зачем ему, попавшая в поле зрения гарды, изгаженная проституцией, наркотой и убийством гостиница. Наверно я не слишком умен, раз попался на приманку Кроуфорда. Или у меня не было шанса что-либо изменить. А может и то, и другое. Не знаю.

Мне вряд ли поможет то, что я не трачу больше, чем требуется, а оставшееся по привычке прячу. За последние годы я отложил около восемнадцати тысяч. Нужно еще четыреста восемьдесят две. Четыреста восемьдесят две тысячи за гостиницу, которая мне не нужна. Никому не нужна. Вот это хуже всего.

Я поднял воротник куртки и вышел на улицу. В два часа ночи даже летом довольно промозгло. Уборка и проверка помещений заняла больше времени, чем я думал. Ну, чтож, приду домой и сразу лягу. С этой мыслью, я запер дверь, подергал за ручку и еще раз взглянул на табличку «Продаётся» в окне. Я не стал смотреть в сторону темной ниши, из которой кто-то наблюдал за гостиницей. Или за мной. Кто его знает? Может, я вообще это придумал. Я зашагал вдоль улицы, прислушиваясь не раздадутся ли шаги за спиной. Было так тихо, что я слышал собственное дыхание и свои же шаги. Больше никакие звуки не нарушали тишину ночи. Я уже вошел в свой дом и закрывал дверь, когда услышал как на улице что-то упало на камень брусчатки. Маленькое, легкое, судя по звуку пластмассовое. Может, зажигалка? А может, я все это придумал, потому что у меня разыгрались нервы.

Спустя три часа и бесчисленные попытки уснуть, я встал, принял душ, оделся и прошел на кухню. Щелкнул включателем кофемашины, когда-то купленной для мамы, и пошел достать вчерашнюю стирку. Я не знал, что делать. У меня были все основания полагать, что меня не тронут, пока я не расплачусь. Но что будет когда я продам гостиницу и рассчитаюсь с Кроуфордом? Вероятно, он захочет меня убрать, думая, что я слишком много видел, слишком много знаю. Он должен понимать, что если меня снова повяжут, я не стану молчать. Нужно что-то делать. Пойти на опережение и убить Кроуфорда? Я не уверен, что смогу убить человека. Даже такого, как он. Ждать, когда он убьет меня?.. Я принимал неизбежность смерти. Видел ее не раз среди наркоманов, в тюрьме, в маминой спальне. Если хорошо подумать, меня ничто не держит. У меня нет близких (сестра не в счет), нет работы, нет будущего. Мой уход с лица земли никого не сделает несчастным, ничего не изменит. И все же глубоко внутри я не мог смириться с тем, что паук высосет не только все мои силы, но и жизнь. Мне нужен был план.

После двух кружек кофе и сэндвича план у меня так и не появился, зато снова возникло ощущение, что за мной следят. Почему уже сейчас? Я никак не мог взять этого в толк. Может, я что-то упускаю? Скорее всего так и есть, ведь Кроуфорд намного умнее меня. Я резко повернулся к окну, но увидел только пустую улицу. Озноб пробежал по моему позвоночнику мелкими паучьими лапками. Я встал, вымыл кружку и тарелку, поставил их на сушилку и зашел в кладовку. Тут нет окон, а из окна кухни кладовка не просматривается. Потянувшись, я достал с верхней полки складной нож и засунул его в карман джинсов. Затем взял в руки керамическую банку для печенья. Сколько себя помню, в ней всегда было домашнее печенье, которое пекла мама. Но с тех пор как она умерла, а я доел оставшееся печенье, я стал складывать сюда наличку на мелкие расходы. Я насчитал почти пятьсот евро. Говорил же, что я мало трачу. Засунул несколько купюр в бумажник, а остальное растолкал по карманам, потому что нельзя хранить все яйца в одной корзине. Не помню где я слышал это выражение, но оно мне понравилось.
Я снова прошел через кухню, выключил свет, взял с вешалки в прихожей куртку и вышел на улицу. Не знаю зачем я это сделал. Может, я подспудно искал встречи с тем, кто за мной следит? Может, хотел убедиться, что слежка действительно есть? Не знаю. Я вышел и зашагал по улице в сторону Лиффи.

В шесть часов утра город уже не спит, но улицы почти пусты. Мутный рассвет, почти невидимый из-за дождевых туч, немного высветлил, но не рассеял тьму. Ветер вперемешку с мелким дождем, со свистом врывался в проулки. Я застегнул молнию куртки до верха, втянул голову в плечи, пряча шею от холодных капель и прибавил шаг. Я надеялся, что мой преследователь обнаружит себя. И в то же время, хотел убедиться, что никакого преследователя нет. Я сворачивал то в один, то в другой проулок, время от времени резко оборачивался, но мне ни разу не бросилось в глаза одно и то же лицо.
Людей на улицах становилось больше. Но это почему-то не успокоило, а встревожило меня еще больше. Теперь преследователю легче затеряться. Я снова обернулся. В одном направлении со мной шли несколько человек, но никто из них не дернулся, пытаясь спрятаться. Вот только ощущение взгляда, давящего на мой затылок, как дуло пистолета, не пропадало. Я зашел в булочную, чтобы посмотреть, кто зайдет следом за мной, подошел к прилавку и стал смотреть в стекло, отражавшее входную дверь.
- Доброе утро. Чего желаете?
Я бросил невидящий взгляд на продавщицу и сказал не задумываясь:
- Булочку с индейкой, два круассана и печенье без шоколада.
- Песочное?
Я кивнул. Давно не ел печенье. Женщина взялась за мой заказ, а я продолжил следить за дверью. Сразу за мной вошла женщина средних лет, а за ней мужчина помоложе. Он скользнул по мне безразличным взглядом и принялся изучать витрину с выпечкой.
- С вас десять евро и восемьдесят шесть центов.
Я протянул одиннадцать евро, взял сдачу и получил бумажный пакет с выпечкой. Проходя мимо мужчины, я посмотрел ему в лицо, на что он ответил рассеянным взглядом и уставился на продавщицу.

Оказавшись на улице, я снова обернулся на мужика в булочной, но он совершенно не беспокоился о том, что может потерять меня из виду. Ощущение, что на меня кто-то смотрит пропало. Меня немного отпустило. Я решил двигаться дальше, а заодно подумать.
Не знаю сколько улиц я прошел, сколько раз останавливался и оглядывался назад. Нет-нет да снова появлялось ощущение, что за мной кто-то идет.
И тогда я побежал. Слепо, нелепо, не зная от чего и куда – я просто бежал, пытаясь избавиться от преследующего меня взгляда.
Я чуть не растянулся на тротуаре, выбежав из очередного переулка на О‘Kоннелл стрит и налетев на велосипедиста. Он упал. Я нет. Я слышал как мужик орет мне вдогонку проклятия, но меня беспокоили не они, а то, что я кажется уже слышал дыхание преследователя, ступавшего за мной след в след.
Я выскочил за угол и увидел два автобуса. Крайний, зеленый был меньше и в него один за другим садились люди. Раздумывать было некогда. Может, это мой шанс спрятаться на денек, чтобы разработать план. Я перешел с бега на быстрый шаг и шмыгнул в автобус, прямо перед какой-то женщиной.
Пробираясь через салон, я заставил себя не смотреть в окно, понимая что тому, кто снаружи это может броситься в глаза. Увидев впереди свободное место, я спросил мужчину у окна:
- Это место свободно?

Три дня?! От неожиданности я не мог понять хорошо это или плохо. Может, мне не стоит уезжать так надолго? Вдруг найдется покупатель? Хотя, наверное, вряд ли. Объявление о продаже я дал всего шесть дней назад, а сын мистера и миссис Салливан искал покупателя полгода. Наверное, я могу уехать на три дня. Проблемы и Кроуфорд дождутся моего возвращения. Вспомнив вопрос соседа, я покосился на него. Темнокожий, но не черный. Индус. Очень уж он похож окрасом на хозяина «Khushee», на Сэндимаунт Грин, где я когда-то толкал таблетки.
Я поерзал, придумывая что сказать.
- Я в последний момент решил поехать. Вышел прогуляться, увидел автобус и решил поехать. – Надеюсь, это прозвучало убедительно, а то я не слишком хорошо умею врать. – А куда мы едем?
Услышав, что это тур по достопримечательностям, я задумался. Я ирландец, но никогда не бывал за пределами Дублина. Не видел свою страну. Я вообще нигде не был. Отпуск, поездки – слова, знакомые мне своим звучанием, но не содержанием. Наверное, это плохо. Не знаю. Раньше я никогда не задумывался о том, чтобы куда-то поехать.

В моей голове бушевал ураган мыслей. Уехать. Может, это выход? Не на три дня, а далеко, где меня не найдет Кроуфорд. В Зимбабве. Не знаю где это. Надеюсь, далеко. Как-то по радио говорили об этом месте, название показалось мне смешным. Может, там хорошо. У меня есть восемнадцать тысяч. Должно хватить, но не помешает узнать точно. Я снова повернулся к соседу:

- Вы не знаете сколько нужно денег, чтобы доехать до Зимбабве.. или Индии?
И уставился на него, в ожидании ответа. Про Индию я спросил неожиданно для себя. Наверное, потому что индус скорее знает сколько стоит проезд до Индии, чем до Зимбабве, а мне все равно куда ехать, лишь бы далеко.

Я на автомате пожал руку:
- Кевин Бер..ри... - запнулся на последнем слоге.
Черт, наверное, не надо было называть свое имя. Напряжение не оставляло меня даже сейчас. Неужели, этот тип тоже в автобусе? Не сумев подавить порыв, оглянулся назад, ища направленный на меня взгляд. Кажется, я перестаю себя контролировать. Снова сев ровно, я увидел перед собой пряжку ремня какого-то мужика. Судя по его лицу, у меня опять неприятности.

Мистер Шарма остановил меня, прежде чем я успел ответить.

Из под длинного рукава, на запястье индуса, мелькнули часы. Отличные часы, дорогие. Лучше чем у Кроуфорда. Я тоже хотел такие, но это было давно. Вернее, кажется что давно, а если подумать, то это было всего пару недель назад. Просто с того момента, как у меня потребовали пятьсот тысяч евро, ощущение времени изменилось.
Я видел как Шарма улыбался, словно предлагал тому другому вступить в спор. И только когда водила отошел, сказал:
- У меня есть деньги, но.. спасибо.
Мне не часто приходилось благодарить. Наверное, потому что люди редко делали что-то для меня. Или я просто неблагодарный. Не знаю. Это слово – спасибо – такое обычное.. и такое необычное на вкус.
- Я верну вам все до последнего цента, - торопливо засунул свободную руку во внутренний карман куртки, куда затолкал бумажник, - только скажите сколько!

Африка. Значит, Зимбабве в Африке. Там... Нет, туда не хочу. Мне и до Индии хватит, так что лучше туда.

Или в Испанию. Шах Шарма выглядит как человек, который в этом разбирается. Наверное, стоит прислушаться.
- К солнцу, - кивнул, выдавив улыбку. - В отпуск. Испания звучит хорошо. Я что-то слышал про Испанию, но кроме Пикассо ничего вспомнить не могу.
Я решил уточнить про Пикассо, наверное, чтобы Шах Шарма не подумал не то.
- Я плохо рисую. Совсем не понятно где что. Мой учитель рисования в школе говорил, что я рисую в стиле Пикассо. Вот я как-то и посмотрел, что это такое. Оказалось, что он очень известный. – Я посмотрел на Шарму, надеясь что он понял, что я сказал, но у него такие, почти черные глаза... В смысле, это как таращиться в абсолютно темной комнате – ничего не видно. В общем, я не понял, что он понял, поэтому пояснил: – Пикассо испанец.
Я чувствовал на себе взгляд. Точь-в-точь как до этого. Холодок скользнул от лопаток к пояснице, но я сдержался, не стал оборачиваться. Нужно держать себя в руках. Я неосознанно сжал кулак и осознал, что все еще держу пакет из булочной.

- Хотите круассан или булочку с индейкой? Свежие.

Двери автобуса закрылись, последние пассажиры сели и водитель сдал назад. Мы покатили в неизвестность.

Мистер Шарма взял деньги и больше со мной не заговаривал. Наверное, так лучше. Только мне не лучше. Я чувствую себя подопытной крысой, за каждым движением которой, внимательно следят. Так внимательно, что я серьезно задумываюсь о том, чтобы дать деру, как только остановится автобус. А может дело во мне? Док в тюрьме рассказывал о людях с манией преследования. То есть, за ними никто не следит, а они уверены что да. Может, я один из них? Кроуфорд не угрожал мне, но мы ведь оба знаем, что будет, если я не верну деньги. Может, меня преследует страх? Не человек. О чем-то таком, я тоже как-то слышал, только не помню где.
Я пристроил пакет между моим и соседским сидениями и потер непривычно холодные пальцы. Как понять преследует меня страх, мания или человек? А может не обязательно что-то одно? Не знаю. Женщина-экскурсовод что-то говорила, я попытался сосредоточиться на ее словах. Иногда, когда я слушаю кого-то, вдруг нахожу ответы на старые вопросы. Не всегда, и иногда уже ненужные, но лучше слушать ее, чем пытаться разобраться в своей проблеме. Ведь я вряд ли в этом преуспею.


Мне плохо удавалось сконцентрироваться на словах экскурсовода. Взгляд то и дело скользил за окно, мысли куда-то уплывали. Что-то крутилось в голове, совсем рядом, но я не мог ухватить мысль. А потом я услышал совсем рядом женский голос и замер. Звучание, модуляции, интонация – как ласковая рука, скользящая по моей щеке. От него на душе стало тепло и как-то спокойнее. Я прислонился затылком к спинке сидения и закрыл глаза.

Наверное, я задремал, потому что открыв глаза, увидел, что автобус стоит, а люди поднимаются со своих мест. Сосед тоже собирался встать, но ждал, когда я проснусь и освобожу дорогу. Я быстро встал и попал в течение, несущее всех к двери.

Раньше я видел океан в Дублине. Сейчас кажется, что из окна. Почему-то в Дублине он не производил на меня такое впечатление, как здесь. Без края, без конца. Впечатляюще и подавляюще. Потрясающе. Я стоял и смотрел на океан. Не думал, только чувствовал. Что-то вроде отрешенности или покорности наполнило и удерживало меня на месте. Я не подошел к обрыву, остался стоять в нескольких шагах от дорожки, и слушал как набегают волны, разбиваются и снова отступают, чтобы разбежаться и снова броситься на берег. В какой-то момент, я понял, что не слышу голосов. Похоже, я зазевался и группа из зеленого автобуса ушла без меня. Когда я их догонял, до меня дошло, что в такой маленькой группе, как эта, скоро станет очевидным кто следит за мной. Если следит. На всякий случай обернулся и убедился, что вокруг ни души.

Я вышел к лестнице и увидел, что несколько человек уже на мосту. Надо поторопиться. Не мешкая, спустился по лестнице и уже сделал пару шагов по мосту,когда впереди что-то произошло. Сначала я не понял что. Мост дернулся. Я крепче вцепился в поручни и все равно упал на колени. В этот момент я осознал, что под ногами пропасть. Она качнулась мне навстречу, словно звала. Не знаю был у меня страх высоты уже давно или я его только что приобрел, но меня слегка повело и даже как-будто затошнило. Не смотреть вниз. Это должно помочь. Я поднял глаза и посмотрел на тех, кто впереди. Там кто-то упал и висел на сетке, перекручивая мост. Догонять мне расхотелось. Вернуться назад? А если все уйдут на другую сторону? Тогда мне придется переходить мост совсем одному. Только я и бездна подо мной.

Я сделал один шаг вперед и снова остановился, раздумывая, решая и борясь с собой.

Хорошо, да, но меня это не касается – я и так стою и не паникую. Почти. Точно не кричу и не раскачиваю мост.

Похоже, Шах Шарма любит помогать всем людям. А теперь и мне придется полюбить, чтобы меня не возненавидели. Я с неприязнью посмотрел туда, где маячила черноволосая голова Шармы, но ему было не до моих проклятий.
Я развернулся к стоящим у моста девушкам и крикнул:
- Уходите отсюда! – Хотел махнуть рукой, но она отказалась отпускать поручень. – Не мешайтесь!
Рядом я заметил японца из нашего автобуса. Он и сейчас был совершенно спокоен. Видимо, достиг дзена, или я что-то путаю и это не у японцев. Не знаю.
Двигать назад – вот, дельная мысль! Я шагнул к земле, но остановился. Шах Шарма карабкался по перекрученной сетке как обезьяна. Так я не смогу, но может... Нет, я смогу. Просто не буду смотреть вниз.
Не смотреть вниз, когда доски под ногами становятся наклонными, невозможно. Тогда я сфокусировал взгляд на досках, отказываясь видеть то, что под ними. Шаг. Еще один. Меня мутило. Нужно поторопиться, пока не вырвало. Я посмотрел на темноволосую девчонку, которую Шарма и еще один мужик вытягивали наверх. Остановился. До них оставалось два шага не больше. Она махала рукой пытаясь за что-нибудь ухватиться. Налетевший порыв ветра подействовал на меня лучше всяких пинков и уговоров. Я сделал широкий шаг, схватил ее за болтающуюся в воздухе руку и потянул на себя.
- Помогай давай!
Она карабкалась, наверное, по веревкам и доскам, но мне казалось, что по мне. Я еле удерживался на мосту, отчаянно боясь улететь вниз. Этот момент, когда я мог сорваться, показался мне неправдоподобно долгим. После я думал, что было глупо так рисковать, но в тот момент, я сделал и у меня получилось. Вот так вот! Отодрав руки девчонки от себя, я развернулся и немного подтолкнул ее собственным телом, чтобы начала двигаться. Она сначала плохо поддавалась. Может, просто боялась, что я ее отпущу, но у меня такого даже в мыслях не было. Хорошо, что я сильнее, а то торчали бы там еще сколько времени. Ее ладони надежно лежали в моих и я передвигал их по мере нашего продвижения. Шаги мы тоже синхронизировали. В каком-то смысле я сам за нее держался. Всеми силами старался не смотреть вниз, а только вперед, на землю. Тепло ее тела напоминало о важности задачи, помогало сосредоточиться. Когда до конца моста осталось два шага, я ослабил хватку и задержал шаг, давая девчонке уйти вперед, а потом сам ступил на твердую землю.
Голова закружилась чуть сильнее, наверное, на радостях, что опора под ногами перестала шататься. Но вместо того, чтобы уйти подальше от чертого моста, который в жизни видеть больше не захочется, я сел на землю и посмотрел на тех, кто еще был там.

К нам бросились навстречу, а я растерялся. Остановился, не зная что делать. Идти следом? Странно это. Девчонку увели другие. Я засунул руки в карманы, отвернулся и сел, глядя на мост. Видеть, что делают девчонки мне не хотелось. К тому же я на них наорал. В этом виноват Шарма. Он и страх, но Шарма все же больше.

Я дождался когда они вытянули мужика и только потом встал. Не то чтобы я думал, что им понадобится моя помощь. Кому она нужна? Меня в основном не замечают, а если замечают, то мне от этого только хуже.
Пнув, попавший под кроссовок камешек, повернулся, чтобы уйти, и увидел в стороне азиата. Он что, все это время зырил на меня?

- Что уставился?

Прям как Джонни, педик в тюряге. Тот вечно высматривал кто послабее, чтоб забить и трахнуть. Не надейся! Так и хотелось показать средний палец придурку, но быть битым не хотелось, а я подозревал, что этот кореец может владеть каким-нибудь боевым искусством. Пришлось ограничиться злым взглядом.

Я первым вернулся в автобус, сел и скрестил руки на груди, с самым независимым видом.
И тут меня осенило. Этот азиат не просто так пялился на меня, он тот, кто за мной следит! Японец. Или кореец. Я их не различаю, но это он. Я бы не догадался, если бы он не стоял там, как тень, и наблюдал за мной. Не знаю что мне делать с этим открытием. Не уточнять же у него. Никогда не видел его в окружении Кроуфорда, но почти уверен, что он прошел мимо булочной, когда я был там. Он или другой японец, очень похожий на него.. Именно это пару часов назад крутилось у меня в голове, но ускользало. А может все-таки спросить? Не знаю. Как-то странно спрашивать об этом. И что делать, если он скажет «да»? Я не могу предложить ему деньги, потому что Кроуфорд платит больше, и потому, что я должен Кроуфорду пятьсот тысяч евро. Не знаю что делать. Ждать, когда он сам что-то скажет? Но он, похоже, не разговорчивый. А если он должен меня убить, то и разговаривать не о чем.
Мне очень хотелось, чтобы кореец навернулся с лестницы или со скалы, но с моим везением этого не случится. Ну, может хотя бы не придет за мной следом в автобус... И тут я понял, что сам себя загнал в ловушку.
Я вскочил со своего места и кинулся к дверям. У автобуса говорил по телефону водила, а японец, не спеша, возвращался по дорожке.
Сделав вид, что ничего не происходит, я пошел в сторону чайной, хотя знал, что кусок в горло не полезет.

Теперь я знаю как выглядит мой преследователь. Неизвестность была страшнее. Еще пару часов назад мне казалось, что за мной следят со всех сторон, что от опасности никуда не скрыться. А теперь она обрела лицо. Фигуру. Взгляд. И тихие слова без интонации. От одного человека убежать можно. От этого? Не знаю. Он, наверняка, хитрее меня. Точно, хитрее. Ловко втерся в доверие Шармы и остальных, пряча за безликой улыбочкой зло. Девчонки смотрят на него, как завороженные. На меня - никогда. Но все меня не интересуют, а на нее я не смотрю, чтобы не знать.

Дамба Гигантов

Автобус снова остановился. Я очень надеялся, что мы не будем переходить еще один мост. Мне хватило первого.
Все стали выходить на улицу. Я тоже пошел. Потому что если я останусь в автобусе, то и японец может остаться, а говорить нам, вроде, не о чем.

Все шли за экскурсоводом. Я на первый взгляд тоже, но я-то знал что иду не за ней, а за девушкой, с печальными глазами. Сначала по узкой тропе между скалами. Я вклинился между ней и мужиком по имени Бьёрн. Мне нравится смотреть как она двигается. Нравится быть так близко. Ничего такого. Я не втюрился или вроде того. Просто от нее исходит тепло, а ее смех немного напоминает мамин. Наверное, поэтому кажется, что тепло. Мама была доброй.

Мы сошли с тропы и я увидел... У меня аж дух захватило! Мама бы сказала: творение божье. Наверное, она снова была бы права, потому что люди так не умеют. Я не знаю что это и зачем, но это завораживает. Впервые мне захотелось послушать что говорит экскурсовод. Я подошел ближе и встал за спиной... девушки. Я не должен думать «моей», потому что это не так. И я в нее не втюрился.

Мне понравился рассказ про гиганта по имени Финн. Причем тут вулкан? Как-будто лава может отесать все камни одинаково! Интересно, а она верит в россказни про вулкан? Я посмотрел на ее волосы и чуть не подался вперед, чтобы понюхать. Очнувшись, сделал шаг назад и увидел японца. Он смотрел на меня. Или на девушку. Пусть тогда уж лучше на меня.

Солнце уже садилось. Она переходила с одного каменного шестиугольника на другой, поднимала лицо к небу, улыбалась. Я тоже, наблюдая за ней. Маме тоже бы здесь понравилось. Мне нравится. Вода стала розовой, желтой, оранжевой, фиолетовой и небо такое же, как-будто художник не знал какую выбрать краску и испробовал дюжину. В Дублине я такие закаты не видел. А может все дело в ней? В том как брюки облегают ее ноги, когда она делает широкий шаг. В том как придерживает волосы, чтобы они не мешали ей смотреть. В том, как она смотрит на то, что восхищает и меня. В том, что в ней чувствуется желание быть счастливой. Может, я все-таки втюрился.

Уже почти стемнело, когда она пошла к гостинице. Мне было жаль, что она уходит. Я не хотел с ней расставаться. У нас так мало времени. Я не хочу его терять. Просто быть рядом. Видеть ее, слышать. У нас всего два дня на это. Я слышал по ее акценту, что она не местная. Значит, уедет. Наверное, мне снова будет больно. Не так, как было, когда я нашел маму. По-другому, но будет. Я знаю.

Она зашла в гостиницу и поднялась наверх, а я остался и попросил ключ от второй комнаты на имя Шарма, как мне сказал Шах.
Засунув карточку в карман, я сел в углу и ждал. А что мне еще делать.. Хотелось спать, но я терпел. Как терпел последние две ночи.

Я понял, что она спускается по тому, как зачастило моё сердце. Еще пара секунд.. Идет. Я встал и подошел к дверям в ресторан, как-будто только вышел. Я считаю, что не слежу за ней. Только присматриваю, чтобы с ней все было хорошо. Пока я рядом, так и будет.

Услышав ее голос за спиной, я вздрогнул не от страха, от неожиданности, и обернулся немного резко.

Она плакала. Я вижу по ее глазам. Мама тоже плакала, когда мы голодали и потом. Я никогда не видел как, а только покрасневшие глаза и красный кончик носа. Потухший взгляд, опущенные уголки губ. Но стоило ей меня увидеть, и в глазах теплело. У темноволосой девчонки тоже. Она что-то говорила, кажется про руки и спасибо. Не знаю. Я смотрел в ее глаза, на то как они совсем чуть-чуть теплеют.
Нужно уйти, но как? Она так близко. И я смотрел, словно впитывал, запоминал каждую черточку, чтобы забрать с собой. Я поднял руку и коснулся пальцами ее щеки там, где до этого бежали слезы.

Утром я быстро заправил кровать, умылся и натянул вчерашние шмотки. Других у меня с собой не было. Вечером экскурсовод говорила, что утром все могут позавтракать, мол, входит в стоимость. Это было кстати, потому что круассаны мы съели с Шармой по пути к дамбе, а перед сном я сжевал булочку с индейкой. У меня осталось только печенье, в шуршащем целлофановом пакетике. Мне хотелось отдать его ей. Хотя это глупый подарок. Ненужный. И я не стану.
Сев в дальнем углу зала для завтраков, я положил пакетик с печеньем рядом с собой и стал наблюдать за дверью. Теперь я поджидаю своего преследователя. Ирония жизни. Этими словами Клив заканчивал почти каждый свой рассказ, а их я послушал немало, пока он учил меня столярному мастерству.
Уплотнившись яйцами, беконом, фасолью с колбаской грубого помола, свежим картофельным хлебом и двумя чашками черного кофе, я быстро переместился в автобус и занял свое прежнее место. Подумав, засунул пакетик с печеньем в сетку на задней стороне стоявшего передо мной кресла. Тут оно будет в сохранности.

Кореец прошел мимо и сел где-то сзади, чтобы снова буравить меня взглядом. Я только одно не понимаю - почему он меня никак не грохнет? Вчера на дамбе была возможность. Темно, уединенно. Наверное, слишком просто, да? Я ведь не понимаю тонкостей плетения паутины. Игры на нервах, вытягивания жил. Только зачем? Что можно у меня отнять, кроме жизни?

Скала Кашел

Мы приехали к какому-то замку. Большому, очень старому, полуразрушенному. Мне совсем не интересно смотреть на пустые комнаты и осыпавшиеся стены, кресты. Поломанного и разбитого я видел предостаточно. Лучше бы мы поехали куда-нибудь вроде дороги Гигантов. Там красиво.
Я сел на какой-то валун, на дворе замка и стал ждать, когда наша группа насмотрится на старые камни.

Я чувствую, что он снова здесь. Знакомый взгляд, холодный, давящий. Я не верю, что Кроуфорд позволит мне остаться в живых. Если я заговорю начнется расследование, а делишки Кроуфорда не терпят расследования, как ни крути. Значит, кореец послан меня убить. Зачем еще.. Не знаю.
Сейчас? Наверное.
Мне двадцать восемь. Но какая разница? Никто не становится умнее, только потому, что становится старше. Приближение смерти не сулит просветления как ее избежать. Или я ошибаюсь? Мне кажется, что мы не умнеем. Не хотелось бы думать, что мы снова и снова совершаем одни и те же ошибки, несмотря на то, что год от года умнеем. По-моему, это было бы прямым доказательством тому, что мы напротив глупеем. Не знаю. Обычно я не задаюсь такими вопросами, потому что не могу найти на них ответы. Обычно я не смотрю в глаза человеку, который меня убьет. Я был бы рад понять как можно убежать от судьбы. Но я не знаю, вот и всё.
Японец говорит и говорит. Всё не о том. Я хочу услышать почему, а он говорит о камне, месте, о чем-то там еще. Он унижает меня одним своим присутствием и тем, что не дает ответ на мой вопрос. Тем, как возвышается надо мной и рассуждает о страхе. Я не мог прочесть, что происходит в его голове, да что там, я не могу даже прочесть эмоции на его лице. Может, потому что их там нет.

Он смотрит на меня, запугивает. Давит. Ему нравится, что я не даю отпор. Я не могу пнуть лежачего, он – может. Думает, что это делает его сильней меня. Трус, с холодными глазами змея. Дрожь отвращения прошла позёмкой по моей спине. Он думает, что я признаюсь, что мне страшно? Обойдётся.
Я думаю, попробовать сбежать. Он не побежит за мной. Я знаю. Просто снова возникнет за спиной, когда я буду думать, что хорошо спрятался.
Он улыбается, словно слышит мои мысли и этим злит меня еще больше. До этого момента я не знал, что значит ненавидеть. Не в полной мере, как сейчас.

- Обойдешься, - тихо, непослушными губами, потому что, да, мне страшно и я ничего не могу с этим поделать. - Я не буду помогать тебе.
Он смотрит пристально, словно хочет заставить подчиниться одним лишь взглядом. Я дал ему причину действовать. Так что? Смотрю в ответ, хочу улыбнуться, как он до этого, но не могу. Все внутренности скрутило в узел.

Я не понимаю. Вижу, как шевелятся его губы, но не понимаю, как эти слова могут принадлежать ему?
- Кто ты?
Качаю головой, пытаясь собрать снова рассыпавшийся паззл. Может, я не самый умный, но даже мне понятно, что убийца не спрашивает жертву в порядке ли она.
- Что ты хочешь?

Я слушал, знал, что он в чем-то прав, но не хотел слышать об этом от него. Кто он такой, чтобы судить? Кто его спрашивал? Читает мне тут лекции. Значит, я трус? Слабак? А даже если так - пусть на себя посмотрит!

- Мне не интересно твое мнение, - огрызнулся, не желая слушать. - Лучше посмотри в зеркало и увидишь труса. Скажи, ты часто прячешься в тени и подсматриваешь за мужиками? Поди и деньги за такую работенку не берешь? Все в удовольствие! Знаю я таких. - Плюнул под ноги. - Видел.


- Ты хочешь, чтобы я был цел? Ну, здорово - я буду! - Я встал, почувствовав, что опасность отступила. - Свали. Я знаю, кому должен и сколько. Как только продам гостиницу, отдам долг. Без шума там, и беготни.

Я повернулся к нему спиной и пошел вниз к лестнице.

- Мне не нужна нянька, узкоглазый! - Крикнул в полуоборота. - Катись откуда прикатил и передай, что долг отдам!

Меня трясло. Казалось, что сейчас между лопаток застрянет звездочка или по шее прилетит удар и я кубарем скачусь по лестнице, пересчитав от верха до низа каждую ступеньку. Телохранитель? Нянька? Но зачем? Может, мой старик большая шишка. Стал. Не верю.
Снова сплюнув, демонстративно расправил плечи и расслабил шаг. Пусть любуется, как я забил на его давление. Как я не прячусь и совершенно не испуган.

Скала Кашел


Я сделал несколько шагов и понял, что нет, не могу. Снова сел на землю. Не мог встать, как если бы он перерезал мне горло и я уже не мог подняться.
Неделя. Всего одна неделя и она уже идет...
Моя голова опустела. В ней не было ни одной мысли или желания. Я безучастно наблюдал как люди ходят по двору замка, улыбаются, фотографируются, дурачатся. Я видел как на двор вышли женщины. Они жестикулировали и улыбались как в немом кино. Кажется, даже картинка была черно-белой. Они прыгали вокруг креста. Я слышал от мамы, что где-то есть крест святого Кевина, но это вряд ли он. Мой крест нужно обнять, говорила мама, тогда девушка обретет любовь на всю жизнь. Одна неделя. Я... нет. За неделю не продать. Выходит, чтобы выжить, мне нужно убить двоих: Кроуфорда и корейца. По-моему, моя жизнь не стоит двух, даже если предположить, что я бы смог. Может, я смог бы убить Кроуфорда. Он использовал меня, одурачил и не оставил шанса на нормальную жизнь. Может быть. Не знаю. Но я не могу убить японца. Он просто делает свою работу и кто знает, может его тоже обманули или принудили делать то, что он делать не хочет.

Автобус

Сев в автобус, я продолжал молчать. Говорить или слушать совсем не хотелось, да и незачем.
Я смотрел за окно, но не видел что там. Экскурсовод опять о чем-то рассказывала, а мне хотелось тишины. Еще одна ночь и один день, потом мы вернемся в Дублин. Поездка будет окончена, а с ней и моя жизнь. Неделя лишь отсрочка приговора. И мне до слез обидно, что я не понимаю зачем. Я не умею плести паутину, а он в этом мастер. Если меня не убили сразу, значит меня можно еще раз использовать, перед тем как выбросить. Тогда почему всего лишь неделя? И что мне с ней делать?
Я украдкой посмотрел на девушку и перевел взгляд на печенье.

- Почему они прыгали вокруг того креста?

Пусть это неважно, но все равно хочу знать.


Мегалит Локрю


Я смотрел на девчонку. Она сняла куртку и отвести глаза стало трудно. Я откинул голову на спинку и, чуть опустив веки, любовался ею. Она закашлялась и я понял, что едкий, удушливый запах становится сильнее, несмотря на принятые меры.
Автобус остановился, нас попросили выйти. Я, конечно, дождался когда она пойдет на выход, чтобы пойти прямо за ней. В шаге. Ближе мы не будем.
На улице светило солнце. Непривычно. Как-то не по нашему. Я уловил слово "Локрю". Я слышал его раньше, как и легенду о ведьме. Мама любила такие вещи, верила в них.