blackraven:
» Глава 33
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
Из редакционной полосы Таймс-Пикаюн, Новый Орлеан, пятница, 21 июля 1927.
Сидите-ка в Чикаго, ребята.
Новый Орлеан в очередной раз послал сообщение всем дельцам из организованной преступности: выметайтесь из города и больше сюда не суйтесь. Мистер Кейси Магуайр и его шайка бутлегеров, финансируемая мафией, в среду вечером участвовали в перестрелке с полицией. В результате шестеро членов банды были убиты, включая мистера Магуайра. Когда героические представители закона – у которых были основания подозревать, что бутлегеры причастны к жестокой расправе на прошлой неделе над выдающимся новоорлеанским адвокатом мистером Чарльзом Сент-Клером – прибыли на скотобойню, чтобы допросить мистера Магуайра, один из его людей запаниковал и открыл огонь, развязав самую настоящую кровавую баню. Однако в этот раз именно виновные заплатили наивысшую цену за свои беззакония. И, конечно, мистеру Аль Капоне и ему подобным, кто решит проворачивать свои грязные делишки здесь в Новом Орлеане, было отправлено сообщение: «Оставь надежду, всяк сюда входящий. Сидите-ка в Чикаго, ребята».
Пару дней назад на этих страницах наша редакция предупреждала тех, кто призывал к скорейшему аресту по делу об убийстве Сент-Клера. Мы же, напротив, настаивали, что необходимо тщательное, скрупулезное и честное изучение всех найденных улик. Поздним вечером в понедельник по подозрению в убийстве своего мужа была арестована миссис Реми Лелури Сент-Клер. Два дня спустя мистер Магуайр, сопротивляясь своему аресту за то же преступление, открыто признал свою вину. Вчера миссис Сент-Клер была освобождена из тюрьмы Периш с должной поспешностью. Как мы уже писали на этих страницах, истина воссияет и справедливость восторжествует.
Зияющая разрезанная глотка Чарльза Сент-Клера… Невидящие глаза смотрят прямо на Рурка. Мертвый адвокат лежал, распластавшись в своем обнаженном и выставленном напоказ бесчестии. Белое обезображенное тело в черной крови.
«Кто же убил тебя, Чарли Сент-Клер, и почему?»
Рурк захлопнул папку с делом и положил её в корзину с открытыми делами на своём столе, к другим убитым, за которых еще не ответили.
Снаружи вечернее субботнее небо наполнилось маслянистым солнцем, словно таявшим и капавшим с устрично-голубого неба. Он направился домой на Конти-стрит, достал мороженицу со всем необходимым к ней, и они с Кэти и его мамой сели на заднем дворе под мимозой. Маэва зачерпнула персиковый сироп миской для заморозки и дала Кети большую голубую чашу лизнуть, а потом за дело взялся Рурк. Он погрузил мешалку в чашу, закрыл крышку, поставил чашу в деревянное ведерко и засыпал оставшееся пространство колотым льдом. Он подначивал Кэти, будто мешалку положено крутить ей, а девочка подыгрывала ему: нет, это папочкина работа. В конце концов он улыбнулся и начал крутить мешалку легко и не спеша, как следует. Тем временем они заморили червячка сэндвичами, а внутри он до сих пор чувствовал себя неспокойно, раздергано. Папка в корзине с нераскрытыми делами не давала ему покоя.
В понедельник утром он просто начнет всё заново. И первым делом с очевидного: надо поговорить с Гулем и сходить к криминалистам, перетасовать кусочки этой головоломки иначе, попробовать посмотреть на них под другим, новым углом.
Вода в фонтане приятно пела, с проезжей части тянул ветерок, несущий запах лета, горячей пыли и гудрона. Кэти села на скамейку возле него, и он увидел десятицентовик с дырочкой, привязанный к ее лодыжке.
- Малыш, зачем тебе амулет гри-гри?
Она немного помолчала и произнесла: «Чтобы меня не достал Утырок»
Он прикинул, что же ей ответить. Нельзя настаивать, что ничего такого нет, если она так тверда в своих фантазиях. Займись-ка мороженым, решил он, в этот вечер лучше все отпустить, просто отпустить.
И тут на улице заиграли банджо и губная гармошка в одном из тех импровизированных шествий, что выкатываются из забегаловки неподалеку, когда клиенты особенно разгуляются. Кэти выбежала на проезжую часть поглядеть.
- Её изматывают эти страхи, - сказала Маэва, когда Кэти отбежала достаточно далеко. Его мать сидела на краю фонтана, обхватив руками согнутые в коленях ноги. На ней была большая соломенная шляпа, она смотрелась в ней молодой и красивой.
- Мама, я не знаю, что с этим еще делать. Как ты докажешь ей, что Утырка не существует?
- Может быть одному из нас стоило бы сходить с ней туда, где, как считается, он живет, чтобы показать, что его там нет.
- Один из нас? – передразнил он ее. – Господи, да ты же городская штучка. Потеряешься там в два счёта и пойдешь на корм аллигаторам.
Она отпустила ноги и выпрямилась, притворяясь обиженной.
- Да будет тебе известно, что я не всегда была городской штучкой. Мы можем попросить Лебо Вашингтона, чтобы он прокатил нас на своей пироге когда-нибудь на следующей неделе. Будет вроде пикника на четверых.
Крутить мороженое становилось все труднее, ему пришлось приналечь. Но было приятно чувствовать напряжение в мышцах. Мир пах персиками.
Гуляка с банджо заметил Кэти и запел ей серенаду.
- Она достаточно взрослая, - продолжал Рурк, - чтобы понять, что если ты чего-то не видишь, то это вовсе не значит, что его не существует.
- Может и так. Но в ней сидит вот этот зуд до всего докопаться. В этом она – прямо как ты.
Тем временем одна из проституток показывала Кэти, как танцевать чарльстон. Косички дочери летали в разные стороны, коленки стучали. В этот раз, глядя на неё, он видел в ней не Джо, не что-то от себя. Он видел женщину, которой она станет.
Вдруг она прекратила танцевать, словно марионетка, у которой отрезали веревочки, и Рурк почувствовал дрожь страха, у которого не было никакого основания, кроме того, что он всегда будет видеть пули, летящие в его Кэти из дымного дождя.
Кэти шла через дорогу во двор, её лицо побелело, рот дрожал. Он уже поднялся и бежал к ней, когда увидел Лебо, показавшегося из кирпично-красной тени за ней. Парнишка трясущимися кулаками яростно сжимал свою соломенную шляпу, его лицо было мокрым от слёз.
- Мисс Люсилль… Она послала меня к вам… Мисс Августа, она померла.
На канале солнце поджаривало грязь целый божий день, от этого воздух был наполнен её запахами: переспелости и гниения. Плавучий дом тихо покачивался в зелёной спокойной воде. Он казался заброшенным.
Маэва взошла на мостки, словно уже была тут раньше, а Кэти остановилась на краю и не смогла пройти дальше. Рурка пугало, что грудь её дергалась, но глаза при этом оставались открытыми и сухими. Всё, что сейчас было нужно - это присесть рядом с ней и, притянув голову к себе, поцеловать.
- Я могу побыть тут с ней, мистер Дэй, - предложил Лебо. – За лягухами сходим. Они тут с бейсбольный мяч, мисс Кэти. – Он взял её руку, и она, казалось, отвернулась от отца с облегчением. Вложила свою руку в руку парнишки и даже смогла изобразить улыбку.
- Дайте-ка я вам покажу самых огромных лягушек, что вы могли себе представить, - продолжал Лебо. – Здоровенные, что твои бейсбольные мячи.
Рурк взошел на мостки один. Остановился в дверях домика, и его взгляд сначала упал на кровать. Простыня была натянута до самого подбородка Августы Дюран, а сложенные на груди руки лежали сверху. Благородные черты её лица рельефно выделялись на наволочке, выстиранной руками её дочери и выбеленной Луизианским солнцем.
Cвой последний вечер Августа провела с дочерью, помогая ей справиться с утратой мужа. Брат Лероя, Лебо, рассказал им, как тяжело приняла всё это Люсилль, как она сидела на палубе под дождем, и плач её походил на хруст разбитого бутылочного стекла под ногами. Все беспокоились, что Люсилль что-то с собой сделает, говорил Лебо, поэтому Августа осталась ночевать здесь, но в эту ночь сама умерла от удара.
Рурк смотрел, как Люсилль и его мать стоят в ногах кровати, глядя друг на друга в гнетущей тишине. Наконец Люсилль спросила:
- Как вы думаете, что вы можете теперь для меня сделать, после всех этих дней и после всего этого горя?
Лицо Маэвы пылало, как от пощечины.
- Твоя мать… Августа была моей подругой.
- Ну, она погасла, как свеча под дождем. Если вы пришли, чтобы что-то ей сказать, то опоздали.
Люсилль, должно быть, почувствовала его присутствие в дверях, потому что вдруг повернулась. Секунду она смотрела на него, и это были глаза женщины, побывавшей на той стороне ада, где палящее, беспощадное солнце может сжечь тебя дотла.
- От вас, мистер Дэй, мне тоже ничего не надо. Но если хотите показать мне уважение, уберитесь из моего дома. Это всё, что вы можете сделать.
Рурк вернулся на палубу и стал на корме. Он смотрел, как Кэти и Лебо идут через заросли тростника, поднимая облака насекомых. Волны жара, поднимавшиеся над водой, размывали силуэты детей.
Он оглянулся через открытую дверь и увидел, как его мать поставила стул у кровати. Она тихо села, положила руки на колени и склонила голову, будто в молитве, хотя, если она раньше обращалась к Господу в присутствии Рурка, то никогда не преклоняла голову, сложив руки.
Мать вдруг резко дернула плечами, а потом наклонилась и взяла руками лицо Августы. Не слегка прикоснулась, а жёстко, отчаянно. Маэва держала лицо покойницы в своих ладонях, как только что он держал лицо Кэти, словно могла заставить Августу почувствовать это прикосновение даже после смерти. Как будто ощущая её руки на своём лице, Августа смогла бы понять, что она пыталась ей сказать.
Продолжение следует...
Peony Rose:
И вновь смерть и горе. Слишком многое скопилось кругом, а времени обдумать практически нет...
Спасибо за продолжение!
diamond:
Группе, работающей над переводом, спасибо за новую главу!
Как всё печально!
Смерть за смертью... Теперь вот мать Люсилль, Августа...
blackraven писал(а):
«Кто же убил тебя, Чарли Сент-Клер, и почему?»
Смерть Чарли Сент-Клера не даёт покоя Рурку.
Дело так и осталось не раскрыто.
blackraven писал(а):
В понедельник утром он просто начнет всё заново.
Можно не сомневаться, что такой профессионал как Рурк, обязательно во всём разберётся и найдёт виновного.
Nadin-ka:
Как же жалко их всех! Сплошной мрак какой-то.
А еще меня беспокоит этот Утырок. Зря они так отмахиваются, Кэти явно что-то видела.
blackraven:
» Глава 34
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
Когда ей пришлось избавляться от ребенка в первый раз, она пошла к женщине на Пейлет-Лейн. Повитуха сделала всё на своей кухне. Люсилль легла на расшатанный стол и смотрела в потолок, весь в пятнах ржавчины, на мерцающую лампочку без плафона, которая без конца моргала, будто вот-вот перегорит, или, может, это у Люсилль было что-то с глазами. Тогда же она подхватила инфекцию, от которой потом кровоточило там и не было сил.
Так что, когда мистер Чарли узнал, что она опять беременна, то сказал, что организует визит доктора прямо к ним в квартиру на Рампар-Стрит, и всё будет сделано на месте.
Мистер Чарли. Она всегда звала его только так. Наверное, он и не знал, что негры на своем языке звали так всех белых, и это была вовсе не любезность.
Она ненавидела его всем сердцем, ненавидела за то, что он заставил её делать, и за то, что отобрал у Лероя. Ненавидела за то, что он белый, и за то, что мог смотреть на нее так, с этим «Люби меня, люби» взглядом, и не понимал, что всё в ее жизни определялось цветом ее кожи. Если бы ты родился негром, как я, думала она, когда он так на нее смотрел, тогда ты тоже родился бы в грехе, ведь с тобой могут делать всё, что захотят, и, хоть сдохни, ты их не остановишь.
Иногда ненависть внутри нее была так сильна, что Люсилль могла бы забить себя саму до смерти голыми руками. Она поднималась внутри, эта ненависть, как поднимается болото, когда вода понемногу затапливает землю, и вот ты уже смотришь на черные скелеты мертвых кипарисов, а аллигаторы клацают зубами у твоих ног. Болото подкрадывается прямо к тебе, застигает врасплох, рождает самую страшную ненависть.
Иногда он прижимался к ней, обнимал ее - совсем не так, как обычно, когда они занимались этим. В той темной комнате на кровати с мягкими ирландскими простынями, он прижимался к ней, а она смотрела через тонкую пелену москитной сетки на луну, плывущую за окном, а иногда там был дождь, разрывающий арку света от уличного фонаря, и на неё будто накатывало, она понимала кем, чем она стала.
- Обними меня, - шептал он ей в ночи, - просто обними.
Ей хотелось, чтобы между ними было только то, что происходило в этой постели, с москитной сеткой, как с проституткой, но он не позволял. Или это собственная гордость ей такого не позволяла, потому что в итоге она обнаружила, что уже делает что-то для него, заботится о нем, а он – о ней. Например, она готовила красную фасоль с рисом и жареную рыбу, так что он затягивался, входя: «Ух ты, как пахнет-то!», целовал ее сзади в шею и хлопал пониже спины. А еще она помогала ему в ванной, терла ему спину, терла руками его мокрую, скользкую кожу, вдыхая пар и его запах, касаясь его, касаясь его.
Люсилль начала слушать то, о чем ему хотелось говорить больше всего - о его работе, и она поняла, что он действительно помогал ее народу – белый адвокат, защищающий их перед белым судьей, с помощью законов белых, так, как мог. Она не понимала, почему он это делал, что им двигало, но так или иначе это происходило. Она не понимала, как он мог творить с ней такое и при том обладать внутри той частичкой достоинства и справедливости, и она стала презирать его за всё это.
Однажды вечером, ожидая, пока он закончит писать какое-то письмо, Люсилль вышла на балкон, оперлась локтями на кованую решетку, наслаждаясь предвкушением прохлады, что обещала наступающая темнота, и запахом жасмина, поднимавшимся снизу из внутреннего дворика. Через дорогу кто-то заиграл на саксофоне, «Sweet Georgia Brown», и внутри нее эти строки запели сами. Когда она закончила петь, уже наступила и легко легла на ее сердце ночь.
Она обернулась, а он стоял в дверном проеме, опершись плечом на косяк, сунув руки в карманы. В темноте белый хлопок его рубашки отливал синевой, и она безошибочно читала выражение его лица.
- Ты знаешь, как работают шестеренки? – спросил он.
Она помотала головой, но не потому, что не понимала ничего в шестернях, а потому что не хотела, чтобы он говорил о чувствах, что были сейчас на его лице.
- Зубья одного колеса цепляются за другое, так что одно колесо двигает соседнее, понимаешь? Вот так и я чувствую себя с тобой. Дело не только в том, что я своим колесом кручу твое, но и ты – движущая сила моей жизни. Или могла бы быть. – Он выпрямился, рассмеялся, поёжился. – Господи, не знаю, мог ли я это выразить еще менее романтично, я не… - Он взмахнул рукой, будто его слова кружили в воздухе между ними. – Я говорю себе, что это всё невозможно, что такого не может быть, но это так. Я люблю тебя, Люсилль.
Она усилием воли изобразила жесткий взгляд и скривила рот, но пришлось опереться на балконную решетку, потому что у нее затряслись ноги.
- Ой, не надо вот лгать-то мне так, мистер Чарли. Знаете, что и без всех этих басней получите, что вам хочется.
Она думала, что он разозлится, хотела, чтобы так и было, но его лицо исказилось от боли, а в глазах читалась мольба: «Люби меня, люби, скажи, что любишь меня». Она говорила себе, что это его слабость, ему нужно быть любимым. Этот голод и толкал его на жестокости и уже давным-давно стоил ему всей его чести.
Мистер Чарли подошел ближе, и она вся сжалась, готовясь к его прикосновению. И все же, когда его пальцы лишь коснулись ее щеки, она вздрогнула.
- Если бы ты была белой, я бы женился на тебе.
Она отвернулась, не в силах это перенести.
- Ох, мистер Чарли, не знаете, что говорите. Не знаете, ей богу.
Но он сказал, сказал это. И между ними всё изменилось.
Люсилль стала ловить себя на мысли, что порой думает о нем в самый неподходящий момент, и это всё было как-то до боли непонятно. Например, когда выкручивала после стирки наволочку перед тем, как повесить сушиться, или когда выбирала на рынке дыни-канталупы. Когда шла по булыжной дорожке, скользкой от дождя, а ветер, несущий с собой запах жасмина, развевал ей волосы. Иногда ночью ей снилось, как ее трогает и целует мужчина, и это не всегда был Лерой. Иногда это был он.
«Если бы ты была белой».
Воспоминание об этих словах словно хлыстом било ее в сердце. Она и так уже достаточно предала Лероя своим телом, но теперь она предавала его и душой. Она хотела стать кем-то, кем ей никогда не стать.
Он старался, но у него не всегда получалось остановиться и не кончить в нее, и, хотя, она принимала зелье, что ей давала Матушка Ра, все знали, что эти штуки работали не всегда.
И все равно, тем утром для нее стало неожиданностью, когда, только поднявшись с кровати, она тут же упала назад, живот тянуло, а сердце ходило ходуном. Люсилль лежала, не понимая, почему затыкает себе рот кулаком: то ли чтобы не закричать, то ли чтобы не заплакать. Ребенок. Она беременна ребенком от массы. Опять.
Тогда, в первый раз, она ему ничего не сказала, сама всё сделала. Но он узнал, когда ей стало очень плохо, и заставил пообещать больше от него с таким не таиться.
Так что, когда неизбежное нагрянуло снова, она сдержала обещание, хотя это было и нелегко: слова застревали у нее в горле, будто жесткие куски вяленого мяса, она давилась ими, видя, как его лицо становится жестоким, показывая ту внутреннюю его подлость, из-за которой он и взял ее когда-то впервые.
- Разумеется, мы избавимся от этого, - сказал он.
Она стояла перед ним, не в силах дышать, качаясь. Кто она для него? Просто влюбленная дурочка, ведь так она и выглядела, да уж. О чем он думал? Что она хочет сохранить этого ребенка, ребенка от белого мужчины, пока ее Лерой будет в Анголе еще сорок восемь лет? Ребенка от белого мужчины, маленькую девочку, которая вырастет, глядя на свою кожу - какая она светлая - и постоянно думая, кто же ее папаша? Зная, что какой бы светлой не была ее кожа, именно она – та самая причина, из-за которой ее папаша не хочет иметь с ней ничего общего, и ему нет до нее никакого дела.
Но вот то, как он говорил, и выражение лица, его глаза, «избавимся от этого», словно это просто мусор, который надо выкинуть в канаву. Словно это какой-то монстр, которого нужно из нее вырезать.
В тот самый момент ненависть, которую она к нему чувствовала, была такой глубокой и черной, такой живой – столь же живой, как и ребенок, растущий внутри нее.
У доктора была толстая шея со складками жира, похожими на сосиски, и темные, глубоко посаженные глаза. Один из тех белых, что всегда дают понять, где твое место, он заставлял ее чувствовать себя грязной от того, как касался ее тела и как смотрел на нее. Женщина массы. А больно было так же, как и у повитухи на Пэйлет-Лейн.
Когда всё закончилось, она лежала на мягких и прохладных, гладких простынях в лазурном закатном мраке. За окном виднелся свет, мерцающий через захлопнутые ставни в доме напротив. Кто-то готовил цыпленка на ужин. Она слышала доктора и мистера Чарли в соседней комнате, слышала, как звякнули стаканы и что-то хлопнулось о дерево.
- Ну, вот мы с этим и разобрались, – говорил доктор. – Успели вовремя. Господи Иисусе, Чарльз, разве мало этих мелких черномазых гадит вокруг, что ты еще и новых пытаешься наделать, а?
И мистер Чарли засмеялся. Засмеялся.
Она могла бы простить ему то, что он превратил ее в шлюху, простить, что он убил ее детей, но только не этот смех. Этот смех она не простит ему никогда.
Продолжение следует...
Irinnka:
Тяжёлая глава
Судьба этой женщины, как судьба многих женщин с тем же цветом кожи. Страшные муки как душевные, так и физические, и предопределённость, как норма...
diamond:
blackraven писал(а):
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
Спасибо за работу над переводом новой главы!
Сколько ненависти чувствовала Люсиль к Чарльзу, который якобы её любил.
Тут он лукавил! Эгоизм в нём был сильнее.
Ну не мог по-настоящему любящий мужчина так легко подставлять любимую женщину под жестокие аборты и избавляться от её нежеланных беременностей.
И теперь становится ясно, что у Люсиль был очень весомый мотив для убийства Чарльза.
Видимо когда-то ненависть к нему всё же выплеснулась наружу...
