Пенелопа Уильямсон "Смертные грехи"

Ответить

1 … 79

Peony Rose:

Спасибо за продолжение и с праздниками )))

Очень скверное дело сделал с Люсилль Чарльз. И лучше бы он про любовь ей не толковал, а был честен от и до.

...

Машенька Шкабардина:

Большое спасибо за продолжение перевода! Very Happy

...

blackraven:

» Глава 35

Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра

Ранним утром понедельника и спустя почти две недели после убийства Чарльза Сент-Клера Рурк обнаружил Упыря сидящим на стуле перед выщербленной эмалированной сточной доской, погружающим скальпель во что-то, напоминающее человеческое сердце.

- Лейтенант Рурк. Тот самый человек, которого я хотел видеть, - произнес судмедэксперт. Он неуклюже пошатнулся и поднялся на ноги, выпуская сигаретный дым. – Я понимаю, что дело Сент-Клера официально закрыто, однако…
- Открыто.

Упырь немного приподнял брови, но в итоге лишь пробормотал: «Неужели?»

Рурк подошел к стене, где до сих пор висели приколотые к пробковой доске фотографии с места убийства. Он рассматривал распростертое изувеченное тело с рассеченной шеей, черные брызги крови на стенах, темные пятна на вощеном деревянном полу.
- Отпечатки подошв, - сказал он. – Что-нибудь нашлось по отпечаткам подошв?

- Каких отпечатков? – переспросил Упырь. – Тех, что остались после убийства, или тех, что наделали патрульные, приехавшие на вызов и затоптавшие там всё своими ножищами? Я смог восстановить три частичных отпечатка, принадлежащих жертве, и один, почти идеально совпадающий с левым пальцем ноги миссис Сент-Клер, прямо возле трупа.

- Значит, ничего не указывает нам на то, что в той лачуге в ночь убийства до приезда копов был кто-то третий.

- Не считая домашних, обнаруживших тело? Нет, невозможно убедительно ни доказать это, ни опровергнуть.

Рурк еще поглядел на фотографии, раздумывая, потом дернулся и покачал головой.
- Так что вы хотели от меня?

- Что? - Упырь заморгал за завесой сигаретного дыма.

- Вы сказали, что хотели меня видеть.

- А, ну да. – Он подошел к столу с микроскопами и начал копошиться в стопке предметных стекол. – Когда я приехал в лачугу в ночь убийства, то мельком встретил миссис Сент-Клер. Ее допрашивал другой детектив, тот здоровый поляк, а я прошел достаточно близко, чтобы почувствовать запах ее духов. Очень характерный. Сандаловое дерево, лилия и нотка мускуса. Тот же запах был и в волосах жертвы, а у нее на щеке был синяк… А, вот оно где… - Помахав, он выудил пару предметных стекол из стопки.

- Понимаете, этот синяк, - он все крутился у меня в голове, и, наконец, в последний момент перед тем, как труповозка уже забирала тело для бальзамирования, я понял, на что мне следовало бы посмотреть с самого начала. У меня было время только на беглый осмотр и сбор нескольких образцов, но за эти выходные я смог, наконец-то, изучить то, что тогда собрал. Должен сказать, что был очень рад обнаружить, что не зря доверял своей интуиции, как говорится. А вы доверяете своей интуиции, лейтенант Рурк?

- Несомненно.

Судмедэксперт глубоко затянулся своей бесконечной сигаретой и, положив один образец под микроскоп, включил его.

- Криминалистика свидетельствует, детектив, что мистер Сент-Клер имел половое сношение с особой женского пола между последним приемом ванны и своей смертью.

Рурк с сомнением покосился на микроскоп.
- Господи Иисусе. Вы что, ему хрен вспороли, что ли?

Упырь было засмеялся, но вышел только кашель.
- Нет, нет. Не было нужды. Однако я нашел следы засохшей спермы и влагалищного отделяемого на его члене. А также два женских лобковых волоса, скрученных с его собственными. Половой акт был жестоким, или, по крайней мере невероятно интенсивным, поскольку те два волоса были вырваны с корнем.

- Вы всё это время пытаетесь мне сказать, что Чарльз Сент-Клер кого-то изнасиловал прямо перед смертью?
- Либо изнасиловал, либо участвовал в чрезвычайно жестком половом акте, да. Видите ли, у меня всё не шел из головы тот синяк и запах ее духов в его волосах.

Рурк подумал о Реми, лежащей на тех покрытых пятнами льняных простынях, расцарапанную, с синяками, с голосом, севшим от крика. Он вспомнил, как видел ее той ночью впервые, всю в крови.
- Если он ее избил, изнасиловал…, - размышлял Рурк и вдруг услышал убийственную жестокость в своем голосе.

- Вы думаете, что это могла быть самооборона. Но прокурор скажет, что она являлась его женой, и это давало ему супружеские права. Прокурор скажет, что у нее не было законных прав ему не подчиниться, и уж тем более убивать его. Я говорю, разумеется, гипотетически, как если бы дело все еще было открытым, если бы мы уже не пришли к выводу, что Чарльза Сент-Клера убил бутлегер, а не его собственная жена.

Рурк наклонился и приник к микроскопу. Под увеличением волос казался волнистым чехлом, наполненным темным, волокнистым веществом. Было видно белый шарик корня. Он знал, что надо спросить, хотя ему вовсе и не хотелось. Может быть, в конце концов, Кейс был прав. Может, ему просто надо всё это отпустить.

- Это могло быть от черной женщины?

- Любопытный вопрос, но я не думаю, что можно судить с уверенностью. – Упырь почесал щеку, на секунду задумавшись. – Лобковые волосы исконной негритянки из Африки, пожалуй, отличались бы явно. Но американские негритянки, где уже столько смешения с белой расой… - Он распрямился. –Я лишь могу сказать, что это человеческие волосы, не животного, и почти наверняка женские. А степень пигментации позволяет судить, что возраст женщины примерно немного за тридцать.

Что описывает их всех, - подумал Рурк. – Реми, Люсилль, Белль. Белль… Господи. Неужели Реми застала его, насилующим её сестру?

Когда тем вечером Дейман Рурк вернулся в Сан-Суси, первые звезды скрылись за набегающими облаками. Он припарковался на дороге у болота и направился к дому между дубами и пекановыми деревьями, под его ботинками хрустела гниющая шелуха орехов. Ветерок был легким и ласковым, словно дыхание спящего младенца.

Из открытых французских дверей на галерею падал яркий свет. Сначала он увидел их тени, а затем женщин — Реми, Белль и Элоизу, медленно идущих по серым кедровым доскам. В темно-фиолетовых сумерках они казались призраками из другого времени. С того места, где он наблюдал за ними из-за деревьев, их голоса доносились до Рурка как шепот, похожий на шелест юбок с оборками, щелканье и трепет вееров.

Он подумал, не говорили ли они о ребенке. У Белль скоро должны начаться роды, и ей надо уехать. И Реми тоже, если она собиралась растить ребенка как своего собственного. В таком доме, как Сан-Суси, подобное происходило не в первый раз. Ребенок Белль будет одной из тайн la famille. Одной из тех тайн, которые не раскрывают и о которых никогда не говорят, но о которых помнят.

Это было отвратительно – женщину соблазнил муж ее сестры. Но именно так бывало на Юге, в la famille: вы можете вцепиться друг другу в глотки, но, случись неприятность, ты всегда знаешь, что твоя семья тебя поддержит.

Элоиза, Реми, Белль. La famille. Семья – та, где ты родилась, а не куда тебя выдали замуж. Девушку знают под ее девичьей фамилией до самой ее смерти и после, еще долго-долго после.

Мать и две ее дочери, готовящие пралине на день рождения для их папочки, который их предал.

Он кричал до самой смерти.

Рурк подумал о маске для Марди Гра, брошенной в цистерну, о белой эмалевой краске и фиолетовых блестках под ногтями Чарльза Сент-Клера. Убийство спланировали. Возможно, его убили все трое. А может, как и Винни, Реми Лелури должна была стать костью: она будет казаться виновной, чтобы двум другим всё сошло с рук.

Однако, о чем бы ни говорили женщины семейства Лелури в этот вечер, с этим уже покончено. Рурк смотрел, как Белль и ее мать спустились по лестнице с галереи и пошли по дорожке, засыпанной устричными раковинами, к Эспланейд-авеню - и домой. Даже если они и смотрели в эту сторону, то его не заметили.

Дэйман не пошел к большому дому, а остался среди деревьев и наблюдал за галереей, которая теперь опустела. Вот так же он любил наблюдать за могилой после похорон. Именно поэтому он все еще был там, когда Люсиль Дюран, показавшись из-за дамбы, направилась прямо в его сторону, к покосившемуся крыльцу старой рабской лачуги.

Она вошла внутрь, но спустя несколько мгновений вернулась. Люсилль стояла на крыльце и смотрела на большой дом. Проследив за ее взглядом, Рурк увидел, что на галерею вернулась Реми Лелури. Две женщины смотрели друг на друга через зеленую лужайку и кроны банановых деревьев. Рурк подумал, что из них получился загадочный треугольник: белая женщина на галерее большого дома, цветная женщина на крыльце хижины рабов и мужчина, что наблюдает за обеими, прячась за древними южными дубами, с которых нитями слёз свисал мох.

В баптистской церкви «Грейтер Либерти» на улице Дезире стояла жара. Даже несмотря на открытые двери и окна, а также включенные вентиляторы, внутри было душно. Воздух наполняли ароматы лаврового листа, сладких духов, тающего крахмала и куриного гамбо, что подавали на поминках.

Дамы с Пейлет-лейн обмахивались картонными веерами и трогали свои мокрые щеки тыльной стороной ладони. Люсилль сидела на передней сосновой скамье. Она не плакала. Лишь смотрела окаменевшим взором на гроб матери.

Наблюдая за ней со своего места в заднем ряду, где он сидел вместе с матерью и дочкой, Дейман Рурк думал, что Люсилль сейчас как будто сложила в этот гроб все хорошее, что осталось в ее жизни.

А над кафедрой тем временем возвышался сейчас преподобный Джексон Пауэлл, и его глубокий голос отражался от стропил и выбеленных стен, слово бас-саксофон.
- Августа Дюранд была доброй душой, - провозгласил он, воздев руки, как будто собирая вокруг себя «аминь» и «аллилуйя» в ответ. – Доброй душой и добродетельной женщиной, которая говорила то, что думала. Делилась щедростью своего сердца и любила своего Небесного Спасителя, Господа Иисуса Христа. Аминь.

Рурк подумал, что это самый лучший и искренний комплимент, который он когда-либо слышал. Она была доброй душой.

Гроб доставили на кладбище на катафалке, запряженном лошадьми с черными плюмажами. Люди шли рядом, а похоронный оркестр играл «Ближе к Тебе, Господь». Музыканты накрыли подструнники барабанов носовыми платками и отбивали «тук-а, тук-а» в такт цоканью лошадиных копыт по мостовой.

У семьи Дюранд не было своей побеленной кирпичной усыпальницы. На углу кладбища процессия остановилась перед открытым склепом, по форме напоминавшего печь. Он располагался высоко в кирпичной стене. Носильщики задвинули гроб внутрь, дерево заскрежетало по кирпичу. Преподобный Пауэлл заговорил, и от его мелодичного голоса слова превратились в песнь славы.

- Да, если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Музыканты достали из подструнников своих барабанов носовые платки и ударили палочками - оркестр заиграл «Когда святые маршируют». Скорбящие раскрыли зонтики под безоблачным небом и, пританцовывая, ушли с кладбища.

Рурк остался с Кэти и матерью, которая принесла цветы — чайные розы и жасмин — как подарок для своих усопших. Он наполнил вазу с цветами свежей водой.

Маэва отнесла цветы к фамильному склепу Лелури. На нём был танцующий мраморный ангелочек, а на стене выгравированы имена из ее скандального прошлого: РЕЙНАРД ЛЕЛУРИ, ее возлюбленный; МОРИН, дочь, которую она ему родила. Его младшая сестра, которую много лет назад его мать родила от своего любовника. Дейман задумался, какой бы взрослой женщиной она была сейчас, этот плод греха Маэвы и Рейнарда, если бы дожила. Сестра, в жилах которой текла половина его крови и половина - Реми.

Маэва наклонилась, чтобы вставить вазу с цветами в могильный иммортель, этот вечный металлический мемориальный венок, созданный, чтобы существовать еще долго после того, как все кости под ним превратятся в прах и даже воспоминания умрут. Рурк ничего не мог сказать о ее мыслях и чувствах в этот момент. Она, как всегда, хранила молчание.

Потом они сидели в жаркой тени на каменной скамье под фиговым деревом, а Кэти играла в классики на вымощенной плиткой дорожке.
- Когда ты был мальчиком, - сказала Маэва, - кажется, я видела тебя только на кладбище.

Как-то она уже говорила ему что-то подобное, но он не мог вспомнить, когда. В его детских воспоминаниях её не было до тех пор, пока она не уехала. Он видел ее только однажды, когда отец силой затащил его посмотреть на нее, обнаженную, в постели ее любовника. Они не сказали друг другу ни слова до следующего дня после похорон его отца, но к тому времени Дейману уже исполнилось пятнадцать, и он решил, что она ему больше не нужна.

На Айриш-Кэнел во время поминок на грудь покойника ставят блюдце, чтобы друзья и родственники могли положить туда пятаки и десятицентовики - для гробовщиков. Но сыновья Майка Рурка не нуждались в благотворительности. Их отец погиб смертью героя при исполнении служебных обязанностей, разнимая поножовщину на пристани между двумя ловцами креветок. На его похоронах присутствовали все полицейские, пожарные и политики города.

Следующим вечером Рурк вернулся на кладбище один. Было жарко, и жужжание насекомых в кустах за осыпающимися выбеленными стенами создавало впечатление, что с тобой говорит сама жара.

Они неожиданно встретились у склепов, где после многочисленных скорбящих остались горы букетов, а на стене висела золотисто-красная лента с надписью «ПОЛИЦИЯ ГОРОДА ПОЛУМЕСЯЦА». Дейман не хотел быть там с ней, но и не собирался из-за нее уходить. Так что он молча стоял под палящим солнцем перед склепом своего отца, чувствуя, как жар от мощеной дорожки проникает через подошвы ботинок, а по лицу струится пот.

Вдруг она заговорила, и, кажется, это были первые ее слова, обращенные к нему. Она спросила, не хочет ли он теперь переехать к ней. Ведь он остался один, Поли поступил в семинарию, а его папочка отправился на небеса к Иисусу.

Он рассмеялся ей в лицо.

Потом, спустя много лет, он стоял у другой могилы, под тихим и слегка благоухающим дождем, чувствуя под ногами мокрые и холодные камни, и его сердце было таким же мокрым и холодным, и он тосковал по жене…Да, тогда-то она и сказала это, теперь он вспомнил. Мы должны встречаться не только на кладбищах.

- В душе твой отец был хорошим и порядочным.

Он наблюдал за Кэти, погрузившись в свои мысли, потом медленно повернул голову и посмотрел на мать. Но из-за того, что она сидела такая собранная, со скорбным выражением лица и в то же время как-то странно опустошенная, он подумал, не почудилось ли ему, что она говорит. Ведь ему показалось, что он слышит и шелест фиговых листьев у них над головами, хотя ветра не чувствовал.

За годы, прошедшие с тех пор, как он привез маленькую дочь и поселился с ней в доме любовника своей матери, они ни разу не говорили о его отце, и Рурк хотел, чтобы всё так и оставалось, ведь все невысказанные слова и неосознанные мысли избавляли его от необходимости признавать, что вся его нынешняя жизнь была словно предательство.

- Он был хорошим человеком, - повторила Маэва, и теперь Дейман увидел, как ее губы произносят эти слова, и понял, что это всё взаправду.

Он ждал, что она скажет еще что-то, но что же? Что ей жаль? Грустно? Всё равно? У нее был выбор: сыновья или любовник, и она выбрала любовника. У его отца был выбор: дети или бутылка, и он выбрал бутылку.

Маэва не смотрела сыну в глаза, но потом повернула голову и встретилась с ним взглядом.

- Я любила Рейнарда Лелури, - сказала она, и он увидел в ее глазах смесь боли и восторга. - О, как же я его любила. Всем своим существом. Даже не скажу, что ничего не могла с собой поделать, ведь это не так. Я хотела его любить, и позволила этому произойти. Я сама это выбрала. И не скажу, что сожалею, потому что не жалею ни на секунду. Ни на секунду. - Она замолчала, закрыв глаза, и через мгновение слеза скатилась с ее ресницы на щеку.

Рурк не обнял её. Даже не прикоснулся.
- Теперь все кончено, - сказал он. – Их обоих больше нет.

Ее веки сомкнулись еще крепче, потом она медленно выдохнула и кивнула.
- Да. Их больше нет.

Они еще немного посидели вместе, снова погрузившись в знакомое и безопасное молчание. Рурк собирался спросить, готова ли она пойти домой, но она встала и вернулась к гробнице с танцующим мраморным ангелом.

Маэва открыла калитку и вошла внутрь, чтобы провести пальцами по вырезанному на камне имени МОРИН.
- Она была со мной немного после того, как родилась. Я потерлась носом о ее щечку. Она была такой мягкой. И волосы такие мягкие на ощупь.

Позади них послышались шаги по выложенной кирпичом дорожке, и они обернулись. К ним подошла Люсиль и, на мгновение остановившись перед воротами гробницы, вошла внутрь, словно тоже хотела прочитать и рассмотреть надписи. Ее лицо было жестким и раскрасневшимся от напряжения.

Маэва стала поднимать руку, будто желая обнять девушку и притянуть ее к себе, но затем опустила ее.

- Я хочу съездить в Анголу, посмотреть на могилу моего Лероя, - сказала Люсиль. - Могу я попросить тебя отвезти меня туда, мистер Дэй? Не мог бы ты сделать это для меня?

Рурку тоже захотелось как-то коснуться ее, но он видел, что она не позволит.
- Завтра, если хочешь, - предложил он. – Завтра съездим.

- Это было бы прекрасно, - ответила она и пошла обратно по выложенной кирпичом дорожке, даже не взглянув на них.

Когда они въезжали в ворота тюрьмы штата Луизиана, с реки поднимался густой туман. Старые каменные здания казались черными от сырости. Воздух был таким неподвижным и тяжелым, даже звуки отражались и отдавались эхом: лязг металлических ворот, угрожающий крик кого-то из охранников и, как ни удивительно, плач ребенка, доносившийся из одного из маленьких, обшитых вагонкой домишек, где жили наемные рабочие с семьями. Заключенные называли их «свободными людьми».

- Никогда еще не видел такого тумана летом, - произнес Рурк, пытаясь отвлечь взгляд Люсиль от тоскливых видов. Она сидела, крепко обхватив себя руками за талию. Ее лицо было совсем близко. – Хоть бы у Лебо хватило ума не тащить пирогу в болото в такую мглу, а то пикник, что они хотели устроить с мамой и Кэти, будет так себе.

- Лебо ничего не говорил ни про какие катания на пироге, - ответила Люсиль, так и не глядя на него. - В последний раз, когда я его видела, он нес удочку и ведро с наживкой, собирался к Черному мосту.

На тюремном кладбище стояли в основном деревянные кресты да несколько ржавых жестяных банок с увядшими цветами. Рурк уточнил на посту охраны, которое из них Лероя. Они вышли из машины и сразу его нашли. Это был самый свежий холмик. Люсиль остановилась, глядя вниз, на продолговатую полоску мягкой земли, и лицо ее опять окаменело.

- Отвратительное место, - наконец сказала она.

- Я перевезу его в Новый Орлеан для тебя. Сможешь похоронить его рядом с мамой, если хочешь.

Она кивнула, так медленно и осторожно, словно боялась, что голова ее могла отвалиться.
- Я хочу, чтобы ты знал. Я тебя больше не виню за то, что произошло. Знаю, это же не ты ему в голову вложил мысль сбежать, чтоб его потом охранники в спину застрелили.

Дэй протянул руку и провел ладонью по волосам на ее шее, просто утешая.
– Вообще-то мне больше нравилось, когда ты винила меня, а не себя. Никто из нас ничего такого не делал, да и сам Лерой тоже.

Она опять крепко обхватила себя руками за талию.
- О, я-то много чего наделала. Много. И я убивала. Если кого и надо судить за убийство и отправить в Анголу, то меня.

Люсилль начала двигаться взад-вперед, взад-вперед, раскачиваясь корпусом. По ее лицу потекли беззвучные слезы.

- Люси. Мистер Чарли, что, сделал тебе ребенка?

Громкий стон вырвался из ее горла, и она закачалась сильнее, волосы стали мотаться туда-сюда.
- О, Господи, мистер Дэй. Как? Как ты узнал?

- Просто предположил. Ты плохо себя чувствуешь, а по три-четыре раза в неделю встречаться, да в течение двух лет - это большой срок, тут на удачу рассчитывать не приходится, - объяснил он, думая о Белль, которой хватило одного раза.

Люсилль резко засмеялась.
- Ты никогда не умел оставить все как есть. Все тебе надо копаться, покуда не докопаешься до истины, хоть бы она и уродливая была, а тебе хоть бы хны.

Она перестала раскачиваться и, не мигая, глядела перед собой, в пустоту тумана.
- Он сделал мне ребенка, всё так. Два раза. И оба раза из меня всё вычищали. Но тогда, в тот последний раз мне было совсем худо. Очень. Я вышла из дома мистера Чарли, но и квартала не прошла - опять сильно закровило. Я тогда думала: добраться бы только как-нибудь до дома на Конти-стрит. Только вас с мамой моей не было дома, была только мисс Маэва. Не знаю, как там всё вышло, я, должно быть, упала в обморок, помню только: очнулась и лежу в своей старой кровати, в которой я еще девочкой спала, когда у вас жила.

- Я слышала, как мама и мисс Маэва разговаривали в коридоре, и мисс Маэва тоже плакала. Они думали, что мне слишком плохо, чтоб я их слышала, но в тот день я поняла, откуда у меня эта светлая кожа.

Она подняла руку вверх, перевернула ее, и рассмеялась. Жестко, горько.
- Не то, чтоб это знание что-то поменяло. Типа кто я такая. Не-а. Люсиль, шлюха белого человека.

- Неправда.

- Не смей говорить мне, что правда, а что нет. – Ее рука сжалась в кулак, и она снова прижала его к груди. – Я должна была быть с этим белым в постели, хочу я того, или нет. Даже больная, должна. Я слишком рано вернулась к нему на ночь, и утром опять была кровь. Так мистер Чарли… испугался он и вызвал того самого белого доктора. И этот доктор приезжает, делает всё, что надо, а потом возвращается в переднюю комнату, и они с мистером Чарли опять за свое, что хватит, мол, черномазых плодить, что в мире и так полно ниггеров. И вот тем же поганым ртом, которым все твердил мне, как сильно он меня любит, мистер Чарли называет своих собственных детей этими ужасными словами.

- Когда доктор ушел, я заставила себя встать с постели и пойти к мистеру Чарли. Думала, что он должен знать, кого он называет ниггерами, чьих детей он убивает. И я рассказала ему, что мой отец - мистер Рейнард Лелури, так он только рассмеялся, как я и думала. Сказал, что теперь по Новому Орлеану шастает куча ниггеров с кровью Лелури и Сент-Клеров. Сказал, что это всё ерунда. Сказал, что Сент-Клер никогда не назовет ниггера своим родственником.

- Я подождала, пока он закончит хохотать, и вот тогда настала моя очередь смеяться.

Она запрокинула голову, и Рурк увидел, как у нее снова навернулись слезы, как сжалось горло. А он сам стоял, как вкопанный.

- Потому что тогда я сказала ему, кто моя мама. Мою маму зовут мисс Маэва, сказал я. И кто же, выходит, ваша жена, а, мистер Чарли, мистер Великий и Могучий Белый Человек? Если моя мама - мисс Маэва, а Рейнард Лелури - мой папа, то какого ж тогда цвета ваша-то жена?

В этот раз Рурк опять не постучал в ее парадную дверь. Он вошел и поднялся в ее спальню. Реми сидела за туалетным столиком, застегивая на шее нитку жемчуга. Он не мог отвести взгляд от её затылка, от завитка темных волос.

Она медленно подняла голову, и их взгляды встретились в зеркале. Она не обернулась.

- У моего напарника, Фио, когда-то была теория, будто есть у тебя какой-то страшный секрет, который ты скрываешь от всего мира, а твой муж как-то узнал об этом, и поэтому ты его убила.

Реми ничего не ответила, но ему показалось, что он увидел тени под её скулами, хотя в остальном она оставалась такой бледной.

- Сегодня утром я возил Люсиль в Анголу.

Она вздрогнула, услышав это имя, и медленно закрыл глаза, хотя все остальное тело оставалось неподвижным, как камень, а затем спросила
- Что она тебе сказала?

- Сказала, за что ты убила их - Джулиуса и Чарльза. То, что ты не хотела, чтобы стало известно, дорогая моя Реми. Чего никто не хотел, чтобы стало известно - что ты и Люсиль Дюранд сестры.

Продолжение следует...