Peony Rose:
Спасибо за продолжение и с праздниками )))
Очень скверное дело сделал с Люсилль Чарльз. И лучше бы он про любовь ей не толковал, а был честен от и до.
blackraven:
» Глава 35
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
Ранним утром понедельника и спустя почти две недели после убийства Чарльза Сент-Клера Рурк обнаружил Упыря сидящим на стуле перед выщербленной эмалированной сточной доской, погружающим скальпель во что-то, напоминающее человеческое сердце.
- Лейтенант Рурк. Тот самый человек, которого я хотел видеть, - произнес судмедэксперт. Он неуклюже пошатнулся и поднялся на ноги, выпуская сигаретный дым. – Я понимаю, что дело Сент-Клера официально закрыто, однако…
- Открыто.
Упырь немного приподнял брови, но в итоге лишь пробормотал: «Неужели?»
Рурк подошел к стене, где до сих пор висели приколотые к пробковой доске фотографии с места убийства. Он рассматривал распростертое изувеченное тело с рассеченной шеей, черные брызги крови на стенах, темные пятна на вощеном деревянном полу.
- Отпечатки подошв, - сказал он. – Что-нибудь нашлось по отпечаткам подошв?
- Каких отпечатков? – переспросил Упырь. – Тех, что остались после убийства, или тех, что наделали патрульные, приехавшие на вызов и затоптавшие там всё своими ножищами? Я смог восстановить три частичных отпечатка, принадлежащих жертве, и один, почти идеально совпадающий с левым пальцем ноги миссис Сент-Клер, прямо возле трупа.
- Значит, ничего не указывает нам на то, что в той лачуге в ночь убийства до приезда копов был кто-то третий.
- Не считая домашних, обнаруживших тело? Нет, невозможно убедительно ни доказать это, ни опровергнуть.
Рурк еще поглядел на фотографии, раздумывая, потом дернулся и покачал головой.
- Так что вы хотели от меня?
- Что? - Упырь заморгал за завесой сигаретного дыма.
- Вы сказали, что хотели меня видеть.
- А, ну да. – Он подошел к столу с микроскопами и начал копошиться в стопке предметных стекол. – Когда я приехал в лачугу в ночь убийства, то мельком встретил миссис Сент-Клер. Ее допрашивал другой детектив, тот здоровый поляк, а я прошел достаточно близко, чтобы почувствовать запах ее духов. Очень характерный. Сандаловое дерево, лилия и нотка мускуса. Тот же запах был и в волосах жертвы, а у нее на щеке был синяк… А, вот оно где… - Помахав, он выудил пару предметных стекол из стопки.
- Понимаете, этот синяк, - он все крутился у меня в голове, и, наконец, в последний момент перед тем, как труповозка уже забирала тело для бальзамирования, я понял, на что мне следовало бы посмотреть с самого начала. У меня было время только на беглый осмотр и сбор нескольких образцов, но за эти выходные я смог, наконец-то, изучить то, что тогда собрал. Должен сказать, что был очень рад обнаружить, что не зря доверял своей интуиции, как говорится. А вы доверяете своей интуиции, лейтенант Рурк?
- Несомненно.
Судмедэксперт глубоко затянулся своей бесконечной сигаретой и, положив один образец под микроскоп, включил его.
- Криминалистика свидетельствует, детектив, что мистер Сент-Клер имел половое сношение с особой женского пола между последним приемом ванны и своей смертью.
Рурк с сомнением покосился на микроскоп.
- Господи Иисусе. Вы что, ему хрен вспороли, что ли?
Упырь было засмеялся, но вышел только кашель.
- Нет, нет. Не было нужды. Однако я нашел следы засохшей спермы и влагалищного отделяемого на его члене. А также два женских лобковых волоса, скрученных с его собственными. Половой акт был жестоким, или, по крайней мере невероятно интенсивным, поскольку те два волоса были вырваны с корнем.
- Вы всё это время пытаетесь мне сказать, что Чарльз Сент-Клер кого-то изнасиловал прямо перед смертью?
- Либо изнасиловал, либо участвовал в чрезвычайно жестком половом акте, да. Видите ли, у меня всё не шел из головы тот синяк и запах ее духов в его волосах.
Рурк подумал о Реми, лежащей на тех покрытых пятнами льняных простынях, расцарапанную, с синяками, с голосом, севшим от крика. Он вспомнил, как видел ее той ночью впервые, всю в крови.
- Если он ее избил, изнасиловал…, - размышлял Рурк и вдруг услышал убийственную жестокость в своем голосе.
- Вы думаете, что это могла быть самооборона. Но прокурор скажет, что она являлась его женой, и это давало ему супружеские права. Прокурор скажет, что у нее не было законных прав ему не подчиниться, и уж тем более убивать его. Я говорю, разумеется, гипотетически, как если бы дело все еще было открытым, если бы мы уже не пришли к выводу, что Чарльза Сент-Клера убил бутлегер, а не его собственная жена.
Рурк наклонился и приник к микроскопу. Под увеличением волос казался волнистым чехлом, наполненным темным, волокнистым веществом. Было видно белый шарик корня. Он знал, что надо спросить, хотя ему вовсе и не хотелось. Может быть, в конце концов, Кейс был прав. Может, ему просто надо всё это отпустить.
- Это могло быть от черной женщины?
- Любопытный вопрос, но я не думаю, что можно судить с уверенностью. – Упырь почесал щеку, на секунду задумавшись. – Лобковые волосы исконной негритянки из Африки, пожалуй, отличались бы явно. Но американские негритянки, где уже столько смешения с белой расой… - Он распрямился. –Я лишь могу сказать, что это человеческие волосы, не животного, и почти наверняка женские. А степень пигментации позволяет судить, что возраст женщины примерно немного за тридцать.
Что описывает их всех, - подумал Рурк. – Реми, Люсилль, Белль. Белль… Господи. Неужели Реми застала его, насилующим её сестру?
Когда тем вечером Дейман Рурк вернулся в Сан-Суси, первые звезды скрылись за набегающими облаками. Он припарковался на дороге у болота и направился к дому между дубами и пекановыми деревьями, под его ботинками хрустела гниющая шелуха орехов. Ветерок был легким и ласковым, словно дыхание спящего младенца.
Из открытых французских дверей на галерею падал яркий свет. Сначала он увидел их тени, а затем женщин — Реми, Белль и Элоизу, медленно идущих по серым кедровым доскам. В темно-фиолетовых сумерках они казались призраками из другого времени. С того места, где он наблюдал за ними из-за деревьев, их голоса доносились до Рурка как шепот, похожий на шелест юбок с оборками, щелканье и трепет вееров.
Он подумал, не говорили ли они о ребенке. У Белль скоро должны начаться роды, и ей надо уехать. И Реми тоже, если она собиралась растить ребенка как своего собственного. В таком доме, как Сан-Суси, подобное происходило не в первый раз. Ребенок Белль будет одной из тайн la famille. Одной из тех тайн, которые не раскрывают и о которых никогда не говорят, но о которых помнят.
Это было отвратительно – женщину соблазнил муж ее сестры. Но именно так бывало на Юге, в la famille: вы можете вцепиться друг другу в глотки, но, случись неприятность, ты всегда знаешь, что твоя семья тебя поддержит.
Элоиза, Реми, Белль. La famille. Семья – та, где ты родилась, а не куда тебя выдали замуж. Девушку знают под ее девичьей фамилией до самой ее смерти и после, еще долго-долго после.
Мать и две ее дочери, готовящие пралине на день рождения для их папочки, который их предал.
Он кричал до самой смерти.
Рурк подумал о маске для Марди Гра, брошенной в цистерну, о белой эмалевой краске и фиолетовых блестках под ногтями Чарльза Сент-Клера. Убийство спланировали. Возможно, его убили все трое. А может, как и Винни, Реми Лелури должна была стать костью: она будет казаться виновной, чтобы двум другим всё сошло с рук.
Однако, о чем бы ни говорили женщины семейства Лелури в этот вечер, с этим уже покончено. Рурк смотрел, как Белль и ее мать спустились по лестнице с галереи и пошли по дорожке, засыпанной устричными раковинами, к Эспланейд-авеню - и домой. Даже если они и смотрели в эту сторону, то его не заметили.
Дэйман не пошел к большому дому, а остался среди деревьев и наблюдал за галереей, которая теперь опустела. Вот так же он любил наблюдать за могилой после похорон. Именно поэтому он все еще был там, когда Люсиль Дюран, показавшись из-за дамбы, направилась прямо в его сторону, к покосившемуся крыльцу старой рабской лачуги.
Она вошла внутрь, но спустя несколько мгновений вернулась. Люсилль стояла на крыльце и смотрела на большой дом. Проследив за ее взглядом, Рурк увидел, что на галерею вернулась Реми Лелури. Две женщины смотрели друг на друга через зеленую лужайку и кроны банановых деревьев. Рурк подумал, что из них получился загадочный треугольник: белая женщина на галерее большого дома, цветная женщина на крыльце хижины рабов и мужчина, что наблюдает за обеими, прячась за древними южными дубами, с которых нитями слёз свисал мох.
В баптистской церкви «Грейтер Либерти» на улице Дезире стояла жара. Даже несмотря на открытые двери и окна, а также включенные вентиляторы, внутри было душно. Воздух наполняли ароматы лаврового листа, сладких духов, тающего крахмала и куриного гамбо, что подавали на поминках.
Дамы с Пейлет-лейн обмахивались картонными веерами и трогали свои мокрые щеки тыльной стороной ладони. Люсилль сидела на передней сосновой скамье. Она не плакала. Лишь смотрела окаменевшим взором на гроб матери.
Наблюдая за ней со своего места в заднем ряду, где он сидел вместе с матерью и дочкой, Дейман Рурк думал, что Люсилль сейчас как будто сложила в этот гроб все хорошее, что осталось в ее жизни.
А над кафедрой тем временем возвышался сейчас преподобный Джексон Пауэлл, и его глубокий голос отражался от стропил и выбеленных стен, слово бас-саксофон.
- Августа Дюранд была доброй душой, - провозгласил он, воздев руки, как будто собирая вокруг себя «аминь» и «аллилуйя» в ответ. – Доброй душой и добродетельной женщиной, которая говорила то, что думала. Делилась щедростью своего сердца и любила своего Небесного Спасителя, Господа Иисуса Христа. Аминь.
Рурк подумал, что это самый лучший и искренний комплимент, который он когда-либо слышал. Она была доброй душой.
Гроб доставили на кладбище на катафалке, запряженном лошадьми с черными плюмажами. Люди шли рядом, а похоронный оркестр играл «Ближе к Тебе, Господь». Музыканты накрыли подструнники барабанов носовыми платками и отбивали «тук-а, тук-а» в такт цоканью лошадиных копыт по мостовой.
У семьи Дюранд не было своей побеленной кирпичной усыпальницы. На углу кладбища процессия остановилась перед открытым склепом, по форме напоминавшего печь. Он располагался высоко в кирпичной стене. Носильщики задвинули гроб внутрь, дерево заскрежетало по кирпичу. Преподобный Пауэлл заговорил, и от его мелодичного голоса слова превратились в песнь славы.
- Да, если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.
Музыканты достали из подструнников своих барабанов носовые платки и ударили палочками - оркестр заиграл «Когда святые маршируют». Скорбящие раскрыли зонтики под безоблачным небом и, пританцовывая, ушли с кладбища.
Рурк остался с Кэти и матерью, которая принесла цветы — чайные розы и жасмин — как подарок для своих усопших. Он наполнил вазу с цветами свежей водой.
Маэва отнесла цветы к фамильному склепу Лелури. На нём был танцующий мраморный ангелочек, а на стене выгравированы имена из ее скандального прошлого: РЕЙНАРД ЛЕЛУРИ, ее возлюбленный; МОРИН, дочь, которую она ему родила. Его младшая сестра, которую много лет назад его мать родила от своего любовника. Дейман задумался, какой бы взрослой женщиной она была сейчас, этот плод греха Маэвы и Рейнарда, если бы дожила. Сестра, в жилах которой текла половина его крови и половина - Реми.
Маэва наклонилась, чтобы вставить вазу с цветами в могильный иммортель, этот вечный металлический мемориальный венок, созданный, чтобы существовать еще долго после того, как все кости под ним превратятся в прах и даже воспоминания умрут. Рурк ничего не мог сказать о ее мыслях и чувствах в этот момент. Она, как всегда, хранила молчание.
Потом они сидели в жаркой тени на каменной скамье под фиговым деревом, а Кэти играла в классики на вымощенной плиткой дорожке.
- Когда ты был мальчиком, - сказала Маэва, - кажется, я видела тебя только на кладбище.
Как-то она уже говорила ему что-то подобное, но он не мог вспомнить, когда. В его детских воспоминаниях её не было до тех пор, пока она не уехала. Он видел ее только однажды, когда отец силой затащил его посмотреть на нее, обнаженную, в постели ее любовника. Они не сказали друг другу ни слова до следующего дня после похорон его отца, но к тому времени Дейману уже исполнилось пятнадцать, и он решил, что она ему больше не нужна.
На Айриш-Кэнел во время поминок на грудь покойника ставят блюдце, чтобы друзья и родственники могли положить туда пятаки и десятицентовики - для гробовщиков. Но сыновья Майка Рурка не нуждались в благотворительности. Их отец погиб смертью героя при исполнении служебных обязанностей, разнимая поножовщину на пристани между двумя ловцами креветок. На его похоронах присутствовали все полицейские, пожарные и политики города.
Следующим вечером Рурк вернулся на кладбище один. Было жарко, и жужжание насекомых в кустах за осыпающимися выбеленными стенами создавало впечатление, что с тобой говорит сама жара.
Они неожиданно встретились у склепов, где после многочисленных скорбящих остались горы букетов, а на стене висела золотисто-красная лента с надписью «ПОЛИЦИЯ ГОРОДА ПОЛУМЕСЯЦА». Дейман не хотел быть там с ней, но и не собирался из-за нее уходить. Так что он молча стоял под палящим солнцем перед склепом своего отца, чувствуя, как жар от мощеной дорожки проникает через подошвы ботинок, а по лицу струится пот.
Вдруг она заговорила, и, кажется, это были первые ее слова, обращенные к нему. Она спросила, не хочет ли он теперь переехать к ней. Ведь он остался один, Поли поступил в семинарию, а его папочка отправился на небеса к Иисусу.
Он рассмеялся ей в лицо.
Потом, спустя много лет, он стоял у другой могилы, под тихим и слегка благоухающим дождем, чувствуя под ногами мокрые и холодные камни, и его сердце было таким же мокрым и холодным, и он тосковал по жене…Да, тогда-то она и сказала это, теперь он вспомнил. Мы должны встречаться не только на кладбищах.
- В душе твой отец был хорошим и порядочным.
Он наблюдал за Кэти, погрузившись в свои мысли, потом медленно повернул голову и посмотрел на мать. Но из-за того, что она сидела такая собранная, со скорбным выражением лица и в то же время как-то странно опустошенная, он подумал, не почудилось ли ему, что она говорит. Ведь ему показалось, что он слышит и шелест фиговых листьев у них над головами, хотя ветра не чувствовал.
За годы, прошедшие с тех пор, как он привез маленькую дочь и поселился с ней в доме любовника своей матери, они ни разу не говорили о его отце, и Рурк хотел, чтобы всё так и оставалось, ведь все невысказанные слова и неосознанные мысли избавляли его от необходимости признавать, что вся его нынешняя жизнь была словно предательство.
- Он был хорошим человеком, - повторила Маэва, и теперь Дейман увидел, как ее губы произносят эти слова, и понял, что это всё взаправду.
Он ждал, что она скажет еще что-то, но что же? Что ей жаль? Грустно? Всё равно? У нее был выбор: сыновья или любовник, и она выбрала любовника. У его отца был выбор: дети или бутылка, и он выбрал бутылку.
Маэва не смотрела сыну в глаза, но потом повернула голову и встретилась с ним взглядом.
- Я любила Рейнарда Лелури, - сказала она, и он увидел в ее глазах смесь боли и восторга. - О, как же я его любила. Всем своим существом. Даже не скажу, что ничего не могла с собой поделать, ведь это не так. Я хотела его любить, и позволила этому произойти. Я сама это выбрала. И не скажу, что сожалею, потому что не жалею ни на секунду. Ни на секунду. - Она замолчала, закрыв глаза, и через мгновение слеза скатилась с ее ресницы на щеку.
Рурк не обнял её. Даже не прикоснулся.
- Теперь все кончено, - сказал он. – Их обоих больше нет.
Ее веки сомкнулись еще крепче, потом она медленно выдохнула и кивнула.
- Да. Их больше нет.
Они еще немного посидели вместе, снова погрузившись в знакомое и безопасное молчание. Рурк собирался спросить, готова ли она пойти домой, но она встала и вернулась к гробнице с танцующим мраморным ангелом.
Маэва открыла калитку и вошла внутрь, чтобы провести пальцами по вырезанному на камне имени МОРИН.
- Она была со мной немного после того, как родилась. Я потерлась носом о ее щечку. Она была такой мягкой. И волосы такие мягкие на ощупь.
Позади них послышались шаги по выложенной кирпичом дорожке, и они обернулись. К ним подошла Люсиль и, на мгновение остановившись перед воротами гробницы, вошла внутрь, словно тоже хотела прочитать и рассмотреть надписи. Ее лицо было жестким и раскрасневшимся от напряжения.
Маэва стала поднимать руку, будто желая обнять девушку и притянуть ее к себе, но затем опустила ее.
- Я хочу съездить в Анголу, посмотреть на могилу моего Лероя, - сказала Люсиль. - Могу я попросить тебя отвезти меня туда, мистер Дэй? Не мог бы ты сделать это для меня?
Рурку тоже захотелось как-то коснуться ее, но он видел, что она не позволит.
- Завтра, если хочешь, - предложил он. – Завтра съездим.
- Это было бы прекрасно, - ответила она и пошла обратно по выложенной кирпичом дорожке, даже не взглянув на них.
Когда они въезжали в ворота тюрьмы штата Луизиана, с реки поднимался густой туман. Старые каменные здания казались черными от сырости. Воздух был таким неподвижным и тяжелым, даже звуки отражались и отдавались эхом: лязг металлических ворот, угрожающий крик кого-то из охранников и, как ни удивительно, плач ребенка, доносившийся из одного из маленьких, обшитых вагонкой домишек, где жили наемные рабочие с семьями. Заключенные называли их «свободными людьми».
- Никогда еще не видел такого тумана летом, - произнес Рурк, пытаясь отвлечь взгляд Люсиль от тоскливых видов. Она сидела, крепко обхватив себя руками за талию. Ее лицо было совсем близко. – Хоть бы у Лебо хватило ума не тащить пирогу в болото в такую мглу, а то пикник, что они хотели устроить с мамой и Кэти, будет так себе.
- Лебо ничего не говорил ни про какие катания на пироге, - ответила Люсиль, так и не глядя на него. - В последний раз, когда я его видела, он нес удочку и ведро с наживкой, собирался к Черному мосту.
На тюремном кладбище стояли в основном деревянные кресты да несколько ржавых жестяных банок с увядшими цветами. Рурк уточнил на посту охраны, которое из них Лероя. Они вышли из машины и сразу его нашли. Это был самый свежий холмик. Люсиль остановилась, глядя вниз, на продолговатую полоску мягкой земли, и лицо ее опять окаменело.
- Отвратительное место, - наконец сказала она.
- Я перевезу его в Новый Орлеан для тебя. Сможешь похоронить его рядом с мамой, если хочешь.
Она кивнула, так медленно и осторожно, словно боялась, что голова ее могла отвалиться.
- Я хочу, чтобы ты знал. Я тебя больше не виню за то, что произошло. Знаю, это же не ты ему в голову вложил мысль сбежать, чтоб его потом охранники в спину застрелили.
Дэй протянул руку и провел ладонью по волосам на ее шее, просто утешая.
– Вообще-то мне больше нравилось, когда ты винила меня, а не себя. Никто из нас ничего такого не делал, да и сам Лерой тоже.
Она опять крепко обхватила себя руками за талию.
- О, я-то много чего наделала. Много. И я убивала. Если кого и надо судить за убийство и отправить в Анголу, то меня.
Люсилль начала двигаться взад-вперед, взад-вперед, раскачиваясь корпусом. По ее лицу потекли беззвучные слезы.
- Люси. Мистер Чарли, что, сделал тебе ребенка?
Громкий стон вырвался из ее горла, и она закачалась сильнее, волосы стали мотаться туда-сюда.
- О, Господи, мистер Дэй. Как? Как ты узнал?
- Просто предположил. Ты плохо себя чувствуешь, а по три-четыре раза в неделю встречаться, да в течение двух лет - это большой срок, тут на удачу рассчитывать не приходится, - объяснил он, думая о Белль, которой хватило одного раза.
Люсилль резко засмеялась.
- Ты никогда не умел оставить все как есть. Все тебе надо копаться, покуда не докопаешься до истины, хоть бы она и уродливая была, а тебе хоть бы хны.
Она перестала раскачиваться и, не мигая, глядела перед собой, в пустоту тумана.
- Он сделал мне ребенка, всё так. Два раза. И оба раза из меня всё вычищали. Но тогда, в тот последний раз мне было совсем худо. Очень. Я вышла из дома мистера Чарли, но и квартала не прошла - опять сильно закровило. Я тогда думала: добраться бы только как-нибудь до дома на Конти-стрит. Только вас с мамой моей не было дома, была только мисс Маэва. Не знаю, как там всё вышло, я, должно быть, упала в обморок, помню только: очнулась и лежу в своей старой кровати, в которой я еще девочкой спала, когда у вас жила.
- Я слышала, как мама и мисс Маэва разговаривали в коридоре, и мисс Маэва тоже плакала. Они думали, что мне слишком плохо, чтоб я их слышала, но в тот день я поняла, откуда у меня эта светлая кожа.
Она подняла руку вверх, перевернула ее, и рассмеялась. Жестко, горько.
- Не то, чтоб это знание что-то поменяло. Типа кто я такая. Не-а. Люсиль, шлюха белого человека.
- Неправда.
- Не смей говорить мне, что правда, а что нет. – Ее рука сжалась в кулак, и она снова прижала его к груди. – Я должна была быть с этим белым в постели, хочу я того, или нет. Даже больная, должна. Я слишком рано вернулась к нему на ночь, и утром опять была кровь. Так мистер Чарли… испугался он и вызвал того самого белого доктора. И этот доктор приезжает, делает всё, что надо, а потом возвращается в переднюю комнату, и они с мистером Чарли опять за свое, что хватит, мол, черномазых плодить, что в мире и так полно ниггеров. И вот тем же поганым ртом, которым все твердил мне, как сильно он меня любит, мистер Чарли называет своих собственных детей этими ужасными словами.
- Когда доктор ушел, я заставила себя встать с постели и пойти к мистеру Чарли. Думала, что он должен знать, кого он называет ниггерами, чьих детей он убивает. И я рассказала ему, что мой отец - мистер Рейнард Лелури, так он только рассмеялся, как я и думала. Сказал, что теперь по Новому Орлеану шастает куча ниггеров с кровью Лелури и Сент-Клеров. Сказал, что это всё ерунда. Сказал, что Сент-Клер никогда не назовет ниггера своим родственником.
- Я подождала, пока он закончит хохотать, и вот тогда настала моя очередь смеяться.
Она запрокинула голову, и Рурк увидел, как у нее снова навернулись слезы, как сжалось горло. А он сам стоял, как вкопанный.
- Потому что тогда я сказала ему, кто моя мама. Мою маму зовут мисс Маэва, сказал я. И кто же, выходит, ваша жена, а, мистер Чарли, мистер Великий и Могучий Белый Человек? Если моя мама - мисс Маэва, а Рейнард Лелури - мой папа, то какого ж тогда цвета ваша-то жена?
В этот раз Рурк опять не постучал в ее парадную дверь. Он вошел и поднялся в ее спальню. Реми сидела за туалетным столиком, застегивая на шее нитку жемчуга. Он не мог отвести взгляд от её затылка, от завитка темных волос.
Она медленно подняла голову, и их взгляды встретились в зеркале. Она не обернулась.
- У моего напарника, Фио, когда-то была теория, будто есть у тебя какой-то страшный секрет, который ты скрываешь от всего мира, а твой муж как-то узнал об этом, и поэтому ты его убила.
Реми ничего не ответила, но ему показалось, что он увидел тени под её скулами, хотя в остальном она оставалась такой бледной.
- Сегодня утром я возил Люсиль в Анголу.
Она вздрогнула, услышав это имя, и медленно закрыл глаза, хотя все остальное тело оставалось неподвижным, как камень, а затем спросила
- Что она тебе сказала?
- Сказала, за что ты убила их - Джулиуса и Чарльза. То, что ты не хотела, чтобы стало известно, дорогая моя Реми. Чего никто не хотел, чтобы стало известно - что ты и Люсиль Дюранд сестры.
Продолжение следует...
diamond:
blackraven писал(а):
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
Редактирование: Кьяра
Спасибо за работу над переводом новой главы!
Какая главаа! Огромная!
Столько в ней открывается ранее неизвестного.
blackraven писал(а):
ты не хотела, чтобы стало известно, дорогая моя Реми. Чего никто не хотел, чтобы стало известно - что ты и Люсиль Дюранд сестры.
Неожиданный поворот....
Irinnka:
Бедная, бедная Люсилль
Удивительно, что такую книгу до сих пор не экранизировали.
Вышел бы стильный триллер в нью-орлеанских интерьерах...
blackraven:
» Глава 36
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
В тот летний день 1916 года странный зеленый свет окутывал верхушки дубов и кипарисов, словно там собрались духи канала Сент-Джон. Всё внезапно стихло, будто чего-то ожидая. Даже цикады прекратила стрёкот.
Реми Лелури остановилась по пути к рабской лачуге и оглянулась на большой дом. Сан-Суси. Дом, казалось, мерцал в призрачном зеленоватом свете, построенный не из дерева и камня, а из желаний, тоски. Любовь к этим изящным колоннам и широким галереям впиталась в нее с молоком матери, стала частью ее плоти и крови. Так долго Сан-Суси был единственным местом, к которому, как ей казалось, она принадлежала, и все же оно никогда не будет принадлежать ей.
Дверь в лачугу оказалась открыта, но внутри никого не было видно.
- Джулиус? – спросила она тихо, отчего-то не желая нарушать жаркую тишину.
Бусы занавески щелкнули и раздвинулись от внезапного взмаха руки, напугав ее.
- Так-так, - сказал Джулиус Сент-Клер. – Да неужто это Реми Лелури. Значит, ты всё-таки решила продолжить наши маленькие встречи.
С кончиков его волос стекал пот, а лицо было болезненно бледным. Он дрожал, словно в лихорадке. Джулиус шагнул к ней, и Реми увидела в его руке старинный французский револьвер.
Она посмотрела на курок. Да, он был взведен.
Реми перевела взгляд с пистолета обратно на лицо Джулиуса. Его зрачки так расширились, что, казалось, поглотили синеву глаз. Она испугалась. Джулиус, которого она знала, был милым, добросердечным парнем, который только вчера попросил ее стать его женой и поцеловал в губы, нежно, так нежно, словно она была хрупкой вещицей. Впервые она соблазнила его, когда им было по шестнадцать, но он продолжал обращаться с ней как с нежным, чарующим цветком южной женственности, хотя он-то знал, что это вовсе не так.
- Ты меня застрелишь, если я отвечу «нет»? - спросила она, чувствуя странную смесь страха и удовольствия.
Звук, вырвавшийся из его горла, должен был означать смех. Он слегка покачнулся на ногах.
- Я сожалею, что приходится это говорить, дорогая, но мое предложение руки и сердца аннулируется. Видишь ли, дела не делаются, когда юная леди, к которой есть интерес, не та, за кого себя выдает.
Это рассмешило ее.
- О, Джулиус. Я никогда не пыталась быть той, за кого себя выдаю. Но раз выходит, что я тебя больше не интересую, тогда я просто...
- Нет! - Пистолет дернулся вверх и теперь смотрел прямо ей в лицо. - Я сказал, что больше не заинтересован в браке с тобой, но это не значит, что я не хочу взять тебя еще разок, как в старые добрые времена. А теперь иди-ка в спальню, дорогуша. Живо! - закричал он, яростно замахнувшись пистолетом, когда она не пошевелилась.
Она прошла мимо него так близко, что рукой коснулась его живота, когда раздвинула бусы занавески по дороге в спальню. На кровати она увидела еще один револьвер, такой же, как его. У Реми закружилась голова. Страх и возбуждение пронизывали сейчас всё ее тело подобно электрическому току.
В эту игру Реми могла бы сыграть, ведь она сама её придумала.
- Раздевайся, - приказал он.
Она сняла юбку, блузку, сорочку и панталоны, уронив всё это на пол. Теперь Реми стояла перед ним обнаженная, опустив руки по швам.
Джулиус не сводил с нее глаз. Комнату наполнял стрекот цикад, копошившихся в бамбуке за окном. Вечерняя жара была подобна сотням горячих, прерывистых вздохов.
Внезапно его лицо исказилось, и он застонал.
- О, Боже, Боже. Ты такая белая, у тебя такая белая кожа. Если бы только я не увидел правду собственными глазами. - Он издал резкий, сдавленный звук, словно подавился. - Я любил тебя. Любил тебя.
Пистолет опять дернулся в его руке, палец едва не нажал на спусковой крючок. Она вздрогнула, но только глубоко внутри себя – там, где он не мог этого заметить.
- Если ты решил изнасиловать меня, Джулиус, так давай уже.
- Изнасиловать тебя, Реми? Я собираюсь умереть с тобой, дорогуша, чтобы забрать тебя в смерти. Нас найдут обнявшимися на этой кровати, двух влюбленных, которые не смогли быть вместе в этой жизни, но и не смогли вынести разлуки. Нет, не изнасиловать. Я все равно хочу тебя, все равно хочу... Но я не должен. Не должен больше так осквернять себя, ложась с черной.
- Что? Ты не … Что? - повторила Реми, качая головой, ее губы странно скривились, и она почувствовала, как что-то пошло не так с ее сердцем: оно замерло, а потом опять забилось медленными, неровными толчками.
- Прошлым вечером, - сказал он и теперь уже плакал, слезы смешивались с потом на его лице. - Прошлым вечером я сказал папаше, что мы собираемся пожениться, а сегодня утром он привел меня в библиотеку и все мне показал. Рассказал мне все о вас, Лелури.
Джулиус сделал шаг, сокращая расстояние между ними. Он приставил дуло пистолета к ее подбородку и заставил поднять голову. Она не смогла удержаться от того, чтобы сглотнуть.
- Такая белая, твое лицо такое белое, и все же он показал мне... показал мне... - Он еще глубже погрузил дуло в мягкую плоть у нее под подбородком. — Он сохранил её документы о рабстве, купчую, свидетельство о рождении - он все это сохранил, мой прадедушка. Дуэль, Реми. Ты ведь знаешь историю этой дуэли. Мой прадедушка Пьер убил твоего прадедушку Анри из этого пистолета под дуэльными дубами. Сестра Пьера, которая была женой Анри, чуть с ума не сошла от горя, потеряв сначала своего мужа, а потом и ребенка. Но у одной рабыни был ребенок, который родился очень светлым, настолько белым, насколько это вообще возможно, и поэтому его принесли в большой дом на плантации и выдали за ребенка Анри Лелури. Ребенок твоего прадедушки, девочка Реми. Мой папа говорит, что мы храним этот секрет ради всех вас, ради семьи и ради данного обещания, но мы также храним и правду. Так что ни один Сент-Клер никогда не уронит свое достоинство, соединившись с грязной кровью Лелури.
Она закрыла глаза, как будто, не видя его, могла заглушить его слова. Она не хотела понимать, что он говорит, но понимала, понимала. Эти истории о том, как ее мама год за годом посещала места, где все это происходило: дуэльные дубы, дом на Конти-стрит. Это как с одним из тех сердечек на день Святого Валентина, которые разрывают надвое, и влюбленные потом должны снова собрать кусочки вместе. Ее мама отдала ей половину такого сердечка, и Джулиус только что вручил второе. Кусочки подошли друг к другу, но рана всё равно осталась.
Реми почувствовала, как дуло пистолета скользнуло по ее подбородку к губам, прижалось к ним. Почувствовала вкус оружейной смазки и металла и ощутила острый, знакомый привкус страха. Она открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он наклоняет к ней голову, словно собираясь поцеловать. Поцеловать или убить.
- Я любил тебя, - сказал он сквозь слезы, но пистолет в его руке был наготове, дуло по-прежнему прижималось к ее губам, оставляя на них синяки и стуча по зубам. - Я хотел жениться на тебе, а теперь могу умереть вместе с тобой. Забирайся на кровать, Реми.
Она медленно отступила на шаг, потом еще на один, переводя взгляд с его лица на палец, что лежал на спусковом крючке. Когда ее бедра уперлись в кровать, она вскарабкалась на нее и схватила второй револьвер.
Джулиус двинулся к ней.
- Стой, - она взвела курок.
Приблизившись, он забрался к ней на кровать.
- Теперь мы умрем вместе, Реми. Ты же хочешь этого, ты знаешь, что хочешь. Это будет наше брачное ложе, любовь моя, единственное, и другого уже не будет.
Ее дыхание участилось, руки задрожали. Но она не хотела умирать. Не ради него.
- Не заставляй меня делать это за тебя, Реми, пожалуйста. Не заставляй меня, не заставляй меня этого делать.
Он держал пистолет в опущенной руке, но она знала, что сейчас будет, она знала, что ствол поднимется и скоро она увидит зияющую пасть дула. В его глазах она уже видела свою смерть.
Реми направила пистолет ему в лицо и выстрелила.
- Я чуть было не рассказала тебе всё в наш последний вечер там, в ивовой пещере. Но я подумала, что если ты посмотришь на меня так, как Джулиус, мне лучше было бы позволить ему меня убить. Знаешь, в тебе всегда была частичка, к которой я никогда не могла прикоснуться, как ни старалась. И я так боялась, что именно этой частичкой ты меня разлюбишь, если когда-нибудь узнаешь правду.
Она сидела неподвижно за своим туалетным столиком, но теперь он опустился перед ней на колени, прижавшись лицом к ее животу, крепко держа ее, словно он был бинтом, который мог остановить кровь.
«Я всегда буду любить тебя», - подумал он, но не сказал этого вслух, словно утратил на это право.
Ее рука гладила его по волосам, снова и снова. Рурк поднял голову. Она смотрела на него сверху вниз широко раскрытыми темными глазами, и пульс у нее на шее бился сильно и учащенно.
- Я бы сбежал с тобой, - сказал он, и слова прозвучали странно, словно без окончаний. - Или остался бы и солгал ради тебя, если бы ты этого хотела.
Реми наклонилась и взяла его лицо в ладони, легко проведя большим пальцем по его губам. Затем наклонилась ближе и коснулась губами того места, где только что был ее палец, едва ли не благоговейно. Он потянулся и обнял ее за шею, прижимая к себе, и положил голову ей на плечо, а она положила подбородок ему на голову. За окном стоял густой туман, теплый и обволакивающий, как материнская утроба.
Он не знал, как долго они оставались так, обнимая друг друга. Она медленно отстранилась, на мгновение задержала руки, касаясь его, а затем отпустила. Дейман посмотрел на нее и подумал, что никогда еще не испытывал такой боли, такой чистой боли.
- Реми...
- Нет, Дэй. То, что я сделала, было неправильно. – Она протянула руку и посмотрела на свою кожу, и это напомнило ему о Люсиль, которая тоже подняла руку к небу и говорила о том, что выросла светлой. — Твой напарник, тот полицейский, был прав насчет меня: я не вынесу, если меня разоблачат. Я говорю себе, что пистолет поднимался, целился в меня, что Джулиус убил бы меня из того старого французского револьвера, если бы я не выстрелила в него первой, но я уже не помню, как всё было на самом деле. Помню только, что не хотела, чтобы меня разоблачили.
Реми уронила руку обратно на колени, и ее лицо стало странно задумчивым, будто она вспоминала кого-то другого в далеком прошлом.
- Это было так странно и пугающе — внезапно оказаться не тем человеком, которым ты себя считал. Быть кем-то, про кого тебя всю жизнь учили, что они мерзкие и грязные. Кем-то меньшим в глазах всего мира. Я струсила, я знаю, но от этого я и сбежала. Я знала только одно: если останусь и попытаюсь держаться за то, кем всегда себя считала, пытаясь понять, кем я была на самом деле, то меня будет разрывать на части, пока все, что от меня останется, не разлетится вдребезги. Как лицо бедного Джулиуса от моего выстрела.
Рурк хотел снова обнять ее. Он чувствовал себя опустошенным до глубины души, но в то же время каким-то странным образом очищенным. Он хотел сказать ей об этом, но никакие слова не могли сравниться с тем, что она чувствовала. Он думал об их мире и о том, каким он был, о том, что их мир сделал с Люсиль и Лероем, о том, как Люсиль говорила ему, что он никогда не сможет понять, потому что он не цветной.
-Но это не сработало, - сказала Реми. - Бегство. Я видела табличку «только для белых» на двери кинотеатра, и мне хотелось смеяться при мысли о том, что, если бы они только узнали, меня бы не пустили в эту дверь, чтобы я посмотрела на белую себя на киноэкране. Я слышала, как кто-нибудь по радио говорил о том, что негры «должны знать свое место», и спрашивала себя: а где же мое место? С этим белым мужчиной из радио или с ними, с неграми, я чувствовала себя пристыженной и грязной, а потом презирала себя за это. Я спрашивала себя: «Где мое достоинство? Где моя гордость?» Но не могла найти в себе смелости быть честной с собой, и я была совсем одна.
- Ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю, и ты больше не одна, - сказал он.
Реми покачала головой.
- Нет, нет, Белль и мама, они никогда не должны узнать, - сказала она, неправильно поняв его. - Ты никогда им не расскажешь, Дэй. Ты ведь знаешь, какие они, как их воспитывали, что надо думать и чувствовать, и ты знаешь, что они никогда не смогут этого вынести. Только четверо из нас знают этот секрет, все остальные мертвы. Я, и ты, и Люсиль, и мама Люсиль, конечно. Твоя мама.
Рурк опять вспомнил, как Люсиль поднимала свою руку к свету. Девочкам Лелури, из-за того, какими они выросли, было позволено хранить тайну, но Люсиль пришлось рассказать об этом всему миру.
Взгляд Реми стал рассеянным, в нем появился странный огонек.
- Я сбежала после того, как убила Джулиуса, но что-то не давало мне оставаться там. Я все время думала о том, как сильно мне хочется вернуться домой, хотя бы ненадолго, и в тот вечер на премьере я решила, что отец Чарльза умер, не раскрыв ему мерзкую тайну Лелури. Чарли был так мил со мной в тот вечер, ухаживал за мной, и я подумала...
Она остановилась, качая головой, и погладила его по щеке, один раз, легонько, кончиками пальцев.
- Нет, насчет этого я немного привираю. Я хотела одурачить их, одурачить Сент-Клеров и весь Новый Орлеан, как я одурачила весь мир, заставив их заплатить за все их чертовы таблички, законы и их слепоту. Заставить их полюбить меня. А еще я хотела принять вызов, Дэй. Двойной вызов, чтобы посмотреть, сойдет ли мне это с рук. Но потом Чарльз узнал. Моя сестра рассказала ему. Моя сестра Люсиль.
Она погрузилась в свои мысли, но ее рука гладила его по лицу, снова и снова, и ему не хотелось слушать, что будет дальше, когда она расскажет ему, что Чарльз, как и Джулиус, должен был умереть.
- Не надо, - сказал он, но она не расслышала или, может быть, не поняла.
- Джулиус, - продолжила она, и ее голос дрогнул, когда она произнесла это имя. - Он был сломлен, узнав, кем я была. Но Чарльз по-прежнему оставался Чарльзом. Раньше я думала, что в нем нет ничего похожего на мягкость, никакой уязвимости, но это было не так. Однажды он сказал мне, что я кажусь ему грустной книгой, которую он давным-давно прочитал и полюбил. Он думал о Люсиль, когда смотрел на меня, когда лежал со мной в постели, хотя и не осознавал этого до самого конца. Он любил Люсиль, я думаю, так сильно, как только мог любить кого-либо. В ту ночь, когда он узнал правду, он пришел ко мне пьяный, под кайфом и в ярости, но в то же время странно возбужденный. Он заявил, что собирается рассказать всем и всюду, что самая красивая женщина в мире, женщина, которой они все поклонялись долгие годы, оказывается, черная, и тогда - о, как бы он наслаждался, наблюдая, как они все прыгают и извиваются. Он смеялся над этим, а потом ударил меня. Он изнасиловал меня, а потом стал плакать, как ребенок, и колотить кулаками по полу. А потом ушел и скрылся в хижине.
Странная улыбка появилась на ее губах, улыбка, рожденная болью и нежностью.
- И ты, Дэй, все еще думаешь, что я пошла за ним, пошла следом и убила его.
- Это не имеет значения.
Она протянула руку и прижала пальцы к впадинке у него на шее, как будто хотела почувствовать, жив ли он еще.
- Имеет. Для тебя это всегда будет иметь значение. Я поняла, как много это значило для тебя, в ту ночь, когда ты пришел арестовать меня, когда я отвернулась от окна и увидела твое лицо, увидела, что было в твоих глазах, когда ты смотрел на меня. Ты смотрел на меня так, словно увидел, как Утырок пришел по твою душу.
- Утырок, - повторил он, и именно тогда все внезапно сложилось у него в голове воедино, кусочки сцепились, как маленькие шестеренки, а он стоял на коленях на полу в ее спальне, и туман давил на окна, и кровь стыла в его сердце.
Маска для Марди Гра, осколки белой эмали и фиолетовая блестка под ногтем отрезанного пальца Чарльза Сент-Клера.
В ночь убийства Лебо видел, как из рабской лачуги вылетало существо в белом, со змеями вместо волос.
Кэти ходила во сне той ночью, видела Утырка. Кэти всё твердила ему, что видела Утырка в их доме на Конти-стрит.
- О боже. Кэти.
Продолжение следует...
diamond:
blackraven писал(а):
Перевод: blackraven
Редактирование: Кьяра
Редактирование: Кьяра
Спасибо за перевод новой главы!
Очень тяжёлая получилась исповедь Реми Лелури.
Она вынуждена была убить Джулиуса, иначе он бы убил её.
Сколько всего ей пришлось вынести от братьев Сент-Клер!
Особенно после того, как им стал известен её секрет.