Игровой клуб "ОПГ" [АРХИВ 1]

Чезаре Форца писал:
Он видел, как она двигалась в танце, с выражением во взгляде, показавшимся герцогу для нее совершенно чуждым. Отстраненность совсем не была чертой монны Марии. Ее чертами были открытость и восхищавшая его смелость. Даже если, они это знали оба, его общество совсем не стоило подобной честности и бесстрашия.
- Как кардинал, - Форца чрезвычайно редко вспоминал о сане, - должен вас заверить в том, что вера в гадания - это очень, - герцог не улыбался, выдавал его только взгляд, - очень грешно. Боюсь, монна, - Форца все же улыбнулся, - если первая карта - подарок, за вторую рыцарь желал бы попросить что-нибудь взамен.
В одеянии цвета зрелого вина или темной крови она напоминала ему римлянку, дочь старого, Древнего Рима, времен, когда к ногам женщин бросали города и провинции. Времен, когда воля женщины перед желанием мужчины не стоила ничего.

Мария Тереза Пацци писала:
Его улыбка покоряла и это было так потрясающе. Ощущения напоминали состояние после бокала ещё играющего молодого вина в жаркую итальянскую ночь, но как бы не было это приятно, по утру голова за это расплачивалась.
Смогла ответить не отводя взгляда от его глаз:
- Монна хотела бы услышать, что рыцарь желал бы попросить взамен, чтобы понимать чем для неё это может обернуться, - появившееся желание обвести пальцем его губы, заставили голос стать стать ниже, но уверенности от этого он не потерял, - И раз это так грешно, ваша преосвященство, может стоит найти другую забаву и Бог с ней - второй картой? - посмотрев на явно прислушивающуюся к разговору тётушку Лукрецию, негромко договорила, - Просто отдадим судьбы в руки Господа, - практически не дыша в ожидании ответа герцога.

Чезаре Форца писал:
Она смотрела, глаз не отводя, как будто заколдованная им, не ведая, что это герцог не может отвести от нее взгляд.
- Взамен? Немного вас, - проговорил Форца, - отнятой у самого Господа Бога, - герцог коснулся костяшками пальцев щеки прекрасной монны, мягко обводя линию скулы, вниз к подбородку. Слова ее пьянили крепче вина, к которому герцог еще не притронулся. Слова монны Марии способны были заставить потерять голову человека и менее искушенного в удовольствиях.
Они были вдали от всех, они просто не могли оставаться не замеченными - к ним то и дело возвращались взгляды всех в этом зале.
- Уходите прочь из зала, как только кардинал отправит донну Фелису к себе, - твердо, тихо, не позволяя женщине впереди него обернуться. Герцог только приподнял руку, поморщившись от того, как заныла царапина под повязкой, скрывай их обоих на мгновение тканью плаща. Привлек Монну Марию к себе и коснулся ее губ своими. Горячо, желанно, мягко обводя большим пальцем в уголке. Будто обещая себе что-то. Украденный поцелуй был сладок. Сладок, но слишком короток. Герцог опустил руку, взглядом указывая на кардинала.

Мария Тереза Пацци писала:
Положив герцога, капитан выскользнул из комнаты.

Трясущейся от волнения рукой придавила края раны и немного вдохнула, когда поняла, что выделяется только кровь.
Если бы показалось содержимое кишок шансов не было бы совсем, а так пусть маленький, но шанс есть. Скомкав тяжелый край платья, сильно прижала к его ране и уже смотря на его лицо, нежно гладила смоляные волосы, слегка щетинистую щеку и тихо шептала:

- Вы просили немного меня, а теперь передумали, ваша светлость, - всеми силами пытаясь сдержать слёзы, - Пожалуйста, останьтесь, не смейте меня покидать, - шептала и ждала помощи.

Понимание, что на мой шёпот никто не ответит было медленным и ужасным.
Чувствуя, как дыхание уже не греет губы, как сердце не стучит в груди и тело стынет ощутила рвущую боль.
Никто не пришёл на помощь. И я не смогла ничем помочь.
Тихие слёзы текли по щекам, когда сложив его руки на груди, коснулась губами лба и губ.
Горько.
Медленно проведя пальцами по бровям, закрытым векам, очертив края губ, негромко произнесла:

- Боже, у Которого вечное милосердие и прощение!
Смиренно молю Тебя о душе раба Твоего Чезаре,
которого ныне призвал Ты от мира сего,
да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее во веки,
да повелишь святым Твоим ангелам
принять ее и ввести в райскую обитель,
чтобы, веровавшая в Тебя и на Тебя уповавшая,
она не подверглась мучениям адовым,
но получила вечное блаженство.
Через Христа, Господа нашего.
Аминь.

Окинув последним взглядом мужчину, который заставил меня гореть, вышла из комнаты, прикрыв дверь.

Рубина писала:
Снова плечи её расправлены, снова голову выше.
- Ну пойдём, гаджо, в табор, спляшу тебе... - Поняла Рубина, что за холод ей сердце сжимал, он сейчас в глазах у него, - или ночью прийти, чтобы сладилось?

Генри Глинкерик писал:
- А ты придёшь? - Он в миг рядом оказывается, подбородок рукой сжимает, лицо поднимает. - Скажи, придёшь?
Она смеётся над ним, он знает. Не верит, что придёт. Но сердце из груди вырваться хочет и он говорит быстрее, чем думает.
- Рубина, я любить тебя буду. Всё отдам, что имею, если ты со мной будешь.
Прижимает её к себе крепко, губами губы находит. Целует жарко, голову теряя. Руки по гибкому телу скользят под косу толстую, чтобы прижать ещё ближе. Она всё "нельзя" твердит, а он отпустить не может. Губы сладко пытают, ответ требуют. Не дождётся он ночи, сейчас в ней сгореть хочет.
Рубина писала:
Он шепчет ей слова безумные, что голову кружат и сердце плакать заставляют. Снова целует, как тогда. Хоть цыган ворами кличут, но он дыхание её крадёт сейчас. И горько, и сладко, и беда кричит уж отчаянно. Надо вырваться, убежать, соврать. Только руки свои же не пускают, а губы не хотят кричать, и мысли греховные тянут. Она снова шепчет:
- Нельзя! Нельзя! Нельзя!
Но шепот этот, кажется, оба не слышат. Опозоренная Рубина и бесстыжая, видно знал Господь за что кара ей вчера была. Она вздыхает тяжело и всё-таки просит его, хоть и не хочет, чтобы отпускал:
- Пожалуйста, Генри...

Генри Глинкерик писал:
Её "нельзя" его поцелуи заглушают. Не слышит он, и не хочет слышать. Она сейчас его. Пусть и не надолго. Он рубаху на ней мнёт, завязки корсета дёргает и губами по шее спускается. Смуглая кожа как атлас гладкая. Горячая, нежная. Он тянет лиф вниз, руками груди ласкает, к губам её снова склоняется. Рубина шепчет "пожалуйста" и имя его. Хочется верить, что просит не останавливаться, но Генри понимает, что мольба её о другом. Посреди бела дня за чьей-то кибиткой стоят, он с неё одежду спускает - позорит перед родичами. Горда его Рубина, как царица, не может её честь в грязь втоптать. Он одежду поправляет неумело, к себе её прижимает, желание успокоить пытается. Целует медленно в висок, у ушка, о любви шепчет, лицом в волосы зарывается. Замирает, руки размыкать не хочет - вдруг не вернётся в его объятия.
Вспомнив, опускает руку в карман и подарок нащупывает. Тяжёлая золотая монета, на цепочке от его нательного креста, секундной прохладой ложится на её грудь и сразу нагревается жаром тела. Не выпуская Рубину из объятий, защёлкивает замочек под косой и заглядывает глаза, что огнём своим согревают.

- Ты их любишь, - объясняет, что это не плата, - монеты. Пусть она тебе обо мне напоминает.

Рубина писала:
Она своё "нельзя" мешает и их поцелуями. В губы его шепчет и не отрывается. Где же гордость, честь? Всё смешалось в пожаре его губ и её шепота. Его руки наглые, и Рубине их остановить бы надо. У него чести больше, чем у неё теперь. Отпускает, даже сам поправляет её одежду. Рубина стыдливо глаза прячет, как посмела себя позорить? Целует Генри её волосы, говорит, что любит. Только вот знает Рубина, что любовь она жизни рушит. И от того так горько, и сладко и беда кругом ходит.
Рубина чувствует приятную тяжесть на шее и слышит щелчок замка. Ей дарили подарки раньше - Рустэм оплачивал любый браслет, Бар приносил подарки на именины. Даже гаджо стыдливо прятали, пытаясь засунуть в руку и нашептать плохое. Рубина поднимает глаза на Генри. Снова думает, что нельзя ему в глаза смотреть. Он говорит, что душу Рубина украла у него, а она знает, что свою теряет в синем море. Рубина хочет сказать, что не надо. Не надо ей подарков, не продаётся она, нельзя ей помнить. Пусть отпустит, раз она сама уйти не может. Но на её шее монета. Рубина вскидывает руку, накрывая его подарок, потом смеётся неожиданно и счастливо. И радоваться нечему, но в крови словно хмель от вина разливается.
Глаза сияют, Рубина смотрит на Генри и делает пару шагов назад, придерживая юбки. Она понимает, что это не всерьез, что не знают гаджо обычаи рома, что нужна она лишь покудова. Но из глаз счастье плещется. Первый раз сама шаги навстречу делает, в ладони его лицо берет и сама целует отчаянно. Снова отпрыгивает скоро, не давая притянуть к себе.
- Я носить буду, Генри, - говорит она о его подарке, - а теперь пойдём, не позорь меня...

Роберт писал:
Бобби чешет щеку и говорит, что стоит подняться. Несмотря на то, что девчонка помогает, его сворачивает почти пополам. С*ка, как же дьявольски больно. Мексиканочка помогает идти... Слишком медленно, слишком... Бобби не слышит звон стекла, но чувствует толчок. Нашли, твари... Они с девчонкой сползают по стене, Бобби улыбается. Умирать, оказывается не столько больно, сколько обидно.
-Бобби, - зачем-то называет он свое имя. - Через окно и на гараж.
Может, у нее получится... Он протягивает раскрытую ладонь с гранатой в ней.
Бонита писала:
- Я не хочу к ним в руки живой, Бобби, - Бонита упрямо качает головой и смотрит в глаза Бобби, подёрнутые красными прожилками лопнувших сосудов. Утыкается лицом ему в плечо. То, о чём она думает, страшно. Но если не это - что с ней сделают те? лучше сейчас, пока рядом хороший человек. Она обнимает его со спины здоровой рукой, крепко прижимается, по телу пробегает дрожь. К ней снисходит состояние, когда уже всё неважно.
Она улыбается его шутке, кивает Бобби и ещё раз целует. И с плеча мужчины смотрит, как его пальцы с усилием выдёргивают кольцо из гранаты.
...Три, два, один.

– Не хочу делать тебе больно.
Орш серьёзен – случаи были. Он обводит гараж глазами, пытаясь понять как вообще получилось, что он собирается трахнуть Софи. Девушку, которая избегала даже флирта, а сейчас, раскинув ноги, трётся о его член. Он не находит ни одной свободной поверхности, кроме седла Харлея. Не на нём же. Неустойчиво. Но мысль неожиданно нравится.
Он резко ставит её на ноги и, вопреки своим словам, спускает с её плеч куртку.
– Не сделаешь, – шепчет, переводя дыхание Софи.
Его бесит её уверенность. Он сдерживает грубое, грязное. Какая ему разница, каков её сексуальный опыт. Раз уверена – ей лучше знать. Стягивает через её голову шёлковую блузку, игнорируя ряд мелких пуговок, придуманных явно не для его пальцев, и на мгновение прилипает взглядом к груди. Не смотря на миниатюрность девушки, грудь у неё округлая, тяжёлая, с крупными тёмно-розовыми сосками. Он срывает с неё лифчик и, подхватывая, сжимает груди. Грубо. Оставляя на коже тёмное пятнышко масла. Софи прячет глаза за полуопущенными веками, снова кладёт руки на его плечи, тянется, прижимается губами к ключице. Орш расстёгивает её джинсы, встаёт на колено и тянет ткань вниз вместе с трусиками. Софи замирает, прикрывает рукой треугольник, украшенный выстреженной полосой курчавых волос. Орш выпрямляется, скидывает грязную рубаху, игнорируя жест скромности, берёт её руки и кладёт на пояс своих джинс. Сам стягивает майку и ждёт. Софи опускает молнию, ведя костяшками пальцев по внушительной выпуклости. Орш смотрит в её лицо. Она чувствует его взгляд и от этого смущается ещё больше. Ведь не маленькая, не безопытная, но когда он смотрит так пристально, словно испытывает, что делать не знает.
– Орш, – в её голосе просьба.
Он почему-то улыбается, тянет к себе ближе. Путается пальцами в её волосах, распускает их по её плечам. Она стоит так близко, что груди касаются его торса. Он склоняется к ней, слитным движением спускает джинсы и трусы со своих бедёр и приникает губами к её шее. Член стукается об её живот и Софи вздрагивает. Орш обхватывает ладонями её ягодицы, без слов приказывая развести ноги. Она ищет опору в его плечах, послушно поддаётся его рукам, обхватывает ногами талию мужчины. Украдкой смотрит вниз и вспыхивает ещё сильнее.
Он видит всё и не реагирует. Перебросив ногу, садится на байк. Как тогда в лесу, твёрдо упирается ногами в землю. Головка члена, дразня, касается нежных складочек – Орш ловит взгляд Софи, видит как она прихватывает нижнюю губку зубами. Немного перемещает руки на её попке, максимально раздвигает. Опускает Софи медленно, давая почувствовать давление, привыкнуть. Она мокрая для него, но он заставляет себя не торопиться. Медленно. Чертовски мучительно медленно, несмотря на то, что тело рвётся вперёд. Между её бровей залегает тревожная складочка. Орш цедит сквозь зубы ругательства и снова приподнимает её.
– Нет, – глаза Софи округляются, когда она понимает, что он собирается остановиться. – Нет, – повторяет мягче, приникает к его губам и двигает попкой, пытаясь насадиться на член.
Она так крепко насажена, что придётся вытягивать. Он как будто вбит в неё, заполняя до отказа. Его прошибает пот, потому что долго в её тисках он не выдержит. Сорвётся.
Орш целует её в горячий рот, с пересохшими от дыхания губами. Софи выгибается, позабыв о смущении, оставляет на его спине глубокие полумесяцы от ногтей и отметины зубов на ухе. Елозит, трётся, бездумно подталкивая его к грани, за которой он не сможет сдерживаться. Ему это нравится. Нравится, что её не пугают его грубые ласки и рычание, что не надо заставлять молчать зверя.
Жар лижет обоих, тела блестят от пота, сокрытые в это серое утро от взглядов случайных прохожих лишь стеной дождя.

Михаил писал:
Его время делится на день и ночь. Иногда Михаилу казалось, что в нем живет два человека – один ухаживает за отцом-инвалидом и не перестает думать о случившейся два года назад аварии, где погибли мать и младший брат. Второй же – работает по ночам (иногда и днем, если горят сроки), создавая сайты клиентам, которых находит в интернете, общаясь на форумах с людьми, которых, наверно, никогда не увидит. О, интернет, ты – жизнь.
Два года назад Миша из веселого компанейского парня превратился в угрюмого затворника. Даже бороду отрастил, как у отца, прибавляя своему внешнему виду возраст. Какая разница, на сколько лет он выглядит, если видят его только соседи, да лучший друг, оставшийся с института? Остальные перестали с ним общаться, приглашать на вечеринки, потому что кому нужен гость, который испортит всем вечер своим плохим настроением? Кому нужен друг, который практически не выходит из дома, потому что боится, что его единственный родной человек - отец, может пострадать или наделать глупостей? Кому нужен тот, кто потерял краски жизни?
Его жизнь делилась на «до аварии» и «после». Сколько раз Миха перебирал в памяти тот день – не исчислить. Помнил до мельчайших подробностей каждую деталь – как староста группы позвал его на день рождения, и он не захотел отказываться. Пренебрег запланированной совместной поездкой с родителями и младшим братом. Избежал возможной смерти. Заплатил слишком дорого за свою жизнь – матерью и братом, здоровьем отца. Ведь если бы он поехал, все могло быть по-другому. Он бы мог сесть за руль, он бы мог поехать по другому пути. Если бы… Время не терпит сослагательного наклонения. Нельзя изменить прошлого. Нельзя, но очень хочется.
Михаил уснул вчера, то есть уже сегодня, только около четырех – создавал сайт для небольшой парикхмахерской. И если с вертской и стилями оформления проблем не возникло, то с анимацией получилось не очень хорошо. Когда ставил найденный готовый код для JavaScript, на него поймал вирус. Приятного мало. В итоге понял, что не стоит сохранять в браузере администраторский пароль к сайту.
В общем, промучился полночи, а потом уснуть долго не мог. Мысли то и дело сменялись с рабочих моментов на то, что сложнее всего было в первый год после похорон. Тогда именно ему пришлось организовывать похороны и навещать в больнице отца. Благо, что накопленных денег «на всякий случай» хватило. Миша как раз оканчивал институт и встал вопрос о трудоустройстве. Именно тогда он понял, что не сможет уходить в восемь утра и приходить в семь вечера. Папа нуждался в постоянном присмотре. Пришлось смириться с должностью «программист на дому», зарабатывать имя, создавать базу клиентов, чему-то обучаться. Было очень тяжело, но он никогда не роптал. Какой смысл в ссорах и поисках виноватых? На отца нельзя было смотреть без жалости, но Михаил прятал ее глубоко внутри, стараясь не задеть чувства близкого человека. Было боязно первое время помогать папе в процедурах, не неприятно, а именно странно. Было тяжело находить отголоски своего состояния в постаревшем отражении отца. Было… Спустя год стало легче. Время не залечивает раны, только приглушает их. Делает боль не такой острой. В этот период в их квартире стала появляться помощница. Миша ее очень ценил. Их дому давно не хватало женской руки. Но отец все равно постоянно требовал внимания, а даже когда нет, приходилось развлекать его разговорами, играть с ним в карты и домино, да просто работать рядом.
Когда-то все было не так. У них был дом – полная чаша. Мама каждую субботу жарила на завтрак блины, а потом они садились за стол, уплетали их кто с вареньем, кто со сметаной, а кто, как Мишка, с колбасой и сыром. Каждый день был наполнен, раскрашен разноцветными красками. Даже ссорились они красиво. Быстро мирились, понимая, что нет ничего важнее, чем семья. Тогда Миша планировал окончить институт, начать работать в какой-нибудь фирме, привести в дом любимую девушку, а потом, подкопив немного денег, жениться. Его мечтам не суждено было сбыться. Вместо этого все, что он имел в свои двадцать три – пустая трудовая книжка, пустая не в плане мебели, а в плане наполненности трехкомнатная квартира, и отец-инвалид.
Можно ли считать его жизнь оконченной? Нет. Можно ли считать ее полноценной? Тоже нет. Можно ли что-то исправить? Пока нет.
Его радуга раскололась. Она перестала быть разноцветной и красивой, превратилась в однотонную и серую полоску, на конце которой не спрятано никаких сокровищ.

Николай писал:
Николай открыл глаза и уставился в потолок. Наступил ещё один день. Такой же как вчерашний, такой же как завтрашний. Они все одинаковые: что будни, что выходные. Проходят в четырёх стенах квартиры, потому что лишний раз беспокоить сына не хочется. Ему жить надо, работать, а не возиться с человеком, сломавшим его жизнь. Потолки надо побелить. Обои переклеить. Коля обвёл глазами комнату, в которой почти ничего не изменилось со смерти Нади. Даже платок, который она в спешке, перед отъездом, сменила на другой и оставила висеть на спинке стула, так и висел там же. Как-то решив, что пора отпустить и жить дальше, он засунул платок в шкаф, но уже вечером вернул на место. Пусть висит, он же тут никому не мешает. Даже если ему уже перестало казаться, что жена вот-вот войдёт в комнату и уберёт или наденет его, пусть висит.
Они с Мишкой оба делают вид, что справились, но оба держат вещи жены и Петьки на видных местах. Мишка так не хотел аквариум в их комнату, говорил, что он занимает много места и вода будет вонять, а теперь, когда Петьки не стало, чистит его каждую неделю, воду меняет и не забывает включать рыбкам по вечерам свет.
Николай потянулся за своими вещами. Застегнув рубашку, взялся за джинсы. Он давно уже научился одеваться сам, лёжа, сгибая бесполезные ноги руками, ворочаясь и приподнимая тело, упёраясь кулаками в матрац. Конечно, было бы проще позвать Мишку, но он не хотел. Сыну нужно больше времени для себя и нужно знать, что он, Николай, может обходиться и один. Он докажет ему. Докажет себе. Николай немного передвинулся, опираясь на руки и сел. Одну за другой спустил неподвижные ноги с кровати, упёрся рукой в прикроватную тумбочку, а другой потянул к себе коляску. Кем он стал... Никчёмный, беспомощный человек, обуза. Но худшее осталось позади. Время, когда хотелось вскрыть себе вены из вины, от бессилья, ради Мишки, чью жизнь он тоже сгубил. Были моменты, когда Николай думал, что Мишке досталось больше всех. Наде и Пете уже ничего не надо. Отмучились, как говориться. Он сам... У него была жизнь. Молодость, семья, работа, приносящая удовольствие и хорошие деньги. А Мишку... Мишку он лишил всего. Нормальной работы, друзей, будущего.
А вот и он, лёгок на помине. Николай открыл рот, чтобы сказать, что в порядке, но его перебил дверной звонок. Саша. Развернул коляску и поставил её параллельно кровати. Заведя руку за спину, взялся за подлокотники, глубоко вдохнул и, сильно напрягая руки, оторвал тело от кровати и плюхнулся в коляску. Уже хорошо получается. Он слабо улыбнулся и снова приподнялся, опираясь на руки, чтобы сесть прямее. Провёл рукой по волосам и, распахнув дверь, выкатил в коридор.
-Доброе утро, - поздоровался с сыном и домработницей и остановился у ванной комнаты. Повернуть ключ, откатиться, открывая дверь, а потом вперёд, в горку, в ванную. Своеобразный пандус соорудил, по его настоянию, Мишка, хотя и был прав в том, что заехать-то он сможет, а вот развернуться там нет места. Не важно. Николай научился умываться над ванной, беря с раковины по правую руку всё что для этого необходимо. Ещё один маленький шажок к самостоятельности.

Михаил писал:
Время... Оно тянется как жевательная резинка, если не предпринимать каких-либо действий, поэтому Мишка и нагружал себя делами. Чтобы ложась спать, не маяться от бесконечных мыслей о прошлом, а сразу засыпать, надеясь, что сегодня умершие не придут. Говорят, когда близкие люди умирают, их надо отпустить. Так будет легче и им, и вам. Говорят, что все слезы, что проливаются о покойнике, собираются в сосуд, становятся вечным грузом для того, кто ушел. Миша не плакал. Практически никогда. Даже на похоронах, где был один среди знакомых и малознакомых людей, не проронил ни слезинки. Стоял, глядя на свежие могилы матери и брата, смотрел на разноцветные венки и молчал. Ему нечего было сказать им на прощание. Все, что он мог сказать, глядя им в глаза, уже не скажешь. Как хотел для них счастья и долгих лет жизни. Как любил. Как любит. Как боится и не хочет отпускать туда, где им, наверно, будет хорошо. По крайней мере, там не должно быть боли. Вся боль осталась здесь, скопилась у него в сердце, свернулась тугими кольцами змеи.
Два года прошло. Много это или мало, чтобы забыть. Не получалось, как бы он ни хотел. И не могло получится пока висит мамина одежда в шкафу, пока в комнате младшего брата лежат школьные тетрадки и учебники, машинки и роботы. И рука не поднимается их выкинуть. Глупо. Никому уже не нужны. Даже рыбок Мишка завел в память о брате. Вдруг он видит? Думал, будут успокаивать, а нет. Стоит аквариум как напоминание, тихо жужжит компрессор, вливаясь в гул компьютера, становясь ежедневным фоном.
Сейчас ему бы было шестнадцать. Когда Петр родился, Миша очень ревновал - все внимание было мелкому. А сейчас... Он бы много отдал, чтобы тот был жив. Так же задорно смеялся, гонял на велосипеде и делился с братом о симпатиях к однокласснице.
А мама... Она всегда останется мамой. Той, кто вытирал сопли клетчатым платком, водил на кружки, гордился им на выпускном. Мама - это та, кто никогда не предаст, та, кто сделает все для тебя, распускает свою жизнь как ниточку, связывая твою...
Мишка оторвался от монитора, когда понял, что совсем не думает о работе.

Николай писал:
Николай направил было коляску в сторону кухни, но передумал и остановился. Незаконченный разговор с Сашей. Их так некстати прервали, что он не успел хоть что-то ответить на её "Вам не показалось". Да и что сказать? Я рад? Вы мне тоже нравитесь? А что дальше? Сколько бы он ни тянул, рано или поздно встанет вопрос секса. А о нём, даже испытывая острую потребность в тепле и касаниях, Николай не хотел даже думать. Жалкое зрелище. Жалкое подобие мужчины.
Воцарившуюся в квартире тишину, разрушил стук закрывшейся дверцы кухонного шкафа. Саша загремела ящиком со столовыми приборами и Николай понял, что она взялась за готовку.
Немного помешкав, он направил каталку в сторону своей комнаты и закрыл за собой дверь. Тонкая, мягкая ткань Надиного платка, приятно холодя, обвила его ладонь. Николай поднёс ткань к лицу и втянул в себя воздух. Запах стал совсем слабым, почти выветрился. Как с каждым днём всё бледнее становился в его памяти её образ.
Если он начнёт с Сашей, то предаст Надю. Уберёт её вещи, чтобы не нервировать новую женщину, проветрит комнату, сменит обои... и ничто больше не будет напоминать ему о ней. Николай сжал руку с платком в кулак и уставился в окно, погрузившись в невесёлые мысли.

Николай поднял голову на голос сына из прихожей. Он не заметил, как уснул. На улице уже начало темнеть, значит прошло несколько часов. Что подумала Саша о его бегстве? Он поднял руки к лицу, чтобы продрать глаза, и почувствовал как выскользнул из руки платок Нади. "Я не против" сказал вчера Мишка касательно Саши. Всё-таки у него лучший на свете сын. Другой на его месте винил бы отца за то, что ищет замену матери, и третировал бы мачеху. Другой, но не Миша.
Подкатив к комоду, Николай выдвинул ящик и, аккуратно сложив, положил в него платок.
Она отступила в сторону, но не ушла. Как-будто чего-то ждала. Да и понятно чего, разговор же они не закончили. Полумрак в коридоре намекал взять её за руку. Пприкоснуться. Видит Бог, что со вчерашнего дня он только об этом и думал. Прикоснуться, провести рукой по её руке, снова ощутить близость женщины. Он чувствовал себя отвратительно, считая что предаёт женщину, которую любил и сам же убил, но в пальцах свербило от желания прикоснуться, почувствовать, что ещё жив.
Из ванной комнаты слышались голоса Миши и Алисы. Новый звук в их скорбно тихом жилище, где каждый живёт в своём мирке, сотканном из воспоминаний и боязни отпустить. Со вчерашним приходом Алисы, их жизнь изменилась. И даже если они с Мишкой расстанутся, Николай верил, что как прежде уже не будет. Потому что теперь Миша знает, что может оставлять его одного и быть счастливым, а Николай знает о чувствах Саши. Нет, как раньше уже не будет.
Он легко прикоснулся к запястью Саши, провёл по нему кончиками пальцев, получая удовольствие даже от такого невинного прикосновения. Она совсем не такая как Надя. Получится ли у них?

Василий Сергеевич писал:
Закрыв дверь на ключ, Василий Сергеевич вызвал лифт и, пока ждал, когда эта развалина скрипя, с натуги сплёвывая и громыхая, поднимется к нему на этаж, задумался. С переездом к ним в квартиру Таисии, ему всё чаще вспоминались давние светлые моменты их прежней жизни втроём. Тогда смех ещё звучал в доме, вкусно пахло едой... Ради внука Дарья рано вышла на пенсию. Хотя как врач и заведующая могла ещё работать и работать. Но Герман пошёл в школу, а дочь... эта боль тоже никогда не отпустит... дочь, бросив ребёнка, уехала и они как-то начали жить без неё. Жена занималась ребёнком, а он работал. Заказов всегда хватало. Мастеров его уровня наперечёт, любые часовые механизмы мог разобрать и починить. По молодости собирал свои. И отец его и дед часовых дел мастерами были, хотел бы и он передать своё мастерство внуку. Да вот хоть и разбирался Гера в технике всякой, не стал часами заниматься. Любил Василий Сергеевич свою работу, много времени ей уделял, даже по вечерам оставался в частной мастерской, куда его переманил с завода много лет назад друг. Но когда у внука в школе были соревнования или сборы, он не пропускал ни одного. Вместе с Дашенькой ходили они "болеть". Гуляли много, Даша в секции водила. Тогда дед отвечал на миллион вопросов, которыми его забрасывал любознательный малыш. Но постепенно мальчик замкнулся, особенно когда уехала Лизавета. Серьёзней стал, молчаливей. Хотя Дашенька умела его разговорить. Как же так получилось-то, куда те доверительные, добрые отношения делись? Как-то сразу замкнулся, отдалился враз повзрослевший на перроне вокзала внук. Это когда не стало света в их жизни, жены и бабули любимой. Тогда поехали они с Герой на вокзал, встречать дочь. Но Лиза не приехала, не позвонила, просто записку прислала с проводником. Герман даже слушать деда не стал, когда тот попытался поговорить, объяснить то, что и сам не принимал... Думал, что со временем пройдёт эта боль. Не проходила она, засев глубоко в груди и напоминая о себе постоянно. Как внука в армию проводил, чуть не сдвинулся от одиночества. Домой с работы идти не хотелось, в пустоту большой квартиры... Да скоро не нужен он и на работе стал. Молодой начальник пришёл, переоборудовал часовую мастерскую в торговую точку финских товаров, оставил сначала одного мастера, а потом и его сократил. Прибыль ему нужна, вот и закрыл мастерскую.
Ждал дед, вот вернётся внук и будут они жить как прежде, дружно... Год прошёл уже, да что-то не получается у них. Вспомнились Геркины слова, когда сидели тем вечером, ужинали и дед про мастерскую рассказал. "Ничего, дед, прорвёмся." На работу устроился, планы были у них. Но ушёл с работы, грузчиком устроился. Не сразу деду даже сказал. А теперь и вовсе не поговорить. Не хочет он со стариком разговаривать. Иногда такое ощущение создается, что тяжело Герману видеть деда своего старого. Не понять никак, почему, что не так он делает. Двадцать два года уже парню. Им бы поговорить по душам, но никак не получается. В себе всё держат Чудиновы. Что внук, что дед...
Не раз Василий Сергеевич чувствовал себя совершенно беспомощным, когда внук отворачивался или просто не хотел говорить с ним. Единственный близкий человек, по-настоящему близкий. Вот и сейчас лежит, спрятавшись в одеяло, как улитка в свой дом. Не хватало сильно Чудинову-старшему тепла, света в жизни. Простой улыбки внука и доброго слова. Сегодня Таечка рассмеялась и он чуть не прослезился, так тепло стало... Ну ладно ныть, пусть дети отдохнут без него.
В своей парадной Чудинов приклеил возле лифта одно объявление, написанное крупным разборчивым почерком, другое на свой почтовый ящик, заодно вытаскивая оттуда рекламный мусор и, когда хотел смять и выбросить его, глаз зацепился за большие, черные строчки.
" Если Вы подозреваете, что с близким человеком происходит что-то странное, но не понимаете причину изменений, обратите внимание на симптомы наркомании и основные признаки употребления наркотиков. "
Он поискал глазами урну, чтобы выбросить эти яркие, тревожащие душу листочки, Не дай Бог такого никому. Но глаза читали дальше про признаки эти... "Перепады настроения"... Он рассеянно поправил очки, идя к лифту и нажимая кнопку и торопливо засунул в карман куртки всё, что выбрал из недр почтового ящика. Потом, когда лифт открылся, развернулся на сто восемьдесят градусов, вспомнив про аптеку и магазин. И пошел сначала за лекарством, купил Гере от простуды, посчитал наличность, купил маленькую упаковку нитроглицерина, тот хоть помогает. Потом зашёл за хлебом, а то картошку сварил, селёдку купил, а хлеб в доме закончился. Заодно сигарет пачку купил, хоть и обещал себе не тратиться, а всё никак не бросить. Надо ещё повесить несколько объявлений, что мастер работает по вызову и срочно лечит любые часовые механизмы. Только надо так повесить, чтобы Ибрагим, их вредный дворник, не сорвал. Зашёл он в соседнюю парадную и у лифта повесил, потом в другую и третью, когда внезапно погас свет.
На улице уже темнело и он, проверив пакет с яблоками и хлебом, пошёл домой, хмурясь и досадуя на себя, зачем ему эти листочки, не надо их ему... На сердце так тяжело стало, перепады настроения, тёмные очки... Зайдя в парадную, Чудинов вспомнил, что света нет, верней не вспомнил, просто не видно совсем ничего было.
Одной рукой держась за стенку, он осторожно прошёл первые метры до ступенек, когда услышал вопрос Леночки, их почтальонши, а затем чуть не оступился, когда ей ответила Зинаида с шестого.
Зинаида Степановна писал(а):
- Леночка, ты это? Подстанцию у них вырубило. В ЖЭКе сказали, сейчас отправят электрика и тот всё сделает. Я их по телефону так разнесла, что пусть только попробуют не сделать! - грозно добавила соседка с шестого, дама, столь же настырная, как и дородная.
Уж её-то голос не спутаешь ни с кем и не дай Бог, если в ближайшее время не подключат свет, до Москвы ведь дозвонится из активистка с шестого. Значит подстанцию. Сначала отопление, теперь подстанция. Подниматься с каждым этажом было всё тяжелее. Не то чтобы Василий Сергеевич жаловался, шестьдесят семь ведь не старость, можно вон спортом заняться, бегом например. Или на велосипеде лучше, по парку, как с Германом и Дашей когда-то... Сердце билось уже неровно и в горле пересохло, когда Чудинов добрался до своего этажа, наощупь почти. Если бы не постоянно выглядывающие проверить может у кого-то дали свет жильцы, он наверное до самого чердака добрался бы. А так повезло, соседка с седьмого на его одышку вышла, когда он навалился на её дверь. Спросила помочь ли, может внука позвать, да дед не хотел беспокоить никого.
- Сам справлюсь, спасибо. - и чтобы отвлечь беспокойную женщину спросил. - Чем это у нас так пахнет вкусно. Похоже коньяк бесплатно разливают? - Женщина посветила ему по дружбе в пролёте лестницы. Кивнув головой, он выпрямился и ободряюще улыбнувшись, пошёл выше. Кое-как отдышался, мечтая лишь о таблетке в кармане и стакане воды, но надо как-то два пролёта преодолеть и Василий Сергеевич, как передовик-комсомолец, переложил тяжелеющий с каждой минутой пакет в другую руку и ухватившись за перила, принялся считать ступени. Двадцать их осталось. Перед самой дверью пришлось тяжеловато. Последние шаги дались с трудом и достать ключ удалось не сразу. Звонить он не стал, вдруг дети спят ещё.
Дойдя до дивана он кое-как нащупал графин, благо свет от наружной рекламы немного освещал комнату, и приняв лекарство упал, так и не раздевшись на диван...
Сердце прихватило так, что не вдохнуть было. Последней мыслью было, как же Герочка его без него...

Герман писал:
Спрятав ладони глубоко в карманах куртки, Герман торопливым шагом спешил к своей старой школе. Сегодня ему повезло – перепала кое-какая работа с раннего утра, ещё и у деда он взял целый касарь. Герман ниже опустил лицо. Ещё немного, каких-то десять-пятнадцать минут и Гера наконец-то получит то, что так желал! Со стороны он выглядел самым обычным парнем своего возраста: высокий, худощавый, коротко стриженый. Возможно он слегка нервный, но любой прохожий скажет, что паренёк видать опаздывал. За последний месяц Гера похудел на пару килограмм, поэтому джинсы висели на нем мешком, а некогда модная байкерская куртка стала на размер больше. Темные очки скрывали глаза. Однажды, его дед спросил зачем, мол, тебе очки осенью, солнце-то не яркое. Тогда Герман просто отмахнулся, сказав, что это модно, а деду просто не понять. На самом деле в последние пару месяцев его глаза стали слишком чувствительны к свету. Настолько, что будь воля Геры, солнце вообще перестало светить.
Шея под шарфом взмокла, в висках застучало сильнее, Герман прибавил шаг, спеша к заднему входу на территорию старой школы. Телефон в кармане вдруг ожил. Достав его, Герман скинул звонок от деда. Не до старикана сейчас! Придя на место, он сразу заметил своего поставщика и поспешил к нему. Тот отбросил окурок, и дождавшись Германа, кивнул.
- Принес?
- Как обычно, - Гера протянул несколько купюр, это было всё, что он заработал, смог собрать и дал дед, и стал ждать, пока поставщик пересчитает деньги. От нетерпения, Герман, потирал ладони и переминался с ноги на ногу. Закончив подсчет, его собеседник спрятал деньги и достал из внутреннего кармана своей куртки так нужный Гере пузырёк и шприц. Забрав всё, парень ни сказав и слова, поспешил за угол, к «слепой зоне» школы. Задумывалось это небольшое строение, как отдельный трудовой класс для мальчиков, а в итоге стал простым складом школьного хлама. Открывая дверь, которая никогда не была заперта, Герман не оглядывался, а пройдя сквозь кучи старых парт, стульев, досок, порванных матов и прочего, в другой конец класса, сел на один из этих матов, достав шприц и пузырек. Германа начала бить мелкая дрожь. Он быстро сбросил куртку и снял очки, шарф так и остался висеть на шеи. Он закатал левый рукав темной водолазки и потянулся за жгутом, который был всегда тут. Дрожь усилилась: не сразу он набрал шприц и только с третьего раза, Герман смог попасть в нужную вену. Введя дозу, парень на секунду оцепенел, а после закрыл глаза и издал вздох блаженства. Отбросив иглу и жгут в сторону, он скользнул вниз по мату, так и не открыв глаз.

***
Однажды, когда Герману было пять, он спросил Лизу (именно Лиза, а «мама» было под запретом): почему она назвала его «Германом». Мальчику было интересно, почему его так назвали. Лиза, не отрываясь от важного дела, педикюра, ответила тогда:
- Это тебя медсёстры так назвали. Как доктора моего. Дуры.
- А почему не ты?
- Слушай, свали! Из-за тебя лак размазала!
Тогда он пошел к бабушке, которая что-то готовила на кухне. Герман очень-очень любил бабушку и дедушку! Они всегда были рядом и помогали ему, а когда эта плохая Лиза начинала кричать и шлепать его – бабушка с дедом защищали Геру. Подойдя к бабушке, Гера подергал край её халата, привлекая внимание.
- А Лиза сказала, что меня назвали, как доктора. Ба, я тоже доктор?
- А ты хочешь быть доктором?, - женщина не растерялась перед вопросом и поправила Германа. За эти годы она свыклась.
- Не-е-ет! Я хочу как дедушка!
- Значит, будешь, - рассмеялась бабушка, и погладила внука по голове. – Главное, Герочка, очень сильно хотеть и стараться.

***

Открыв глаза, Герман не сразу понял, что он не на кухне, а рядом нет бабушки, что сука занятая педикюром свалила на Север и, что у него остался лишь дед. Эйфория всё еще владела им, поэтому Гере было глубоко пох*р на всё. Медленно сев, он так же медленно оправил рукав водолазки, надел куртку, поправил шарф, нацепил на лицо очки и поднялся, опираясь о стоящую рядом старую парту. Герман получил всё, что хотел от этого места.

Золото манит цыган, приковывает взор, заставляет желать его, не бывает его много или достаточно. Именно поэтому Рубина решилась нагадать богатой глупой гаджо жениха. Да непростого, а того, что стоит в отдалении, но всё же видит трон. Много звонких монет обещала ей доверчивая мать девушки, но Рубина лишь попросила золотых нитей - чтобы связать пророчество, чтобы исполнилось оно, как на судьбе написано. Нити были куда дороже обещанных монет, но и замуж за важного гаджо очень хотелось выдать дочь. Получила загаданную плату Рубина, получит и Зора платье, достойное жены Рустэма.
Вышивку Рубина откладывает, дел поперёд свадьбы много и сватовство вперёд всех. Надо плоску подготовить, некуда тянуть. Ткань Рубина давно с отданного гаджо платья оставила, большая часть на юбку для фламенко ушла, уж больно хорош и ярок алый красный, - достоин танцовщицы, как она. После раздумий золотую нить Рубина всё же убирает к платью, неизвестно успеет ли достать ещё, а наряд невесты куда важнее. Но монета на полоску нужна особая, абы какую пусть другие семьи дарят.
Рубина задумывается на секунду, вздыхает глубоко, прикрывает глаза, но всё же достаёт монисто, что мать для неё плести начинала. Здесь монеты разные, наизусть каждую Рубина знает, пальцами на ощупь помнит. Она сжимает губы, не давая себе передумать, резко дергает плотную нить, чтобы освободить желанную монету. Монисто себе Рубина сама сплетёт, нельзя призраков для памяти держать, неважно, что тоскуешь. Сноровисто девушка пришивает к плоске яркую монету. Не даёт слезам и тоске в душу пробраться, лишь плечи распрямляет. Теперь бутыль осталось подобрать, но это Рустэма выбор - с каким вином идти к Бару, какой бутылью подивить. Хорош брат да молод. Кому, как не сестре, помочь ему советом и верным словом?

Громкий оклик напоминает, что на промысел скоро, некогда рассиживаться, пора монеты добывать да гаджо дивить. Рубина снова перекидывает косу и быстро расплетает её. Волосы - одно из главных богатств девушки, в свои Рубина ночь поймала. А кто же ночь не любит? На руки браслеты звонкие да юбку поярче, чтобы взоров не сводили и лишь завистливо вздыхали. Рубина кивает соседям и выше поднимает подбородок. Не любят её старые цыганки, но то не беда, им дочерей замуж выдавать, а Рубина - помеха большая. Губы снова изгибает улыбка.

Пока представление продолжалось, Рубина отошла чуть в сторону напевая, почти сразу к ней потянулись женщины со спросом. На монеты богаты селянки не были, но несли гостинец - кто ломоть хлеба, кто яичко, кто крынку молока. Никому Рубина в слове иль совете не отказала. Одной сурьмой брови довела да щеки пощипала, другой наказала до Эйш идти, третьей бородавку завязала да заговор нашептала.

Наконец, гадания закончились и представление подошло к концу. Пора на стоянку возвращаться да за дело приниматься. После дороги тех дел всегда в достатке: вещи постирать да вардо вымыть. С продуктов, что собрали сегодня, ужин хороший будет, да и промысел немало монет принёс. Доволен будет Бар.
Рубина вскидывает подбородок, хлопает в ладони и с шутливой песней идёт в сторону стоянки. Слова напева быстро подхватывает ветер, доносит до других цыган, вот и скрипка Арсена, вот и сильный голос Романа, даже тихий рык медведя. Рубина смеётся и крутится, чуть приподняв юбку, пальцы щелкают громко да задорно.

***

За секунду до ответа подмигивает ей Рубина. Ведь решено всё, отец, раз за ответом пришёл своё слово дал, пора на столы накрывать. Заждались рома ужина.
"Нет" звучит громко, на будущей могиле Рубины черти бьют чечетку. В глазах темнеет резко. Это сон дурной всё и в село им идти, как проснётся. Дурной, глупый и злой сон, потому что Рубина брата гневит и не слушает. Вот ей призраки и показывают, что беречь им друг друга надо. Одна кровь у них, лишь Рустэм о ней печется, лишь ему верить можно. А чтобы поняла глупая девчонка, прямо в сердце его ранят, на её глазах, чтобы неповадно было. Чтобы те раны, что сама она глупостью и гордостью нанесла мелочью казались, чтобы на себе их чувствовала. Вот только сон всё никак не кончался, вырваться не давал.
Ногти до крови в ладони впились, пусть стекает, вся пусть вытечет, как из брата сейчас Зора кровь выпускает. Полюбить сестру названную Рубина готова была, да возненавидит теперь со всей силою. За позор, за боль, что брату причинила. Не заслужил Рустэм такого, не давал Зоре права на оскорбление.
Высоко Рубина голову вскинула, плечи себя расправить заставила, лучше Рустэма в целом свете не сыскать - любой свистнет и прибежит. Ногти в ладони всё сильнее впиваются, губы кусает Рубина, чтоб не расплакаться. Им в глаза никто не засмеется, а к шепокам за спиной привычна Рубина. Голову выше вскинь да вид, что не ранят тебя делай - легка наука. Да только как теперь голову поднять, когда сердце брата в ногах лежит? Брат работал не покладая рук, деньги копил да откладывал. Нити да ткани выменивал, чтобы Зоре дар был по сердцу. Да ей лишь всё равно, посмеялась Зора над Рустэмом. Над её родным братиком...
Хватает юбки Рубина, чтобы выскочить из вардо. Чтоб нога её больше за этот порог не ступала, чтобы глаза её Зору не видели.

Юбки в руках горят, так крепко их Рубина в ладонях сжимает. Не может пока в табор вернутся, знает, что брат искать станет. Беспокоится ведь Рустэм, чтобы не пострадала сестра, когда трава горела. А другим в целом свете до Рубины и дела нет. Вот так исчезнет однажды и не вспомнит никто, слова доброго не скажет. Зора в подругах утешение найдёт, Бара сыновья поддержат, у Рустэма есть Роман, а у Рубины никого нет. Поднимает она подборок, вдыхает воздух ночной и сама себе указывает - никто ей и не нужен. Рубина сама такую судьбу приняла, сама подругам слезы не льет об обидах и не подпускает близко, чтобы ран не нанесли. Так легче, убеждала Рубина себя долгие годы. Нет, не легче - знает она теперь, брата затронули, вот и её сердце ножом расковыряли, но некому утешить, некому ей слёзы лить, не от кого объятия и утешение принимать.

Она бежит через лес, чтобы от мыслей скрыться, так издревле цыгане поступают. Нет у них своей земли, потому что вся она цыганам принадлежит. Свободны они, подобно ветру несутся, сейчас Рубина тоже ветер. Даром, что ветки за одежду и руки цепляют. Острые эти ветки, полосы оставят, разукрасят. Но не боится Рубина пораниться, как ветер не боится. Льют слезы девицы сегодня в кибитках, песни поют о несчастной долюшке, напиваются мужчины, чтоб забыться, дерутся, злость свою вымещая, но не дано этого Рубине. Она может быть лишь ветром. Она на секунду замирает, выбегая на поляну и грустно улыбается. Ветер, что танцует ночью под луной.

Нет сегодня жадных глаз гаджо, нет музыки звучащей так сладко, нет голосов рома, трогающих душу. Её танцу они не нужны, как Рубина не нужна никому. Она вскидывает руки, громко щелкает пальцами, звенят браслеты в ночной тиши, сумасшедшим вихрем с полосками красного юбки её крутятся вокруг ног. Пусть заберет этот танец боль её, пусть затопит та боль поляну, чтобы отпустила уже Рубину, разлилась из сердца вон. Шаги босых ступней всё бойче,все быстрее и быстрее, юбка кружится неистово, красный в одно сливается словно кровью заливает подол, звенят браслеты музыкой громкою, кудри по плечам рассыпаются, в ночь её волос лунный свет вплетается, звезды отражаются в глазах. Быстрее кружись, Рубина, быстрее, быстрее, ещё скорей уходи боль, покидай её. Быстрее, быстрее, ещё быстрей.
Девки слёзы льют, мужчины напиваются, а Рубина в ночи танцует под луной.

***

Нет сил больше у Рубины, не разбирает она дороги, юбки подхватывает и бегом к вардо Бара. Нет ни гордой надменности, ни плеч расправленных, ветром летит, лишь бы успеть. Всё равно, что смеяться станут, пусть шепчутся да в спину плюют, лишь бы не изгнал вайда брата.
Не слушает Рубина грубых окликов, что без зова в вардо вайды не смела войти. Отказался Рустэм от Зоры по глазам видит по крику слышит. Из-за глупой девчонки готов к изгнанию. Предать романипэ из-за гордости. Жизнь свою отдать лишь бы правым быть? Не перепишут закон под Рустэма не бывать тому.
Опускается плечи, нет больше сил держать, падает Рубина на колени, голову склоняет, к Бара ноге прижимается, шепчет, как молитву в ночи читала:
- Только не изгнание, вайда, только не оно. Чем хочешь накажи, только не изгнание. - Не поднимает лица Рубина, только шепчет всё громче, почти на крик срывается. - Хочешь на коленях по табору проползу, скажу, что я Зоре голову дурила, напраслину на брата возвела. Никакая бы замуж не пошла. Косы отрежь, да выпори Рустэма, лошадь забери, вардо от костра прикажи увести. Именем родителей тебя заклинаю, именем жены твоей покойной. Вайда, только смилуйся.
Быстро Рубина говорит, жарко, слез не льет да и плечи уже распрямила. Не умеет рубина молиться, за это Бог и наказывает.
Вскидывает голову Рубина об отречении услышав, глаза закрывает. Но милостив Бар, по его мнению, скверна брата ждёт. На душе у Рубины кошки мечутся. Бога благодарит, что не изгнан брат, вайду укоряет, что лишь Рустэм наказан. Дочь свою пожалел Бар, ту что Рустэма опозорила, на бесчестие толкнула.
Рубина поднимается на ноги, кивает благодарно, хоть и дурно ей ужасно. Хитер Бар, она его за наказание благодарить должна. То что к брату не подойти, не свидится, что тот лишь в вардо будет, ни к лошадям его не пустят, ни к ужину у общего костра. Теперь ни руки не подадут, ни слова доброго не скажут,даже если упадет, то стоять и смотреть Рубина должна. Знает Бар, что обоих их наказал и за Зору, и за Арсена. Место указал, чтоб другим неповадно было.
Шепчет Рубина брату слова утешения. Быстро кудри отрастут, скоро скверна уйдёт, не оставят друзья, придут по зову первому, как очистится. Скверна сердце в камень не превратит, время пройдёт и всё забудется. Встретит Рустэма до зимы побольшевший жеребенок. Много слов ненужных, чтобы легче брату стало. Знает рома, как зубы заговаривать, даже, если сердце черным-черно.

Ссутуливаются плечи вайды, когда щелкают ножницы, плачет Зора, состригая пряди, ахают и подвывают Зоре женщины, словно к ним беда в дом явилась. Прямо Рубина стоит, спину не гнёт, голову не опускает, да глаз с брата не сводит. Нет у неё слез, нет причитаний. Что есть мочи ногти в ладони сжимает и губу кусает, чтобы до конца достоять. Пламя от костра уж не светит ей, темная ночь пришла и на сердце и на душу. Глаза бы отвести и легче станет, но нельзя.
Держат часто женщин, когда мужчин наказывают. Вырываются они в ноги падают, приговор нарушить пытаются. Знает Рубина, что и на неё рома смотрят, коли кинется, так доргу прикроют. Но стоит Рубина, знает, что нет пользы от киданий и причитаний, только больше род опозорится. Твердо смотрит, даром, что в глазах темно уж.

После волосы Рустэма сама собирает, гладит их украдкой, перед тем, как в огонь кинуть. что же ты наделал, братик?

***

Сложись все иначе, у Рубины сегодня могло бы быть настоящее сватовство, вместо тихого шепота вардо бы наполнял смех и песни. На лице брата бы улыбку ловила, завистливые взгляды соседок бы смиряла с гордо поднятой головой. Хотя и сейчас головы Рубина не опустит, пусть шепчутся сколько влезет, пусть взгляды сочувствующие и при том довольные бросают. Пусть так, но ведь все за любовь платят? За свою, за чужую, за ту, которой быть не может... И её плата не дороже многих. Знает ведь Рубина за что такую цену отдает. И горько, сладко, и беда уже на пороге вардо. Она ловит чей-то всхлип и, не поднимая головы от шитья, бросает короткое:
-Уходи, не хороните сегодня...
Усмехается Рубина, когда видит через окошко вардо, как загораются глаза Бара от принесенной Генри бутыли. Явно та дорогая, из личных запасов. Хмыкает вайда и на стол быстро ставит, поглаживает гладкий бок, открыть бы уж рад. Но традиции чтит, хоть и в таком странном виде, спрашивает что-то, но из вардо не слышно, кивает. Словно ответ нужный получен, и Рубину уж зовут.
В бокале, что в руках у вайды, вино плещется, Генри с усмешкой почти переворачивает кошель над ним. Рубина тихо говорит - "Двенадцать", и впервые за вечер взглядом встречается. Чувствует, как щеки полыхать начинают, ей бы взгляд отвести, но его глаза не пускают. Тонет Рубина в синеве, пусть ночь и не видно почти лиц, но она его глаза и в темноте узнает. Словно издали слышит она голос Бара, который вслух отсчитывает падающие в бокал монеты, тост его за счастье и здоровье будущей семьи, гул тихий, когда бокал на стол поставлен...
Рубина ведь понимает, что глупым кажется это Генри, и только ради неё одной он терпит всё. Улыбается несмело, словно благодаря и, наконец, глаза отводит. Губы закусывает, пытаясь улыбку удержать, когда видит с каким недоумением Генри смотрит на Бара, возвращающего монеты и перечисляющего достоинства самой Рубины. Старая традиция, мудрая, чтобы легче жене жилось в новой семье, чтобы жалел её муж и не попрекал. Только сейчас она глупой кажется, не быть Рубине хозяйкой в вардо, да и жалеть её не за что. Рубина снова дерзко голову поднимает и улыбается свысока, быстро прекращая любой шепот за спиной.
Утешения слова шепчет старая Эйш: счастье сулит и любовь большую, что до конца жизни хватит, видела она то в линиях ладоней, как письмена читала. Крепка рука Бара на плече и слово его твёрдо - не оставят Рубину после, есть у неё дом и семья, всего ждать будут. Не хочет Рубина слёз, объятий чужих и неловких речей, что истину скрывают, Рустэму говорить не велит, чтоб глупости не сделал. Лишь на минуту, мгновенье малое плечи опускает под тяжестью судьбы да снова спину прямит.

В торговых банках менеджеры по инвестициям на раннем этапе узнают про скупку контрольных пакетов акций, организуемую их фирмой. Однако они не имеют права пользоваться такой информацией, полученной частным образом, хотя это может позволить им помочь сделать состояние своим клиентам.
Цены на акции компании, которую вот-вот должна купить другая компания, обычно возрастают. Если кто-то скупит их по низкой цене перед тем, как пойдут слухи о слиянии фирм, он сможет отхватить приличный куш. Этим кто-то был Таггерт, позвонивший в один прекрасный день на домашний номер Эрнесто и попросивший о личной встрече.
Загвоздка была в том, что прибыль, полученная таким образом, дала бы понять, что кто-то в торговом банке ведет себя непрофессионально. Ни один менеджер по инвестициям не стал бы навлекать на себя неприятности подобным образом. До звонка Таггерта, и Эрнесто не допускал этой мысли. Но теперь в его голове, как черви, угнездились жажда наживы и злой умысел. Они жрали все остальные мысли, высмеивали страхи.
Эрнесто признавал, что всегда мечтал о легких деньгах, но был слишком не уверен, что останется безнаказанным, чтобы совершить нечто по-настоящему дерзкое. Все, на что хватало его смелости – игровые автоматы. Он втыкал в их ненасытные пасти кучу денег, надеясь вот-вот сорвать банк. Временами, победа была так близко, что он задерживал дыхание, готовый сорваться в поток безумной эйфории, но это так ни разу и не произошло.
Не зря Криста называла его неудачником, так и есть. Мексиканец, маленького роста и выглядящий моложе своих лет – уже исходные данные не сулили успеха в жизни. Но он же упрямый, а в чем-то тогда еще и наивный, считал, что усердием и упорством добьется успеха. Эрнесто рос амбициозным. Он вгрызался в учебники, ломал руки-ноги, занимаясь спортом не по росту и комплекции, тщательно следил за внешним видом, преследуя единственную цель – успех. Но красный диплом и множество лет, положенных на алтарь цели жизни, не сделали его успешным. В его тридцать четыре, даже деловые костюмы и отпущенная борода не делали Эрнесто солиднее, он оставался менеджером по инвестициям, спустя десять лет упорного труда, и был зависимым от игорных автоматов отцом-одиночкой двух детей. Не о такой жизни он мечтал. Не ради такой повседневности бился, как рыба об лед. И вот возможность изменить жизнь сама идет в руки, нужно только найти в себе смелость и не упустить ее.

Лас-Вегас.

Эрнесто потянулся, улыбаясь новому дню. Сама судьба позаботилась о том, чтобы он оказался в городе своей мечты. Какие намеки еще нужны? Настало его время. Нужно только протянуть руку и можно грести зеленые лопатой.
Он рассмеялся и, бодро соскочив с кровати, направился в ванную. Кто бы что не думал, а Эрнесто Браво не дурак и не упустит шанс всей жизни.

Он почти не замечает великолепия заведения. Проходит мимо золотого слитка, мимо аквариума с акулами и дальше, пока не оказывается в зале с игровыми автоматами.
Их много. Очень много. Настоящий рай. Над тремя колесами Фортуны миигает "Джекпот". Решено. Эрнесто оббегает глазами зал и идет к кассе.

Сначала Элизабет стоит рядом и комментирует выпавшие картинки, потом замолкает, и, в конце концов, предлагает идти дальше.

- Лиз, ты иди, у меня осталось еще несколько жетонов. Я сейчас быстро, а потом догоню вас.
Эрнесто не смотрит на Элизабет, его взгляд прикован к ярким дорожкам барабана автомата. То, что она ушла он замечает только спустя десять минут, когда жетоны закончились. У него не возникает мысли идти искать коллег и Элизабет, он о них даже не помнит. Покупает еще на сто долларов жетоны и снова встает перед Колесом Фортуны.
Три одинаковых. Две. Две. Две. Три. Три. Выигрышные комбинации образуются с трех одинаковых, но это мелочь. Он хочет рекламируемый джекпот. Две. Три, четыре, три перемежаются бонусными играми. Две. Две. Жетонов снова нет. Эрнесто пересчитывает деньги, сейчас он даже не помнит сколько уже потратил и сколько еще осталось. Оставляет на кассе еще одну сотню и торопливо возращается к автомату. Может сменить? Он смотрит на такой же слева - может он более удачливый - и переходит к нему. Три, две, две, четыре. Пятая дорожка крутится чертовски долго. Замедляется, повисает на ребре слитков и виноградной грозди. Эрнесто задерживает дыхание. Если выпадут пятые в ряду слитки - он станет богат. Его бросает в жар и снова в холод, когда дорожка откатывает назад и открывает виноград. Нет. Черт возьми, нет! Он упирается в края автомата, вешает голову и несколько раз повторяет "нет".
От девятисот долларов осталось только сто тридцать. Нужно остановиться, пока не поздно. Эрнесто крутит головой, ищет Элизабет. Ее нет, она не узнает. Никто не узнает сколько он проиграл. Эрнесто потирает бровь и смотрит на автомат. Джекпот три миллиона. Удача капризна, но ему повезет. Он обменивает последние деньги на жетоны, а вернувшись видит, что его автомат заняли. Эрнесто встает к первому. Его руки подрагивают, когда он закидывает жетон и жмёт на кнопку.
Сейчас ему повезет. Обязательно.

- Лиз, - Эрнесто вздрагивает, увидев за плечом девушку. Он хочет и не хочет спросить как давно она вернулась. А может не уходила совсем? Он не мог не заметить...
Мысль об Элизабет исчезает, вытесненная четырьмя лайнерами в ряд. Пятый. Ну же. Нужен пятый! Картинка с лайнером проскакивает на замедляющемся барабане и перед слепыми от понимания проигрыша глазами Эрнесто замирают треклятые вишенки. Эрнесто оцепенело смотрит на экран. Автомат рядом победным звоном оглашает о выигрыше. Он переводит взгляд на табло. Пять виноградный гроздей. Не джекпот, но штук пять черномазый, занявший ЕГО автомат выиграл. Эрнесто сжимает кулаки. Так хочется втереть счастливую улыбку вместе с зубами в пасть поганцу. Перед глазами темно. В руке последний жетон. Он проигрался, черт возьми.
Эрнесто резко оборачивается и хватает Элизабет за плечи. Отчаянно улыбается и сует жетон в ее ладонь.
-Лиз, давай ты? Я верю, ты принесёшь мне удачу. Давай?! Ты же поможешь мне?
Он ставит ее перед собой и сжимает подрагивающими руками девичью талию. Стараясь не дышать слишком шумно, переводит дыхание, но взять себя в руки не получается:
- Давай, детка, - говорит на ухо, не сводя глаз с яркого экрана, - принеси мне удачу.

Элизабет отказывается помочь, говорит что-то о том, что шансов нет и зовет к рулетке. Эрнесто забирает из ее пальцев жетон и говорит "Иди". Он не собирается идти к столам - там все их сослуживцы, а он не в том состоянии, чтобы предстать перед ними, с безмятежной улыбкой на губах.
Он долго смотрит на автомат, словно пытается угадать когда лучше всего закинуть последний жетон. Чернокожий отходит от соседнего, собираясь забрать свой выигрыш, и Эрнесто, не долго думая, бросает жетон в более удачливый аппарат. Всего две одинаковых. Он, покачиваясь, отступает на шаг, смотрит, а потом со злостью пинает машину. Два молодчика из службы безопасности настойчиво отводят его в сторону и требуют покинуть заведение. Эрнесто мотает головой, кается, что сорвался, и обещает, что больше не повторится.
Он стоит у стены, и со стороны смотрит на то, как играют другие. В любой момент раздастся "сирена" выигранного джекпота. Он верит, что так будет. А он будет смотреть на это со стороны, а не считать зеленые.
Наличных больше нет. На карточке меньше сотни - он проигрался в Биллингсе. Можно пустить ее в минус, скоро придет зарплата и перекроет задолженность. Его кредитный максимум - пятьсот долларов. Если он их проиграет, то о подарках на Рождество можно будет забыть. Вообще, свести концы с концами будет опять очень не просто. Но он же не проиграет. Он сорвет джекпот. Три миллиона. Три гребанных миллиона. Планшет и курс танцев для Изабеллы, новый велосипед для Рауля. Тот крутой, который он так хочет, за шестьсот баксов. Он даст им все, что они хотят, и даже сверх того. Он может это сделать.
Его бьет крупная дрожь сомнений, но он кладет кредитку перед кассиршей и просит жетонов на три сотни.

Эрнесто снова вздрагивает, услышав голос Элизабет за спиной, и машинально накрывает кредитку рукой. В голове шумит кровь, тело сковал переизбыток адреналина. Но он вдруг понимает во что для него может вылиться сегодняшний вечер. Эрнесто улыбается кассирше, забирает карту и поворачивается к Элизабет.
- Ты права, Лиз, пустая трата денег, - Он растягивает губы в улыбке и кладет руку на поясницу Элизабет. - Я уже говорил, что ты сегодня сама красивая?
Понимая, что может быть отвергнут, тянется к ее губам. Целует.

Черт. Возьми. О чем он только думал, когда позволил себе потерять голову? Хвала Господу, на карте есть около девяносто долларов. А если бы не было? Как бы он объяснил, что не может пригласить ее на бокал вина? Он, кто зарабатывает заметно больше самой Элизабет. Если в банке станет известно о его зависимости - ему перестанут доверять, а потом найдут причину уволить. Если он перестанет зарабатывать, у него заберут детей и... он сможет хоть за раз просадить все их имущество или разбогатеть. Эрнесто стало страшно от этой мысли. Изабелла - его лучик солнца. Всегда улыбчивая, доверчивая, она так боится его потерять. Рауль - маленький он сам. Амбициозный, неглупый, тренер по футболу говорит, что из мальчишки вырастет новый Марадона. Он не может потерять их. У Эрнесто наворачиваются слезы. Он переворачивает в рот стопку текилы и закрывает глаза, чтобы не выдать себя. Жмурится, не давая пролиться предательской влаге.

***

Он ничего не хотел, никуда не спешил, в отличие людей вокруг. Аэропорт жил своей жизнью, а он думал о своей. Думал о том, что во всех своих неудачах виноват сам. Он быстро увлекался, горячился, упрямился, не желал признавать ошибки, а в конце всегда проигрывал.

В Биллингсе холодно и никто не улыбается ему, целуя в губы. После двух дней с Лиз, он чувствует себя особенно одиноким. Ежится, застегивая куртку до конца, вешает сумку на плечо, сует руки в карманы и, немного втянув голову в плечи, шагает по знакомым улицам.

Дверь ему открывает Изабелла. Виснет на шее, жалуется что фотографий было очень мало. Эрнесто целует дочь в щеку, крепко обнимает сына и идет в кухню, на зов матери.
Он дома. В своей старой привычной жизни...

***

Его била дрожь, так хотелось забыться, закинув в автомат жетон, и несколько секунд представлять, что выиграет. Несколько секунд предвкушения, волнения и трепета, делавших его счастливым. Болезненная дрожь желания почувствовать себя счастливым.
В один из вечеров, когда его опять скрутило, Эрнесто пошел в казино, заставив себя оставить бумажник дома. Он сел в углу и смотрел как играют другие. Хозяин местного игорного бизнеса, решив, что Эрнесто проигрался, предложил заём, чуть не пошатнув его решимость. Но Эрнесто отказался, а через несколько часов ушел со знанием, что никто не выиграл больше пятидесяти долларов. Картинка перевернулась. "Сыграть" теперь отзывалось "проиграть", а не "мне повезет", как было прежде.
Ему не стало лучше. Наоборот, из жизни ушло то единственное, что было только его и доставляло радость.
Пустота. Ее стало слишком много наедине с собой. Пустоту спешили наполнить мысли, воспоминания, сожаления, усугубляя и так отвратительное до отчаяния.

Близилось Рождество. Город вплел красно-зеленые ленты, украсился бусами лампочек, припудрил улицы снегом. Рождественские базары – наследие европейских предков, подогретое вино и улыбки на лицах детей и взрослых.
Эрнесто идет по одной из центральных улиц, засунув руки в карманы и ссутулив плечи. Смотрит на праздничные витрины и, дольше, чем следует, на целующуюся пару у коммерческого банка. Парочку, бросив короткий взгляд, обходит женщина, в приталенном сером пальто и рыжими волосами по плечам. Сердце Эрнесто пропускает удар. Лиз. Она подхватывает конец длинного шарфа, закидывает его на плечо, прячет в складках нос. На ходу смотрит через плечо, словно чувствует взгляд, скользит глазами по фигурам и лицам, пересекается взглядом с Эрнесто. Элизабет замирает на полушаге, глаза распахиваются чуть шире, выдавая узнавание. Оборачивается, перехватив скользнувшую с плеча сумку. Рука неосознанно касается шарфа, волос, поправляя и наводя порядок. Эрнесто пересекает парковку и останавливается напротив. Ловит ее руку – она красивая и так, и сразу отпускает. Сказать хочет так много. Молчит, не зная с чего начать. Гладит личико взглядом, не верит, что она не уехала.
- Прости меня, - просит глухо, - я дурак. Вспыльчивый, упрямый и очень ревнивый. Но мне плохо без тебя, Лиз. – Эрнесто снова берет ее руку в свою, - Прости, что обидел. Я сам не понимал, что говорю. Пожалуйста, дай мне еще один шанс.

Хотел ли он, чтобы ему погадали? Наверное, нет. Генри не поверил тому, что говорила Рубина (теперь он называл её только по имени) в деревне, но он хотел ещё раз посмотреть в её глаза. Близко-близко. И почувствовать её пальцы на своей ладони. И... он хотел её ещё раз увидеть. Кузина была права, его тянуло сюда. Не к самому месту или яркому, громкоголосому племеню смуглых чужеземцев - его манили тёмные, как бездна, глаза Рубины.

И снова он увидел её сразу, а она его не заметила. Разве не странно, среди множества черноволосых, смуглых лиц разглядеть одно и, выделяясь как чернильная клякса на белом листе, остаться незамеченным? Рубина стирала. Рядом стоял цыган и крутилась маленькая девчушка.

- Здравствуй, Рубина, - остановился он рядом и кивнул цыгану, который накануне извинялся и предлагал приехать сегодня. - Ты приглашала - я приехал.

Рубина смотрит внимательно и кивает:
- Здравствуй, молодой, - от злости девушка все слова проглотила да позабыла, а ей ведь с гаджо разговоры вести. - Рада, что пришёл. Я же обещала тебя к гадалке свести, чтобы всё наперед узнать. - Поправляет Рубина косу, перекидывает через плечо, белье в тазу полежит пока. Улыбается Рубина, хоть и на душе тоска, - ну пойдём, молодой, сведу тебя к самой лучшей, что гадает так, что сама к ней бегаю

- Подожди, - Генри и с места не двинулся. Куда идти? Она сама гадать обещала. Он ей ещё один серебряный обещал, а не кому-то там, кого не знает и знать не хочет. - Ты мне погадай. Пожалуйста.
В неудачное время их встреча случилась, но отступать так быстро Генри не хотел.

Тянет Рубина молодого гаджо за собой, улыбается ему лукаво. Не хочет она больше слов гадких слушать и шепота не хочет за спиной. Когда цыганка на промысле никто мешать не смеет и почёт ей, и уважение. Смотрит на мужчину Рубина внимательно, понятно теперь зачем пришёл. Что за день сегодня у неё! Ходят гаджо в табор часто, думают, что ещё купить без гаданья можно, что доступны цыганки. Один замужество в лицо швыряет, второй ведь тоже не просто так пришел. Не позволила улыбке с губ уйти Рубина, лишь глаза сверкнули ярче
- Но ты же знаешь, молодой, что гадать я не умею, - но всё же взяла в руку ладонь мужчины, внимательно смотрят глаза, пальцы по линиям водят,- что увижу я ? Что единственный сын ты родителей. Вот видишь линию - это дорога, ехал ты сюда издалека, - снова улыбнулась Рубина, говор его она слышала, - из края северного. И приобретение тебя ждёт крупное. Не невеста, как сказала я, хотя и её ты встретишь. И лишь одному всему сбыться мешает. Навели на тебя порчу лютую и лишь зельем одним её снять можно...

Генри смотрит на неё пристально, кивает:
- Знаю. Но это моё дело за что тебе серебряный дать, - протянул ей руку и в глаза посмотрел, - прошу, Рубина.
Он не слушал её почти. Смотрел на линию носа и рубиновых губ, черты правильные, скользящий по его ладони тонкий палец и безотчётно улыбался. Маленькая шарлатанка.

- Порча? Кто навёл? Мы уединённо живём, никто зла мне не желает. - Поддержал игру, не желая отпускать её от себя, сказав что не верит ни одному слову. - Я не чувствую совсем, что со мной что-то не так. В чём выражается порча?

Не слушал гаджо её слова, что угодно сейчас Рубина наговорить могла и про дорогу дальнюю, и про болезнь неведомую, даже про обрушившуюся крышу скажи - всё одно. Ведь, когда гадает другим, те вопросами сыпят, сами о себе всё рассказывают, лишь повторять приходится Рубине. Ох и не облегчает ей молодой задачу!
- Порча, - убежденно повторяет Рубина, а скажи она сейчас, что она и навела, то лишь улыбку бы встретит. Но раз уж взялась гадать, то гадай, - а девица и навела. Кто же ещё порчу на молодых мужчин наводит? Ну вспомни, молодой, где был в этот год, с кем стол делил, вижу, что в бокале у тебя наговор. А поднёс ли сам или случайно взял, то неведомом мне. И терзают тебя теперь мысли смутные и желания, что и сам подчас понять не можешь ты. Разве не права? Аль не веришь? - Старый фокус с яйцом срабатывал всегда, уж им-то Рубина удивит.

Генри слушал и улыбку спрятать пытался - вдруг подумает, что не верит ей и обидится.

- Желания смутные терзают, - согласно кивнул и, переместив руку, пальцы на её запястье сомкнул, - к тебе тянет с невероятной силой. Может ты меня и приворожила, Рубина? Мне уезжать скоро, дай зелье, чтобы забыть тебя.

Забирает он свою ладонь из её руки, но не выдергивает скоро да испуганно, а за запястье Рубину сам теперь берет. Не отводит Рубина глаз от его лица, что удумал. Не смотри так в глаза - нельзя. Делает Рубина шаг назад пытаясь руку вытянуть из хватки. Знает же, что он попросит за плату свою. Старается голосу уверенности придать:
- Не смотри мне так в глаза - нельзя... Нельзя... То не порча, а мысли твои, - Рубина смотрит пристально, шаг маленький назад делает, - а что цыганка ворожит не моя вина. Взгляд отведи, и тут же легче станет...

Девушка руку высвободить пытается, но Генри сам себя не узнаёт - не отпускает учтиво, прощения не просит, как всю сознательную жизнь поступал, а к себе тянет и глаз с неё не сводит. Может правда приворожила она его. Цыгане, говорят, могут. А ему и сопротивляться совсем не хочется. Хочет упасть в бездну её глаз, утонуть в них. Он, кажется, уже в них пропал.
- Почему нельзя? - Тянет её ещё ближе, руку на талию кладёт, лицо к чёрным, как смоль, волосам склоняет. Она так необычно пахнет. Не духами, не лестью, а огнём. Он в крови его разгорается, сердце лижет, разума лишает. - Мысли, - подтверждает, склоняясь к её губам, приникает к ним, крадёт её дыхание. Оно, как вино крепкое или опиум, последние мысли развеевает. Генри прижимает её к себе крепче, проводит рукой по спине, другой лицо обхватывает. Себя не помнит, но не осознаёт этого.

Молодой лорд с Рубины глаз не сводит, и впервые боязно. Ведь она в таборе, среди своих, защитят её рома. И чего испугалась? Неужто первый гаджо смотрит пристально, неужто первый, кто предложит постыдное?

- А взглядом душу украсть можно, разве ты не слышал, молодой, - начинает она старую легенду, что слышала от Эйш. Когда мужчина наклоняется Рубина не кричит, знает, что сейчас на ухо услышит. Но на ухо молодой лорд не шепчет, деньгами пленить не спешит. Лишь снова в глаза пристально смотрит, словно и не боится, что Рубина правда может душу его украсть может. Она тоже глаз не отводит, не привыкла Рубина глаза прятать, нечего ей стыдиться. Лорд целует её, словно пробует, то ли осушить, то ли дыханье выпить. Не знала Рубина какие поцелуи, ведь мужу достаться тот должен. Наказал её господь за гордыню, черти разум затуманили, что случилось так. Рубина толкает его почти сразу, что есть сил. Сама подальше отскакивает, юбки руками удерживает. Глаза сверкают и дыхание сбивается, она опускает руку на грудь, пытаясь выровнять стук сердца. Ещё минуту она пристально смотрит на мужчину, потом подхватывает юбки и убегает. Не нужна ей монета его.

- Ты её уже украла, - шепчет где-то у виска, и губ его касается её лёгкий локон. От жара её тела у него дух вышибает. Не думает он, когда целует её губы, ни о том кто они, ни о запретах, ни о приличиях - всё сгорело в перекинувшемся на него огне.
Рубина отталкивает почти сразу. Генри смотрит недоумённо, будто не понимает, что произошло. Снова протягивает руку к её лицу, чтобы прикоснуться к нежной коже.
Рубина отшатывается. Глаза сверкают, дышит часто, руку к груди прижимает. Она не такая как женщины, которых он знал. Генри ищет, что сказать, чтобы удержать, но не находится. Рубина подхватывает юбку и убегает.

- Рубина! Рубина, постой! - Зачем он её окликает? Что сказать всё равно не знает.
Некогда думать. Забыв о манерах, Генри Сэвидж, будущий виконт Глинкерик кидается следом.
Цыганка проворнее него - он потерял её из вида, едва оказавшись в лесу.
Генри слышал голоса и отдалённый гортанный смех с места стоянки, но не торопился выходить из леса. Рубина убежала и ему не остаётся ничего другого, как уехать. Но ехать Генри совсем не хочется.

Его шепот странный такой. Разве же ворует она? Хотя зазорным воровство Рубина не считала, но руки у неё не так проворны. Монеты сами отдавали, за глаза красивые, за сказку любую, за танец, что сжигал дотла. Да и не душу гаджо потерял, а голову. Похоть мысли затуманила. Это видано и не раз поди, любят гаджо женщин-рома. Крутятся рядом да тянут за собой, обещают любви и сбегают в ночь. Не верит Рубина словам чужим, давно не верит. Кружится голова у гаджо от страсти, но пройдёт это. Быстро пройдёт, точно Рубина знает.

Он кричит, по имени её зовёт. Даже следом бежит. Но спокойна Рубина - кто же может догнать ветер? Её и Рустэм не догонит, что уж говорить о гаджо, что впервые в лесу. Замирает Рубина за толстым стволом дерева, дыхание задерживает. Снова слышит своё имя. Нельзя гаджо в лесу оставлять. Ведь сама пригласила, а по закону гостеприимства никакого вреда молодому лорду причинить не должна. А оставь глупого гаджо в лесу, поди, и заблудится или медведь сожрёт. Главное, в глаза больше не смотреть. Нельзя.

Рубина выходит из-за дерева, плечи расправляет, голову держит высоко. Издали рукой останавливает
-Не подходи, гаджо, а то прокляну. На стоянку пойдёшь, тебя к старой Эйш отведут, она тебя научит, как от наваждения избавиться. Не ходи в табор больше и в глаза мне больше не смотри. Нельзя. Обоих погубишь.
Рубина быстро к стоянке идёт, взгляд гаджо спиной чувствует. почти готовая сорваться на бег, если он схватить решится.

На поляне голоса. Новости у них в таборе. Бар решил уж больше не быть вайда. Хоть и злилась на всю семью Рубина, но понимала, что зря Бар детей своих оставляет. Со всеми пойдёт просить, преклонится перед вайдой, да за слова свои дерзкие повинится. На молодого лорда Рубина не смотрит, кивает на одну из девушек:
- Она отведет, - той наказ даёт, - отведи к старой Эйш и денег не бери. Она сама цену назовёт.

Нет в бездонных глазах Рубины и капельки тепла для него. Потух огонь, что манил к себе. Холодно сверкают её глаза, больно хлещут слова. Чужой он, Генри и сам знает. Всем им чужой, а ей – нет. Она поймёт это скоро. Он делает к ней шаг, а она руку вперёд выставляет. Отталкивает. Клянётся проклясть. Так больно Генри никогда не было. За что она так? Чем он хуже цыган? Кожей светлой и глазами синими? Побольше них он знает о долге и чести, неволе, в которой живёт высшее общество. Лучше неё знает, что не должен был приходить в табор, но сама позвала, душу украла.
Рубина идёт впереди, не оборачивается. Холодная такая, чужая совсем. Почему-то больно, а он ведь её не знает почти. Не смотрит даже на него, ранит ещё глубже, просто другой велит его куда-то вести. Он мотает головой на слова молоденькой девушки, смотрит вслед безразличной красавице. Рубина теряется среди других цыган – Генри разворачивается и идёт к двуколке. Зря он приехал, только хуже стало.

Отлегло от сердца. Кровь змеиная на девушке.
Смотрит внимательно, как она по груди своей ладонью проходится. Слова не слышит, лишь за тонкими пальчиками смотрит. Представляет, как грудь упругая удобно бы в его ладони большой разместилась. Не сразу понимает, что кровь змеиная не только на одежде, но и под платьем, на груди ее. Это что же она голой за змеей охотилась?
Джанго сам себе удивляется. Утро сегодня странное. Будоражащее.

- Не покажешь как отсюда к реке выйти, не хочу в табор возвращаться такой.

- Покажу и провожу даже. Гаджо рядом отираются, небезопасно девицам по лесам в одиночку бегать. Мы тебя с Вардом проводим.
Берет нагло Симзу за руку и в сторону озера ведет ее. Свистом зверя подзывает, тот не охотно, но отрывается от малинника и за мужчиной медленно движется, пока не понимает, что к озеру они направляются, тогда медведь с рыком обгоняет цыган и с рычанием в холодную воду плюхается.
- Вот здесь будешь купаться, - Джанго девушку чуть дальше от медведя отводит, чтобы зверь не поранил ее случайно. – Меня не бойся я отвернусь и не буду подсматривать. Дождусь, когда ты искупаешься и в табор провожу.

Рука его горяча, как уголек из печи, а Симзу задор берет, игривость чувствует, словно кобылка молодая впервые жеребца в стаде увидела.
Медведь в воду плюхнулся, брызги разлетелись, прохладными капельками остудили пыл Симзы, да надолго ли?
- А я и не боюсь тебя, это ты меня боишься, - произношу загадочным голосом, поворачиваясь к реке, - И можешь не отворачиваться, я не возражаю против зрителей.
С трудом сдерживая хихиканье, Симза приседает на корточки, руки в воду прохладную опускает, и личико свое умывает, затем с груди ловкими пальчиками кровь смывает. А платье? Его потом отстирает. Тряхнула головой, волосы густые водопадом черным струятся по плечам, солнышко греет их, теплые мысли в головушку нашептывая.
В кармане нож, а во втором платочек маленький. Достает его, выпрямляется и к цыгану оборачивается, медленно растирает капельки по лицу, да по груди.
- Вот я и искупалась, теперь в табор проводи, коли не передумал.

Не стал ей ничего Джанго отвечать. Возможно права цыганка.
Смотрит за ней, раз сама разрешила, любуется тонким станом, да походкой манящей. Эх, ведется цыган на красоту, а потом снова мучиться придется. Это они до замужества ласковые да задорные, а потом в алчных ведьм превращаются. Всего мало становится и внимания и денег и любви. Жадно следит за тем, как девушка умывается, как косы свои расплетает, тонкими пальчиками пряди перебирает. Ждет цыган, хочет на нее посмотреть, на обнаженную, предвкушает. Говорит себе, что ничего страшного, не запретно это, ведь все равно будет замуж ее звать, он ей муж почти, толь она не знает, а так решено все уже. Только обманула она цыгана. Поманила да пошутила над Джанго.
Смотрит жадно на обманщицу и улыбку сдержать не может. Лиса хитрая. За руками ее следит. Шаг на встречу делает, за руку берет да к дереву поваленному подводит.
-Садись, Симза. Разговор у меня к тебе. Медведь пока рыбы себе на завтрак не наловит, не уйдет с озера, поэтому нам все равно в табор без него дороги нет. – Джанго рядом с девушкой присаживается и на озеро смотрит, где зверь его плещется. – Не думал я, что ты так быстро управишься. – Неприкрытое сожаление в голосе мужском проскальзывает. – Спросить тебя хотел я. Есть ли в таборе цыган, что сердце твое волнует? – Джанго развернулся к девушке и в глаза ее уставился, ища в них ответа.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб тон цыгана понять. Вздохнула она на секунду, тяжко, очи отвела в землю, да не выдержала кровь молодая, и вот поднимает она лицо к Джанго, улыбается хитро, ладонью ласков по лицу его проводит:
- А ты зачем интересуешься? С добром или злой умысел какой имеешь? - она приблизилась к его лицу так близко, что он мог ощутить её теплое дыхание на губах, в глаза ему смотрит серьезно, словно душу читает, - Я тебе правду скажу, что увидела сегодня за спиною твоей могучей. Муло стоит за ней, стоит, вцепившись в твои плечи, назад тянет, шипит и гневается. И ты сам её держишь, Джанго. Вкусил червивое яблоко один раз, и теперь все сады стороной обходишь. А разве мать-земля все плоды с червоточиной создает? Разве нет в мире яблок сладких, сочных и спелых? Но ты носишь в себе вот это, - она достает с кармана вчерашний огрызок яблока, и ему в руку вкладывает, - Разве можно это съесть? Разве можно огрызком наслаждаться? Ты достоин сладких яблок, Джанго. А я очень сладкая, - Симза ласково улыбается и в подтверждении слов, дарит ему легкий, проникновенный поцелуй в губы и также быстро оказывается на ногах, - Ежели захочешь яблоко вкусить, найдешь меня, ежели нет, огрызок всегда при тебе.

Глаза прикрывает, когда ладонь цыганки щеки его бородатой касается, лишь дочь да мать к нему так прикасались, ласку даря. Никому больше Джанго не позволял лица своего касаться. Ему понравилось нежное прикосновение маленькой прохладной ладошки, захотелось эти ручки не только на лице своем ощутить. Симза заговорила, разрушая магию момента, он открыл глаза и встретил взгляд цыганки слишком близко, не ожидал он. Дыхание ее теплое его губ касается. Знает Джанго, что стоит лишь чуть голову склонить и губы их встретятся в жарком поцелуе, но сдерживается, услышать нужно, что цыганка ему сказать хочет. Слушает, а сам понимает, что злится все больше на девку наглую, которая лезет, куда ее не просили с советами своими. Что он дитя малое? Будет ему пигалица какая-то советы раздавать. Хотел сказать уже, что в советах девчонки не нуждается и чтобы она шла гаджо небылицы и сказки свои в уши втирать, а ему не нужно. Он сам разберется в своих делах. Не успел. Губы ее, несмотря на слова гадкие, все же сладкими оказались. Ненадолго источник сладкий для Джанго открыт был. Поманила и убежала сразу же, оставив в ладони цыгана лишь огрызок яблочный.

Замер цыган. На озеро смотрит, на медведя. Не видит ничего. Думает лишь о том, что возможно права была цыганка. До женитьбы он такой же и был, хмурый, нелюдимый, с животными много времени проводил, вот только женщин не ненавидел столь люто. Лишь после свадьбы в нем чувство ненависти и гадливости стало развиваться. Жена покойная поспособствовала и ревностью своей необдуманной, и злобой, и жадностью непомерной. Посмотрел цыган на огрызок в своей ладони, задумался. Ведь и правда, как про Вадому сказано. Красивая она была, спелая и сочная, он и не смотрел на нее, знал, что не подойдет ей, слишком замкнут, слишком в себя погружен, а ей внимание нужно было постоянно, поклонение, сама за ним увиваться начала, незаметно внушила ему что любит. Он и попросил отца сватов заслать. Проклял он тот день, когда к отцу пошел. Не простил, что как мальчишка глупый на красоту повелся. Внутри она пустая была, глупая, злобная и вздорная баба. Голос ее до сих пор в кошмарах снится. Если бы при родах не умерла, он знал, что убил бы ее.

***

Джанго подходит к вардо Симзы. Смотрит на нее серьезно.
- Спускайся, Симза! - тихо говорит, в голосе стальные нотки проскальзывают.- Я пока с тобой не договорил, ты рисковать жизнью не смей. Спускайся немедленно, а то сам тебя с крыши сниму.

- Сними, держи слово, раз вылетело, - Симза заливисто засмеялась. Согрел её приход Джанго, обрадовалась ему как летнему дождику в засуху. И о чем он все хочет поговорить?!

Он не совершал подобных поступков ранее. Не привлекал к себе излишнего внимания.
А тут как бес в него вселился.
Залез Джанго на крышу. Подошел к Симзе близко. Ладонями шею ее обхватил, по румяным скулам пальцами большими ласково провел, губы цыганки близко, так и манят к себе, влажно поблескивая. С трудом сдерживает себя цыган.

Может, Джанго одумался? Поэтому пришел, не просто пришел, еще и на крышу полез. Но кто его знает, что на душе у цыгана?
Симза невольно поправила лиф платья, натянув его по выше, юбку расправила, ножки в красненьких туфельках на крышу подняла, да в коленях согнула.
Призывала она себя сдержаннее на ласки его реагировать, выслушать сперва, а уж потом решать, как принять Джанго. Цыган казался дерзким в своих намерениях, но растерянным одновременно. Мощные плечи, горящие глаза и черная копна волос, придавали ему соблазнительный вид, кружа Симзе голову, заставляя ее кровь закипать, как молоко на костре. Заворожил, не иначе!
Не произнося ни слова, смотрел на нее цыган, изучал, найти ответы какие-то пытался в ней. Каждое движение его теплых пальцев на щеке, острой иголкой отдавалась в сердечке, в теле, да и мурашками по спине...

- Скажи, Симза, - шепчет, губами слегка касаясь ее губ, лаская, - ты меня приворожила? Я с того момента как тебя в лесу встретил ни минуты о тебе не могу не думать. Ты рядом, мне хочется чтобы ты еще ближе была, ты гадости говоришь, а мне хочется рот твой поцелуем заткнуть, ты убежала, а я как телок за тобой отправился, а как в табор пришел, то в первую очередь тебя взглядом искать начал. - Смотрит цыган в глаза цыганки и никак из омута выбраться не может, хочется ему там навсегда остаться, чтобы лишь на него она так смотрела. - Выходи за меня, Симза. Прогоню я демонов, как ты хочешь, может не сразу, но прогоню, ты лишь помоги мне, девочка.

Замер мир её, сердце остановилось от томной речи цыгана. Посмотрела она на Джанго, глазами полными удивления. Милости, поцелуи, заигрывания, она ожидала, но никак не предложение замужества! Застал врасплох её цыган удалой, голову не просто вскружил, ум похитил, и сердце впридачу. Обворовали её подчастую и еще в колдовстве обвиняют!
Медленно, боясь спугнуть, тянет она руку к лицу цыгана и пальчиком указательным по губам его сладким проводит, легонечко надавливая, будто виноградину давит. Томление телесное Симзу окутывает, в омут с головой опрокидывает. Прекратить все немедля! Не гоже это! Не может прекратить, не слушается более ничего её, принадлежит воля цыгану дерзкому, что на крышу вардо пробрался.
- Не ворожила я, Джанго. Не думала что судьба нас сведет, не чаяла, в мечтах тебя не видела, в разговорах не упоминала. А теперь, будто жить без тебя не могу. Словно ты меня приворожил, - она задрожала, опалившись опасным огнем, - Но я согласна на все, лишь бы век вот так рядом сидеть, руки твои на себе чувстовать, да губы твои ...

Словно все исчезло вокруг, ни звуков посторонних, ни шорохов. Будто одни они остались на всем белом свете.
Смотрит цыган жадно, как рука цыганки поднимается, и лица его касается. Прикрывает глаза, когда пальцы ее губ его касаются. С трудом сдерживается, чтобы губами пальцы любопытные не обхватить да языком жадным не облизать.
Слушает цыганку внимательно, сквозь туман желания жадного, понять Джанго пытается, правду говорит цыганка, али лукавит где. Верить хочется, но не проходят обиды старые за мгновение, все о прошлом мысли всплывают, гонит их Джанго, старается, в глаза-омуты вновь погружается, забывая о прошлом, о будущем думая.

Она впилась в губы цыгана, как змея впивается в добычу. Но не добыча он ей, а вода - испить его жаждет до дна! Руки ее скользят по рубашке, вверх, к плечам, к шее влажной, и зарываются в волосах черных.

Ответил ей жадно, сминая губы нежные, проникая глубины влажные, словно путник, в пустыне брошенный на источник воды студеной наткнувшийся. Пальцы жадно в косах ее путаются, наслаждаясь шелковистой мягкостью. Чей-то стон, не то его, не то ее, в чувство приводит, заставляет Джанго глаза открыть да на мир посмотреть внимательно, осознать, что не одни они, а на виду у всех стоят. Ухмыляется, губами к ее виску прижимается, понимает, что после такого представления никуда она от него не денется.
- Ты моя теперь! -Шепчет ласково.
Помогает Джанго с крыши спустится девушке, на земле ладонью затылок ее обхватывает, заставляет в глаза ему посмотреть.
- Симза, не рискуй понапрасну жизнью, это я тебе как твой будущий муж приказываю. Не зли меня, девочка.

С того момента, как они пошли на аттракционы, Элисон стало казаться, что она на свидании. Не совсем официальном, когда двое ещё пытаются делать вид, что они просто вышли погулять, но всё-таки на нём.

Если Элисон хоть что-то понимала в этой жизни, то Джейкоб Бейн сейчас был рядом не потому, что он такой идеальный и ответственный домовладелец, присматривающий за своей постоялицей и обеспечивающий её развлечения и безопасность. По-нормальному, она не могла бы рассчитывать на большее, чем встреча по приезде/отъезде и рекомендации местного знатока, куда сходить и что посмотреть. Хорошо, ещё подвезти, когда обоим по пути, после чего он занимался бы своими делами, к которым не относился досуг туриста. Даже если принять, что сегодня выходной и у Бейна нет дел, то друзья и знакомые-то есть, с которыми ему интересней, чем с ней? Пусть прошло не так много времени, и её выводы могут быть ошибочными, но всё происходящее больше походило на нормальное мужское внимание к понравившейся женщине. И флирт. Ещё не слишком откровенный, но уже достаточно явный. Это во-первых. А во-вторых, если Элисон хоть чуть-чуть разбиралась в себе самой, ей это внимание нравилось. И нравилось не потому, что оно было лестно, благотворно влияло на чувство собственного достоинства и тому подобное, а именно так, как должно нравится внимание понравившегося мужчины. И флирт доставлял удовольствие и звал к продолжению.
Продолжению до какой степени: остаться приятным флиртом или стать чем-то большим, как и насколько большим - всё это сейчас не имело значения. Если начинать думать обо всём настолько заранее, то можно умудриться пойти на попятный от мысли, что местная школа для их детей даст недостаточную подготовку для поступления в колледж.

Кажется, в воздухе этого городка было что-то такое, отчего Элисон уже не в первый раз думала о детях. Аттракционы, опять же. Детям - раздолье, и воздух свежий, не то что в большом городе. Ну вот, опять.
С другой стороны, такие мысли были не такие грустные, чем думы о прошлом, о том, где она совершила ошибки, и можно ли было их исправить.

Молодая женщина в очередной раз посмотрела на спутника и улыбнулась. Здесь и сейчас - всё было прекрасно.

Тот момент, когда все возвращается на круги своя, и Бейн, взглянув на нее, ясно осознает, что все, что должно их связывать - это отношения персонал-посетитель. По факту для многих ведь так и было. Они те, кто организуют мир и досуг для туристов. Вот каким должен быть его статус.
- Я..мы организуем тоже, - так же естественно, как раньше держался ближе, немного увеличивая расстояние между ними. - На самом деле на три ночи - это не так уж дорого.
Женщине нельзя отдавать уверенность в том, что на нее достаточно просто смотреть. Что говорить по сути она может все, что угодно, хватает того, что она рядом.
Это портит в них что-то, осознание собственной власти. Хотя, возможно, иногда это делает их сильнее. И лучше. Какой была Элисон Райли, ему еще только предстояло узнать, но что это будет, он уже не сомневался.
Если он хоть что-то понимал в этой жизни (с), то, что они делали было мишурой, декорациями, оправданием для того, что оба, ясно понимая это, хотели.
И это вовсе не ограничивалось простым и базовым желанием притянуть ее за руку прямо в этот момент и уткнуться лицом в волосы. Чтобы удостовериться, что она уже пахнет озером, туманами и немного его собственным домом. Чушь, хотел знать, как пахнет она сама. Как отвечает, как поведет себя.
Блестящие мысли с учетом того, что на день были еще другие планы.
- Умеете стрелять? - заметив тир неподалеку. - Хотите попробовать?
- Шон, даже не думай подсовывать одну из тех твоих "винтовок", которые принципиально не попадают по мишени, - тише, чтобы не беспокоить туристов, предупредил он парня.

Элисон ощущала себя рыбкой, которую заворачивают в тесто, чтобы затем испечь. Бейн обволакивал её, умело выставляя её в позу стрелка и контролируя каждое движение. Мысли же были ему неподвластны... По идее, хотя у Элисон имелись на этот счёт серьёзные сомнения, что того он и добивался. Тем не менее, мысли крутились не столько вокруг мишени, сколько вокруг обучающего стрелять по ней. В детстве её учили совсем не так. Хотя результат был такой же.
Первый выстрел, несмотря на тщательно выстроенную композицию из рук, ног, ружья, мушки и табуна мурашек, идеально продемонстрировал её талант стрелка. Мимо. Повторное построение.
"Стреляй", скомандовал он. Она и выстрелила. С таким же результатом. Руки сами чуть качнулись, когда она нажимала курок.
- Меткости при рождении мне забыли положить, - иронично заметила она, чуть поворачивая лицо к Бейну, который всё ещё стоял настолько близко, что её волосы, должно быть, щекотали его губы, а она чувствовала мягкость бородки.
У Элисон блуждала мысль повалять дурака, специально промахиваясь, продолжая процесс обучения. Больно уж приятно было стоять вот так. Но ей даже не нужно было стараться мазать. Это получалось само собой. Правда, она постаралась взять себя руки, чтобы вознаградить старания учителя, но... В общем, не сложилось. Но она старалась от души, от души же и таяла, наслаждаясь моментом.

***
Сейчас, когда Бейн появился в замке и подходил ближе, Элисон уже не впервые следила за каждым его движением. В нём было что-то, завораживающее её. Поворот головы, шевеление губ, движение плеч.
Если быть честной с собой, то стоило признать, что он привлёк её внимание с первой же минуты, у Почты. Своей немногословностью и одновременным желанием быть джентльменом, открывающим двери и подающим руку. Демонстрацией заботливо приготовленной комнаты и историей про балдахин. Если предположить (ох уж это "если"), что Элисон хотя бы теоретически могла влюбиться с первого взгляда, то именно всё могло и объяснить. Вот так вот просто, фактически ничего не зная о человеке, но инстинктивно поняв, что он того стоит. Бывает же... Кто бы мог подумать, что такое может произойти с ней?

Он гнал эти двенадцать минут, чтобы добраться до нее. Не до сестры, не до знакомых лиц. И от этого одновременно и погано, и все правильно.
Когда он делает шаг и кладет ладонь ей на талию, притянув к себе, чтобы знать, что она живая, рядом. Испугает, точно знает, что испугает.
- Там на заграждении торчат железки. Не ровно, можно порезаться, - объясняя жест.
Понимая, что он ей не расскажет и не хочет отпускать, вплетает ладонь в ее волосы у затылка.
- Знаешь, бред, - отмахиваясь от предыдущего вранья, склоняется к ней, разрывая расстояние между ними и давая еще ровно две секунды на то, чтобы ему врезать.
Накрывает губы своими, выдохнув и прижав к себе теснее - ладонью на спину. Раскрывая ее для себя и подавляя желание вжать в стену, чтобы почувствовать всем телом.
Кружок туристов и местных с бокалами в руках давно распался, все вновь разбились на группы обсуждающих увиденное, ночь опускается на развалины, оставляя дорожку из ламп освещения и скрывая двоих за уступом крепостной стены от слишком внимательных взглядов.

Опасных железок Элисон не помнила, и немного изогнулась, заглядывая через плечо, на стену. Нет, ничего там нет, но это уже и не имело смысла. С ощущения ладони у затылка уже ничего вокруг не имело смысла. Даже звуки стихли, словно вокруг никого нет, чтобы не мешать произойти тому, что непременно должно.
Элисон зачарованно подняла лицо, не сводя взгляда с глаз Джейкоба, чувствуя, как начинает биться сердце, словно её собирались поцеловать первый раз в жизни. Хотя да, по ощущениям - и правда впервые, потому что ничего и никого другого сейчас не существовало и не могло существовать.

- Никогда не целовалась с мужчиной с бородой и усами, - чуть позже, шёпотом призналась она, на секунды прислоняясь лбом в выемку между шеей и подбородком. Губы приятно покалывало; там, где касались его ладони, по телу расходилось тепло. Несмело улыбнулась, пошевелив пальцами рук, лежащими у него на спине. И снова потянулась к нему - за закреплением нового опыта, за ощущениями, от которых можно растаять, как мороженое в солнечный день. За тем, что вызывает такую эйфорию, что вот-вот взлетишь.
За уступом слишком уютно, несмотря на прохладный ветер с озера и постепенно опускающуюся ночь. Но когда тебя обнимают, прижимая к горячему, сильному телу, замёрзнуть невозможно.

Он целует в ответ, не размыкая губ, но так же твердо и крепко.
- Слушай, обычно я так не поступаю, - как-то все же все это надо объяснять. - Комната, и все остальное, - совпадение, случайность? Почему он должен объяснять простое и ясное: она подходила. По ритму, на ощущение, на касание. И это обязательно нужно было объяснять. Словами. Словами выходило хреново. Потому он целует ее еще. В губы, обводя пальцем линию щеки, у виска. Крепче, срываясь - в шею. Как и хотел, оставляя след от губ.
Коб останавливается, прижав ее к себе еще раз.
- Тебе еще что-то нужно на этом вечере? - нет, торопить из этого, наверное, было неправильно, хотя убейте его, он не понимал, зачем тянуть двум взрослым людям. Разве что он не знал о ней ничего. Разве?

Искать всему логическое объяснение - укоренившаяся привычка. Девен объясняет себе, что с Эвой так хорошо, потому что у него давно не было стабильных отношений, а она по всем параметрам подходит для постоянной связи. К тому же она красива, домовита и профессионал в своём деле. Она знает где, как и сколько он работает. А значит, у них не должно быть никаких недопониманий с проблемами и нуждами друг друга, что стало причиной разрывала с Линдой. Проблема лишь в том, что он, прекрасно умеющий вести переговоры специалист, обладающий умением убеждать, забыл как можно донести до женщины, что он тот, кто ей нужен.
Эва чувствует его прикосновение к своим волосам и поднимает голову. Её губы касаются его щеки, но она не отшатывается, а смотрит в глаза, словно ждёт поцелуя. Он глупо теряет время, она извиняется. Обидно упустить такой момент для аргументов.
Они возвращаются за стол и принимаются за подстывшую еду. Напряжение слишком ощутимо, чтобы можно было сделать вид, что его нет.
Они задерживаются в ресторане ещё на некоторое время и уходят, всё же недосмотрев выступление.

- Собираюсь исправить ошибку, - говорит Девен, усаживая Эванджелину в автомобиль, и просит отвезти их к фонтану Белладжио.

Шоу фонтанов действительно впечатляет, но Девен не наслаждается зрелищем, а думает сказать Эванджелине, что имеет на неё планы и поцеловать или не говорить ничего и поцеловать. Его рука на её пояснице напрягается, привлекая к нему внимание Эвы, она снова смотрит на него своими бархатными, с лукавыми искрами, глазами и он решает не говорить. Даёт ей на размышление ровно секунду, разворачивая и заключая в объятия, потом ещё одну, когда смотрит в приподнятое лицо. Эва прикусывает щёку изнутри и закрывает глаза. Девен накрывает её губы своими, быстро втягивается. Одного поцелуя достаточно, чтобы почувствовать зависимость. О том, что он заводит роман со служащей банка, чего избегал все эти годы, он сейчас не думает.

Он везет её на фонтаны Белладжио, Эва замирает, глядя на бьющие из-под земли струи. С утра она восхищалась величием каньона, его монументальностью, захватывающей красотой и чувством, что человек совершенно непричастен ко всей этой красоте. Сейчас - в восторге от обратного, ведь этот фонтан, музыка, бьющие из-под земли струи воды никогда не были бы созданы, не будь на то воля людей. И это творение рук прекрасно. Рисунок воды, переливающейся светом, словно растворяет ночь, то возносится вверх, то падает каплями почти у их ног.
Эва берет Девена за руку, совсем как утром, и понимает, ей нравится делить впечатления с ним на двоих. Она чувствует его руку на пояснице и момент, когда это прикосновение становится напряженным. Возможно, ей только показалось, но они стоят не так близко, как во время танца и поставить обоих в глупое положение снова у Эвы получится вряд ли. Девен смотрит на неё скорее изучающе, чем вопросительно, он обнимает её, и Эва просто прикрывает глаза - эдакое "да" в ответ на незаданный вопрос. Она зарывает ладонь в его волосы и истово отвечает на обжигающие поцелуи. Конечно, это неправильно и им не стоило бы целоваться. Но равно так же однозначно, что они оба взрослые люди и могут себе позволить целоваться, если им этого хочется. Всё, что случилось в Вегасе... Некстати всплывает в голове. И Эва, целуя Девена нежнее, отстраняется. Она проводит ладонью по его лицу и смотрит в глаза. На улице довольно темно, лишь подсвеченные струи фонтана бросают отблески на лица. Может, это и к лучшему, если не видеть глаз, то не увидишь и сожаления.
- Я никогда не целовалась с сотрудниками,- невпопад говорит Эва, по губам скользит улыбка, и она шутливо добавляет, - теперь одному из нас придётся уволится, и это точно буду не я. Ну раз уж мы больше не коллеги...
Эва прижимается к Девену всем телом, её губы находят его в манящем поцелуе, она чувствует его тепло, ладони на своей спине, его плечи под своими ладонями, и то как поцелуи становятся более требовательными. Резкий порыв ветра обрушивается на фонтан и обдаёт зрителей прохладной моросью, остужая. Эва смеётся и убирает мелкие капли с лица Девена:
- Я же говорила, что фонтаны прекрасны, хотя и несколько своевольны. Думайте об этом, когда будете в Перу.

- Вам ещё предстоит узнать как я упрям и рационален. Другими словами, я не пойду в парк фонтанов без вас, - Девен настаивает на своём, говоря как о деле решённом.

Фонтаны и Лима его сейчас не занимают, он взвешивает созвучные его пониманию правильного слова о неуместности романа между сотрудниками и поцелуи Эвы. Жаркие, с её полным участием и инициативой. Он чётко понимает, что она такая не всегда и не со всеми, потому что легкомыслия и кокетства в ней ни на грамм. Она такая с ним. Девен умеет ценить неброское, но по-настоящему ценное. Эванджелина именно такая. В ней нет ничего кричащего. Она не пытается привлечь к себе внимание мужчин микроскопическими тряпочками или откровенным флиртом со всеми подряд, в надежде что клюнет хоть кто-то. Её нужно увидеть в хлопковом сарафане и заплетающей косу, разделить на двоих красоту восхода и поцелуй, чтобы понять, что искал её всю жизнь. Так ли уж важно, что они работают в одном банке? Кроме них там работают ещё три сотни людей. Они достаточно разумны, чтобы не смешивать личное с профессиональным. По крайней мере, он хочет на это надеяться.
Девен понимает, что думает об Эве, как о своей женщине, и ищет оправдания их служебному роману. Он тихо смеётся и счастливо целует Эву в губы. А потом накидывает на её плечи свой пиджак, обнимает и ведёт к машине.

- Эва, я не тороплюсь, но хочу, чтобы вы знали, что с этого момента считаю вас, - Девен подбирает слово, стоя напротив Эванджелины у двери её комнаты. От определения "своей женщиной" он отказывается, потому что оно звучит слишком примитивно, хотя и точно отражает суть, - той, кому разрешаю брать мои галстуки, кого намерен приглашать на ланчи, заботиться о том, чтобы пополнять коллекцию билетов, целовать и вскорости делить постель. Это называют "встречаться". Я собираюсь с вами встречаться. - Тон выходил уж каким-то слишком деловым, что резало Девену слух. Оставалось только надеяться, что Эванджелина поймёт, что он по-своему волнуется. - Сегодня я не останусь, потому что уверен, вы захотите подумать. - Он кивнул, давая понять, что это всё. Коротко поцеловал молодую женщину в губы и пожелал: - Доброй ночи.

Эва с трудом сдерживает улыбку, изредка кивает, подтверждая, важность его слов. Потом пожимает плечами:
- Звучит так, словно вы готовы предложить мне вложить в долгосрочные инвестиции, Девен. И вынуждена признать, что вы подходите к этому очень взвешено. Но у меня, пожалуй, есть пара уточняющих вопросов. - Эва легонько кивает, подтверждая свои слова. Она проводит пальцем по галстуку, затем немного ослабляет узел, позволяя ладони задержаться после на его груди. В её глазах искрится смех. - Всё же думаю, что момент с которого мне разрешено прикасаться к вашим галстукам наступил немного раньше... Мне не нравится слово "встречаться", оно не отображает суть. Как вы отнесётесь к формулировке "отношения"? В свою очередь я могу обещать кормить вас приготовленными лично ужинами, отвечать на поцелуи и не пытаться соблазнить на работе... Девен, - Эва приподнимает лицо, заглядывая в глаза, - перестаньте анализировать и планировать, пусть всё будет так, как есть. Ведь в вашем плане на эту поездку определенно не было продажи галстука и поцелуев со мной.

Уходя уходи. Но Девен стоял и смотрел на Эванджелину, понимая что должно быть всё испортил. Он повернул ручку двери и закрыл дверь уже за ними.

- Эва, - начал он заново, - я признаю, что без ума от вас, и хочу, чтобы вы были рядом всегда, когда это возможно. Подумайте над этим, пока я буду в Перу.

Эва смотрит пристально, вытаскивает шпильки из прически, рассыпая волосы по плечам, она улыбается и сама приходит в его объятья.
- Вы умеете вести переговоры, когда на самом деле хотите...

Он обнимает её бережно и надёжно. Целует слишком долго и горячо, но всё же уходит, в этот раз торопясь и забыв пожелать доброй ночи.

Эва с сожалением закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Девен для неё загадка, такой уверенный и рациональный, порой кажется смущенным и робким. В отличии от него Эве хватает анализа на работе, чтобы привносить его ещё и в личную жизнь. Она скидывает платье и идёт в душ, закрывает глаза и вспоминает фонтан возле Белладжио и поцелуи Девена. На этот раз капли на её губах не леденят, но и не обжигают... Эва не лукавила, заводить романы на работе не слишком удачная затея, но и задумываться об этом не хочет. Как есть, так есть.

***

Ему пришлось признать правоту Эванджелины. Если он не перестанет постоянно всё планировать их отношения потерпят крах. Сейчас для этого рано, но очень скоро наступит момент, когда ему нужно будет решить, что важнее и, возможно, пересмотреть приоритеты. Забыв об отчётах, Девен представлял себе Эву в своём доме за посадкой цветов в саду, в обнимку вечером у камина, на кухне, раскатывающей тесто. Он даже смог представить её с большим животом, а тот никогда не рисовался к облику Линды. Это не противоречило его планам, напротив, он считал, что пора обзавестись семьёй. А Эва... Поняв, что снова анализирует и планирует, Девен усмехнулся и вернулся к работе.

Эва просыпается пораньше. Она заплетает косу и надевает легкое платье. На кухне уже готовят завтрак, и Эва просит у кухарки продукты. Уже через час запах печенья разносится по кухне, Эва проворно перекладывает его на большое блюдо. Несколько штук откладывает на тарелку и заваривает большую чашку кофе.
Она поднимается наверх, легонько стучит в дверь, слышит отрывистое "Войдите" и открывает дверь. Девен говорит по телефону, и Эва прикладывает палец к губам, давая понять, чтобы не прерывал разговор, и ставит тарелку с печеньем и чашку кофе на прикроватную тумбочку. Она уже планирует выходить, когда замечает, что Девен завершил разговор. Эва улыбается и пожимает плечами:
- Застань врасплох, накорми фирменным печеньем и только потом проводи переговоры - это мой метод.
Эва целует Девена, слегка приподнимаясь на носочки, а потом отходит на пару шагов:
- Мне кажется, что это было убедительное «да»... Подумайте об этом в Перу, Девен.

Отказался Рустэм. Как и наречённая его, никого не пожалел. Себя не жалко - сестру бы пожалел. Но, выходит, нет ему дела до того, что случится с Рубиной, с Баром и всей его семьёй. Как и Зора, только о себе думает. Муж и жена - одна сатана. Душа в душу жить могли, а теперь беда будет.
Бар отказался от предложения Романа. Что таить, он вздохнул свободно. Знает себя, знает, что не забудет, что для Зоры мужское слово ничего не значит. Кто отца не уважает - мужа уважать не будет. Но он беду отвести мог, и с Зорой бы справился. Такой, как она, твёрдая рука нужна - с ним бы не забаловала. А если ослушаться хоть в чём-то посмела бы - напомнил кто в доме хозяин. Заучила бы она эту науку быстро.

Роман посмотрел на Бара, ожидая решения вайды. Быть беде.

Рустэм ещё раз получил от Бара время на размышление и ушёл, сказав, что не будет участвовать в представлении. Странное у Романа возникло чувство, будто друг от него отвернулся. Словно не сделал он всё, что было в его силах для счастья и чести друга. Плакала гитара в его руках. Так, как никогда прежде он ей не позволял. Всему есть предел и тому, что он может вынести тоже. Он смирился с мыслью, что девушка, что бередит его сердце, никогда не будет его. Он знал, что когда-нибудь в его вардо войдёт женщина, которая, возможно, будет ему неприятна, и знал, что примет это. Так у них заведено, не ему оспаривать мудрость закона, ведущего рома сквозь земли и века. Ему не в чем себя винить. Любовь - глупое чувство, ненадёжное и опасное. Сегодня оно полыхает ярким пламенем, а завтра даже не теплится. Правы старейшины, когда говорят, что брак, построенный на уважении крепок, а на любви - шаток. Но не было мудрости и справедливости в том, чтобы потерять друга, выдержав борьбу с собственными желаниями. Отказаться от той, что была люба, и видеть укор в глазах брата. Усмешку на его губах, когда Рустэм узнал, что Роман предложил Бару занять его место. Не для себя он это сделал. Не предавал. Но разве теперь докажешь.

***

Ромы собирались в поместье. Роман приложил руку к дрожащим струнам, успокаивая верную спутницу. Красная рубаха на нём под чёрным жилетом, сапоги начищены.
Впереди путь неблизкий. Роман взял гитару и пошёл за всеми. Скоро подхватил он песню весёлую, а потом ещё одну. Так и дорога короче и ум яснее.

Арсен скрипку на плечо вскинул. Смычком повёл, пусть плывёт музыка вперёд них, хозяев да их гостей оповещая о своём приходе.
Подхватил Роман мелодию и запел, душу в песню вкладывая. Пусть она летит над землёй. Душа цыгана свободна.
Звенят струны под искусными пальцами, музыка льётся, весельем искрясь. Роман не стоит в центре перед гаджо, он остаётся немного в стороне, чтоб не мешать номерам и танцам. Лишь между номерами выходят они с Арсеном вперёд, чтобы песнями публику развлечь. Роман петь не учился, ему это Богом дано. Звучно голос его разносится. Высоко летит сильной птицей, хрипотца мурашками по коже бежит. Замолкают гаджо и ромы, когда он песню старинную о несчастной любви поёт. Глупой теперь она ему кажется, а на глазах у наряженных мисс слёзы кипят. Роман голову склоняет, струны перебирая, усмешка кривит его губы. Жаль их, глупых.
Роман на себе взгляд Зоры ловит, какого прежде не замечал. Гадает не долго, видит, что на уме у неё. Кровь в голову ударяет: возбуждением то ли, злостью ли. Эти чувства так схожи - которое слепит не понять. Дурной тропой пошла Зора, себя и уважение потеряв. Роман не сводит с неё глаз - в нём чувства борются. Видит, протяни он руку - с ним пойдёт. Как низко пала. Ведь знает, что вайда его предложение не принял. Так пойдёт, без сговора. Тянет что-то внутри - позови. Но кажется, что так давно он ей пленён был, что выцвело. А ведь всего день прошёл, как она себя настоящую показала.
Недобрым взглядом окидывает он Зору. По струнам сильнее ударяет. Не быть им вместе. Плох брак, в котором уважения нет.

***

Бар смотрит хмуро, недобро, Роман - открыто, в глаза. Странным кажется, что вайда конкретно к нему обращается, но глаз не отводит. Ему стыдиться нечего.

Бар писал:
- Рустэм сказал, что Зора тебе по сердцу. Что о любви вашей знал. Просит вот тебе её отдать. Ежели признаешь, что смиловались за его спиной, то пощажу я друга твоего близкого. Не жестоко будет наказание.

Роман писал:
Роман обернулся к Рустэму, посмотрел на него. Он сам признал, что Роман никогда повода не давал в себе усомниться, извинялся, а потом свой грех его честью заткнул. Перед вайдой мразью выставил. Губ Романа прощающая улыбка касается. Не назовёт он Рустэма больше ни другом, ни братом, но и заплатить за ложь изгнанием не заставит.
Следом Зора вошла, Бар и ей вопрос задал. Нельзя позволить ей вперёд ответить. На удачу надо надеяться, а дальше будь, что будет.

- Я женюсь на твоей дочери, Бар, как предлагал.

Не понимает Роман все эти разговоры о любви. Не понимает что Рустэму уверенности в правоте придаёт, чтобы смело утверждать о его - Романа - чувствах, в которых он ни ему, ни кому-либо другому никогда не признавался. С чего взял, что Зора его любит? Неужели, она ему сама сказала? Тогда почему друг ему об этом не рассказал? А только что сам он - Рустэм - Зору не любит.
Тяжело близких терять. Роман торопится вардо вайды покинуть:

- Скажи, Бар, когда удобно сватов прислать. Братья мои придут, когда скажешь.

Обернулся к Зоре, окинул её взглядом:
-Если отказать думаешь, сейчас отцу скажи. Не потом.

Вышел, словно отрёкся, взял гитару и сел к костру. Скоро уж женщины ужин подадут.

Скорбно звякнула гитара, когда увидел, что Рустэм из вардо вайды вышел. Не хотел Роман смотреть, как Рустэма осквернять будут. Не отболело ещё, не отмерло, всё ещё родной он ему, и с себя всей вины Роман не снимает. Что скрывать, заглядывался на чужую жену - грех это, за него и платит. Каждый из них за свой грех заплатит - мудры законы романипэ.
Видит как дрожат ножницы в руках Зоры - не поранила бы. Столько натворила - во век не забыть. Падают пряди волос Рустэма на землю, Роман губы до бела сжимает. На Рубину смотрит, она за что пострадала понять пытается. За силу духа, гордость чрезмерную. Сильных не любят, но уважают, и её снова уважать станут, когда всё в прошлом останется. А гордыней она сама себя накажет. Уже стольким отказала - никто ей не хорош - что скоро вариантов, кроме как выйти за старика Бара, не останется. Жаль Роману её, но сделать он ничего не может, даже кров предложить.
Зора юбку на голову Рустэма опустила, Роман встал и пошёл прочь. Злые слёзы на глазах кипят, но он им пролиться не даёт.
Все они виноваты. Нечего себя жалеть.

Бар задумчиво ходил по стоянке. Громким голосом раздавал он команды, то воды лошадям да на стирку принести, то дров нарубить и хвороста из лесу натаскать. Девчонок помладше, что в селенье не пустили отправили за травами для Эйш. Мальчишки помогали чистить лошадей. Надо бы у сына спросить, как там хворый жеребенок. Рустэм ходил уж много раз, но видно и его талантов мало. Может, порчу кто навёл, али слово злое в путь сказали? Вздохнул Бар и почесал бороду. За всем глаз до глаз нужен, ничего укрыться не должно.

Сегодня и спорщики к нему подтянутся, в дороге да до того, как раскинется стоянка, Бар запрещал все ссоры и споры, а кто ослушался, вне зависимости от вины, штраф платил, ну иль кнутом да по ногам. Кто язык удержать не может, тому и в ногах покоя не будет! Опять же надо свадеб до холодов сыграть, чтобы холодными зимними ночами каждый с кем пригреться нашел. А то знает он горячих да молодых, слюбятся без брака, позора не оберешься потом!

От дума важных отвлек его голос скрипки вдалеке. Возвращаются цыгане с промысла, уж игру сына Бар из тысячи тысяч признает. Как и нежный голос Зоры. Хоть и не сомневался Бар в умениях рома, но всё ж спокоен был, когда все под присмотром. Уж мало ли что гаджо удумают... да и сами рома с горячей кровью подсобят.
Бар остановился и скрестил руки на груди, ожидая прибывших, он свистку мальчонке, что ходил за вайдой по пятам:
- Эйш позови, дележка ждёт!

Судя по счастливым и лукавы улыбкам, по шутливым песням да задорным танцам, промысел немало монет принёс.
Всегда цыгане заработанное с промысла делили ровно, каждому доля, незамужним - половина, стариков никто не обделял - их мудростью табор жил, своими силами его они воспитали.

***

Стар стал Бар, кости ломят, дух уже не так крепок. Сердце стрелами прошибло. Дочь не воспитал, семью позором покрыл. Слово своё верное он вчера сказал. Как бы каждый вайда поступил. По утру кошмары рассеивались, его лишь реальностью стал.

Не вспоминали цыгане мёртвых, не дело это призраков тревожить. Не сдержала вчера Бар, жену помянул. Вот нынче ночью и свиделись. Не солгал он вчера Зоре, не любил он мать своих детей, покуда лишь встретились. Отец сам девчонку в таборе выбрал, а Бар смирился. Лишь со временем понял, как наградил его Бог. Жена его опорой была и добыдчицей знатной, хозяйство на ней, дети на ней, Бар всегда одет да накормлен, всегда ему в доме почёт.
Жена всегда молчалива была, вот и во сне пришла бессловесная. Улыбкой ласковой встречала. Как улыбка Зоры на её похожа, вот и не думал, что дочь не в мать пошла... Руки её нежные успокаивали боль, утирали слёзы, что вчера пролил. Подумал Бар, что пришла его пора за женой уходить. Улыбнулась жена на прощение, долг мужа почитала всегда. Снова за ним придёт она, скоро свидятся.

В таборе жизнь гудела и шла чередом. Пусть шепотки и любопытные взгляды все же слышались, но почтительно головы склоняли рома. Наконец пришёл Бар на середину, его голос звучный над людьми разнёсся:
-Рома, не могу я быть вам добрым вайдой. Слово моё вес утратило, а глаза уж видеть перестали. Нового вожака, рома, вам искать.
Ссутулив плечи пошел Бар в вардо. Столько лет рома верой и правдой служил, а уходил теперь с позором. Но его решение верное, не сказали вчера гости , но по глазам всё Бар видел - что он за вайда такой, коли свою дочь воспитать не сумел? Каму знаний даст, какой закон защитит? Тяжело у Бара на душе, за дочь сердце болит, за Рустэма, которого любил, как сына. Они ведь оба его дети, как и Арсен, Богдан, Рубина и Вита, что сбегала от отца к нему. И ежели за одного душа болела, так за двоих и вовсе сердце разрывалось.

***

Слушал вайда и Рустэма, и дочь свою непутевую, слова Романа в сердце проникали, как и Рубины слова. Вздохнул он тяжело.
- Что ж слышал я ваши речи. Кровью моё сердце обливается. Рустэм, почему не пришёл ко мне? Разве не заслужил я в глаза всё услышать? Разве я не был тебе за отца? Ну да не дело упреками нынче сыпать. Как отец я с вами говорю - дети, я прощу ваше непослушание, с чистым сердцем приму я вас обоих в своём вардо. С чистым сердцем позабуду обо всем. Вы молоды ещё, я не дал вам ума, хоть и старался. То моя вина и наказание я понёс уже. Никому в круге адовом такой боли не желаю, то признаю вину. Рустэм, как отец говорю тебе, не можешь ты по цыганскому закону слово нарушить отцом данное, себя опозоришь и семью опозоришь. Хоть и понимаю я твои мучения, но Зора смирится и хорошей женой тебе станет. Коли не сохранила себя, то сам заберу и в ноги кланяться буду, прощенье просить. А за мысли прости её глупую, сама уже себя клянет. Жизнь вас ждёт впереди долгая. Но коли не послушаешь меня, как отца, то будь готов к решению вайды. Оно милостивым не будет уж, не прощает цыганский закон нарушения. Я своё слово держу и отдаю тебе дочь, держи и ты слово отцом данное. Время тебе до вечера. Сам придёшь в этот раз, скажешь всё. А сейчас, рома, нас гаджо ждут. Собирайтесь!

Не спокойно на душе у Бара, ох и не спокойно. Болит у отца душа за детей, сердце разрывается. Требует ум вайды справедливости. За слово порушенное изгнание грозит. Нет для цыгана кары страшнее. обратится его сердце камень, как и сердца тех, кто на него смотрит. И виной тому будет Бар и воспитание его. глубоко в спине его нож торчит, дочь ударила, сын названный провернул. Как старику справится, как ему и милость проявить и закон цыганский не посрамить? Коли своих детей не накажет, то с чужих какой спрос? Обхватывает Бар руками голову крепко, сжимает, что есть мочи. Эйш, все простить советует, мудра старая, но уж не так, как прежде. Где это видано, чтобы хранитель закона тот закон срамил? Понятно Бару, почему женщин, хоть и почитают в старости, но решения важные не доверяют. Сердцем думают, не головой.

Вернулись рома на стоянку, песни с собой принесли. каждый вечер они Бару сердце грели, сегодня лишь неизбежность вернулась. Хоть молитвы всё больше женщинам удаются, но молит вайда о мудрости, а Бар о сыне своём названном, чтобы не посрамил слово отца, чтобы не пришлось его наказывать.

Рустэм писал:
- Долго я все взвешивал, да только знаешь, сердце мое одно говорило, обычай наш - другое, а небесный закон, который выше нашего обычая - третье.
Знаю я, что отец давал слово, и что выполняя его, обязан я на Зоре жениться. Знаю также, что любит Зора друга моего Романа и что Роман ее любит... или любил до вчерашнего дня, когда она так опозорила нас всех своим отказом. Еще знаю, что нет такого обычая, который был бы выше закона небес, а он велит любить ближнего своего, как себя самого, и делать людям добро.

Бар писал:
- Да, что ты за ром такой, как бабы, мне про любовь поёшь? Бабы дуры развылись, и ты туда же! Любовь вам подавай, родители ваши по закону женились, а вы себя их умнее чуете! Любит да разлюбит небольша долгота, и я тебе не об обычаях толкую. Есть закон рома. По нему мы живем и дышим, по нему Бог нас судить будет. Возлюби ближнего! Услышал он... Когда монеты с кошелей достаёшь про не укради бы ещё вспомнил!
- Зови Зору с Романом в вадро быстро, - крикнул он Богдану(сын, думаю, отцу ты не окажешь в помощи). - Эх, Рустэм, я с тобой, как с сыном говорил, упрашивал. О себе не думаешь, на мой дом позор навёл, на сестру плевать... Любовь вам с Зорой подавай! - В гневе, что есть мочи стукнул Бар о стол кулаком, - видно, правы ромы вбивать цыганский закон в головы нужно, а не на словах. Ну коли вам на старика плевать, то и ему стыдиться нечего. - Арсен, Рубину зови, хоть за косу тащи, но чтоб здесь была!

Взыграл в Баре цыганский нрав, никого ему не жаль. Ни о ком думать не станет, скинул рома всю посуду, что на столе была на пол, снова кулаком громыхнул. Где это видано, чтобы слова вайды ослушались?! Где видано, чтобы отца честь посрамили?! Чем Бога прогневил, чем обидел? Раз не дорого Рустэму слово отца, раз не жалеет он ни семью, ни сестру, ни невесту бывшую, то и вайде жалеть не стоит. Любовь они тут устроили! Уж ждут, что рома будут ходить и у детей спрашивать - с кем слюбится и по пять раз на дню сговоры переигрывать! Заигрались! уж ослабил Бар кнут в руках, все, как с детьми говорил, а давно уж стоило бы, как со взрослых спрашивать! Хватил о глупцах ему печься, раз они о себе не пекутся!

Морияди со своими людьми уже сутки находился в Ла-Маджоне. Он стоял у окна, сурово сжав тонкие губы, головная боль, не проходящая довольно таки давно, мешала сосредоточиться, но мысли о недавних событиях не давали ему покоя. Сомнения о том правильный ли сделал он выбор не оставляли мужчину на протяжении нескольких дней. Но каждый раз, вспоминая о том, что ему было обещано, Морияди немного успокаивался. Небольшой остров, полностью под его властью, что еще можно желать? Да, он не испытывал личной ненависти к молодому Чезаре, но и любви особой не было. Раньше, когда Алессандро сталкивался с Форца, то думал о нем как о молодом выскочке, пользующимся положением своей семьи, а после разговора с доверенным лицом Бентини, приехавшим передать предложение от которого было невозможно отказаться, Морияди осознал, что как бы это смешно не звучало, но он завидует Чезаре, его возможностям и власти. Этот сосунок нахрапом пронесся по землям Италии, захватывая власть везде, а чего за свою жизнь добился сам Морияди? Небольшой замок на острове у берегов Сицилии...

Алессандро внимательно наблюдал за своими людьми, за их настроением. Он не боялся предательства, ибо платил своим людям более чем щедро, но прекрасно осознавал, что может найтись кошелек толще и привлекательнее. Наемники народ ушлый, о чести и преданности знает только по сказкам, которые им в детстве рассказывали перед сном. Да и сам Морияди не отличался преданностью. Сколько раз, после окончания кондотты с одним из синьоров, он спокойно без малейших угрызений совести заключал новый договор с тем, с чьими людьми еще вчера встречался лицом к лицу на поле боя. Такова жизнь, оправдывал себя Морияди и вновь заключал договор наиболее выгодный для себя.
Сейчас у него был договор с Форца, но после получения денег, Морияди, обдумав, что он будет иметь после свержения папского выскочки, оказался в стане мятежников. Казалось, выгода очевидна. Однако мысли о неправильности выбора не оставляли мужчину. Он, страдая последние несколько месяцев нескончаемыми головными болями, списывал все сомнения именно на нездоровую голову. В успехе заговора он был практически уверен.

В тот вечер Морияди так и не встретился с Бентини. Когда тот провожал прелата, то мужчины лишь обменялись многозначительными взглядами. Алессандро понимающе кивнул и отправился в свои покои, ему нужно было переодеться и выпить отвар, который ему варили каждый день, дабы избавить мужчину от сильнейших головных болей. Отвар был пренеприятным на вкус, но каждый раз, принимая его внутрь, на губах Морияди появлялась кривая улыбка. Мужчина вспоминал свою последнюю исповедь и наставление святого отца, который предложил решить все проблемы со здоровьем достаточно передать Святой Церкви все свое движимое и недвижимое имущество и Господь сразу обласкает больное чело и вылечит его. Морияди решил, что головные боли не настолько сильно его мучают, чтобы прибегать к таким радикальным методам лечения.
Он лично прошелся по всем местам расположения своих людей, с каждым поговорил, справился о настрое и самочувствии. Это было необязательным, но благодаря такому его отношению к солдатам, те редко переходили от него к кому-то другому на службу.
Утро Морияди встретил на крепостной стене, наблюдая, как перед стенами цитадели располагается сам Чезаре со своими приспешниками. Почему-то в этот момент о Форца не думалось, как о том, кого предали, а только как о наглом выскочке, который посягает на чужое.

***

Он всегда был готов к драке. Но сегодня, ожидая предательства от герцога, он никак не ожидал, что предателями окажутся не они сами и не люди герцога.
Он видел как упали и ди Форца и Бентини. Как Доната Сицилиани порывалась кинуться к мессеру Джованни, сейчас это было не нужно, даже если он еще жив. Слишком опасно и слишком много времени женщины отвлекают на себя.
- Быстро наверх! - Он рыкнул на женщин так, как никогда не позволял себе с дамами, даже не очень тяжелого поведения, разговаривать.

Джиониджи ди Вальда писал(а):
джиониджи подбежал к морияди и встал плечом к плечу, перепачканный в крови своей и чужой, вине и в черт знает чем, он нападал и разил, защищая женщин.

Проследив, что женщины, наконец-то послушались и начали хоть и медленно, но все же подниматься по лестнице, Морияди, крикнув Бьянки, чтобы тот прикрыл его и ди Вальда, схватив молодого капитана за плечо, кивнул в сторону герцога и Бентини.
- Надо их убрать отсюда.
Морияди с усилием поднял на руки тело Бентини и кряхтя преодолев расстояние в несколько шагов, начал подниматься по лестнице. Почему-то на самой лестнице наемников не было, значит цели убить женщин у них не было тоже. Преодолев один пролет, мужчина наткнулся на застывших девушек.
- Дьявол! - снова сорвалось с губ солдата. - Быстро в комнату! - он толкнул плечом дверь, заходя в чью-то спальню первым, разглядывать убранство не стал, главное, что тут, кроме нескольких девушек, никого не было.
Он аккуратно положил на кровать Бентини, пребывающего без сознания.
- Займитесь делом! - он кивнул в сторону лежащего на кровати тела, а сам направился вниз.

Последние пару лет Морияди после схватки охватывало чувство опустошения не важно, что это было: победа или поражение. Но опустошение всегда присутствовало. Он давно подумывал уйти на заслуженный отдых и вот время наконец-то пришло. Сейчас, поднимаясь по лестнице к сидящему на ступеньках ди Вальда, Алессандро принял окончательное решение. Присев рядом с молодым человеком на верхнюю ступеньку, Морияди помолчал некоторое время, а затем тихо сказал:
- Кто бы знал, чем закончится сегодняшний вечер. Всего ожидал, но к такому не был готов.
Ди Вальда молча сидел, привалившись головой к ажурным перилам.
- Не переживай, капитан! - Морияди похлопал по спине Джиониджи, - и не такие случаются вещи.
Странное и неуютное молчание было ответом кондотьеру.
- Ди Вальда? - Морияди потряс капитана за плечо, а вместо ответа получил заваливающийся на спину труп молодого человека с тонкой струйкой крови в уголке рта.
Почему-то именно этого мальчика, пострадавшего в сегодняшней схватке, было больше всего жаль.
Морияди почувствовал себя совсем старым. В какой-то момент пожалел, что остался живым и судя по ощущениям невредимым.
Прикрыв глаза капитану, Морияди поднялся и отправился в комнату, в которой находились девушки и тела герцога и Бентини.
Предстояло самое сложное. Нужно было сказать монне Лауре, что ее брат погиб.

Идя один, Тодд вдруг понял, что напарник это не так уж плохо. Он не знал, хотели ли те кто за ними следил, чтобы они бежали или еще чего то, но но передвигаться достаточно быстро в одиночку было сложно. Такую же ногу как у его бывшей напарнице ему совсем не хотелось, а вот проверять если впереди опасность теперь было некому. Пришлось тупа ломать ветки и кидать их перед собой.
Темнело очень быстро, в животе урчало от голода, а чем дальше от реки он уходил, тем ему больше хотелось пить. Он проклинал свою идею и даже с некоторым удовольствием вспоминал широкую постель последнего папика. Лучше уж член в заднице, чем такие походы. Когда темнота стала практически непроглядной, а сам парень окончательно выбился из сил, то он опустился на листву под одним из деревом.
Казалось, выйди сейчас из-за кустов кто-нибудь,он даже не пошевелится. Он понятия не имел, есть ли в этом лесу дикие звери, кроме тех долб...в которые охотятся на них, но перспектива быть съеденным почему- то не прельщала.
Его исцарапанные руки ныли, ноги гудели, а виски ломило от пульсирующей боли.
Тодд открыл глаза и постарался оглядеть деревья вокруг. Реально ли уснуть на дереве, что делать, если пока он будет спать снизу появятся его преследователи? А если он останется снизу какова вероятность быть кем-то съеденным? Сука, на хрена снимать непонятные говнофильмы про выживших на необитаемых островах, если все это совсем не применимо на практике.

Облизав пересохшие губы и нехотя поднявшись, Тодд принялся ощупывать каждое дерево примеряясь к нему ногами и руками. Найдя подходящее, попробовал на него забраться, первая попытка оказалась неудачной, наступив на надломленный сухой сучек, парень сорвался и шваркнулся прямо на спину, выматерившись от столь "приятного" падения. Пролежав на земле несколько минут, он поднялся и снова принялся взбираться на дерево, тщательно проверяя каждую ветку, прежде чем схватиться за нее или поставить ногу. Он выбрался из такого дерьма в жизни, уж дерево покорит точно и плевать на ободранные руки!
Сделав где-то половину пути, он прильнул к стволу для передышки. Прикрыл глаза и почувствовал влагу на ресницах. Да уж жалость к себе самое отвратное чувство, даже хуже страха!
Он снова с остервенением начал взбираться вверх, остановившись лишь тогда, когда смог в темной ночи рассмотреть вершины более низких деревьев, а совсем недалеко склоны гор. Хотя кто знает, может это обман зрения и горы еще достаточно далеко, проверять это сегодня Тодд точно не намеревался. Но и спать на такой высоте было однозначным самоубийством, если он свалится во сне его не соберет не один хирург, если конечно он не свернет шею о самую первую ветку.
Очень осторожно парень двинулся на спуск, это было сделать гораздо труднее, ветки для ног было не видно вовсе и все приходилось делать на ощупь, Тодд сам не заметил как прикусил губу до крови от напряжения и когда увидел, что до земли осталось буквально пару метров просто упал с дерева на автомате подгибая ноги.
Он свалился кулем и долгое время лежал, повторяя что еще не время спать. По хорошему, ему надо было бы еще пару раз забраться на дерево, чтобы делать это на автомате, но Тодд понял, что просто сдохнет в процессе если повторит данный трюк еще несколько раз. Обреченно поднявшись, он выгреб листву из под ближайшего куста и свалил под деревом, потом из под соседнего и еще из под одного, а когда из под очередного куста кто-то выскочил и отпрыгнул в сторону, парень сам не понял откуда взялись силы, но через минуту он уже сидел на дереве правда не особо высоко. Сердце бешено колотилось, он всматривался в сумрак ночи и пытался понять если кто-то рядом или нет.
Черт, он понятия не имел что вообще может водиться в этом лесу? Змеи,мыши, еще какие-нибудь твари? Просидев на дереве несколько часов, а может ему только так показалось, Тодд решил спуститься, как только почувствовал, что его неумолимо тянет в сон, грести листву он больше не рискнул, поэтому тупо нырнул в ту кучу, которая вышла, выгребая из под себя все что есть и засыпая свою светлую майку. Как только листья закончились, он замер и закрыл глаза, думая что тут же уснет. Но всю сонливость как рукой сняло, он лежал прислушиваясь к каждому шороху и вздрагивал от малейшего шума. Как его сморил сон он не заметил, но даже во сне периодически вздрагивал...

Тодд проснулся так же внезапно как и отрубился. С ужасом гн начал скидывать себя листья, решив, что кто-то решил похоронить его заживо и, лишь отскакивая к деревьям, вспомнил, что он сам решил так спрятаться. Сон сопровождаемый кошмарами, совсем не способствовал приятному пробуждению.
Сколько он проспал, не имел понятие, но похоже, что отключился лишь на пару часов. Так как все еще было темно. Устало прислонившись к дереву, сел прям на землю, поежившись от ночной прохлады, пара пищащих уродцев тут же атаковали, но Тодд даже не обратил внимание на сосущих его кровь москитов.
От реки он ушел, во рту было сухо, найти в лесу что-то съестное в такой темноте было не реально, впрочем как и передвигаться куда-то вперед. Но похоже организм перешел в резервный режим, так как спать ему не хотелось однозначно.
Подняв лежащий рядом лист внимательно на него посмотрел, провел пальцем и, стряхивая грязь, запихал рот, пережевывая. Лист тут же запросился обратно, а Тодд сжал рот руками, не давая себе его выблевать. Проглотив небольшую порцию, он все же выплюнул остатки.
Некстати пришла картинка его первого минета в замызганном кабаке, член пахнущий мочой, острое желание отстраниться, сопротивление и вонючая сперма, которую он выблевал клиенту прям на ботинки. За что тут же получил по почкам, а потом он получил по почкам еще раз, но уже от Джека. Такое доходчивое объяснение быстро научило бороться его со с рвотными позывами, но похоже за пару лет лучшей жизни он подрастерял навыки.
Остервеннело сжав несколько листьев в руке, он уже поднес их ко рту и тут до него дошел небольшой факт. Листья были влажными.
И на хрена он жрет грязные литья с земли, если на дереве точно такие же? А на хрена он перед сном собирал листья с земли, если гораздо безопасней было нарвать веток с дерева?
Поднявшись он осторожно сорвал несколько листочков и самозабвенно принялся их облизывать. Уж что, что а лизать он умел на все двести процентов. Потом сорвал еще несколько и повторил процедуру. Не сказать, что он прям напился, но вроде бы уже не испытывал такой яростной жажды. Или это было просто самовнушение? Впрочем совсем неважно, откуда образовался эффект, главное его наличие. Глядишь если выживет в этом месте еще пару дней начнет червей сырых жрать. Прикусив один из листочков и не почувствовав никакой противной горечи, парень принялся срывать их с веток.
Нарвав целую пригоршню листьев, Тодд закрыл глаза и сделал глубокий вздох, расслабил горло и положив листья в рот просто принялся методично пережевывать. Дебил, надо было сразу сорвать их с дерева.
Листья на земле были с песком неприятно скрипевшим на зубах и совсем сухие, в отличии от тех что росли на деревьях.
А спустя минуту он услышал как затрещали ветки и с ужасом вжался в дерево, рядом с которым стоял.