Клуб Темного Двора [АРХИВ 4] (18+)

Увы, Принцесса Руста, моя хозяйка не успела пока об этом написать. Будучи изначально бессмертным существом, она не ценит чужое время, что наделяет её склонностью к графомании. Впрочем, для нее собственные заметки бесценны, ибо дают возможность вернуться в прошлое, проанализировать его обновленным взглядом настоящего и осознать свои ошибки.

Я бы рассказал о произошедшем вместо неё, но опасаюсь того, что сделай я это, моя хозяйка снова назовет меня "мастдаем непропаченным" и начнет выпрашивать у темного эльфа Кайлена "нормальный планшет без всякой хаосной фигни".

От себя замечу, что в той истории она сама напросилась на подобное отношение, ибо повела себя, как параноичная истеричка, чем унизила Темного Принца Голода. Именно это обуславливает её желание рассказывать историю линейно. Мое мнение: они оба хороши, но хозяйка в своих мемуарах попытается спихнуть всю вину или на Его Высочество, или на досадное недоразумение в виде родственников, противоборствующих хаосных домов и прочих мерзопакостных сущностей.

Сейчас эти двое упаковались во взаимные претензии и с момента возвращения из Москвы (и того случая, когда дело не ограничилось рукоприкладством) ведут себя по отношению друг к другу холодно и отчужденно. Наблюдать за ними в вышей степени грустно. Поэтому, я испытываю определенную радость оттого, что хозяйка в очередной раз превзошла в недальновидной глупости даже саму себя, чем привлекла внимание Темного Принца Голода.

В конце концов, "Ничто так не сближает, как БДСМ" (с) Один из братьев Риэлы Райер.

И я прослежу чтобы хозяйка обязательно отчиталась во всех подробностях правдиво ли данное утверждение или нет. Даже если это будет стоить мне работоспособности.

Я боялась его, и это мне чертовски не нравилось. Больше всего я ненавидела именно это человеческое чувство.
Звук захлопнувшейся двери, отзвучавший, когда он втащил меня в свою комнату, до сих пор звенел в моих ушах, заставляя меня ощущать, как жизнь снова распадалась на отрезки: «до» и «после». И рубеж между ними мне нужно было как-то пережить. Я отказывалась вычислять свои шансы на выживание, так как понимала, что результат будет не в мою пользу.

На пороге Всадник Апокалипсиса Голод отпустил мою заломленную за спину руку и с силой толкнул вперед. Естественно, я не удержалась, и теперь под моими саднящими коленями был холодный дощатый пол. Думаю, едва ли Голодом двигало желание увидеть меня в унизительной позе. Он не считал нас равными. Я была для него просто вещью. Ну а какой смысл, чтобы унижать, скажем, настольную лампу?

Когда я неуверенно поднялась и обернулась, он стягивал с себя рубашку. Моргая я попыталась прогнать это нереальное видение. В отношении женщин его приоритеты расставлялись следующим образом: запугать, попортить шкурку и лишь затем её трахнуть, в процессе убив. Именно такой порядок доставлял ему особенное наслаждение. И после того, как у нас обоюдно отпала нужда притворяться, я поняла, что не являюсь исключением. Это открытие стало причиной, по которой я неделю избегала его, составляя маршруты передвижения по дому таким образом, чтобы свести число наших встреч к минимуму.
Дело было не в опаске - гораздо глубже. Мне до сих пор хотелось быть особенной для него. И я так и не смогла препарировать это свое желание – оно лежало за гранью рационального.

«Бесконечность одно и тоже. Женщины притягиваются, как мотыльки к огню, а затем в экстазе умирают. Он ведут себя, как животные, чьи симптомы течки обострились стократ. И читая картины их жалкой жизни, испытываешь столь глубокое отвращение, что почти ненавидишь свою суть, которая несет им наслаждение. Но ты же не человек, хаосная зверушка. Удивишь меня?» - эти его слова продолжали насиловать мое сознание, как и воспоминания о том, что последовало за ними.
Насилие. Ему нравилось и это слово, и процесс, который за ним кроется. Он болью вытравлял в женщине все проявления влечения, и только затем её трахал.
Почему? Теперь у меня был вариант ответа на этот вопрос. Воспоминая души, эмоции, которые переполняли её носителя в момент секса с ним были его пищей. И, увы, по каким-то причинам Всадник Апокалипсиса Голод предпочитал хорроры всему прочему многообразию жанров, имеющихся в меню.
Впрочем, мне действительно удалось его удивить – несмотря на все его старания лишить меня удовольствия, моему гребаному телу удалось таки кончить. Я надеялась, что насилие надо мной не повторится, но теперь все мои чаянья рухнули. Хотя выводы пока делать было рано…

- Если она тебе не нужна, можно я поношу её? – поинтересовалась я, разглядывая упавшую на пол черную ткань. Поднять взгляд на Голода я не решалась – слишком уж хорошо знала, что увижу, и какую реакцию в моем теле эта картина повлечет.
Я начну изнемогать от желания почувствовать под своими пальцами его кожу, скользить по ней, ощущая, как мышцы откликаются на прикосновение. Я забуду о том, кем он является в действительности, и снова буду видеть в нем случайно встреченного в одном из миров Порядка демона… демона, зародившего во мне мысль – а не поменять ли мне навечно просторы миров Хаоса на ад?

Поскольку время переговоров закончилось несколько минут назад, он молча двинулся по направлению ко мне.
- Жадина, - пискнула я, делая шажочек назад.
- Прекрати притворяться, пытаясь моделировать поведение человека. Это раздражает.
Плохо скрываемая злость, сквозившая в его голосе, заставила меня совершить ошибку – с удивлением посмотреть на него. Влечение нахлынуло вместе с болью, и я с трудом сдержала в себе стон. Собачка Павлова. Те три волшебных, почти сказочных дня, которые мы провели вместе в Москве, намертво привязали меня к нему. И осознание того, что произошедшее являлось не более, чем игрой с его стороны, отчего-то ничуть эту связь не истончало.
Я – животное. Печальное открытие, но не оно было источником боли.
Боль была следствием того, что игры закончились. Нельзя войти дважды в одну реку. И теперь мы могли лишь лгать друг другу, говоря о том, что ты игра была вынужденной мерой, никому из нас не доставила удовольствия и никто из нас не хотел бы её повторить.

- Ностальгируешь, мартышка? – с холодной усмешкой поинтересовался он.
Лучше бы он меня ударил. Я закусила задрожавшую губу, но слезы сдержать не удалось, и они наглядно продемонстрировали ему - слова достигли цели. Обращение «мартышка» - было частью той игры. И тупая боль, вгрызающаяся в мое сердце, напоминала о том, что та игра стала для меня жизнью. Когда она закончилась, я умерла.
Оказывается, трупы тоже могут плакать.

Он ошибся. Я не сублимировала человека. Я сублимировала в себе жизнь. Впрочем, все было не настолько драматично. Для воскрешения, мне нужно лишь добраться до семьи и тогда талант моего брата Лейяра, необратимо уберет не только из моих воспоминаний Всадника Апокалипсиса Голода, но и из воспоминаний Голода меня. Лейяр не просто уничтожал воспоминания – он переписывал историю Вселенной. И в новой альтернативной истории пути Риэлы Райер и Всадника Апокалипсиса Голода не будут пересекаться. Я проснусь в Ритарнии своего Дома и никогда не узнаю о том, что часть моих воспоминаний не более, чем подделка. Просто оттого, что подделка стала истиной, а правда превратилась в миф. И почему-то такой сценарий, вместо надежды нес в себе одну лишь горечь.

- А если и так? Сложно забыть лучший секс в своей хрен знает в сколько летней жизни, - с вызовом ответила я, но испортила картину, сделав еще один панический шажок назад.
- Не льсти. Не поможет. Мне плевать на свое место в твоем топ-листе, хаосное пугало, - Он улыбался, продолжая двигаться по направлению ко мне, - В моем тебя вообще нет.
Мне захотелось влепить ему пощечину и заорать: «Не лги!».
Человеческое тело действительно превращало меня в истеричку. Какое мне дело до того, как он оценивает по шкале от одного до десяти то, что уже не имеет никакого значения? Наверное, следствие гордыни. Признайся он в том, что произошедшее между нами – одно из тех редких исключений, когда экстаз женщины, содрогающейся под ним, доставлял наслаждение и ему, и я бы смогла надеяться – однажды мы сможем преодолеть пропасть, образовавшуюся между нами. Друзьями или любовниками, нам, конечно, не быть, но мы сможем хотя бы не презирать друг друга.

Продолжая пятиться, я уткнулась ногой в край кровати и, потеряв равновесие, упала на нее. Глупее сцены сложно было придумать. Я ждала услышать его язвительный смех, но его не последовало - вместо этого Голод рывком достиг кровати и склонился надо мной. В одну секунду мои руки оказались заведены за голову и пережаты его ладонью. Другая же ладонь легла на шею и заскользила вниз.
Нежно обведя плечо, она круговым движением спустилась к груди и несильно сжала. И хотя я пообещала себе впредь быть в постели с ним бревном, мое тело выгнулось навстречу, а с губ сорвался стон. Впрочем, даже сумей я сдержать этот невольный порыв, мой затвердевший и упирающийся в его ладонь сосок наглядно демонстрировал нахлынувшее на меня влечение. Дежа вю. Я погружалась в это состояние, вспоминая те сладкие минуты, когда он вел, а я следовала за ним. Мой язык не повернулся бы назвать это трахом или сексом. Но еще более абсурдно называть это любовью.

Быть может, временное единение? В те минуты я действительно не понимала, где заканчиваюсь я и где начинается он. Его потребности становились моими. И если ему хотелось, чтобы я кончала в тот момент, когда, схватив за волосы, он рывком притягивал меня к себе, мое тело, содрогаясь от боли вплетенной в наслаждение, достигало оргазма.
Его большой палец погладил небольшую родинку сбоку груди.
- Открой глаза, мартышка.
Я послушно их распахнула, и с трудом преодолела искушение снова закрыть. Брезгливость, проступившая в его взгляде, заставляла грудную клетку болезненно сжиматься. Будто со стороны я видела себя его глазами: ничтожная, жалкая похотливая бессмертная шлюшка. Пара прикосновений – и она, потеряв рассудок, начинает течь, почти как прорванная труба.

Еще недавно я кричала: «Я не твоя вещь, с которой ты можешь забавляться, когда тебе приспичит!», «Я ненавижу тебя!», но теперь мечтала лишь о том, чтобы он вновь игрался мной. Он видел во мне это противоречие, и мое скорое поражение перед животными инстинктами вызывало в нем омерзение.
Только была ли нахлынувшая страсть животным влечением? Из глубины моего сознания прорывался вопль: «Я люблю тебя. В этом причина».
Но, увы, бессмертные знают: любви не существует… что в действительности она – симбиоз химии и различных чувств, которые со временем имеют обыкновение увядать. Доверие? – я ему не доверяла. Интерес? – подходит с натяжкой. Привязанность? – это чувство не проявляется столь быстро. Уважение? – вообще смешно. Восхищение? – пожалуй, только телом. Можно было разбить в пух и прах и остальные составляющие любви. Как ни крути, останется лишь химия, а это значит, что он был прав – я была идущей на поводу своих инстинктов шлюхой.

По всей видимости, мое самобичевание не укрылось от его взора:
- Вспомнила свои слова о том, что можно захотеть даже гамадрила – лишь бы правильно лапал? – его пальцы зажали будто в тиски мой сосок и скрутив потянули на себя. Мне нравилась такая боль, усиливающаяся по мере того, как сдавленный комочек, выскальзывает из цепких пальцев. Голод знал об этом. Слова в сочетании с действиями были его насмешкой надо мной, но мои ноги все равно широко раздвинулись, а губы прошептали:
- Пожалуйста… трахни меня.

Он резко отстранился от меня, будто я вдруг обернулась гадюкой, пытающейся его ужалить. Хотя, наверное, это сравнение не совсем уместно - гадюке Всадник Апокалипсиса Голод сразу же оторвал бы голову.
- Ты выбрала неправильное направление. Трахать тебя – это меньшее, что мне сейчас хочется.
Я вспомнила, как сама, без всякой помощи с его стороны, рухнула на кровать, и его слова стали последним унижением… последней каплей, переполнившей мою душу обидой, с которой не можешь справиться и хочешь лишь одного – сию же секунду умереть. Всхлипнув, я сделала несколько глубоких вздохов, в надежде, что рассосется спазм сдавивший мое горло.

Голод с неожиданно проявившимся интересом наблюдал за моими почти тщетными попытками. А возможно тот блеск в его глазах, что заметила я, был обусловлен катящимися из моих глаз слезами, а вовсе не внутренней борьбой. В отличие от меня, они ему действительно нравились.
Словно в подтверждение моей догадки его губы приблизились к моей щеке, чтобы язык мог слизать соленые капли.

Судьба давала мне шанс. Он был призрачным, но я все равно ухватилась за него. Если мне удастся вырубить его самоконтроль, то, быть может, края пропасти хоть немного сойдутся. Мои онемевшие от его хватки руки болезненно ныли, но были свободны - только это имело значение в тот момент. Когда падаешь с обрыва, даже израненные в кровь ладони будут пытаться держаться за его край.
Обхватив его за шею, я чуть переместила голову и прильнула к соленым губам поцелуем. В моей голове проигрывалось два варианта последствий: он ответит мне, и я почувствую во рту его язык, или он оттолкнет меня и, возможно, придушит. Я была согласна на любой из них: жить и дальше с этой бездной между нами я не могла.
Но я никак не предполагала, что это прикосновение утянет меня в наши воспоминания о начале конца…

- Что за ахинею ты несешь, Лена?
Та недоверчивость, с которой он задал вопрос, разозлила меня еще сильнее. Я смотрела в его глаза и видела, как непоминание сменяется неким подобием боли, а потом трансформируется в ярость. Актер. Аплодисменты. Но, пожалуйста, без повторений на бис. Мысль об ошибочности собственных выводов я сразу отмела. Слишком много было аргументов «за» и только его странное выражение лица – «против».
Но это было тогда. Теперь я смотрела произошедшее его глазами и ощущала, как нож проворачивается в моей спине… точнее сказать в его спине. И вогнала туда его я.

«Я знаю, что ты не человек, но пока ты в стороне от войны – это не имеет значения. Доверие. Если сможешь его проявить, тогда я смогу помочь тебе» - эти слова стали его даром мне. Но, брезгливо сморщившись, я отказалась от подарка. Потому что видела в нем троянского коня, ощущала себя загнанной в угол и решила капитулировать с видом королевы. Не прыгнуть в расставленную ловушку, а показать, что у меня достаточно мозгов, чтобы разгадать её.

- Повторить? Хватит ломать комедию, демон. Я из бессмертных айнов хаосных миров. Неужели думаешь, что трехдневного секс-марафона достаточно для того, чтобы вырубить мне мозги? Эта была лишь прелюдия к финальному акту. Ты играл ради того, чтобы порхающие розовые слоники затмевали мой обзор, я – оттого, что это было вопросом выживания. Но вот мы в финальной точке. Дальше играть нет смыла. Я признаю поражение.
Когда я произносила это, каждое слово резало меня изнутри. Но теперь, со стороны, я видела вместо себя лишь самодовольную истеричку.

- Не стоит столь бурно реагировать на мои слова о том, что я давно знаю, кто ты.
Теперь я понимала, сколько усилий стоила ему эта фраза. Последний шанс… последняя возможность сохранить ту хрупкую связь, что возникла между нами. Ухватись я за него, сухой из воды мне вылезти все равно бы не удалось. Но я действительно заслуживала взбучку.
- Не заговаривай мне зубы. Где ребенок, демон? Передан на опыты Арке? Пусть он полукровка, но он часть Первого дома. Это не угроза. Это предупреждение… Снова этот недоверчивый взгляд… Неужели, рассчитывал на то, что инстинкт мамаши затмит мой рассудок? Ты просчитался. Сюрприз! Он мой племенник. Просто вышло так, что я ношу тело его матери…
- Заткнись, букашка.

Я была невероятно близка к смерти и даже не понимала этого. То, что испытывал в тот момент он, не укладывалось в слова ярость или гнев. И это чувство, которое я ощутила на себе, разрывало мое сердце на части.
Он действительно ничего не знал о судьбе ребенка. Его предложение встретиться с ним перед отъездом из Москвы было не более, чем проявлением уважения ко мне… как к матери… И, возможно, его первой попыткой проявить человечность.

- Я предлагаю сделку. Тебе нужна информация – я расскажу, все, что знаю. Если её окажется недостаточно, я буду служить тебе. В обмен на ребенка. Ты выиграл. Разве не это было конечной целью? Или все-таки моя смерть? Поверь мертвый айн – это свободный айн. Мы не умираем. Но теперь я согласна на то, чтобы быть айном на побегушках у тебя. Разве…
- Еще одно слово и я вырву тебе язык, хаосная зверушка!

Я почувствовала острую боль в щеке, и от удара мое тело, которое он приподнял, снова рухнуло на кровать. Облизнув губу, я ощутила во рту отдающий железом привкус собственной крови. Он должен был меня отрезвить, но в итоге вверг в безумие. Я готова была валяться в ногах у мужчины, отвесившего мне пощечину, биться головой о стену, резать себе руки, если бы была хоть призрачная надежда на то, что получится таким образом вымолить у него прощение или еще один шанс.

Впрочем, мне не нужно было изобретать велосипед. Я видела, как зажглись его глаза при виде крови, сочащейся из разбитой губы, и понимала, что меня ждет эрогуро-вечеринка номер два. Во время первой я всем существом ненавидела его. Быть может, если я попробую любить его во время второй, я хотя бы на шаг приближусь к прощению?

Его губы накрыли мой рот. Вкус крови был только моим, но теперь он становился общим.