Душа Пустыни

Лаура Эдельхардт:

xxx: чё читаешь?
ууу: статья на Ленте: "Какую музыку покупают россияне".
ххх: ПОКУПАЮТ?!?!?!

Ведьмаку Змее заплатите чеканной монетой

Три дня пути и три дня сравнительного спокойствия по пескам и каменным насыпям, внизу, под землей ощущалось движение воды, теперь не хаотичное, но направленное Волей и Природой. Водопады Снежных гор вернутся на свое место, и снова будут переливаться цветами радуги его блики, течь к океану и возвращаться домой. Ветер становился все сильнее, и щиты с Градацией воздуха самостоятельно стали строить дополнительные слои, что встали впереди, словно крепость. Воздух моя вторая "родная" стихия после Огня. Из Воды я пока использую как усиление руны для кругов и Лед в бою. Земля.. с ней сложнее, я могу ее чувствовать, но сражаться Землей мне не приходилось, только ставить песчаные ловушки. Пирамида из нефрита и бирюзы пела. Переливами, перекатами, трелями, разбивалась о скалы вдали и стекалась к полупрозрачным стенам легкого, воздушного, практически невесомого сооружения.

Хороший вопрос, господин Комиссар, очень хороший. Интуиция слабо звенела - не опасность, но расслабляться не стоит. Надо было достать лук раньше... Но раз так, придется смотреть по ходу дела. Музыкой словно хор серебристых колокольчиков зазвучал голос Нэхид.
"Вы пришли в гости... без подарка? Подарите мне ветер!"
Воздух скручивался в спирали и разлетался в разные стороны, оставляя после себя узоры на малахитовом столе. Из бирюзовой пудры.
- Радуйся, Змея приготовила твою любимую бирюзу.
Дааа... я счастлива. Воздействовать на пыль магией - ни телекинезом, ни Воздухом было никак. Не поглощает, как стены пирамиды Райшшана, просто отталкивает.

Что ж, в чем-то shen'o'sabbah прав - Нэхид это ветер, это свобода, действовать на нее давлением - не вариант.

Самоконтроль и медитации на Темном материке научили меня сдерживаться прежде чем бить стеной пламени. Помочь... Стазис все еще никуда не делся и если бы я была мастером, то запретила бы, как когда-то Лид. Нельзя слишком увлекаться, иначе выгоришь. Но я всегда успею остановить, если будет угроза жизни. Иногда... проще учиться на собственном опыте, даже неудачном.
- А давай Плотву позовем?
- Долго от развалин сюда ползти. Ну что ж... пробуй, emirr'e'saqir.
Флисса обратным хватом, завершенное усиление. Все, словно оборвалась нить маны. Ориффэ не чувствительна к магии Элементов, как Сэтта, но за счет иных измерений, я могу усилить ее достаточно для порыва. Лук оставлю как крайнее средство.

...

Эрл Тайринфер:

Эрл остановился рядом с Остином, молча разглядывая новую пирамиду. После ледяной громады Райшшана она казалась почти невесомой. Сквозь тысячи резных отверстий свободно гулял ветер, превращая весь храм в огромную флейту. Звук был странным. Не музыкой и не шумом, а как будто пирамида разговаривала с небом.
Потом из-под земли поднялся круглый малахитовый стол.
Эрл перевел взгляд на тонкий слой бирюзовой пудры.

«Вы пришли в гости... без подарка? Подарите мне ветер!»

Он молча посмотрел по сторонам, потом - на бирюзовую пыль. Ветер лениво рисовал на малахите линии.
- Значит... ветер, - спокойно произнес он, кладя руку на рукоять Райошесса. - Могу "Режущий ветер".
- Нет, - быстро возразила Лаура.
- Точно?
- Точно, - отрезал Дессен.
- Жаль.
Несколько секунд воин наблюдал за тем, как очередной порыв стирает часть рисунка, потом снял с плеч тяжелый дорожный плащ. Встряхнул его один раз - воздух над столом ощутимо качнулся. Бирюзовая пудра взметнулась выше прежнего, но почти сразу рассыпалась беспорядочным облаком.
Эрл посмотрел на результат.
- Недостаточно.
Он сделал еще один взмах. Еще один. Поток получился сильнее, однако рисунок снова распался.
Эрл нахмурился.
- Не сила.

Да, нужна не сила.
Воин перевел взгляд на остальных и спокойно сказал:
- Если каждый будет дуть в свою сторону - ничего не получится.
Он отошел на край площадки, освобождая место перед столом.
- Скажите когда, - плащ уже был собран в руках, как огромное полотнище. - Попробуем одновременно.

...

Остин Дессен:

Пирамида Нэхид

Остин несколько секунд молча наблюдал за тем, как ветер раз за разом начинал рисунок и тут же сам его разрушал. Он рассмотрел малахитовый стол, потом посмотрел на своих спутников.
Уголок губ едва заметно дрогнул.
– Любопытно.



Он посмотрел на Эрла.
– Не сила, – перевёл взгляд на Зейна. – И не магия.
Затем обвёл глазами остальных.
– Кажется, это даже не загадка.
Он подошёл к столу, присел на корточки и провёл пальцем над бирюзовой пудрой, стараясь не потревожить её.
– Посмотрите внимательно, – очередной порыв ветра нарисовал красивую дугу... и следующий же её стёр. – Ветер умеет рисовать, но начав рисунок, он не доводит его до конца.
Остин поднялся.
– Нэхид не просила создать ветер. Она попросила подарить его.
Он посмотрел сначала на Эрла, потом на Лауру, затем на Антею и Агнию.
– Подарок нужно делать сообща.
Дессен хлопнул в ладони, привлекая внимание.
– Перестаём импровизировать.
Он быстро начал расставлять людей.
– Эрл – сюда. Твой плащ даст основной поток.
Он аккуратно потянул Лауру за локоть.
– Лаура – справа от Эрла. Не бей воздух, только направляй его. Антея, – он провёл рукой по воздуху, словно пододвигал женщину, стоявшую по другую сторону стола. – Напротив. Лёгкими движениями, без магии.
Он перевёл взгляд на Эхнатона.
– Зейн, следи за рисунком. Если узор начнёт складываться, сразу говори.
После этого повернулся к Агнии и Теодору.
– Остальные тоже участвуют. Плащи, руки, всё что угодно. Не скорость. Ритм.
Он поднял руку.
– По моему счёту.
Несколько секунд Остин слушал музыку пирамиды. Она сама подсказывала такт.
Он едва заметно кивнул.
– Раз.
Пауза.
– Два.
Ветер между ажурными стенами словно задержал дыхание.
Остин посмотрел на собственные пустые руки, стянул через голову футболку и взмахнул ею вместе со всеми.
– Три.

...

Теодор Шайергер:

Три дня пути вдоль вновь ожившей Золотой реки пролетели почти незаметно.
После суровых горных перевалов дорога постепенно становилась легче. Скалы всё дальше расходились в стороны, уступая место широким долинам, а молодая река, ещё совсем недавно вернувшаяся к жизни, уверенно прокладывала себе путь через древнее русло, словно торопилась наверстать потерянные тысячелетия. Вода уже не пыталась спорить с законами мира. Она спокойно текла вперёд, оставляя позади бесплодные земли, которым теперь предстояло заново учиться жить рядом с рекой.

К полудню третьего дня впереди наконец показалась новая пирамида. Она совсем не походила на Райшшан. Белоснежный храм Белого Тигра казался ледяным, вечным, словно был частью самой горной гряды, около которой стоял. Нэхид производила совершенно иное впечатление. Казалось, она вообще не была реальной. Полупрозрачные стены словно не были сложены из камня — они скорее напоминали застывший свет, случайно принявший форму. Бирюза и зелёный нефрит мягко переливались под лучами Хоррашада, а бесчисленные ажурные прорези превращали массивное сооружение в нечто почти воздушное. Даже представить было трудно, что столь хрупкая на вид красота сумела простоять здесь многие тысячелетия.

Но больше всего поражала не она сама. Поражал её голос.
Стоило ветру коснуться резных стен, как весь храм оживал. Звуки рождались одновременно со всех сторон, переплетались между собой, исчезали и вновь возникали где-то высоко под сводами, так что вскоре становилось совершенно невозможно понять, где заканчивается пение ветра и начинается музыка самой пирамиды.
Теодор невольно остановился, прислушиваясь. Впервые в жизни он видел храм, который разговаривал с теми, кто приходил к её порогу.

Когда прямо из каменного пола медленно поднялся круглый стол из тёмного малахита, покрытый тончайшим слоем бирюзовой пудры, Теодор подошёл ближе и с любопытством наклонился над его поверхностью.
В этот момент музыка неожиданно сменилась тихим, насмешливым смехом.
— Вы пришли в гости... без подарка? Подарите мне ветер.
Лёгкий порыв тотчас подхватил часть пудры, закружил её над столом и опустил обратно, оставив после себя лишь несколько изящных линий, больше похожих на случайный росчерк художника, чем на законченный рисунок.

Теодор задумчиво наблюдал за тем, как ветер повторил свою попытку.
Нет... Змее определённо требовалась не сила. Она словно предлагала им закончить начатый ею узор собственными руками.
Он перевёл взгляд на Эрла, который уже пытался управиться с помощью дорожного плаща. Несколько сильных взмахов заставили бирюзовую пудру взлететь гораздо выше, однако рисунок всякий раз рассыпался, не успев сложиться во что-то осмысленное.

«Дуть на стол тоже бесполезно», — мелькнула у Теодора почти машинальная мысль. — «Даже если соберёмся всемером, человеческого дыхания всё равно окажется слишком мало, чтобы направить такой поток».
Он привычным движением снял с плеч заплечный мешок и достал свой потрёпанный фолиант, страницы которого за последние недели успели заполниться заметками, зарисовками и случайными наблюдениями. Несколько секунд Теодор колебался, с лёгким сожалением перелистывая исписанные листы. Потом всё же нашёл в середине книги чистый двойной разворот и аккуратно вырвал его.
— Надеюсь, ты простишь мне такую жертву, — едва слышно пробормотал он, обращаясь скорее к самой книге, чем к кому-либо из спутников.

Опустившись на одно колено прямо возле малахитового стола, Теодор быстро сложил бумагу мелкой гармошкой. Пальцы сами вспоминали давно забытое детское занятие. Через минуту в его руках уже оказался простой, но довольно широкий бумажный веер.
Он осторожно сделал первый взмах.
Бирюзовая пудра заметно сдвинулась с места, послушно повторяя направление воздушного потока. На мгновение даже показалось, что рисунок начинает складываться именно так, как задумала Нэхид. Но уже через секунду лёгкие крупицы вновь сорвались в сторону, разрушив едва возникший узор.

Он поднял голову, встретился взглядом с Эрлом и кивнул. Если они правы, именно этого ждала от них Хранительница.
— Я готов.

...

Антея Гея:

-Как все прошло?
-Зелено!
-На сколько зелено?
-Зеленее зеленого! Кристально зелено!
© Пятый Элемент

- Это наша общая заслуга, в одиночку никому не справиться, - я улыбаюсь Агнии, принимая её восхищение и снова смотрю на водопад. Водная стихия рвется под действием земного притяжения вниз, образуя мелкую водяную пыль, которая под лучами солнца становится двойной радугой. - Зато теперь мы вместе можем поворачивать реки вспять.

Три дня спустя.
Пирамида Нэхид вырастает из земли не как груда камня, а словно застывшая песня — лёгкая, звенящая, будто сотканная из света и ветра. Пока мы идём к ней, она меняет оттенки с каждым шагом: то становится цвета старого нефрита, глубокого и таинственного, то вспыхивает хризолитовой зеленью, будто в её стенах прячутся тысячи крошечных солнц, то отливает бирюзой — такой чистой, что кажется, будто это не камень, а небо, упавшее с высоты и затвердевшее.
Я иду вперёд, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится тоньше, прозрачнее, будто сама атмосфера здесь другая — настоянная на древних заклинаниях и забытых клятвах. Плащ Лауры мягко греет, но теперь это тепло кажется почти неуместным среди всей этой хрустальной прохлады: пирамида будто приглашает не согреться, а очиститься, стать легче, прозрачнее, как её стены.
Когда мы наконец подходим вплотную, я понимаю, насколько обманчиво ощущение её невесомости. Да, она кажется сотканной из кружев, из тончайших каменных узоров, но за этой ажурностью чувствуется древняя, упрямая сила — как за тонкой ледяной коркой скрывается глубокая, тёмная вода. Тысячи филигранных отверстий пронизывают фасад, сплетаясь в узоры, которые невозможно охватить взглядом целиком: они тянутся вверх, теряются в высоте, растворяются в небе, будто хотят соединить землю и воздух в одном бесконечном дыхании.
Ажурные врата закрыты — не грубо, не угрожающе, а так, словно пирамида просто ещё не решила, готова ли впустить нас. И тут из земли, без скрипа, без грохота, поднимается круглый стол из цельного зелёного малахита. Его поверхность идеально гладкая, отполированная до зеркального блеска, и на ней тонким слоем лежит бирюзовая пудра — лёгкая, как пыльца, едва уловимая, будто её насыпали не рукой, а дыханием ветра.
И в этот момент из музыкальных отверстий фасада льётся звук — не мелодия, не напев, а тихий, предвкушающий смех Нэхид. Он не злой, не насмешливый — скорее, любопытный, почти игривый, как у существа, которое слишком долго ждало гостей и теперь не знает, смеяться ему или плакать от радости.
«Вы пришли в гости… без подарка? Подарите мне ветер!» — звучит в воздухе, и слова эти не бьют по ушам, а скользят по коже, как прохладный сквозняк.
По площадке пробегает лёгкий ветерок — робкий, будто стесняющийся собственной силы. Он касается бирюзовой пудры, стирает часть её, закручивает в тонкую спираль, оставляет на малахите едва заметный узор. Ещё один порыв — и спираль становится сложнее, в ней проступают завитки, похожие на лепестки неведомого цветка. Ещё один — и узор начинает напоминать карту ветров, знакомую каждому караванщику.
Но ветру не хватает силы и направленности. Он мечется, как ребёнок, который хочет нарисовать что‑то великое, но ещё не научился держать кисть ровно. Его порывы искренние, но неуверенные, и от этого узоры получаются красивыми, но незаконченными — будто сама пирамида ждёт, что кто‑то поможет ветру стать собой, даст ему направление, смысл, голос.
Я стою перед этим малахитовым столом, перед этими узорами, которые ветер пытается нарисовать, и чувствую, как внутри поднимается не страх, а странное, острое любопытство.
Мы становимся вокруг малахитового стола, и на этот раз порядок иной — Остин занимает место у стола, будто стержень, вокруг которого должно закрутиться всё остальное. Рядом с ним, плечом к плечу, встаёт Лаура — её поза спокойна, но в пальцах она держит попону Идефикса, готовая сорваться в нужный миг. Справа от Лауры — Эрл: он не размахивает руками, не торопится, но стоит твёрдо, как скала, держа свой плащ наготове.
Я занимаю место напротив Остина — так, что между нами лежит малахитовая гладь, а бирюзовая пудра кажется тонкой гранью, которую мы вот-вот пересечём. Напротив меня — не пустота, а центр, точка равновесия, и я чувствую, как важно стоять именно здесь.
Теодор и Агния встают рядом. В её глазах — тихая сосредоточенность, а в его осанке — та самая собранная сила, которая не кричит, но чувствуется.
Зейн остаётся чуть в стороне, не разрывая круга, но и не становясь его частью до конца: он — наблюдатель, тот, кто должен следить за изменениями, если у нас всё получится.
Остин поднимает руку, и все замирают на долю мгновения — словно мир прислушивается, готов ли каждый из нас отдать свой кусочек силы.
— Раз… два… три!
И мы начинаем махать — каждый тем, что у него есть. Кто-то просто руками, разгоняя воздух, кто-то краем ткани, кто-то плащом, будто пытается швырнуть вперёд саму стихию.
Я беру плащ Стренджа за угол. Он отзывается мгновенно: ткань не просто развевается — она будто вспоминает, какой формы ей хочется быть именно сейчас. Она вытягивается, становится шире, послушнее, словно сама ищет потоки и ловит их, чтобы швырнуть дальше, сильнее. С каждым взмахом воздух вокруг густеет, наполняется энергией, и мне кажется, что я не просто машу тканью — я дирижирую ветром, заставляю его звучать в унисон с нашими усилиями.
А про себя я усмехаюсь:
«Хорошо, что петь не просят. Пирамида бы от такого „дара“ сама развалилась от культурного шока».
Эта мысль греет даже сильнее плаща: среди всей этой древней магии, филигранных узоров и серьёзных лиц я могу позволить себе просто тихо посмеяться над тем, как нелепо смотрелись бы мы, пытаясь вытянуть одну ноту.
Бирюзовая пудра на малахите оживает. Сначала она лишь вздрагивает, поднимается лёгкой дымкой, будто пробует на вкус наши усилия. Потом начинает кружиться, сплетаться в спирали, которые не хаотичны, а будто следуют древнему ритму, спрятанному в самом камне. Узоры становятся чётче: в них проступают линии, напоминающие русла пересохших рек, очертания горных хребтов, пути караванов, что веками шли через эти земли.
Ветер, который мы создаём, перестаёт быть просто движением воздуха. Он становится голосом — не громким, но ясным. И пирамида Нэхид слушает. Её филигранные отверстия принимают этот голос, пропускают сквозь себя, усиливают, возвращают обратно, уже изменённым, обогащённым, превращённым в музыку.
Звук нарастает, сплетаясь в мелодию, в которой слышны и шёпот пустыни, и грохот горных обвалов, и тихий смех ребёнка, и тяжёлый шаг воина. Это не просто ветер — это история, рассказанная без слов, история всех, кто когда‑либо шёл этими землями, искал здесь приют, терялся, находил, верил и отчаивался.

...

Агния Кастос:

Агния заворожённо смотрела, как воля Остина, подкреплённая Эльмарефом, восстанавливает порядок. Золотые нити королевского меча и мягкая, изумрудная волна магии Природы, хлынувшая из ладоней Антеи, сотворили истинное чудо. Когда небесная река с грохотом обрушилась вниз, наполняя каньон правильным, мощным гулом настоящего водопада, Агния облегчённо прижала руку к груди. Сердце отозвалось ровным, благодарным теплом.
Агния приблизилась к Антее, когда караван возобновил движение под весёлое журчание воды.

- Ты сотворила что-то невероятное, - сказала Агния, поравнявшись, в её глазах светилось искреннее восхищение. - Теперь река живая.

На третий день пути из-за изгиба скального хребта караван вышел к пирамиде Нэхид, и у Агнии невольно перехватило дыхание. После монументальной, ледяной глыбы Райшшана это строение казалось почти невесомым, сотканным из сказки. Возведённая из полупрозрачного нефрита, хризолита и нежной бирюзы, пирамида походила на застывшее кружево. Ветер, блуждающий между скал, пробивался сквозь тысячи филигранных отверстий в её стенах, отчего пространство вокруг наполнялось тонким, едва уловимым хрустальным звоном. Пирамида дышала музыкой. Прямо перед ними из каменистой почвы бесшумно поднялся круглый стол из цельного зелёного малахита, покрытый тончайшим слоем ярко-бирюзовой пудры.
Стоило семерке подойти ближе, как из музыкальных отверстий фасада раздался тихий, предвкушающий и пугающе прекрасный женский смех. Голос Хранительницы Нэхид. Лёгкий порыв ветерка тут же пробежал по малахитовой поверхности, закрутив бирюзовую пудру в аккуратную спираль. Ещё один робкий вздох воздуха - и на столе попытался проступить новый узор, но ему явно не хватало силы. Воздух вокруг был слишком ленивым. Рисунок рассыпался, так и не завершившись.
Агния растерянно оглянулась на спутников. Подарить ветер?
Некоторое время она наблюдала за остальными и слушала их предложения. Агния улыбнулась Теодору, который успел соорудить из бумаги веер. Идея Остина расставить всех по местам и прекратить хаос принесла Агнии мгновенное облегчение. Сама она встала рядом с Антеей, напротив Эрла, который уже держал наготове своё полотнище. Все замерли в ожидании команды. Её абайя тоже уже был в руках, готовый послужить общему делу.
- Не скорость. Ритм, - повторил Остин, и Агния согласно кивнула, настраиваясь на одну волну со спутниками.
Остин поднял руку, прислушиваясь к хрустальному, нежному переливу, звучащему из каменных кружев фасада. Пирамида сама задавала им ритм, и нужно было лишь стать её продолжением.
Когда Остин внезапно стянул с себя футболку, чтобы присоединиться к общему порыву, Агния улыбнулась. В этой непосредственности Комиссара было столько искреннего желания помочь, что её собственная робкая неловкость мгновенно испарилась.
- Раз, - отсчитал Дессен.
Агния сделала глубокий вдох. На её ладонях, крепко сжимающих ткань плаща, робко и тепло затеплились едва заметные искорки Света. Она не собиралась использовать дар, но он всегда стремился придать любому действию гармонию и завершённость.
- Два.
Воздух между ажурными стенами словно замер, затаив дыхание вместе с ними. Семеро людей застыли перед малахитовым столом, как единый, слаженный организм.
- Три! - звучно скомандовал Остин.
Агния синхронно со всеми взмахнула плащом, направляя ровный, размеренный поток воздуха строго к центру стола. Бумажный веер Теодора, тяжёлая ткань Эрла, выверенные движения Лауры и Антеи - всё это слилось в один мягкий, направленный вихрь.
Бирюзовая пудра послушно взмыла над зелёным малахитом. На этот раз она не рассыпалась хаотичным облаком. Подхваченные их общим, ритмичным дыханием, тончайшие крупицы начали плавно выстраиваться в четкие, изящные линии. Агния, не переставая двигаться в такт счёту Остина, заворожённо смотрела на стол, всем сердцем надеясь, что Зейн вот-вот увидит, как бирюзовый узор Хранительницы наконец замыкается.

...

Терон Миттар:

Три дня пути, и мир вокруг них снова изменился. Терон уже начал привыкать к тому, что на этом материке все было иначе, чем в его привычной жизни – вода, ветер, даже земля под ногами вели себя странно, словно здесь все еще устанавливались новые правила.

Когда показалась пирамида Нэхид, он сперва подумал, что это мираж – слишком яркая, она переливалась зеленоватым светом и казалась сотканной из воздуха и света, а не из камня.
Он спешился с верблюда и подошел ближе вместе с остальными. В воздухе стоял странный звон – ветер играл в бесчисленных отверстиях фасада, создавая мелодию, которую невозможно было забыть. Это не было похоже на пение или музыку. Это было похоже на шепот самой пустыни, на ее древний, забытый язык. Терон прислушался, чувствуя, как звуки касаются его сознания, оставляя в нем смутное ощущение чего-то нереального и тревожного. Он повел плечами.
Зейн сказал, что ей нужна не сила, а песня. И это заставило Терона задуматься. «Песня. Так вот в чем дело. Вода требовала доверия, эта – песню. А что потребует тот, который скрывается там, дальше? Наверное, танец или что-то еще».
Он стоял и смотрел, как Лаура и остальные готовятся к чему-то, чего он не мог понять. И впервые за все время он не чувствовал себя лишним. Он просто стоял и смотрел, как мир переписывает свои правила. И он ждал, чем закончится эта история. Но под ногами он чувствовал вибрацию, которая шла от земли, – и ему казалось, что и земля, и ветер, и воздух вокруг начали звучать в унисон. И Терон поймал себя на мысли, что он, кажется, начинает слышать музыку, которую раньше не замечал.
Он проверил, на месте ли его книжка – просто чтобы убедиться, что он здесь, что он сам – реальный.
Миттар услышал, как Остин начал отдавать распоряжения. Знакомый ритм: кому идти в пирамиду, кому оставаться. Он уже знал эту музыку, слышал ее у Райшшана. И когда Остин назвал его имя, Терон кивнул, даже не удивившись.
.
Миттар оглядел место. Вокруг было сухо и ветрено, но в отличие от той пещеры, здесь не было естественного укрытия. Придется ставить палатки. Он вздохнул и направился к верблюдам, раздумывая, где лучше расположить стоянку, чтобы ветер не задувал огонь и чтобы в случае чего было куда отступать. Когда он проходил мимо лекаря, он коротко кивнул ему:
– Надеюсь, ты не заскучаешь. Я оставлю тебе пару бурдюков, и место в тени. Если что – мы рядом.
И, подойдя к Беккету, добавил уже деловито:
– Помогай разгружать. Сегодня будем ставить палатки – пещеры нет, так что придется искать место, где ветер не достает.
Он проводил взглядом группу, которая направилась к пирамиде. Остин, Лаура, Зейн, Агния… Они шли туда, к тайне, которая мерцала в зеленых камнях, а он оставался здесь, с вьюками и верблюдами. И в груди кольнуло что-то острое, незнакомое. Зависть. Не злая, не жадная – а теплая, почти ностальгическая. Ему вдруг захотелось быть там, внутри, видеть, слышать, чувствовать то же, что и они. Потом, когда они вернутся, у них будет что рассказать, а у него – только учет припасов и проверка подпруг. Он усмехнулся своим мыслям и покачал головой.
– Ну их, – сказал он себе под нос, отворачиваясь от пирамиды и берясь за веревки. – Кто-то должен следить, чтобы лагерь не развалился, пока они там ищут бессмертие и мудрость.
Но внутри он уже знал: если у него будет шанс – он пойдет с ними. Хотя бы для того, чтобы было, что рассказать внукам.

Лагерь ставили быстро, без лишней суеты. Терон выбрал место у подножия небольшого каменистого выступа – он защищал от ветра, который здесь, у пирамиды Нэхид, гулял без остановки, словно сама пустыня проверяла их на прочность. Он вбил первый колышек, натянул веревку и, когда палатка начала обретать форму, выпрямился, окинув дело взглядом.
Рядом с ним возился Тьюринг. Картограф, обычно молчаливый и сосредоточенный, сегодня почему-то не спешил доставать свои карты. Он помогал с колышками, поправлял веревки, и Терон заметил, что лицо у него задумчивое, чуть отстраненное.
– Ты сегодня без своих чертежей, – заметил Терон, даже не оборачиваясь. – Случилось что? Или просто решил, что я без тебя справлюсь?
Терон выпрямился, вытер лоб рукавом и взглянул на пирамиду. Солнце отражалось от ее зеленых граней, и в воздухе стоял тот самый странный звон, который он слышал, когда они подошли.
Он натянул последнюю веревку, закрепил ее, отряхнул руки и огляделся. Верблюды, оставленные без присмотра, начали беспокоиться – ветер здесь был сильнее, чем у подножия гор, и животные нервно переступали, косясь на пирамиду, откуда доносился тот самый странный звон. Терон вздохнул и повернулся к Беккету, который как раз заканчивал с вьюками.
– Беккет, оставь это. Пойдем, надо соорудить им укрытие. А то разбегутся, и тогда нам придется искать их по всей пустыне.
Беккет кивнул, и они вдвоем направились к ближайшему скоплению камней, где можно было натянуть тент. Терон схватил веревки, молоток и, не теряя времени, начал вбивать колышки в сухую, твердую землю. Беккет помогал, молча, но сосредоточенно, и вскоре над верблюдами появился импровизированный навес, защищавший их от ветра и палящего солнца.
Терон отступил на шаг, проверил, надежно ли держится конструкция, и удовлетворенно кивнул. Верблюды, почувствовав укрытие, успокоились и начали жевать свою жвачку, словно ничего не произошло. Терон хлопнул Беккета по плечу:
– Готово. Теперь можно и передохнуть.

...

Зейн Халид Эхнатон:

- Три! - голос Комиссара разорвал застывшее мгновение.

Зейн не сводил глаз с малахитовой поверхности стола, полностью сосредоточившись на бирюзовой пудре. Его дыхание перехватило, когда шестеро Аспектов взмахнули плащами и веерами в едином, безупречном ритме, подсказанном самой пирамидой. Поток воздуха, пущенный Эрлом, подхваченный Лаурой, Антеей и остальными, слился в один мягкий, направленный вихрь. Для Зейна, чье Ядро стремилось повелевать песчинками, это зрелище стало чистым восторгом. Бирюзовая пыль не разлетелась хаотичным облаком, как прежде. Она послушно взмыла вверх и начала плавно, витками выстраиваться в изящные, четкие полукружья. Крупицы двигались, словно живые, повинуясь этому рукотворному ветру. Один взмах, второй, третий... На гладком малахите проступал узор - кольца огромной змеи, расходящиеся от центра стола. Картина, которую дикая стихия не могла завершить веками, обретала плоть под руками смертных.

- Получается! - крикнул Зейн, срывая голос от волнения и делая шаг вперёд. - Рисунок замыкается!

Едва последние линии бирюзового узора сошлись в идеальный контур, пространство вокруг них дрогнуло. Вся пудра со стола с тихим свистом разом взмыла в воздух, закружившись лазурным смерчем. Ажурные нефритовые врата разошлись в стороны, открывая проход вглубь храма. Сверху, из тысяч резных каменных кружев фасада, донёсся довольный, переливчатый смех Нэхид, похожий на звон серебряных колокольчиков:

«Вот теперь похоже на ветер...»

Смерч распался, и Зейн первым переступил порог, увлекая остальных за собой. Изнуряющий зной Южного материка мгновенно остался снаружи. Внутри пирамиды царила благословенная, глубокая прохлада. Воздух здесь был удивительно свежим, он пах осенними травами, увядающей степью и далёким, долгожданным дождём. По просторным переходам гулял тихий, ласковый сквозняк, перебирая складки их одежд.

Они вышли в огромный зал. Зейн остановился, задрав голову вверх, туда, где купол уходил в недосягаемую высоту, теряясь в полумраке. Юноша ожидал увидеть привычные каменные опоры, но вместо колонн здесь от пола до самого потолка были натянуты гигантские, полупрозрачные струны. Между ними застыли огромные медные раструбы-флейты, ловившие малейшие колебания воздуха. Храм был музыкальным инструментом. Весь пол этого исполинского зала был покрыт тончайшим, ровным слоем той самой бирюзовой пудры. Из-за гуляющего здесь ветерка пыль непрерывно причудливо закручивалась, прямо на глазах изумленных путников рисуя на хрустальных плитах сложнейшие переплетения линий. Зейн всмотрелся в один из таких узоров у своих ног. Ему показалось, что он видит четкие очертания горного хребта, развилку дорог и маленькую точку - точь-в-точь карту их дальнейшего пути к следующей пирамиде.

- Смотрите... - Зейн восхищенно присел на корточки, указывая пальцем на бирюзовые кружева. - Похоже, Хранительница оставила нам подсказку. Это же карта! Она показывает, куда идти дальше!

Но стоило ему договорить, как новый, шаловливый порыв ветра налетел, с тихим шуршанием слизнул «карту» и превратил её в забавный силуэт бегущего тушкана. Из медных раструбов под куполом снова донёсся едва слышный, насмешливый смешок. Зейн разочарованно выдохнул и поднялся, качая головой. Нефритовая Змея любила шутить над теми, кто воспринимал ее слишком серьезно.

- Или не карта, - смущенно кашлянул Зейн, оборачиваясь к Комиссару и Лауре. - Нэхид играет с нами. Но мы внутри. Что будем делать дальше, господин Дессен?

...

Лаура Эдельхардт:

Комментарий в Яндекс-транспорте:
xxx: Россия. Пробка туда, куда запрещено поворачивать)))

Пирамида Нэхид
выступает Хор Турецкого Реборна

Решение от Остина завершить рисунок вместе... имело смысл. Не зря взяла с собой попону Идефикса. Если буду махать слишком резко и она порвется - восстановлю, когда вернемся. Или верблюд будет стоять и печально смотреть в душу.

Направлять, да? Ладно, пробую. Мои вихри словно обтекают общую воздушную волну, что рисует бирюзой рисунок для Хранительницы Воздуха. Здесь мне... легко. Но интуиция продолжала звенеть. Ничего не может быть так вот просто.

Еще взмах, еще один. Рисунок танцует нефритовыми кругами и складывается в начало узора. Мельчайшие песчинки, такие... невесомые, как и вся пирамида Нэхид. Постепенно мелодия выравнивается и пыль поднимается в воздух ярко-зеленым облаком. Расстояние то уменьшается, то увеличивается в порывах, окрашенных в зеленое.
- Вот теперь похоже на ветер.
Проход узкой полосой возникает передо мной и Антеей, которая размахивает плащом Стрэнджа, и он подстраивается под воздушные потоки, трепещет и перекручивается. Серебристые колокольчики смеха Нефритовой Змеи провожают по пути в огромный зал с куполом, что уходит далеко вверх, в небо. Здесь нет монолитных тяжелых колонн, как в пирамиде Райшшана - вместо них тонкие сияющие нити, будто струны огромного музыкального инструмента. Хотя... это струны и есть. Слабый пряный запах трав и постоянные порывы ветра от покрытого причудливыми рисунками пола из темного изумруда до потолка, что терялся высоко вдали.
- Вместе нельзя стать свободными, - насмешливый голос Хранительницы растворяется в воздушных вихрях и снова спускается вниз. Струны дрожат, словно в предвкушении. Музыка... точно не моя сильная сторона. Но эта пирамида хотя бы не жрет мою ману.

...

Эрл Тайринфер:

Эрл вошел одним из последних, привычно пропуская вперед остальных. Жар пустыни остался за порогом. Прохладный ветер коснулся лица, пахнуло дождем и осенней травой - запахом, которого здесь, посреди Южного материка, быть не могло.
Воин быстро оглядел зал.
Высокий купол терялся в полумраке. Вместо привычных колонн пространство пересекали натянутые от пола до потолка струны, между которыми возвышались огромные медные раструбы. Каждый порыв ветра отзывался в них едва слышной музыкой. Пол покрывал тонкий слой бирюзовой пудры, непрерывно менявшей рисунок.
Эрл задержался лишь на полшага.
- Красиво, - негромко признал он и сразу перевел взгляд с необычного убранства на людей.
Все были на месте. Зейн уже что-то показывал Остину, уверенно говоря о карте. Эрл подошел ближе и посмотрел туда же. Действительно. Несколько мгновений узор удивительно напоминал горный хребет, развилку дорог и отметку, похожую на очередную пирамиду. Следующий порыв ветра с легким шелестом стер рисунок - на его месте возник длинноухий зверек.
Эрл посмотрел сначала на зверька, потом вверх, откуда донесся тихий смеющийся перезвон.
- Понятно. Хранительница любит пошутить.
По залу разнесся легкий, насмешливый голос:
- Вместе нельзя стать свободными.
Впереди открылся широкий проход.
Ничего подозрительного Эрл не увидел. Ни ловушек. Ни механизмов. Ни следов Искажения.
Он привычно положил ладонь на рукоять Райошесса и шагнул следом за Остином. На третьем шаге он посмотрел в сторону, чтобы убедиться, что Лаура... но никого не было.
Ветер все так же спокойно гулял между струнами, извлекая звуки мелодии, но в коридоре остались только Эрл и Остин. Переглянувшись, они пошли дальше.
Коридор вывел их в новый зал.
Эрл остановился у порога. Помещение оказалось почти пустым. По светлому каменному полу были разложены ленты, рулоны тонкого шелка, мотки веревок и прочее барахло, место которому в женской корзине для рукоделия.
Дверь за их спинами закрылась.
Эрл машинально потянулся к Райошессу, но ладонь не нашла рукоять. Воин резко опустил взгляд. Меча не было. Лицо Эрла окаменело, а воздух вокруг похолодел на двадцать градусов. Он быстро оглядел себя и все вокруг. Меч исчез. Впервые с момента гибели Соленны он почувствовал почти физическую пустоту.
У Остина так же бесследно пропал Эльмареф.
Они оба уставились на качающуюся под потолком табличку:
«Только тот, кто умеет играть с ветром, сможет идти дальше».
Эрл несколько мгновений молча смотрел на надпись, потом перевел взгляд на разбросанные по полу ленты, перья и колокольчики.
- Это шутка?
Он широким шагом еще раз обошел зал, заглянул в каждый угол, толкнул стену и вернулся в центр.
- Я умею сражаться. Это - нет.
Он собрал в кулак шелк, ленты, перья и очень серьезно посмотрел на Остина.
- Может, просто сломаем дверь?

...

Зейн Халид Эхнатон:

Слова Хранительницы, подхваченные медными раструбами-флейтами, прозвучали не как угроза, а как замечание. Вслед за ними под куполом растаял тихий, хрустальный смех. Зейн нахмурился, переводя взгляд с Эрла на Лауру. Прямо перед ними открывался широкий, ажурный коридор, явно ведущий в самое сердце пирамиды. Отряд слаженно двинулся вперед. Зейн шел чуть впереди, краем глаза видя крупную фигуру Эрла справа и край алой накидки мастера Лауры слева. Шаг, еще один... Мир не перевернулся - просто в следующее мгновение коридор вокруг него оказался пустым. Он остался один.

- Господин Комиссар? Господин Тайринфер?! Мастер Лаура?!? - позвал Зейн, но его голос мгновенно утонул в смехе ветра.
Никто не отозвался. Хранительница Воздуха разделила их, заперев каждого в своем собственном пространстве. «Вместе нельзя стать свободными». Нэхид требовала личного ответа. Зейн упрямо сжал зубы и пошел вперед. Коридор резко оборвался, выводя его в новый, уединенный зал, и он замер, пораженный открывшейся картиной. Прямо перед ним, сотканная из клубящегося бирюзового тумана и светящейся пудры, парила колоссальная, детальная карта Южного материка. Она дышала и двигалась. Зейн ошеломленно узнавал очертания родных земель: Великую пустыню, цепочки оазисов, караванные тропы, стены Южной столицы и артерии рек.

«Эмир, народ ждет твоего решения», - раздался вкрадчивый, шепчущий голос Нэхид.

Карта подернулась рябью, и в разум Зейна лавиной хлынули чужие мысли, требования и чаяния сотен тысяч людей. Проблемы его разорванной, угасающей родины легли на плечи юноши неподъемным грузом. Ему предлагали править. Ему, Эхнатону. Ему, кто до сих пор только и делал, что злился на весь мир.

Задачи вспыхивали на карте багровыми и лазурными искрами:
На севере задыхалась от засухи сухая степь. На юге бушевало наводнение из-за прорванных паводков. Кочевники яростно требовали открыть и расчистить Старый караванный путь. Оседлые купцы кричали, что нужен Новый путь, в обход степей. Жрецы древних богов требовали воздвигнуть великий храм. Гордые маги жаждали золота на раскопки руин. Крестьяне молили о воде для иссохших полей. Военные настаивали на немедленной постройке мощного пограничного гарнизона.

У Зейна пошла кругом голова. Спасти всех было невозможно - стихии и люди разрывали материк на части. Нужен был стержень. Единая, жесткая воля, способная скрепить этот хаос воедино, как Остин Дессен скреплял свой отряд. Ядро в груди юноши отозвалось гордым, горячим толчком. Кровь великих эмиров, кровь завоевателей и правителей подсказала ответ. Защита, верность традициям и железный порядок - вот на чем всегда стоял Юг.
Зейн сделал шаг к парящей карте и решительно вскинул руку, указывая на пересечение древних путей у подножия гор.

- Слушай мое решение, Нэхид, - твердо произнес он, и его голос больше не дрожал. - Род Эхнатонов возвращается к истокам. Я приказываю открыть Старый караванный путь!

Бирюзовый туман на карте послушно зашевелился, прокладывая сверкающую линию сквозь вековые пески.

- Кочевники получат свои исконные земли и станут глазами и ушами моей армии, - чеканил слова Зейн, чувствуя, как внутри него просыпается истинный правитель. - Прямо на Старом пути, на рубеже пустыни, будет воздвигнут мощный военный гарнизон. Мои воины защитят караваны от любых внешних угроз и Искажений. А чтобы сплотить людей духом и вернуть веру, в самом сердце этого форпоста мы заложим фундамент Великого Храма. Вера и сталь - вот закон Юга!

Карта перед его глазами вспыхнула яростным, торжествующим светом. Вихри пудры закружились быстрее. Зейн ясно увидел, как вдоль старого тракта поднимаются грозные сторожевые башни, как ликуют вольные племена кочевников, вливаясь в ряды его армии, как жрецы возносят молитвы под сводами нового святилища. Это было сильное, монолитное государство с колоссальным боевым духом.

Но бирюзовая пудра не остановилась. Она тут же потекла дальше, безжалостно обнажая обратную сторону его гордого выбора. Золото из казны стремительно утекало на содержание огромного войска и постройку храма. На карте зловеще замигали багровые кляксы: оседлые купцы в ярости проклинали молодого эмира, их караваны разорялись из-за закрытия Нового пути, рынки пустовали. Но страшнее всего была северная степь. Там, где раньше молили о помощи крестьяне, пудра сложилась в страшные, отчетливые силуэты иссохших колодцев, погибшего урожая и матерей, оплакивающих детей. До их полей у государства просто не дошли руки и средства. Армия охраняла пустую, голодающую пустыню.

Зейн отшатнулся, чувствуя, как к горлу подступает липкий, холодный ужас. С картинок кочевников на него смотрела смерть, которую он принес своим решением. Настоящий, невыдуманный голод.

- Нет... - выдохнул он, и его пальцы судорожно впились в край стола. - Нет, стойте! Назад!

В панике, боясь снова увидеть эти иссохшие земли, он замахнулся руками, разбивая ладонями лазурный туман, и закричал в пустоту зала, пытаясь исправить ошибку через то, чего всегда так не хватало его семье - через золото и сытость:

- Я меняю приказ, Нэхид! Слушай волю Эхнатонов!

...

Теодор Шайергер:

Теодор увидел, как мельчайшие крупицы бирюзы сначала нерешительно закружились над столом, а затем всё увереннее легли на предназначенные им места. Отдельные дуги постепенно соединялись друг с другом, плавно перетекая одна в следующую, пока наконец перед ними не возник замкнутый узор. Он был удивительно прост и вместе с тем безукоризненно совершенен. Нескольких плавных линий оказалось достаточно, чтобы безошибочно узнать свернувшуюся кольцами змею. В ту же секунду вся бирюзовая пудра сорвалась со стола единым вихрем. Она стремительно поднялась вверх, на мгновение скрыв ажурные ворота за мерцающей голубоватой дымкой, а затем столь же внезапно исчезла, словно растворившись в самом воздухе.

Нефритовые створки бесшумно разошлись в стороны.
— Вот теперь похоже на ветер...
Тихий переливчатый смех ещё некоторое время звучал где-то высоко над головами, пока маленький отряд один за другим переступал порог очередного древнего храма.
Прохлада окутала Теодора сразу. Она была совсем иной, чем в пирамиде Райшшана. Там воздух казался неподвижным, почти торжественным, словно сама вода веками хранила безмолвие огромных залов. Здесь же всё пространство жило непрерывным движением. Лёгкий ветер свободно гулял по бесконечным переходам, осторожно касаясь лица, перебирая полы одежды. Он приносил с собой едва уловимый чарующий запах сухих степных трав, молодой листвы и далёкого дождя — иллюзия? Откуда всё это в пустыне?

Вместо тяжёлых каменных колонн под сводами уходили вверх тонкие натянутые струны. Между ними поблёскивали медные трубы самых невероятных размеров, и каждый новый порыв ветра извлекал из них едва различимые созвучия. Невозможно было понять, где заканчивается случайная игра воздуха и начинается тщательно продуманная гармония самого храма. На мгновение Теодору вспомнилась маленькая подвеска из полых металлических трубочек, которую Талеона однажды повесила возле окна их гостиной. Стоило ветру заглянуть в дом, как она отзывалась тихим переливчатым серебристым звоном. Здесь было почти то же самое... только во много сотен раз величественнее. Казалось, сама пирамида превратилась в огромную музыку ветра, доверив исполнение своей мелодии не человеку, а пустынному воздуху.
Теодор невольно замедлил шаг.
Даже пол здесь не оставался неподвижным. Тончайший слой бирюзовой пудры непрерывно менял очертания, рождая под ногами всё новые узоры. На одно короткое мгновение они действительно сложились во что-то удивительно знакомое. Теодору почудились очертания горного хребта, изгибы дороги, однако ветер тут же вмешался в работу невидимого художника. Одно лёгкое дуновение — и вместо стройной картины на полу уже смешно подпрыгивал длинноухий зверёк, словно нарочно появившийся для того, чтобы посмеяться над человеческой серьёзностью.

Теодор невольно улыбнулся. Кажется, Нэхид действительно обладала весьма своеобразным чувством юмора. Где-то под самым куполом вновь послышался лёгкий, почти насмешливый голос.
— Вместе нельзя стать свободными.
Впереди открывался широкий проход. Не увидев ничего, что могло бы вызвать опасения, Теодор спокойно шагнул следом за остальными. Он успел сделать всего несколько шагов, когда ему показалось, что ветер вдруг изменил направление. Совсем немного. Музыка храма не умолкла, но словно отдалилась, сделавшись приглушённой, будто её отделила тонкая прозрачная преграда. Теодор машинально обернулся.

Коридор оказался пуст. Ни Остина. Ни Эрла. Ни Зейна. Ни девушек. Никого. Исчезли даже звуки чужих шагов. Несколько секунд он стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь к странной, почти живой тишине. А затем медленно огляделся.
Он находился в небольшой комнате. Вдоль одной из стен тянулись высокие полки, до самого потолка заставленные древними фолиантами. По комнате беспрестанно гулял ветер, подхватывая с пола отдельные листы бумаги и заставляя их бесконечно кружиться в воздухе, словно стаю белых птиц.
Другой мебели здесь не было.
Не было даже двери.
Только книги. Только ветер. И тишина.

...

Остин Дессен:

Остин некоторое время молча рассматривал опустевшие ножны, потом перевёл взгляд на Эрла.
– Похоже, она предусмотрительна.
Он подошёл к двери, коснулся ладонью камня. Ни щели, ни замка, ни механизма.
Табличка спокойно покачивалась под потолком.
«Только тот, кто умеет играть с ветром, сможет идти дальше».

– Похоже на шутку.
– Может, просто сломаем дверь?
Остин ещё раз внимательно посмотрел на стену.
– Не получится.
– Почему?
– Потому что иначе не было бы этой таблички.

Через несколько минут всё пространство пола было превращено в строительную площадку.
– Если ветер проходит отсюда... – Остин положил первую бамбуковую палку. – то нужно получить устойчивую аэродинамическую схему.
Он выровнял вторую. Третью. Достал из кармана складную линейку и начал замерять расстояние.
До этого момента Эрл наблюдал молча.
– У тебя есть линейка?
– Конечно.
– Зачем?
– Затем, что она у меня есть.
Ответ прозвучал так, словно это объясняло вообще всё.
Через десять минут посреди комнаты возвышалась удивительно аккуратная конструкция. Абсолютно симметричная, с идеальными углами, с одинаковым расстоянием между всеми элементами.
Остин сделал шаг назад.
– Теперь... – Ветер коснулся конструкции и Остин задержал воздух. Через несколько секунд сооружение медленно сложилось пополам и с очень достойным видом рухнуло на пол.
Сверху донёсся тихий серебристый смех.
– ...
Эрл посмотрел сначала на обломки, потом на Остина.
– Плохо.
– Объективно – да.

Ещё через двадцать минут.
На полу лежало уже два варианта. Одинаково аккуратные. Одинаково разрушенные.
А Эрл пытался сложить "на глаз" то ли катапульту, то ли телегу.
Сверху снова раздалось довольное змеиное хихиканье.
Эрл глубоко вздохнул.
– Остин.
– Да?
– Я начинаю понимать, почему Лаура иногда хочет включить Иноске-мод.
Остин устало потёр переносицу.
– Она тебя плохому научит, – он невольно задумался, где сейчас Лаура, Агния, Антея и Теодор с Зейном. – Но я не исключаю, что именно этого Нэхид и добивается.

...

Антея Гея:

Пока мозг взвешивал и думал
У жопы родился план...

Вихри начинают складываться в правильный рисунок — не хаотично, не наугад, а будто сами собой находят нужные линии, смыкаются в спирали, сплетаются в узлы, повторяющие древние символы, высеченные где‑то в памяти самой земли. Бирюзовая пудра больше не лежит смирно: она поднимается в воздух лёгкой дымкой, кружится, танцует, выстраивается в тонкие, чёткие линии, словно кто‑то невидимый ведёт кистью по невидимому холсту.
И вот — проход открывается. Не с грохотом, не с треском, а мягко, будто ткань мира чуть расступается, давая нам дорогу. А сверху раздаётся довольный смех Хранительницы — тёплый, звенящий, как будто она наконец‑то услышала ту самую ноту, которой ей так не хватало.
— Вот теперь похоже на ветер, — голос Нэхид звучит не снаружи и не внутри, а сразу везде, как если бы сама тишина научилась говорить.
Мы переступаем порог — и мир мгновенно меняется. Внутри пирамиды царит прохладная, звенящая тишина, в которой слышно, как воздух перекатывается с места на место. Пахнет осенними травами, сухими листьями и дождём, который ещё не начался, но уже висит в воздухе, обещая себя. По залам гуляет тихий ветер — не холодный, не злой, а внимательный, будто он изучает нас, пробует на вкус наши шаги, наши дыхания.
Огромный зал раскрывается перед нами, упираясь куполом высоко вверх, туда, где камень встречается с небом. Вместо привычных колонн здесь натянуты гигантские струны — толстые, тёмные, будто сплетённые из тени и металла. Они тянутся от пола к куполу, пересекаясь, сплетаясь, образуя невидимую паутину, по которой, кажется, скользит сам звук. Между струнами стоят огромные медные раструбы‑флейты — их широкие зева смотрят в разные стороны, ловя каждый порыв, каждый шёпот, чтобы превратить его в музыку. Пол покрыт тончайшим слоем бирюзовой пудры. Из‑за лёгкого ветерка она не лежит спокойно, а постоянно причудливо закручивается, рисуя на полу узоры. То проступят очертания карты, то появятся стрелки, будто зовущие вперёд, то вдруг сложатся в странный символ, который хочется запомнить, но невозможно повторить.
Мы стоим посреди зала, прислушиваясь к тишине, которая здесь звучит громче любого крика. И вдруг из глубины пирамиды доносится голос — не громкий, но такой отчётливый, будто его шепчут прямо в ухо:
— Вместе нельзя стать свободными.
За этими словами следует тихий смех — не злой, но холодный, как ветер с горных вершин и перед нами открывается проход — длинный, прямой, явно главный. Его стены выложены тем же полупрозрачным камнем, и в нём мерцают тонкие прожилки, будто по ним течёт не свет, а сама память. Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде нет слов, но есть понимание: мы должны идти. Должны узнать, что прячется за этой дверью, даже если она ведёт в лабиринт собственных страхов. Опять.
Мы шагаем вперёд — вместе, плечом к плечу. Ещё мгновение — я чувствую рядом тепло Лауры, слышу тихий, ровный шаг Эрла, вижу, как Дессен чуть наклоняет голову, будто прислушивается к чему‑то, что остальным не слышно.
А потом — секунда, в которой ничего не меняется, и всё меняется сразу.

Только что я была с группой. Только что чувствовала их рядом — их дыхание, их шаги, их молчаливую поддержку. А в следующий миг дверь за нами с Лаурой исчезает, сливаясь со стеной так гладко, что даже тень не остаётся. Комната — голый камень, стол, чайник, две чашки. И тишина, в которой слышно, как у Лауры щёлкает ноготь о край столешницы — нервно, коротко, раз, другой.
Магия не работает. Я тянусь к земле, к ветру, к самой крошке воздуха — и натыкаюсь на пустоту, будто мир здесь вынули из привычных законов и положили обратно чуть криво. Лаура пробует шевельнуть пальцем, чтобы вызвать искру, — ничего. Ни тепла, ни света, ни намёка на отклик.
— Ненавижу, когда нельзя просто ударить по проблеме, — бормочет Лаура, и в этом бормотании столько злости, сколько обычно прячется за самыми спокойными словами.
Из ниоткуда доносится смех Нэхид — лёгкий, как перезвон стеклянных бусин:
— Когда будете готовы — выпейте чай.
Я не трогаю чашку. Не потому что боюсь, а потому что «готовы» у Нэхид никогда не значит «хотим». Это всегда ловушка с двойным дном.
Чайник тёплый, но не горячий. Пар не поднимается. На поверхности чашек — тонкая плёнка, и в ней наши лица дробятся на кусочки, как в треснувшем зеркале.
Лаура наклоняется, прищуривается, будто хочет разглядеть в этой плёнке подсказку.
— Смотри, — шепчет она, проводя пальцем по краю своей чашки, не касаясь, а почти читая воздух над ней. — У меня тут… как будто рябь. Но не от тепла.
Я наклоняюсь к своей чашке. И вижу: если смотреть не прямо, а чуть сбоку, на стенках проступают тонкие линии. Не рисунок, а… стрелки. Почти невидимые, как царапины от иглы. У меня они бегут по часовой, у Лауры — против.
— Они противоположные, — тихо говорю я.
Мы переглядываемся. В этом взгляде нет слов, но есть понимание: Нэхид не просит нас быть одинаковыми. Она проверяет, сможем ли мы увидеть разницу — и использовать её.
Я беру свою чашку, но не поднимаю. Вместо этого ставлю её на стол так, чтобы стрелка смотрела на Лауру. Она делает то же самое — её чашка теперь смотрит на меня.
— Что если «готовы» — это не про желание пить, — говорю я, глядя на чайник. — А про то, чтобы… уравновесить.
Лаура кивает, её глаза загораются тем самым светом, который появляется, когда она наконец видит механизм:
— Чайник один. Чашки две. Стрелки в разные стороны.
— Инь Ян? - предполагаю я, просто первое что приходит в голову, глядя на два круга с противоположными стрелками.

...

Теодор Шайергер:

Несколько мгновений Теодор неподвижно стоял посреди комнаты, внимательно прислушиваясь к негромкому шелесту бесчисленных бумажных листов, круживших в непрерывном потоке тёплого ветра. Желание немедленно начать поиски выхода возникло почти сразу, однако удержалось совсем недолго, уступив место куда более сильному и давно знакомому чувству. Если уж Нэхид решила запереть историка среди древних книг, то трудно было придумать для него более убедительный способ ненадолго забыть обо всём остальном.

Он медленно подошёл к высоким полкам, занимавшим почти всю стену, и, благоговейно погладив переплёт, осторожно снял один из тяжёлых фолиантов, успевший покрыться тонким слоем времени. Книга оказалась неожиданно тёплой, словно её совсем недавно держали в руках, хотя здравый смысл настойчиво подсказывал, что к этим страницам не прикасался никто уже многие сотни, а может быть, и тысячи лет.

Теодор привычным движением раскрыл книгу примерно посередине, ожидая увидеть один из многочисленных древних алфавитов, которые ему уже доводилось видеть. Однако уже после первого взгляда он понял, что ошибся.

Символы, покрывавшие пожелтевшие страницы, не напоминали ничего из того, что ему доводилось встречать прежде. Они не были похожи ни на буквы, ни на рунические знаки, ни на древние иероглифы, ни даже на условные обозначения, которыми иногда пользовались алхимики или астрономы. Казалось, письменность подчинялась совершенно иной логике, не имевшей ничего общего с привычными представлениями о языке.

Несколько минут Теодор внимательно перелистывал страницы, надеясь обнаружить хотя бы один знакомый знак, повторяющийся орнамент или закономерность, за которую можно было бы мысленно зацепиться. Однако чем дольше он всматривался в загадочные строки, тем яснее становилось, что перед ним находится не просто неизвестный язык. Складывалось странное ощущение, будто этот язык вообще никогда не существовал в мире, который он знал.
Он осторожно закрыл книгу и бережно поставил её обратно на полку.
— Любопытно... — едва слышно произнёс Теодор, машинально проводя ладонью по корешкам соседних фолиантов. — Похоже, читать здесь мне сегодня всё-таки не позволят.

Только теперь он вновь обратил внимание на ветер, который всё это время свободно гулял по комнате, играя с отдельными листами бумаги и заставляя их бесконечно кружиться под самым потолком. Теодор поднял голову, провожая взглядом один из листков, описавший широкую дугу над его головой, после чего невольно задумался.

Если ветер продолжал непрерывно двигаться, значит, воздух должен был откуда-то приходить и куда-то уходить. Ни один поток не мог существовать сам по себе внутри полностью замкнутого помещения. Следовательно, комната вовсе не была такой изолированной, какой казалась на первый взгляд.
Эта мысль неожиданно напомнила ему совсем недавнее испытание Белого Тигра.
Тогда прозрачные стены выглядели совершенно настоящими, пока не выяснилось, что настоящей была лишь их собственная уверенность в существовании этих преград. Кто мог поручиться, что Нэхид не приготовила похожую уловку, только теперь скрыв от него не стены, а что-нибудь совсем иное?

Теодор ещё раз медленно оглядел комнату, после чего негромко позвал:
— Остин... Эрл... Зейн... Агния... Антея... Лаура... Вы меня слышите?

Если древняя магия Хранителей действительно решила испытать их поодиночке, то вряд ли её можно было перекричать.

Ответом ему пока оставалось лишь тихое шелестение бумаги, которую ветер продолжал неторопливо кружить по комнате, словно никуда не спеша и чего-то терпеливо ожидая.

...