1 2
Bernard:
» Часть 3 Глава 3
Глава 3
«Трудная роль»
Год спустя, 1 января 1795 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Руины замка Кэндлстон в 21 веке
Миссис Элизабет Манерс научилась понимать свою болезнь, но не научилась с ней мириться. Она плохо двигалась, и чтобы не полнеть, мало ела. Это ее истощало и вызывало слабость не только от паралича, но и от голодания. Родня, свекровь, супруг, доктор, экономка, дворецкий твердили ей, что надо вставать, ходить, кушать, но побыли бы они в ее шкуре хоть день! «Встань и иди». Прямо как в Евангелие. Но если эти слова произносит не Иисус, а Августа Маннерс, толку от них немного. С тем же успехом можно кричать «гори!» затухающему очагу, в который не добавили дров. А тут еще ребенок…
В июле того года, когда Гвен Анвил родила девочку и привезла ее крестить в Лондон, Элизабет убедилась, что на небесах насмехаются над ее жалкими уловками в попытках выдать чужое дитя за свое. Они с Августой были в гостиной в доме на Гилтспур-стрит, когда двери распахнулись и порог переступил Джон. Он торжественно нес на руках младенца в пеленках, а за ним, как тень, шла Гвенллиан Анвил в дешевой дорожной одежде, похудевшая и изнуренная. Плачущую крошку положили на рекамье, освободили от белья и все стало очевидно. Девочка была с темным пушком на голове, темно-карими, почти черными глазами, и смуглой, как у Гвен, кожей. Даже мысли о том, что она, блондинка с голубыми глазами, могла произвести на свет такую жгучую брюнетку, смуглянку, нельзя было допустить. Муж, словно извиняясь, хотел дать ребенку имя Элизабет, но Лиззи воспротивилась этому. Девочку нарекли Джейн. Крестная мать, Августа Маннерс, была на девятом облаке от счастья, а крестный отец, Энтони Бушби Бэкон, подарил крестной дочери старинные фламандские кружева. Брат, наивный франт, разглядывая крестницу, не заподозрил подвоха потому, что верил в лживые письма сестры и не имел чести познакомиться с их валлийской экономкой.
Элизабет не питала иллюзий относительного того, что чужая девочка будет центром ее вселенной, горячо любимой дочерью. Эти мечты Джона она всегда воспринимала как неосуществимые, но помалкивала об этом. Лиззи была равнодушна к детям. Тяга к материнству? Умиление при виде малюток? Ей это было несвойственно, но ради спокойствия в семье она согласилась на роль отстраненной и больной матери. Выбор Гвенллиан Анвил свекровью в качестве любовницы сына Элизабет одобрила мгновенно. Другой выбор мог быть хуже. Соперничать с враждебной незнакомкой, какой-нибудь подлой гадюкой, подкапывающей по нее? Ни в коем случае! Характер Гвен был известен Лиззи с далекого 1789 года. Вероломством валлийка не отличалась.
Крошке Джейн наняли кормилицу в деревне для сцеживания и покупки молока. При этом Гвенллиан кормила дочку грудью тайком, запираясь с ней будто бы для смены пеленок, а молоко кормилицы использовала через раз. То, что няней младенца сделалась экономка, всем любопытным объяснили теснотой в Кэндлстоне и тем, что из-за скромных размеров дома и штата прислуги у миссис Анвил достаточно времени для совмещения обязанностей. Но кого они обманывали? Арон Паркер, Мередит Филипс, Рис Пью, Олифер Нэш и Морвен Парри, вероятно, знали, что произошло, и держали язык за зубами из солидарности и по дружбе с экономкой. Слуги Кэндлстона были сплочены очень сильно, порой Элизабет пугала эта их сплоченность и ей все чудилось, что подлинные хозяева Кэндлстона – они, а не семья Маннерсов.
Каждое утро, до полудня, Гвен появлялась в спальне Лиззи с Джейн, бережно укладывала девочку на кровать к мнимой матери, вручала Элизабет погремушки и игрушки, садилась на стул у окна и обговаривала с хозяйкой меню, стирку, штопку, заказы торговцам, садовые и огородные работы. Они «перемывали косточки» соседям, смеялись над проделками деревенских подростков, читали лондонские газеты, которые привозил из Кардиффа и Сайфартфы Джон, обсуждали то, что Лиззи почерпнула из книг за сутки. Часто к ним присоединялась Августа, вносившая в утренние посиделки оживление и изрядную долю сарказма по поводу соседского быта. Никакого напряжения или недосказанности в их беседах не было и в помине. Элизабет гладила Джейн по головке, считала, сколько зубов у нее прорезалось, давала малышке игрушки, но на руки не брала, ее к этому не тянуло.
У мужа были сложности на Гламорганском канале. В середине 1794 года его докопали до побережья, но с огрехами. Шлюзы не обеспечивали уровень воды, а потом обвалился грунт, образовалась брешь, и инженер Томас Дэдфорд отказался делать ремонт без дополнительной оплаты, невзирая на подписанный им контракт. Ричард Кроушей рвал и метал, требовал ареста нерадивого подрядчика и его сообщников, приказал обратиться в суд и взыскать с виновных пятнадцать тысяч фунтов за ущерб. Супруг дневал и ночевал на заводе и в Кардиффе, а возвращаясь в Кэндлстон, падал в кресло у камина, прижимал к груди дочь, и то дремал с ней, то сюсюкался, повергая Элизабет в недоумение. Она не злилась на него за то, что он любит ребенка, но не могла уразуметь, как такой утонченный, модный, блистательный джентльмен докатился до того, что привязался к хнычущему младенцу и бормочет какую-то чепуху, вдыхая запах детской отрыжки. При попытках Гвен взять у него Джейн, когда он засыпал с дитя на груди, Маннерс открывал глаза и шутливо шлепал ее по ладони. Экономка при этом пожимала плечами и, притворно обидевшись, уходила.
В сентябре, в разгар неприятностей на канале, Джон завел с Элизабет разговор о втором ребенке. Его доводы были серьезны. Дети — хрупкие создания, лихорадка может их убить за считанные дни. Кроме того, единственный ребенок в семье лишен товарищей по играм и нередко вырастает себялюбивым. Все это было справедливо, но Лиззи догадывалась, что мужу нужен не еще один наследник или наследница, а возобновление любовной связи с экономкой. Ведь Элизабет до сих пор не обрела силы для супружеских отношений, а мужчинам, даже самым воспитанным, невыносимо и вредно воздержание. Трудность заключалась в том, что Гвенллиан Анвил не спешила пустить хозяина к себе в постель и оправдывалась тем, что не до конца оправилась от родов. Сложилась нелепейшая ситуация. Жена должна была подтолкнуть любовницу мужа к греху прелюбодеяния и напомнить ей о том, что она обещала родить ему наследника, а при неудаче сделать вторую попытку. Таким образом, в октябре Лиззи спросила свекровь, как та наградила экономку за внучку. Августа ответила, что Гвен не приняла ни деньги, ни ценные бумаги, удовлетворившись клятвой позаботиться о ней и Джейн в будущем. Элизабет решение экономки не удивило. Какая женщина унизится настолько, что по сути продаст свою дочь? Однако, не получив награду, Гвенллиан Анвил, видимо, не считала себя обязанной помогать Маннерсам снова. Вынашивать ребенка для мужчины, который тебе не муж, ее вряд ли прельщало. Лиззи все это жутко утомляло.
Рождество праздновали дома, условившись к Пасхе поехать на лондонский сезон. Приглашение Харпуров провести две-три недели в канун Нового года в Калк-эбби супруг отклонил, сославшись на занятость и опасность путешествия через всю страну с младенцем зимой. Летом Генри Харпур был застигнут врасплох известием Маннерса о том, что в их семье родилась девочка. Он был уверен, что Элизабет неспособна родить, эту мысль в прошлом внушил ему сам Джон и оснований сомневаться в его словах не было. Посему, в Калке довольствовались на Рождество обществом Гревиллов, Томаса Мостина и сквайра Винна с женой. Но баронет написал Маннерсам, что он не успокоится, пока не покачает на руках дочь друга. К этому времени Генри был отцом двух дочерей, трехлетней Френсис и годовалой Луизы, а Нэнни ходила беременной четвертым их ребенком.
Двадцать девятого декабря Джон умчался в Кардифф по вызову Кроушея, но Новый год он намеревался праздновать в Кэндлстоне, а не корпеть над бумагами с поверенными. Первого января, после завтрака, не дождавшись мужа в последний день года, Лиззи сидела в кровати с Джейн, которая отлично держала спинку и пробовала ползать на животе. Гвен расположилась у окна, она сортировала клубки пряжи по разным мешкам, не забывая следить за дорогой.
- Гвен, - веки Элизабет наползали на зрачки, сужая верхнее поле зрения. – Отчего ты упрямишься? Августа не так истолковала то твое согласие помочь вторично, если родится девочка?
- А что дурного в девочке? – пробормотала Гвенллиан. – Это товар с изъяном? Какой-то обман? Крах надежд? Мальчик стоит дюжины девочек?
- Ты знаешь, о чем я, - отвернулась Лиззи.
- Он ваш муж, - приглушила голос экономка. – Мне и первый то раз было стыдно это делать, а теперь и подавно. И что за блажь? По нему не скажешь, что его разочаровала Джейн. Почему он настаивает?
- Мужчины, - уныло молвила Элизабет. – Приличной женщине негоже говорить подобное, но я терпела то, что случается в спальне, скрепя сердце. И это было в начале моей болезни. А что сейчас? Мне умереть, исполняя долг?
- Нет, к чему такие жертвы, - вспыхнула Гвен. – Не буду лукавить, мне это не то, чтобы не нравилось, но совести рот не заткнешь.
- Ты боишься, что он тебя прогонит, разлучит с детьми, станет никудышным отцом? – прошептала Лиззи.
- Нет, - нахмурилась экономка. – Но ни к чему хорошему это не приведет. Да и вам то каково на это согласиться? Вы совсем не ревнуете? Я бы ревновала.
- А это поможет? – Элизабет протянула Джейн погремушку. – Моя бесплодная ревность сохранит мне мужа? Убережет от измен в Лондоне или Кардиффе? Мои увещевания и запреты заменят ему детей? Мы с ним близки духовно, наши мнения совпадают почти во всем. Если бы не болезнь, я бы требовала верности, но много ли женщин в Англии могут похвастаться верностью супругов будучи плодовитыми и здоровыми? В юности стремишься к идеалу и твой избранник кажется тебе идеальным, но время все портит. Лицо, фигуру, характер. Что я этому противопоставлю? Ревность?
- Эти слова ужасны, - зажмурилась Гвенллиан.
- И правдивы, - процедила сквозь зубы Лиззи. – Умоляю, уступи.
- Ладно, - горестно вздохнула Гвен. – Но знайте, что я вся истерзалась за этот год. Плакала по ночам, ломала голову, чем не угодила Богу. И задавалась вопросом, что будет, если судьба мне улыбнется, появится человек, который меня полюбит, а я не смогу его полюбить, потому что привязана к этому дому, к вашему мужу и нашим общим детям. Мой бедный Брин в могиле, а Джейн мне не принадлежит. И что же? Будет кто-то еще? Мистер Маннерс на этом остановится?
- У вас была договоренность, - Элизабет дала Джейн свой палец, чтобы она схватила его в кулачок. - Ты исполнишь свою часть, а он свою.
- Да, исполню, - экономка приподнялась со стула. – На дороге деревенские ребятишки. И мистер Маннерс в экипаже позади их.
- Иди, - улыбнулась Лиззи. – Но сперва забери эту разбойницу.
Гвенллиан торопливо встала, засунула мешки с пряжей в сундук, шагнула к кровати и ловко подхватила Джейн, которая от неожиданности заныла. Покинув комнату, она миновала узкий коридор, усадила дочь в ее кроватку в детской, окликнула Мэри Сили, поручила ей ребенка, и направилась к входной двери.
На пороге Кэндлстона в этот миг разыгралось обычное новогоднее действо. Толпа деревенских мальчиков и девочек всех возрастов обступила крыльцо, выпрашивая у богатых соседей калениг, новогодний подарок. Среди них были также две бедные старушки. Старым женщинам Уэльса в нужде позволялось просить милостыню на Новый год. Незваных гостей, как и положено, приветствовал дворецкий Паркер, за ним стояли лакей Олифер Нэш и горничная Морвен Парри. От конюшни к крыльцу шли мистер Маннерс, его кучер Питер Льюис и конюх Рис Пью. Августа Маннерс маячила за спинами слуг в прихожей, привлеченная шумом с крыльца.
- Что это за вой, как будто на болоте стонет упырица Гврач-и-Рибин? – грозно вопрошал Арон Паркер. – Калениг надо заслужить. Что вы нам приготовили?
- Представление! – захихикала долговязая девочка. – И чашу Вассель! Бочонок у миссис Морган.
- Мы послушаем, прежде чем пить. Кто скверно поет, у того и эль негодный, - нарочито грозно провозгласил дылда Олифер, которому по справедливости доплачивали дополнительный фунт за рост и широкие плечи. – Пойте-ка живо, а то погоним с крыльца.
Олифер Нэш
Морвен Парри
Дети тут же сбились в кружок и запели новогодний гимн:
“Rhowch galenig yn galonog,
I ddyn gwan sydd heb un geiniog,
Gymaint roddwch, rhowch yn ddiddig,
Peidiwch grwgnach am ryw ychydig.
“Mi godais heddyw maes o’m ty,
A’m cwd a’m pastwn gyda mi,
A dyma’m neges ar eich traws,
Set llanw’m cwd a bara a chaws.
“Calenig i fi, calenig i’r ffon,
Calenig i fytta’r noson hon;
Calenig i mam am gwyro sane,
Calenig i nhad am dapo sgidie.
“Chwi sy’n meddi aur ac arian,
Dedwydd ydych ar Ddydd Calan,
Braint y rhai sy’n perchen moddion,
Yw cyfranu i’r tylodion,
‘Rhwn sy a chyfoeth ac ai ceidw,
Nid oes llwyddiant i’r dyn hwnw.”
Закончив петь, деревенские, как по команде, вытянули руки ладонями вверх.
- Дивно, - Морвен толкнула дворецкого в бок. – Мистер Паркер, это было отменно, не так ли?
- Отменно? Вы хотели сказать «неподражаемо», мисс Парри? Но мы пока не пригубили из чаши Вассель.
Валлийские дети за сбором новогодних подарков, калениг, у соседей в Новый год
- Олифер, поднос с кружками застоялся на кухне, - посмеивалась Гвен. – Тащи его сюда, увалень! И вели миссис Филипс похлопотать об угощении. Сыр, хлеб, варенье, все как положено.
Лакей скрылся за дверью и через минуту, в течение которой гости и обитатели Кэндлстона перешучивались, вынес на крыльцо поднос с кружками и бокалами. За Нэшем семенила кухарка. Джон Маннерс наблюдал за представлением со стороны и о чем-то болтал с Льюисом и Пью, попутно исследуя свои жилетные карманы и портмоне на предмет монет. Одна из старушек, миссис Морган, откупорила бочонок с горячим элем, в который традиционно добавляли сушеные яблоки, груши и специи.
- Чаша Вассель, - причитала она. – По три пенса за кружечку, дорогие. И не скупитесь, а то ваш очаг будет чадить и весь дом наполнится дымом.
Слуги Кэндлстона, а за ними конюх, кучер и сам хозяин по очереди пили душистый новогодний эль, громко восхищались вкусом напитка, и расставались с мелкими серебряными и медными монетами, как и заведено в праздник. Джону Маннерсу, по его требованию, налили еще три бокала и поставили их на комод в прихожей, после чего он отсчитал детям по шесть пенсов, а старушкам по три шиллинга, и процессия попрошаек удалилась в деревню.
Когда хозяин замка в холле избавился от пальто и новомодной бобровой шляпы с широкими полями, Паркер разогнал прислугу по ее местам, дабы мистер Маннерс не подумал, что дворецкий поощряет безделье. Затем он педантично и скрупулезно отчитался о грядущем застолье и визитах соседей, повторил распоряжения хозяина, поклонился леди Августе и ушел вниз, в лакейскую.
- Где моя дочь, миссис Анвил? – Джон поправлял шейный платок у зеркала, глядя на любовницу в его отражении.
- В детской, сэр, - экономка смотрела на три бокала с элем. – Этот эль подать в кабинет?
- Нет, я не страдаю от жажды, - он развернулся на каблуках. – Мама, один бокал с напитком для вас, второй для моей жены, а третий для Мэри. Мэри с Джейн?
- Да, она была около ребенка, пока я встречала вас и вашу свиту, сэр, - сказала Гвенллиан. – Это честь для Мэри Сили, получить праздничный бокал из ваших рук. Но раз уж речь зашла о ней и леди Августа здесь, мне следует попросить повысить жалованье этой служанке до жалованья горничной. Она замечательно выполняет работу горничной и не отлынивает.
- Если вы, миссис Анвил, выполняете свою работу, не отлыниваете и имеете полноценное жалованье, не вижу причин, чтобы Мэри в чем-либо обделяли, - усмехнулся Маннерс. – Вы ведь не отлыниваете, миссис Анвил?
- Я? – оскорбилась экономка. – В чем вы меня обвиняете?
- Ни в чем, - Джон бросил взор на мать.
- Если я проявила невнимательность, то в силу нездоровья, - продолжала защищаться Гвенллиан.
- И вы все еще не здоровы? – Маннерс вынул часы и сверил их с часами в холле.
- Нет, - экономка покраснела и покосилась на Августу Маннерс. – Я обсужу это с вами в кабинете, сэр.
- Как угодно, - он изучал ее лицо. – И не страшитесь моего неудовольствия. Я не хочу вас принуждать к чему-то вам неприятному.
- Я поняла, сэр, - Гвен мечтала провалиться сквозь землю от смущения. – Такой очаровательный джентльмен как вы не может быть источником чего-то неприятного.
- Если бы это было так, - задумчиво произнес Джон. – Заводы, торговля и суды выбивают из джентльменов всю любезность, как ваш плетеный ивовый ковробой, миссис Анвил.
- Но любезность возвращается к джентльменам в светских беседах, за праздничным столом и при галантном обращении с дамами, - Августа взяла сына под руку. – Кабинет и разговоры в нем будут по завершению обеда, милый. Тебе пора привести себя в порядок и переодеться к столу.
- Нет, мама, - Маннерс улыбнулся уголками губ. – До этого я кое-кого потискаю. Есть одна девочка, которая меня заждалась.
* * *
2 января 1795 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Зимы в Уэльсе, особенно на западном побережье, не отличаются лютыми холодами и до декабря 1794 года в Кэндлстоне камины кое-как справлялись c отопление помещений.
В старых замках источник тепла в спальне – привилегия хозяев. Во многих комнатах каминов нет, посему, для равномерного прогрева этажей, все внутренние двери днем держали открытыми, а также разносили горячие угли в жаровнях и угольных ведрах туда, где каминов не было. В Кэндлстоне этой работой занимались лакей Олифер и горничная Морвен, но топили кухонный очаг и камины до десяти часов вечера, после чего задвигались заслонки, наполнялись жаровни, тлеющие угли в каминах и очаге пересыпались угольной крошкой и золой. Так они продолжали тлеть дольше, а в пять часов утра зола выгребалась и опять разводился огонь.
Детская, оборудованная в гостевой комнате между покоями Элизабет и Августы, собственного камина не имела, но частично находилась над теплой кухней. Гвенллиан переселилась в нее из своей каморки экономки, освободив место для мистера Паркера, который раньше спал в полуподвале лакейской. Чтобы детская сильно не остывала по ночам, в нее установили самую большую жаровню и снабдили грелками. Тем не менее, часа в три ночи Джейн начинала ныть от холода и Гвен забирала ее к себе в постель, где она благополучно спала до рассвета.
В конце декабря в Кардиффе распространился слух, что в Шотландию и Англию, в том числе в Лондон, пришел с континента, из России, жуткий мороз и на Рождество люди по ночам замерзали насмерть в собственных домах. Джон не придал этому слуху значения, погода в этой области Уэльса была мягкой, а Лондон далеко. Но холод, как известно, всегда откуда-то приходит и куда-то уходит. Столичные морозы через три дня ослабли и покинули Лондон. В направлении Уэльса.
Маннерс, как всякий передовой джентльмен, внедрял в арендуемом им поместье разные новшества. Одним из этих новшеств был личный термометр «Нэрн и Блант» для состоятельных господ. Стоила эта штука недешево, но была чрезвычайно полезна для домов, оранжерей и садов. Оранжереей, вроде той, что построили Харпуры в Калк-эбби, Кэндлстон не располагал, но фруктовый сад и огород за замком были не хуже, чем в Калке.
Первого января Джон писал письма при свечах до полуночи, а потом обдумывал свой разговор в кабинете с Гвен и целый час не мог уснуть. Любовница была не в восторге от идеи возобновить отношения. Это его рассердило, и он решил узнать, чем вызвана ее холодность. Если она ожидала чего-то и обманулась в ожиданиях, пусть выскажет свои претензии, а если он ей противен, ненавистен, то скрывать это необязательно, самолюбие мужчин способно пережить и не такое. Гвенллиан ответила, что ничего не ожидала, а в его наружности нет ничего противного. Дескать, деньги и ценные бумаги, предложенные матерью, как и дорогую одежду, для нее принять немыслимо, тогда она будет шлюхой. Мол, та страсть, что была между ними, добавила красок в ее жизнь, развеяла многолетнюю тоску и одиночество, но страсть без чувств недолговечна и порочна, а слепое подчинение мужчине она положила на крышку гроба своего мужа, викария Анвила, в день его похорон. Джон разозлился и напомнил Гвен, что он женат и жениться на ней, не став двоеженцем, преступником, не может. Разве матушка ошиблась в ее желании родить и воспитывать собственных детей? Что-то не так с Джейн? Она жалеет, что родила дочь? Эта фраза, как порох, взорвала вежливую беседу и вывела на сцену ту самую непокорную Гвенллиан Анвил, валлийскую ведьму, которая пела балладу благородным гостям-англичанам об изгнании их предков, саксов-захватчиков, с британской земли, и учинила прилюдный скандал Генри Харпуру, потребовав от него жениться на Энн Хокинс. Экономка, как фурия, накинулась на Манерса с кулаками, пыталась ударить по лицу и вопила, что это он, а не она, не удовлетворен рождением дочери, раз настаивает на том, чтобы ему родили и сына. Джону пришлось зажать ее в углу, поцеловать в шею и прошептать, что Джейн – чудесный ребенок и он будет рад еще одной девочке. На это Гвен пнула его в голень, оттолкнула, пробурчала, что у нее регулы, что ему придется завязать свое мужское достоинство узлом на пару дней, и вылетела из кабинета, как ошпаренная. Теперь Маннерс гадал, значит ли это, что четвертого января ему не возбраняется подкараулить Гвенллиан в коридоре и затащить в свою спальню, или разумнее сделать это спустя неделю?
Он провалился в дрему в тревоге и проснулся от адского холода в кромешной тьме. Холод был такой, что впору стучать зубами, а ступни сводило судорогой. «Джейн», мелькнуло в голове у Джона, он подскочил в кровати, завернулся в одеяло и прошлепал босыми ногами к окну. Термометр «Нэрн и Блант» был убран в деревянный ящичек на отливе, за рамой. Маннерс зажег свечу, открыл окно, достал хрупкое устройство и пригляделся к нему. Ниже нуля градусов! Это же просто сибирский мороз! Джон захлопнул раму и устремился в коридор. В коридоре было еще холоднее. В детской и дальше, от комнаты матери, слышалась какая-то возня, а дверь в детскую была отворена. Гвен, укутанная двумя одеялами, сидела на постели и качала дочку, спрятанную у нее на груди в ворохе шерстяных вещей.
Термометр «Нэрн и Блант» 1793 года
- Боже, - Маннерс вздрогнул. Даже в коридоре было теплее, чем в детской. – Ступай в мою спальню, я прикажу Олиферу растопить камин.
- У тебя тоже зябко? – экономка взирала на остывшую жаровню.
- Чуть теплее, - кивнул он. – Но с камином вы быстро согреетесь.
- На это уйдет время, - за спиной Джона раздался голос Августы. – Я разожгла у себя огонь полчаса назад, чтобы отнести Джейн в мои покои. Ложитесь там втроем. Когда твою комнату протопят я лягу в ней, а до того посижу в кресле.
- Леди Маннерс, - возразила Гвенллиан появившейся на пороге хозяйке. – Это неприлично. Надо перевести к вам миссис Маннерс, она и мистер Маннерс побудут с ребенком.
- И покормят ее при случае? – подняла брови хозяйка. – Это вздор. Мы знаем, что нужно младенцу. Миссис Маннерс спит, Олифер позаботится о тепле в ее комнате, но здесь сегодня никто спать не будет. Живо в мою спальню и не спорь.
- Простите, - Гвен встала с кровати. – Мистер Маннерс, я не одета, на мне кроме сорочки ничего нет. Заберите у меня дочь.
- Не страшно, иди в одеялах, - Августа отошла с прохода. – Господи, что за зима. На моей памяти таких морозных зим не было.
Экономка поспешила в покои хозяйки, настороженно вслушиваясь в тишину ночи и опасаясь, что у лестницы ей повстречаются Морвен, Олифер, Мэри или мистер Паркер. Однако, лакей гремел угольным ведром в кухне и оттуда же доносились жалобы горничной. Очаг на кухне, скорее всего, тоже разожгли, потому что в комнате Августы было хоть и не тепло, но по крайней мере комфортно.
Гвенллиан передала ребенка Джону, сбросила одеяла с плеч, расстелила поверх белья Августы зеленое узорчатое покрывало, легла на него, взяла девочку у Маннерса и накрылась принесенными из детской одеялами. Джон помог матери сесть в кресло у камина, обернул ее до самых ступней пледом, запер дверь на щеколду, с минуту постоял у кровати, а затем юркнул под одеяло слева от дочери. Он не представлял, сколько часов до зари, и удастся ли прогреть Кэндлстон до того, как другие домочадцы проснутся. Главное, что Джейн и Гвен были с ним, а мать сидела у камина, жар от которого постепенно вливался в спальню. Это было удивительно и волнующе. Первый раз в жизни ему довелось спать в одной постели с дочерью и Гвенллиан одновременно. Что он ощущал? Джон ощущал покой, радость, умиротворение и что-то щемящее в груди, несмотря на стужу и порывы ветра за окном.
* * *
19 февраля 1795 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Терпение в денежных вопросах, давалось Уоткину Винну тяжело. Деньги утекали из его карманов со свистом, а возвращались туда крайне неохотно. Сколько он не хитрил, выжать из отцовского имения, Пенверн-холла, солидный доход не выходило. Поелику, без усердия с усидчивостью, хитрость была бесполезна, а что означают усердие и усидчивость? Они означают, во-первых, то, что придется работать без устали в поместье, а во-вторых жить в нем, покупая для этого уголь, пищу, вино. То есть, тратиться самому, а не пользоваться добротой Мостинов. Это было невыносимо. Винн обосновался в Мостин-холле давно и цепко, как таракан, а все, что выжимал из Пенверна, пускал на развлечения и карты, но выиграть состояние у какого-нибудь юного ротозея все равно не мог. Он всякий раз надеялся сорвать куш, ощипать «жирного каплуна», но «ощипывали» в итоге его и Уоткин вываливался из очередного притона в недоумении, как это его так лихо обчистили.
Винн искал необременительную должность или службу с щедрым жалованьем. Негодная идея, которую ему подкинул сэр Роджер Мостин, заключалась в том, чтобы поживиться на призыве в ополчение. Французская угроза загоняла в милицию помешанных на защите Британии провинциальных дураков и мечтающих о воинской службе доходяг. Эта публика имелась в избытке в каждом графстве и изображала из себя бравых вояк, но была слишком труслива и ленива, чтобы действительно сражаться где-то за пределами Англии и погибать. Мерионетширское ополчение, будь оно трижды проклято, находилось под началом лорда-лейтенанта, богатого дальнего родственника, молодого баронета Вилльямса-Винна. Уоткин, по протекции родни, записался в это общество кретинов и инвалидов майором, целый год в нем околачивался, и все для того, чтобы узнать о «стесненных обстоятельствах» их полковой казны и отсутствии пожертвований. Иными словами, они были бедны, как церковные мыши, пожертвований собирали мало, и у Винна возникло подозрение, что Роджер Мостин, старый черт, посоветовал ему пойти в подчинение к этому дерзкому щенку, баронету Вилльямсу-Винну, дабы удалить нахлебника из имения, подальше от сына и дома.
Пародия на мерионетширское ополчение, в котором сэр Уоткин Винн числился майором в 1794-1796 годах
В карты ополченцы играли «по маленькой», пари у них были под запретом, а все разговоры они сводили к неизбежному вторжению французов и ирландцев, а также к тому, как им поудачнее покрасоваться перед женским полом в мундирах. Удручающее скудоумие, не убавить, не прибавить. В конце концов Уоткин отлучился «по делам службы» в Кардифф в надежде либо занять у Джона Маннерса полсотни фунтов, либо вытрясти из него эту же сумму в качестве пожертвования на оборону Уэльса. И прикарманить его полсотни. Каковы были шансы облапошить Маннерса? Иллюзорные, но не торчать же на побегушках у двадцатилетнего выскочки, называющего себя «принцем Уэльским» и выдумавшего такую нелепость, как «полк древних британских фехтовальщиков?»
Приехав в Кэндлстон без приглашения, как бы для сбора пожертвований, Винн разжился десятью гинеями, а не пятьюдесятью фунтами, при этом Маннерс смотрел на него как на жулика, что было близко к истине. Уоткин и сам себя чувствовал жуликом, выводя расписку о приеме пожертвования. Соратник пройдохи Кроушея видел Винна насквозь, но проявил уважение к чину майора и оказал ему гостеприимство. Гостеприимство это было коротким, Маннерс ехал на завод Сайфартфа и настоятельно просил Винна поехать с ним. Якобы, на заводе могли сыскаться другие жертвователи. На заводе! Среди нищих работяг! Уоткин вынужденно согласился. Впрочем, до этого он сорвал-таки куш, но не за партией в фаро, а без разрешения посетив детскую, где служанка-подросток играла с дочерью Маннерса, о которой рассказывал осенью Генри Харпур.
В тот день Уоткин стоял у кроватки как громом пораженный. Перед ним предстала черноволосая, темноглазая девочка, и черты этой девочки, несомненно, достались ей наполовину от Маннерса, а еще наполовину от Гвенллиан Анвил. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающего болезненную жену Маннерса в лице ребенка не было. Но как? Почему? Это загадка могла потянуть на тысячу фунтов, располагай Винн доказательствами. А что же добропорядочная миссис Анвил? Какой кусок отхватила она, родив дитя за супругу богача? Похоже, вдова ни пенни не отхватила, ибо все еще служила в Кэндлстоне экономкой, рядилась в строгое, дешевое платье, и прислуживала Августе и Элизабет Маннерс в гостиной. К несчастью, разнюхать об этом деле Уоткин не успел, Маннерс засунул его в карету и отвез в Сайфартфу. На заводе он собрал двенадцать фунтов пожертвований и утром вернулся в Кардифф, а из Кардиффа в Мостин-холл, расшевелить пентюха Тома пикантными подробностями путешествия в Кэндлстон.
19 февраля 1795 года, плотно пообедав и поделившись с дряхлеющим сыром Роджером и своей малахольной женой новостями службы в мерионетширском ополчении, Винн увлек Томаса Мостина на конюшню и вкратце обрисовал ему ситуацию в Кэндлстоне. Том при этом мрачнел, сопел, бледнел и едва не кипел от гнева. Мало того, что Маннерс увел у него невесту, так он еще сделал ей ребенка и совершил подлог в церкви, окрестив девочку как дочь его супруги. Наблюдая за молодым Мостином Уоткин с радостью осознавал, что отныне в его руках ценная тайна рождения ребенка состоятельного джентльмена и сообщник, тупой, как бессловесное орудие.
- Говорю же тебе, это плод их греха, - хихикал Винн. – Волосы черные, глазища темные, и форма глаз точь-в-точь как у вдовы. Какими посулами он ее уломал? Я стал допрашивать девицу, что сидела у кроватки, и вдруг нагрянула Гвенллиан Анвил собственной персоной. Ноздри у нее затрепетали, как у бешеного быка или волчицы. Она меня буквально вышвырнула из детской. По мне так это стыд, а за стыд положена сатисфакция.
- Сатисфакция? – вздернул подбородок Мостин. – Шпаги что ли? Или пистолеты?
- Бог с тобой, Маннерс фехтует как бретер, и стреляет порядочно, - замахал руками Уоткин. – На охоту его не затащишь, к охоте он равнодушен, но в Калк-эбби мы стреляли по бутылкам и Маннерс ни разу не промахнулся. Я толкую о денежной сатисфакции, потому что вы пострадали от ухода вдовы. В доме кошмар что делается, а ты, приятель, лишился невесты. Напиши ему, что осведомлен об этом сраме и удовлетворишься тысячей гиней. Тысячей, и ни шиллингом меньше. Деньги поделим, семьсот мне, триста тебе. Все-таки, эту правду я открыл.
- А что, если он не заплатит? – насупился Томас. – Ты знаешь Маннерса, в чем и кому он уступал? Этот хлыщ не из пугливых.
- Да, верно, - кивнул сквайр. – Но это его ребенок, огласка ему ни к чему. Будет торговаться, мы немного снизим цену. Но немного, фунтов на сто.
- Клянчить у Маннерса деньги мне не по нутру, - Том постукивал кулаком по стенке денника. – Не правильнее ли потребовать назад нашу экономку? И отменить все ее обязательства перед ним?
- Ты что, рехнулся? – фыркнул Винн. – Он не отдаст мать своей дочери. Девочке и года нет. Да и зачем тебе Гвенллиан Анвил? Не женишься же ты на ней после такого.
- Я сам себе хозяин, на ком хочу, на том и женюсь, - набычился Мостин-младший. – Напишу письмо. Потребую и деньги, и экономку, на его выбор. Полагаю, он выберет деньги. Такие нечестивцы всегда выбирают деньги.
- Напиши про экономку вскользь, - посоветовал Уоткин. – Сделай упор на деньгах. И обо мне ни строчки. Пусть пребывает в сомнениях, есть у тебя свидетель или нет.
* * *
27 февраля 1795 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Ночь, два часа. В бывшей детской, а ныне спальне хозяина Кэндлстона, не имеющей камина, было прохладно. Джон поменялся с дочерью и любовницей комнатами в январе, на другой день после первых жестоких морозов. В окно вмонтировали вторую раму и законопатили все щели, но камень есть камень, в замках зябко и зимой, и летом. С январскими ночами, однако, никакого сравнения. Жаровня и дюжина горячих кирпичей у кровати медленно остывали. Близилась весна, морозы прекратились. Гвен лежала под одеялом, утомленная любовными играми, и сонно взирала на мужчину за столом. Джон что-то писал при свече, покусывая кончик пера.
- Снова Гламорганский канал, пропади он пропадом? – полюбопытствовала экономка.
- Если бы, - хмыкнул Маннерс. –Два клопа пытаются меня укусить. Истину говорят, что если хочешь узнать человека, доверь ему свой секрет.
- Кокшатт? – зевнула Гвенллиан.
– Нет, не Кокшатт, - ответил Джон. – У него зуб на Кроушея, не на меня. Эти два клопа позловреднее, особенно старший клоп. Они, видите ли, обижены, жаждут сатисфакции, но сатисфакция по-мертирски может их порядочно удивить. Вымогают тысячу гиней, глупцы. Я же пишу им, что за клевету и шантаж в Англии наказывают в суде и за его пределами. А если будут упорствовать, в распоряжении Кроушея и моем распоряжении есть двести бывших уголовников, работающих в цехах и шахтах. Они за десять шиллингов переломают дубинками ноги кому угодно. Это могут подтвердить наши недоброжелатели с Плимутского завода, вздумавших однажды ломать шлюзы канала.
- Кому ты пишешь? – прыснула смехом Гвен. – Перестань угрожать этим насекомым смертными карами.
- Насекомым! – поднял палец Маннерс. – Подходящее слово для клопов, так и напишу. Благодарю за подсказку.
- Не впутывай меня в ваши темные делишки по оба берега реки Тафф, - запротестовала Гвенллиан. – Мне пора в детскую, сменить Мэри. А Мэри пора спать, как и тебе.
- Я закончил, - Джон посыпал письмо песком. – Но письмо, а не наши с тобой делишки по оба края кровати. Мэри пойдет спать через четверть часа, не раньше.
- Ты управишься за четверть часа, жеребец? – Гвен распахнула одеяло, пуская любовника в постель.
- Это хороший способ согреться, - он отодвинул ее вправо, а потом обнял за талию и уложил на себя. – Кто сказал, что это я должен управиться за четверть часа? Твой черед меня ублажать, ведьма.
- Ведьма? – Гвенллиан поглаживала волосы на груди любовника, добиралась до паха. – Мне обратиться в зайца или покружить в облаках?
- Только не в зайца, - улыбался Маннерс, ища грудь любовницы губами.
Гвен научилась распалять Джона еще полтора года назад, но завершить соитие за четверть часа было дерзким вызовом. Что ж, вызов так вызов. Он одобрял смелый опыт, и когда она, сидя на нем, резко ускорилась, подстроился под быстрый ритм. Спустя двенадцать минут Гвенллиан рухнула на него без сил, содрогаясь от наслаждения. Маннерс целовал ее веки, шею, плечи. Минула минута или две, Гвен отдышалась и тихо произнесла. – Как там Крокстон-хаус? В нем никто не поселился?
- Почему ты спрашиваешь? – насторожился Джон.
- Боюсь, мне в этом году предстоит оценить красоты Крокстон-парка летом, - прошептала она. – А ты будешь отцом дважды, как мы и условились.
Bernard:
» Часть 3 Глава 4
Глава 4«Любимица»
Полтора года спустя, 27 июля 1796 года
Завод Сайфартфа, Мертир, Гламорганшир, Уэльс
Завод в Сайфартфе в 18 веке
Ричард Кроушей в молодости думал, что во всяком предприятии, в том числе в металлургии, случаются взлеты и падения, причины которых кроются в политике государства, перипетиях торговли или просто удаче. Но со временем он понял, что у каждого взлета есть десятки жаждущих поощрения творцов, а в падениях днем с огнем не найдешь виновных. Ему же нет надобности слушать болтовню тех, кто оправдывается. Итоговая прибыль – прокурор и судья любого мастера цеха, «капитана» или партнера. Она либо списывает все ошибки, либо свергает с пьедестала. Потому что, пребывая на грани рентабельности, нельзя расти в деле кратно. Грань рентабельности сравнима со старостью. Бедняга еще трепыхается, но конец близок.
Тысяча семьсот девяносто шестой год должен был стать поворотным годом в истории Сайфартфы. Завод с восемью пудлинговыми печами, тремя плавильными цехами, тремя горнами, прокатным станом и двумя домнами шагал к новым горизонтам благодаря достройке двух дополнительных доменных печей. Но затраты на возведение домн были нешуточными, и они отразились на прибыли прошлого года. Можно было закрыть на это глаза, а можно было упрекнуть в падении прибыли «капитанов» и учинить им взбучку. Милосердие и мягкость были Кроушею несвойственны, он редко закрывал на что-то глаза и обожал взбучки.
Совещание в кабинете хозяина завода 13 марта 1796 года напоминало порку озорных детей. «Адмирал» прохаживался по нерадивости и слабоумию присутствующих, сделав исключение для Маннерса, который был слишком важен, чтобы его отчитывать, и служил примером остальным. В том, что Гламорганский канал не прокопали прямиком до моря, не было его вины. В городской черте Кардиффа продукцию Сайфартфы в лодках прогоняли по бечевнику через туннель длинной сто ярдов, пересекающий Квин-стрит, и грузили на корабли в порту. Для прямого выхода в доки и обустройства последнего шлюза на побережье был необходим особый парламентский закон, который рассмотрели лишь в апреле сего года.
- Что с Кокшаттом, Джон? – Кроушей сурово оглядывал притихших за столом цеховых и «капитанов». – Он всерьез готовится к суду, или это трюк?
- Стивенс считает, что всерьез, - Маннерс постукивал карандашом по листу бумаги, в который вносил распоряжения «адмирала». – Кокшатт, якобы, прозрел и смекнул, что при расторжении партнерства пять лет назад ему выкрутили руки и недоплатили. Жалуется, что вы получили от Генри Корта лицензию на пудлингование и прокатный стан только его усилиями. За это он намерен взыскать с вас две тысячи фунтов, сэр. Но Стивенсу кажется, что тысяча вполне утешит Кокшатта.
- Займись этим лично, - велел Кроушей. – Если этим займусь я, будет драка с мордобоем. Но не приглашай этого слизняка к нам, нечего ему здесь вынюхивать и шпионить, оценивать нашу выработку и будоражить людей.
- Я поеду в Вортли, навещу Кокшатта в Хатвей-холле, - кивнул Джон. – Ваша верхняя планка, сэр?
- Тысяча, если он откажется он любых текущих и будущих судов письменно, - проворчал Кроушей. – Постарайся уговорить этого нытика на меньшую сумму. И добавь, что деньги выделяются не за его мнимые усилия, а из старой дружбы. Но в самый последний раз.
- Вы предупреждали Кокшатта об этом раньше, - заметил Маннерс. - А сейчас уступили. Что он лепетал тогда? «Дик, нельзя же так обрезать». У него совсем нет гордости.
- Гордость в карман не положишь, - расхохотался Кроушей. - «Дик, нельзя же так обрезать». Смешно, ей Богу. Он действительно это лепетал?
- Как маленький мальчик, - подтвердил Джон, умело переводя «адмирала» из состояния гнева в веселое настроение.
- Поверю твоему мнению о нем, - забавлялся Кроушей. - Ты, все-таки, молодой отец и знаешь толк в маленьких мальчиках. Как сын? Как Элизабет? Родить мужу парня с ее здоровьем — настоящий подвиг. Кровь Энтони Бэкона, да упокоится он в Царствии Божьем. Наша закалка, борется за себя и не сдается.
Ричард Кроушей имел дурную привычку беседовать с подчиненными «по душам» в присутствии дюжины человек и бесцеремонно обсуждать их семью или здоровье на людях. Кроме того, по тону «адмирала» было ясно, что он догадывается, кто родил дочь и сына его «капитану». Приезжая в Кэндлстон, Кроушей обращался с Гвенллиан Анвил с подчеркнутой любезностью, неуклонно повторял «прекрасные дети, нянюшка, вылитые мама с папой. Вот бы все сыновья, в том числе мой Вилли, были такими послушными», и лукаво хихикал.
- Элизабет почти не спускается из своей спальни, - Маннерс натянуто улыбнулся. - Она очень слаба. Но если вы посетите ее, супруга непременно спустится, готов поклясться.
- М-да, - поиграл бровями Кроушей и подвинул к себе чертеж четвертой доменной печи.
Джон, пока «адмирал» изучал чертеж, задумался. С марта минувшего года Гвен опять скрывала беременность в Крокстон-парке, а в октябре родила мальчика. Мать настояла, чтобы сына нарекли Джоном, в честь отца и прадеда, второго герцога Ратленда. Маннерс не возражал. Джон-младший, как и Джейн, был черноволосым и темноглазым, но Элизабет, вроде бы, это не огорчило. Во всем, что касается детей, ее мало что огорчало, поскольку она виделась с ними четверть часа в день, когда Гвенллиан приносила их в спальню хозяйки Кэндлстона. Тяжко было это признавать, но те надежды, которые Джон когда-то питал, не воплотились в жизнь. Элизабет и материнство были несовместимы. Нет, Джейн и новорожденный не раздражали жену, но и матерью супруга им не стала. Никакой сердечности к приемной дочери она не испытывала и дочь была с ней в этом солидарна. Она боготворила отца, любила свою «няню» и бабушку, а «маму-леди из спальни» целовала в щеку и благополучно игнорировала все те пятнадцать минут, в течение которых они по утрам находились в одной комнате.
Отношения Джейн с отцом, к слову сказать, были абсолютно иными. Рано начав говорить, дочка болтала, не умолкая. Она ждала папу из поездок, упивалась его вниманием к себе, по-детски ревновала, и расцветала, стоило ему назвать ее своей любимицей. При этом Джон не преувеличивал, Джейн на самом деле была его любимицей. Если он вдруг забывал ее обнять и поцеловать, или говорил с кем-то, не замечая дочери, она ложилась ничком к ногам папы, жалобно всхлипывала, хлопала по отцовской туфле маленькой ладошкой, была олицетворением страдания. Они постоянно искали друг друга в доме. Нес ли Джон ее на плечах, или подмышкой, Джейн заливалась смехом. Он знал наперечет все дочкины игрушки, а она облазила весь его кабинет и чувствовала в нем себя как хозяйка. Даже чай ему не разрешалось пить, пока дочь не подует на чашку, и вечерний ритуал натирания крышки часов папы фланелевой салфеточкой был священным ритуалом, без исполнения которого не ложились спать.
Боялся ли он, что любовь к нему Джейн иссякнет, как это часто происходит в подростковом возрасте, или что ему надоест ее привязанность? Да, первого он боялся, но второго нет. Для Маннерса дочь была чудо-ребенком, он никогда от нее не уставал и бессовестно баловал. Сына, конечно, Джон тоже любил, но любовь к младенцу до года отличается от любви к двухлетке, говорящей как трехлетка, обладающей характером и благоговеющей перед отцом. Дочка умела рисовать, листать книги, пересказывать картинки, одевать кукол, нанизывать бусины на веревочку, пользоваться столовыми приборами, знала всех домочадцев по именам. Ее подлинная мать, «няня», как и бабушка, была для Джейн непререкаемым авторитетом, но при этом оставалась няней, а к «маме-леди» она и не тянулась. «Ребенок, сотворивший себе кумира», с иронией повторяла о Джейн матушка, и Маннерс знал, что в этом она права.
С Гвен, между тем, все обстояло иначе. Родив Джона-младшего, она четко дала понять любовнику, что их связь завершена. На Рождество, выпив лишнего, Джон попробовал проверить это утверждение и подловил экономку в кабинете. В результате, Гвенллиан чуть не вывернула ему кисть, шарившую там, где не надо, и отвесила оплеуху. Он вскрикнул от боли, на что она прошипела, как кошка, растопырив пальцы левой руки, что следующий мужчина, которому будет позволено трогать ее «там», должен будет сперва надеть обручальное кольцо ей на левый безымянный палец. У него, к несчастью, такой возможности не было, но и никаких других женщин Маннерс не хотел, посему жил как монах, успокаивая себя тем, что когда-нибудь Гвен «оттает» и передумает. Мать по этому поводу источала сарказм и предлагала сыну пересчитать детей в детской, получил ли он все, что ему причиталось, и усвоить урок. Этот урок заключался в том, что иногда женщина делает то, что обещала, а что не обещала, не делает. Не согласиться с этим было трудно.
- Итак, - Кроушей оторвался от чертежа и обвел подчиненных взглядом. – Кто-то сумеет мне втолковать, отчего мы раз за разом тратим на домну больше, чем намеревались, и возимся с ней дольше, чем собирались? Расходы превышены на треть. Начнем с каменщиков…
* * *
25 июля 1796 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Вид на побережье и дюны у деревни Мертир-Мор и замка Кэндлстон
Гвен сидела на подоконнике открытого настежь окна и, щурясь на солнце, штопала наволочку. Рядом, на пушистом ковре, с куклами, игрушечными кроватями и раскрашенными кубиками, расположилась Джейн.
Лето на южном побережье Уэльса теплое, но не изнурительно жаркое, а ясные дни чередуются с дождливыми, и погода держится ровная, в том числе на макушке лета. Работ по дому и саду невпроворот.
Господа, по причине болезни Элизабет, отказались от сезона в Лондоне и это вынужденное затворничество в поместье время от времени превращает леди Августу в злую чертовку, готовую исхлестать всех своим острым языком за малейшую оплошность. Единственные люди в замке, которым не достается от нее, это сноха, внучка и внук. Сноху она щадит, внук чересчур мал для нотаций, а с внучкой они подружки. Когда Августа Маннерс уводит Джейн Маннерс слоняться по дюнам под охраной Олифера Нэша или Риса Пью, обитатели замка переводят дух. По их возвращению все должны восторгаться находками двух уставших искательниц и петь дифирамбы острому зрению Джейн, благодаря которому дом завален ракушками, панцирями крабов, красивыми камешками и маленькими витыми корягами. «Няня! Смотри, что у меня», всякий раз ликует дочь, высыпает на стол новые приобретения, а Гвен, негодуя в душе от этого обращения, качает головой и деланно дивится ее «сокровищам». Слава Богу, Джейн хотя бы не бежит порадовать ими «маму-леди», примириться с таким было бы гораздо сложнее. Утешает и то, что по вечерам, сонно заползая на колени к «няне», дочка обвивает ее шею тонкими ручками и еле слышно выдыхает ей в ухо робкое «ма», от чего Гвенллиан улыбается сквозь слезы.
С июня Гвен стали являться во снах викарий Анвил и сын Брин. Старик во сне то зажигает свечи в церкви святого Селиннина, то следует за ней по дому в деревне Хенрид, и безмолвствует. Сын же плачет в колыбели, но, когда она бросается в спальню, оказывается на столе или в кресле, при этом кто-то так хитро и туго его спеленал, что Гвенллиан не может распеленать ребенка, сколько не пытается. Засим Гвен просыпается и в ужасе проверяет маленького Джона в кроватке, не помер ли он, как Брин. Подобные сны и тревоги не к добру, по всем приметам это сулит беду или смерть. Морвен думает так же, а уж она то в приметах разбирается.
Маннерсы строят планы на будущий год, как они погостят у Харпуров и в замке герцогини Ратленд. Леди Августа, возможно, тем самым подбадривает Элизабет, но Джон рассуждает о сроках и маршруте поездки серьезно. Гвен, слушая эти их беседы, недоумевает. Нельзя же быть такими слепыми и не видеть, что недуг жены и снохи месяц за месяцем усиливается, а паралич все чаще затрагивает дыхание. Доктор из Кардиффа полагает, что любая простуда опасна для хозяйки Кэндлстона и Гвенллиан, ухаживающая за Элизабет, с этим согласна. Мокрота и слизь при насморке и кашле угрожают ей удушьем, она ими давится и захлебывается, а боли в груди, которые ее порой одолевают, исходят из сердца. Какие уж тут путешествия и светские визиты! Впрочем, Лиззи тоже питает надежды на поездки в Калк-эбби и Бельвуар, списывая ухудшения здоровья на сырость побережья и сквозняки. Но на первом этаже она теперь редкий гость, а обратно ее поднимает либо муж, либо Олифер.
Сын, как и Джейн, растет с опережением. «Чистая порода», говорит о нем Августа, подражая голосом своему отцу, лошаднику и собачнику, лорду Уильяму Маннерсу, о котором она вспоминает с тоской. Малышу скоро год, он не столь общителен, как была Джейн в этом возрасте, но подвижен и непоседлив.
Джон Маннерс, ее любовник и муж Элизабет. Прежде он был в глазах Гвен богатым, недосягаемым и благородным джентльменом. Умный, красивый потомок аристократов, не чета дочери валлийского викария. Но для женщины близость с мужчиной, как правило, даже королей низводит до звания простых смертных. Богатство Джона никуда не делось, его недосягаемость для нее в прошлом, а благородство… В Крокстон-парке, во вторую свою беременность, копаясь в сундуках на чердаке в поисках господских камзолов для перешивки их в ливреи дворецкого и лакея, Гвенллиан обнаружила под подкладкой роскошного кафтана, в дыре кармана, скомканное письмо, и ненароком прочла его. То, что содержалось в первых же строчках послания третьего герцога Ратленда к брату, лорду Уильяму Маннерсу, потрясло Гвен. До этого она не задумывалась о том, от кого Августа Маннерс родила сына без брака. От принца из королевской семьи? Женатого герцога или маркиза? Знатного иностранца? Семейство Маннерсов, как слышала Гвенллиан в Калк-эбби, отличалось вольностью нравов и у каждого герцога Ратленда были любовницы, бастарды, иногда целые гаремы. Но Августа Маннерс, внучка герцога, воспринималась слугами как жертва большой любви. «Споткнувшаяся», но не распутная. Прислуга, кстати, почерпнула эти сведения от хозяев, Харпуров, мусоливших давний скандал. Бабка баронета Харпура, леди Кэролайн, в девичестве Маннерс, якобы заступалась за Августу, пока была жива. В сущности, письмо герцога Ратленда брату не содержало чего-то порочащего о племяннице, но детали истории рождения Джона Маннерса были крайне необычными. Сам Джон о своем отце при Гвен ни разу не заикался. Стыдился? Был в неведении? Не пожелал посвящать любовницу в семейные тайны? Гвенллиан на всякий случай сберегла письмо. Она не решилась вручить его Августе или Джону, извлекла из дырявого кармана лорда Уильяма Маннерса и зашила под подкладку своего рваного плаща, зариться на который никто бы не стал. Предать такое важное послание огню Гвен не имела права, а оставить его в кармане было бы неосторожно. Вдруг письмо найдут слуги и используют как орудие шантажа? Позже, в удобный момент, она сунет листок в бумаги любовника или шкатулку Августы.
Любила ли Гвен Джона? Она этого не знала, потому что о соблазнении или чувствах речь не шла. Уговор с Маннерсами, деловой и взаимовыгодный, позволил Гвенллиан сохранить самоуважение, а то, что в Рождество ей удалось отвергнуть домогательства Джона, было ее маленькой победой над похотью. Грустной победой, но все-таки победой. Оскорбился ли он? Нет, не оскорбился. На другой день после стычки в кабинете, бывший любовник и отец ее детей, как ни в чем ни бывало, сражался с матерью в пикет, а затем, по просьбе Арона Паркера, вполне дружелюбно учил экономку и дворецкого премудростям этой карточной игры. Гвен в тот день сказала себе, что могла бы полюбить Джона всем сердцем, но исключительно как мужа и на равных, а не в роли зависимой от прихоти покровителя сожительницы. Только вот зачем кому-то, будь он свободен от уз Гименея, а не в браке, жениться на той, что уже согревала ему постель, родила детей и вела дом за сорок фунтов в год?
Отношения Гвенллиан с Элизабет, как это ни странно, не испортили ни «вторая попытка», ни появление на свет Джона-младшего. Дочь торговца железом Энтони Бэкона, как говорится, была не от мира сего. Гвен на ее месте спятила бы от ревности. Помимо терпения, с которым Лиззи относилась к присутствию в доме любовницы мужа, она заслужила признательность Гвен тем, что не старалась привязать к себе детей экономки, записанных ее детьми. Гвенллиан это изумляло. Да, Элизабет не стремилась к материнству, она неоднократно повторяла, что пошла на поводу у супруга и не противилась его планам, но неужели ей не хотелось щелкнуть соперницу по носу? Прибрать к рукам потомство этой самой соперницы было бы для нее не трудно. Или трудно? Похоже, Лиззи все в этой жизни было трудно.
Гвенллиан взглянула на дочь. Та отложила куклу и прислушалась. У этой девочки кроме острого зрения был еще и тонкий слух.
- Папа! – Джейн вскочила на ноги, вскарабкалась на кресло у окна и дернула «няню» за платье. – Там папа.
Через пару секунд она спешила из детской к лестнице, побуждая Гвен закрыть раму и идти за ней.
Берлина Маннерсов в это время подкатила к крыльцу, а девочка в холле тщетно отталкивала дворецкого с пути, прорываясь к своему кумиру.
- Папа уже заходит, юная мисс, - преграждал ребенку дорогу Паркер. – Имейте терпение!
- Пусти, пусти! – вопила Джейн, но едва дверь отворилась, присмирела.
- Всем добрый день, - Джон шагнул в холл. – Где моя дочь, мистер Паркер?
- И вам добрый день, сэр. Разве вы ее не видите? – поклонился дворецкий. – Мисс Джейн чуть меня не опрокинула.
- Я здесь! – отрапортовала девочка. – Папа, на руки!
- Сейчас, - засмеялся Маннерс, снимая плащ и шляпу. – На руки? Не на плечи?
- На плечи, - дочка прижалась к бедру отца. – Высоко-высоко!
Он схватил ее и усадил себе на плечи, а она уцепила за его воротник, торжествующе улыбаясь. – Я – любимица!
- Да, ты моя любимица, - Джон двинулся к лестнице, но заметив строгое лицо экономки, выгнул бровь. – Что-то не так, миссис Анвил?
- Ничего сладкого до ужина, мистер Маннерс, - твердо произнесла Гвенллиан. – И никаких поблажек. Ребенок не может спать в вашей кровати.
- Лошадь-качалка? Полировка моих часов? Книга? Чтение перед сном? – перечислял он, а Джейн у него на плечах строила «няне» жуткие рожицы.
- При надлежащем поведении за ужином, - чинно кивнула Гвен.
- Есть ли в доме новые бесценные ракушки для сэра Генри Харпура и крестного? – поинтересовался Джон.
- Горы, - отчитался Арон Паркер. – Мисс Джейн отобрала для них самые невзрачные находки. Она не слишком щедра в своих дарах.
- Это у нас семейное, - признался Маннерс и задрал голову вверх. – К бабушке?
- К бабушке, - скомандовала Джейн, и отец покорно ступил на лестницу.
* * *
26 июля 1796 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Мостин-холл
Утро было душным, по-летнему жарким и камердинер, наблюдая как лакеи ставят кресло с хозяином около стола, спрятал его парик в ящик комода. Редкие седые волосы старика были коротко острижены и топорщились во все стороны, словно щетина изрядно послужившей щетки.
Сэр Роджер Мостин, баронет, видел все, в том числе своей завтрак на столе кабинета, как будто через грязное стекло. Многие поколения его рода собирали в Мостин-холле ценнейшие реликвии, сотни редких книг древних веков, предметы искусства. Годами он грезил тем, что когда-нибудь, покончив с делами поместья и заботами, засядет за эти тома, прочтет их от корки до корки, вникнет в содержание и постигнет мудрость великих писателей. Что ж, теперь у него отказали ноги и самое время заняться чтением, но случилась беда, глаза почти ослепли и в голове неразбериха, какой-то туман и апатия. Жизнь пролетела так быстро и нелепо, что впору припомнить слова Экклезиаста из Библии, «Суета сует, – всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род исчезнет, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу и северу, кружится на пути своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется. К тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде, не может человек пересказать всего, не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».
Сэр Роджер знал, что вот-вот умрет. Он десятки лет копил, не расточал, сберегал деньги, но смерть унесла его жену, дорогую Маргарет, и ее не вернешь за все золото мира. Две дочери, Шарлотт и Элизабет, вышли замуж и покинули Мостин-холл. Девятнадцатилетняя Энн тоже обзаведется мужем и упорхнет из гнезда, а в имении будет очередной владелец, слабовольный и наивный сын Томас. Как там еще написано у Экклезиаста? «И увидел я, что преимущество мудрости перед глупостью такое же, как преимущество света перед тьмой. У мудрого есть глаза, а глупый бродит во тьме. Но узнал я и то, что одна участь постигает всех. И сказал я в сердце моем: «И меня постигнет та же участь, что и глупого. К чему же я сделался мудрейшим? Ведь и это – суета, потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого. В грядущие дни все будет забыто, и увы! мудрый погибнет наравне с глупым». И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем, ибо всё – суета и томление духа. И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить плоды его человеку, который будет после меня. Он будет распоряжаться всем трудом моим, которым я трудился и показал себя мудрым под солнцем».
В доме была змея, алчная и прожорливая, затаившаяся до времени. Родственник жены, мот и картежник Уоткин Винн. Человек, живущий ради собственного удовольствия, беспринципный и хитрый. Почему, ну почему он не выгнал этого шельмеца из Мости-холла после смерти Маргарет? Нельзя держать при себе ядовитую змею, уповая на то, что она тебя не укусит. Том будет не в силах противостоять луковому уму, даст негодяю запустить руку в фамильные сундуки, не возмутится этому из-за мнимой дружбы. Как быть? Выгнать Винна, пока жив? Он заползет в дом обратно, по его кончине. «Суета сует и томление духа».
Гвенллиан Анвил. Бережливая, практичная, рассудительная вдова из рода Гриффидов, прежних королей Гвинеда. У нее не было братьев-бездельников, жадных тетушек и дядюшек, нищих сестер или племянников-лодырей. Она стала бы идеальной женой Томасу, леди Гвенллиан Мостин, и не позволила бы никому разорить семью. Сын был готов на ней жениться, остепениться, завести детей. В округе нет другой такой женщины с похожей родословной и достоинствами. Как получилось, что ее увез в свое имение Джон Маннерс, правнук английского герцога и пронырливый делец? Надо было воспротивиться расторжению помолвки, настоять на свадьбе.
Справа от кресла сэра Роджера возник какой-то шум. Он медленно повернул шею и узрел расплывчатую фигуру возле стола. Томас. Мысли баронета путались. То, о чем думалось минуту назад, проникло в реальность и нашло выражение в словах. – Позови миссис Анвил, сынок. Она покормит меня и велит протопить комнату.
- Вам холодно, батюшка? – участливо спросил Мостин-младший.
- Нет, но комнату положено топить, - отозвался сэр Роджер. – Чтобы не отсырели книги.
- Миссис Анвил у нас уже не служит, отец, - Томас копался в груде счетов. – Миссис Дэвис вас покормит.
- Ее руки пахнут мылом и сельдью, - пробормотал баронет. – Что-то мне неможется, ноги холодеют и клонит в сон.
- Я пошлю за доктором, - сказал сын. – Уоткин едет во Флинт и передаст ему записку.
- Когда я умру, удали его из дома, - прохрипел сэр Роджер. – Он тебя надует, оберет до нитки. Не ссужай ему денег, ни пенни не ссужай. Поклянись в этом.
- Клясться – грех, - возразил Том. – Я буду осторожен, батюшка.
- Ты как снятое с дерева до срока яблоко, все не зреешь, - веки баронета опускались сами собой. – Почему миссис Анвил у нас не служит? Если она у мистера Маннерса, пусть вернется к нам.
- Я писал Маннерсу, требовал сатисфакции, - голос Томаса звучал приглушенно и доносился до старика с искажениями. – Он пригрозил мне судом. Есть обстоятельства, по которым она его не бросит. Так говорит Уоткин.
- Миссис Анвил не любит Уоткина, - ответил сэр Роджер, погружаясь в дрему. – Проницательная женщина.
Но это была не дрема, в которую часто впадают больные люди. Голова баронета сначала свесилась к столу, а затем его лицо ткнулось в столешницу и тело завалилось на бок. Сэр Роджер Мостин отошел в мир иной.
* * *
2 августа 1796 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
За годы работы на Ричарда Кроушея Джон Маннерс приспособился к дорожной жизни и научился так планировать свои путешествия, чтобы делать сразу два, а то и три дела. Извещать о прибытии в намеченные места заранее, последовательно вести несколько переговоров и подписывать один документ за другим, двигаясь по маршруту. Иногда даже отдыхать где-то между деловыми визитами, посещать светское общество, загородные поместья знакомых. Порой, рассчитывая длительность поездки и выбирая постоялые дворы для ночевки, он вспоминал, что давно не виделся с какой-нибудь семьей или школьным приятелем, писал им и навещал по пути. Калк-эбби, например, лежал на дороге из Уэльса в Йоркшир, за Бирмингемом, не доезжая до Шеффилда. Возможность повидать Харпуров нельзя было упускать и Маннерс ее не упустил.
Калк не менялся и помещичий уклад его быта, хозяйства, оставался прежним. То, что Генри позволил имению «застыть», ничего в нем не менял, разочаровывало Джона. Куда подевался энтузиазм юного баронета, желавшего наладить взаимодействие с тенантами, усовершенствовать ирригацию, облагородить поля, распахать луговые земли, повысить доходность, улучшить скотоводство? Если бы предприятия металлургии в Англии так «застывали», они непременно бы разорялись и не отвечали потребностям сельского хозяйства, армии и флота. Это было печально, но Генри отличался обидчивостью и упрекать его в лености не стоило. Осторожно намекнуть? Это, пожалуй, не лишнее, но без нажима.
Харпуры встретили дорогого гостя со всем радушием, а баронет, немного одичавший в своем затворничестве, приветствовал друга поистине восторженно. Нэнни и леди Френсис сияли, препровождая Джона в его комнату, на кухню дали срочное распоряжение о торжественном ужине, для чаепития в гостиную принесли модный сервиз Дерби, няне в детской велели нарядно одеть и привести на первый этаж детей.
Детей было трое. Старшая, незаконнорожденная, но признанная отцом, пятилетняя Френсис. Средняя, четырехлетняя Луиза, и младший, полуторагодовалый Джордж. Этот ребенок, почти ровесник сына Маннерса, был слабым, маловесным и болезненным. Его тщательно укутывали даже летом, выводили гулять только в безветренную, не дождливую погоду, всячески оберегали. Наследник, сменивший на этом поприще умершего в тысяча семьсот девяносто третьем году младенца Генри, смотрел на Маннерса испуганно. Френсис, застенчивая и тихая девочка, была угрюма, так как ее оторвали от любимых игрушек. Одна лишь Луиза пыталась понравиться гостю и весело болтала. Она была старше его Джейн, но дочь, кажется, превосходила эту щебетунью складностью речи.
Ужин удался поварихе на славу. Суп из зайца с мускатным орехом, луком, сморчками и красным вином идеально процедили и загустили сухарями. Обжаренный в жире окунь с петрушкой и яблоками был очень аппетитным, а десерт, «гнездо», поражал воображение. Чтобы его приготовить, «яйца» из засахаренного миндального крема поместили в яичные скорлупки, украсили лимонной цедрой и залили сладким желе с «соломой» - веточками из карамели и сдобного теста. По завершении ужина хозяева и гость перешли в салон, дабы обменяться новостями и пообщаться. Беседа потекла непринужденно и касалась тем, интересных мужчинам. Прошлогодний голодный «бунт домохозяек», ужасное перерождение Франции или придворные скандалы обходили стороной.
- Что за заботы у тебя в Йоркшире? – полюбопытствовал Генри.
- Окончательное расторжение партнерства, - разъяснил Джон. – Владелец заводов Вортли Фордж был партнером мистера Кроушея в Сайфартфе до девяносто первого года, а потом оказывал ему кое-какие услуги на Гламорганском канале. Его уволили, как и второго партнера, Уильяма Стивенса, а также двух «капитанов», но Кокшатт не согласился с оценкой своей доли.
- И что же, вы намерены выкупить завод мистера Кокшатта? – не поняла Френсис Харпур.
- Нет, леди Френсис, - покачал головой Маннерс. – Вортли чересчур далеко и там все устарело. Основной их товар – гвозди и проволока, нам без надобности. Хотя братья Кокшатты, наверное, были бы не прочь, сбыть заводы мистеру Кроушею. Двое старших, Джон и Джеймс, не женаты и не имеют детей. Третий брат, Эдвард, терпит убытки, а четвертый, Томас, не занят в семейном деле и служит церкви. Кокшатты не процветают, потому Джеймс Кокшатт и хочет судиться.
- Раз уж прозвучало слово «гвозди», просвети меня, какова нынче их стоимость? – улыбнулся баронет. – Для крыши, Калку предстоит ремонт.
- В лавках десятые гвозди продаются по сто штук за шиллинг, а двадцатые по пятьдесят, - ответил Джон. – Я могу добиться для тебя скидки у Кокшатта, на ремонт Калк-эбби уйдут тысячи гвоздей.
- Да, сделай милость, - кивнул Харпур. – Мой плотник напишет, сколько фунтов гвоздей какого размера мы закажем. И что за проволоку тянут в Вортли?
- Разную, - пожал плечами Маннерс. – Для чесальных и прядильных машин, рыболовных крючков, подвязки, плетения сита, мышеловок, корсетов.
- Мы и проволоку возьмем, - хмыкнул Генри. – А ты, значит, покинул Кэндлстон, мать, жену и детей, чтобы убедить бывшего компаньона не судиться? Как здоровье Элизабет?
- Ничего утешительного, - молвил Джон. – Ей хватает сил держать столовые приборы, листать страницы в книге и изредка преодолевать лестницу.
- Боже, - вздохнула Нэнни. – И при этом она сумела одарить мужа детьми. Такая самоотверженность достойна пера поэтов.
- А как поживает миссис Анвил? – леди Френсис не давало покоя ее давнее поражение, в результате которого она потеряла преданную наперсницу. – Сын сообщил мне, что она предпочла ваш дом поместью Мостинов.
- Вы знаете миссис Анвил, миледи, - произнес Маннерс. – Она безупречно руководит слугами и хозяйством, играет на арфе, опекает детей и учит их с усердием, в том числе валлийскому. Кимраэг, язык соотечественников. Я не возражаю, раз уж мы живем в Уэльсе.
- Миссис Анвил неутомима, - похвалила бывшую экономку старшая леди Харпур. – Если бы вся прислуга была столь добросовестна.
- Вчера я получил письмо от Тома Мостина, - Генри поглядел на Джона. – Ты с ним не переписываешься?
- Нет, последнее письмо от Мостинов было более года назад, - ни один мускул на лице Джона не дрогнул.
- Его отец скончался, Том теперь баронет, - сказал Харпур. – Досадное известие, но все мы смертны.
- Да, грустная новость, - изрек Маннерс. - Сэр Винн, я полагаю, не убит горем?
- Том пишет, что он скорбит, - Генри с трудом сдерживал смех. – И помогает молодому родственнику советами.
- Это их дела, – Джон решил сменить тему. – Я бы послушал, как преобразилась ваша детская, а далее посмотрел бы на нее и позаимствовал у вас пару свежих идей для Кэндлстона.
- О, тут нам есть чем похвастать! – оживилась Нэнни. – Во всем, что касается обустройства детской, Генри знает толк.
Детская комната в Калк-эбби
* * *
21 октября 1796 года
Дувр, Кент, Англия
Бог, как пить дать, великий шутник.
Ничто не стояло между Уоткином Винном и деньгами Мостинов. Все препятствия либо исчезли, либо устранились, а то, что баронетом Мостином сделался кузен Том, не счел бы препятствием даже самый взыскательный зануда. Леди Маргарет и сэр Роджер умерли, Гвенллиан Анвил расторгла помолвку и уехала, кузина Энн была юна и туповата, кузины Шарлотт и Элизабет не проявляли интереса к имению брата, поверенный Мостинов, человек нерешительный и нерадивый, привык исполнять волю старого баронета и держать свои мысли при себе. Ну как при этом не разгуляться, не кутнуть, не пожить на широкую ногу?
Они с Томом накупили тряпок, приоделись, обзавелись новенькими золотыми часами, выторговали во Флинте двух породистых, резвых жеребцов. Тратить золото на баб? Это можно, но не на родственниц! Женщины, на которых мужчина не жалеет денег, должны быть блудливыми, игривыми, с изюминкой, мастерицами покувыркаться в постели и повеселиться. Найти таких женщин – сущий пустяк, и они нашлись.
Но Бог, как уже было сказано, великий шутник, и на пятую неделю «траура» двух беззаботных джентльменов выволокли из притона три чертовых патриота, взявшихся вернуть на службу Британии майора Мерионетширского ополчения, сэра Винна, эсквайра. Его рота убывала в Дувр, стеречь от французов побережье у Ла-Манша, и никакие уговоры, посулы, вопли Уоткина, что он – доброволец и вправе бросить все это к дьяволу, не возымели действия. Чтобы отказаться от чина и уйти со службы, видите ли, надо лично рапортовать полковнику и ходатайствовать об увольнении.
Так, смирившись с обстоятельствами, Винн очутился в Дувре, и всю дорогу до него он пил и трясся в седле с «чугунной» головой, проклиная воинскую повинность и саму идею ополчения. Какое же это, святой Боже, ополчение, если в его рядах приходится куда-то ехать и торчать в казарме, которая и не казарма вовсе, а сырое, вонючее дуврское подземелье с крысами?
В итоге рапорт был подан и лежал в папке начальства «на рассмотрении», а Уоткин, ожидая завершения этой мерионетширской катавасии, пустился во все тяжкие. Он надирался и бузил, бузил и надирался, хватал «хлыщей» за грудки, разглагольствовал в питейных заведениях о тщетности бытия. Внутренний голос твердил ему, что не дурно бы и угомониться, перевести дух. Но когда в карманах сладкий перезвон монет, перевести дух бывает сложно. И Винн, как это случается, надломился. Он с кем-то сцепился, плюхнулся в холодную реку, выполз из воды и полчаса валялся на берегу, а затем доковылял до казармы, улегся спать и к вечеру следующего дня заболел.
На третьи сутки этой вынужденной передышки Уоткин весь пылал и кашлял, ему пригласили доктора. Доктор ахал и охал, ощупывая синяки и ушибы пациента, неодобрительно мычал, слушал хрипы в грудной клетке господин майора и рылся в книге рецептов. Винну отворили кровь, да не единожды, а трижды, и взор его затуманился, мысли поплыли, разум притупился. Больному что-то мерещилось, он был будто пьян без вина, на четвертый день обмочился в постель и кашлял, кашлял, кашлял.
Сознание то возвращалось к сквайру, то терялось, он ничего не ел и погружался в детские воспоминания об их фамильном поместье, Пенверн-холле, родителях, братьях. Мать, скончавшаяся, когда Уоткину исполнилось шесть лет, обнимала его за плечи и целовала в макушку. А еще он примерял в лихорадочном сне отцовские сапоги, бежал по осеннему полю со своей ласковой собакой по кличке Эмма, пил ледяную воду из ручья и карабкался ка крышу Пенверна, обводя окрестности озорным взглядом.
Доктор, в беседах с ухаживающим за больным майором сержантом, обронил фразу о том, что смерть настигает большинство страждущих глубокой ночью. Он не знал, что Винн на короткое время очнулся и слышит их болтовню. Эта фраза отпечаталась в мозгу сквайра и стала пророческой. Майор Мерионетширского ополчения, сэр Уоткин Винн умер в забытьи, в четыре часа утра, 21 октября 1796 года в Дувре, так и не добравшись толком до состояния Томаса Мостина, баронета, наследовавшего сэру Роджеру Мостину, который преставился за три месяца до него.
Бог, как пить дать, великий шутник.
Уоткин Винн, портрет работы Уильяма Перри 1770 года
Надгробие Уоткина Винна
Bernard:
» Часть 3 Глава 5
Глава 5
«Калк и Бельвуар»
Год спустя, 1 июля 1797 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Семейство Маннерсов собиралось в длительную поездку. Лондон, Калк-Эбби, замок Бельвуар. Это паломничество по родственникам было спланировано годом ранее и состоялось бы в июне, если бы не фишгардский десант двух батальонов французов и ирландцев на севере Уэльса в феврале. Из-за вторжения противника возник переполох и затянувшаяся тревога по всей Британии, а сроки путешествия изменились.
В августе того года Джон Маннерс благополучно уладил разногласия с Джеймсом Кокшаттом и осенью сосредоточился на заводских делах и работах, связанных с добычей угля. Ричард Кроушей был им доволен и разрешил своему «капитану» продолжительную отлучку при условии, что он, будучи в Англии, займется насущными вопросами сбыта в Лондоне. Британии требовалось усиление флота в борьбе с Францией, а это предполагало закупки пушек, якорей, ядер. Сайфартфа с ее четырьмя доменными печами могла рассчитывать на значительную долю государственных заказов, посему мешкать было нельзя. Маннерс начал переписку с ведомствами и людьми в правительстве, наметил несколько посещений столицы в парламентскую сессию. Помимо этого, он и Генри Харпур загорелись идеей познакомить подросших отпрысков. Сделать это летом в Калк-эбби было бы удачным решением. Разумеется, ехать сто пятьдесят миль с маленькими детьми – непростая задача, но отдых в Беркшире сулил множество развлечений и приятных встреч, а также празднование дня рождения Джейн в большой компании.
Элизабет Маннерс, Гвенллиан Анвил, Джейн и Джон Маннерсы в Кэндлстоне
Еще зимой Августа Маннерс обсудила с сыном весьма щепетильную тему. Матери Дженни и Джека, их бессменной «няне», было невозможно появиться в Калке. Это поставило бы гостей в крайне неловкое положение и оскорбило бы Нэнни и Генри. Безобразная ссора в декабре 1791 года и скандальное увольнение миссис Анвил препятствовали ее возвращению в поместье Харпуров. Нужно было либо отправить «няню» в Крокстон-хаус, чтобы она дожидалась их визита в Бельвуар, либо не брать ее в поездку совсем, заменив на Мэри Сили в качестве няни. Второе было предпочтительнее, ведь для герцогини Ратленд не было секретом, что за женщина дважды скрывала свою беременность и рожала на землях Маннерсов, по соседству с их замком. Родня родней, но забывать о приличиях не стоило.
Выслушав доводы матери, Джон погрузился в угрюмое настроение. Он не учел всего этого и был раздосадован аргументами, звучавшими вполне здраво и подчеркивающими его недомыслие. Привыкнув к присутствию Гвен в доме, к ее роли и важности, Маннерс не сообщил Харпуру, что вместе с ним в Калк пожалует «валлийская ведьма», перед которой трепетала от страха Энн. Не знал баронет и о том, кто в действительности произвел на свет Джейн и Джона-младшего. Более того, разлучать мать с детьми на месяцы было бы жестоко и теперь хозяин Кэндлстона понял, отчего каждый раз при упоминании поездки в Калк-эбби, лицо Гвенллиан мрачнело.
Что ему оставалось? В тот же день он отыскал экономку на чердаке, за развешиванием белья для просушки на рамах с блоками, попросил ее помощницу, горничную Морвен, удалиться и изложил Гвен, в чем загвоздка. Ответом Джону было ледяное молчание и взгляды, в которых затаились упрек и враждебность. Покидая чердак, Маннерс ощущал злость, но написать Харпурам и в Бельвуар, чтобы их не ждали летом, не отважился.
Рамы с блоками для просушки белья, гладильные столы и печь для утюгов
Таким образом, первого июля, плотно позавтракав и дав наставления слугам, Маннерсы вышли из замка и сели в две кареты, кучерами которых были Питер Льюис и его племянник. Старая берлина предназначалась для детей, Мэри Сили и лакея Олифера Нэша, а наемный, менее комфортный экипаж, для Августы, ее камеристки, Элизабет и Джона. Кроме того, в Мертире, на заводе, заканчивали переделку еще одной берлины, в которой оборудовали складную постель для Лиззи, на тот случай, если она утомится и захочет лечь. Путь на север пролегал через Сайфартфу, находящуюся в тридцати милях от Кэндлстона, там Маннерс намеревался взять бумаги у Кроушея и третью карету.
Джек и Дженни расставались с «няней» со слезами. С утра оба ребенка были капризны и подавлены. Им нравилась Мэри Сили, но связь с Гвен была крепче и глубже. В глазах брата и сестры никто не мог соперничать с той, что растила, кормила и воспитывала их день за днем с самого рождения, на кого они были похожи и кому подражали. Даже любовь к отцу была слабее этой любви. Топчась у кареты, пока Олифер проверял багаж, дети непрерывно взирали на «няню» и ныли. Гвенллиан же замерла на крыльце, ее черты окаменели, а в душе бушевал ураган.
Когда экипаж тронулся, Джон посмотрел в окно, уловил напряженное отчаяние своей любовницы, зажмурился и сдавил пальцами переносицу. Ему следовало признать, что это была чудовищная ошибка, способная навредить сыну и дочери. В тот же миг Маннерс постучал кулаком в крышу кареты, и указал матери на фигуру экономки.
- Да, это непростительно, - Августа расправила плечи. - Что ты предпримешь?
- Элизабет? - вздохнул Джон.
- Это не по-христиански, увезти их от нее, - тихо заметила «мама-леди». - Но что же делать?
- В деревне Тикнелл у Калк-эбби есть постоялый двор «Чекерс Инн», - Маннерс потянулся к дверке. - Я поселю ее там. Буду ежедневно наведываться туда с детьми и извещу об этом Генри. Он обо всем догадается, но и Бог с ним. В Бельвуаре такое вряд ли понадобится. Мэри Изабелла — не узколобая ханжа.
Джон выпрыгнул из экипажа, прошагал к крыльцу и кивком пригласил Гвен отойти в сторону. Она покосилась на Арона Паркера, приблизилась к Маннерсу и прошептала. – Что?
- Ты готова пожить в «Чекерс Инн» в Тикнелле, пока длится наш визит к Харпурам? – Джон кусал губы. – Мы с Дженни и Джеком станем навещать тебя там.
- Готова, - экономка не сдержалась и схватила хозяина Кэндлстона за руку. – Брошу вещи в сумку и прибегу через пять минут.
- Не торопись, - он виновато улыбнулся. – Соберись без спешки. Вам в берлине придется потесниться, но в Мертире будет другая карета, с постелью для Элизабет. Ты сможешь пользоваться ей, если Джек расплачется от тряски.
- Благодарю, - с чувством произнесла Гвен. – Господь свидетель, я буду помнить твою доброту.
* * *
13 июля 1797 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Карк-эбби, вид на фасад в 18 веке
Молодая леди Харпур, как и ее супруг, не баловала соседей и деревню Тикнелл рядом с Калком вниманием. Скандал, связанный с ее происхождением и обстоятельствами замужества до сих пор был на слуху, а богатство чудаковатого баронета-затворника подогревало зависть состоятельных семей графства. Чета Харпуров почти ничего не покупала в окрестных лавках, все заказывалось в Лондоне, и это тоже не способствовало смягчению сердец. Даже церковь в Калк-эбби была собственная, поэтому дружеское общение жителей округи с семьей сэра Генри после воскресных проповедей исключалось, а где нет общения, там и примирению не место. Впрочем, в делах благотворительности Нэнни не жадничала и не ленилась, но даже те, кого она облагодетельствовала, поддавшись бытующему о Харпурах мнению, в беседах со сплетниками не переставали ехидно намекать на «жиденькую кровь» и «захудалый род» той, которая осмелилась проникнуть в круг джентри вопреки традициям брачных союзов дворянства. Кусать руку дающего, к несчастью, в Англии не разучились и в сей просвещенный век.
Однако, 13 июля 1797 года уклониться от вояжа в Тикнелл у Нэнни не получилось. День рождения дочери их общего с мужем друга, Джона Маннерса, требовал определенных покупок в деревне, а свекровь подвернула лодыжку и хромала, возложить эти покупки на нее Энн не удалось. С утра, до наступления жары, Нэнни велела везти ее в Тикнелл и муж отменил прогулку с Джоном, чтобы сопровождать туда жену. Дабы не волновать Маннерсов тем, что ради них идут на такие хлопоты, Харпуры сказали им, что посетят фермы для обсуждения грядущей уборки урожая.
В карете, направляясь к Тикнеллу, Нэнни решила, что раз уж они одни, не мешало бы переговорить с Генри кое-о-чем, не предназначенном для посторонних ушей, и спросила. – Как ты находишь Лиззи, Джейн и Джека, дорогой?
- Элизабет слабеет с каждым годом, - нахмурился баронет. – Вчера у нее отказали ноги, и Джон унес ее в спальню, а перед ужином он и его мать поддерживали Лиззи справа и слева в столовой. Это, знаешь ли, мучительно для них, наблюдать, как она угасает.
- Сущий кошмар, - молвила Энн. – Но дети, Генри! Что это за дети? Какие- то итальянцы или испанцы, а не англичане! Их волосы угольного цвета, а кожа с золотистым оттенком. Элизабет - блондинка, у нее кожа как молоко, а Маннерс не такой уж и брюнет. Темноволосый, но не черноволосый и не смуглый. Что за прихоть природы с ними приключилась?
- Прихоть? – муж смотрел на жену с недоумением. – Прихоти присущи тем, у кого есть сознание и ум, а природа бессознательна и до некоторой степени непредсказуема. Ты же читала об этом в моих карточках к коллекциям.
- Да, читала, - рассеянно пробормотала Нэнни. – Но Джейн и Джек меня удивили.
Карета, между тем, въехала в Тикнелл, миновала Блайн-хаус, где запирали на ночь буйных пьяниц, и свернула на маленькую площадь, к постоялому двору «Чекерс Инн». Многие дома в деревне принадлежали Харпурам и сдавались в аренду гончарам, кирпичникам и тем, кто обжигал известь, но на севере поселения обитали независимые землевладельцы и торговцы. Они-то и были нужны баронету и его супруге.
Постоялый двор «Чекерс Инн» в Тикнелле, рядом с Калк-эбби, фото 19 века
Первое, что Харпуры узрели, выйдя из экипажа, была берлина Маннерсов в тени ветвистого дуба и Джон Маннерс собственной персоной, сидевший на корточках, спиной к Генри и Энн. Он сосредоточенно копался в какой-то корзине и ничего вокруг не замечал из-за грохота в кузнице неподалеку. Баронет и его жена изумленно глядели на карету, пытаясь сообразить, что происходит, куда едет гость, и в этот момент их привлек детский визг, доносящийся от «Чекерс Инн». Нэнни обернулась и застыла, как громом пораженная. К воротам постоялого двора, смешно приподняв юбку, неуклюже бежала Джейн Маннерс, а за ней шествовала няня, тщедушная девица, с малышом Джеком Маннерсом на руках. Но не дети, не няня и не Джон Маннерс заставили Энн затрепетать. У дверей «Чекерс Инн», в сером дорожном платье, стояла Гвенллиан Анвил и она-то не сводила глаз с Харпуров. Джейн, тем временем, достигла своей цели и с воплями радости вцепилась в подол Гвен, засмеялась, начала что-то болтать. Подошедшая юная няня протянула бывшей экономке Калк-эбби мальчика, та его взяла и Нэнни, при виде этой троицы, едва не задохнулась от обрушившегося на нее прозрения.
- Иисусе Христе, - шепнула Энн мужу. – Клянусь Богом, там миссис Анвил, и мне теперь ясно, чьи это дети.
- Да, вероятно, она их мать, - потер подбородок Генри. – Но умоляю, не устраивай сцену, милая. Случайная встреча - не повод для дурных манер. Мы не можем сесть в карету и удрать восвояси, это будет невежливо и грубо. Если она с Джоном, наш долг пригласит ее к нам.
- Ладно, я не против, - согласилась Нэнни. – Все давно забыто.
Они двинулись к постоялому двору, а Джон, заметив наконец Харпуров, запихнул корзину в карету и быстрым шагом пересек площадь.
- Добрый день, сэр, миледи, - Гвенллиан, смущенная внезапным появлением хозяев Калка, сделала реверанс. - Я здесь со своими подопечными. Такие непоседы, ни дня не могут прожить без няни.
- И меня на руки! - перебивала взрослых Джейн, теребя платье Гвен.
- Добрый день, миссис Анвил, - баронет кивнул старой знакомой. - Вы что же, снимаете тут комнату?
- Да, снимаю, - стушевалась экономка. - Неплохая комната и пища сытная.
- Генри, Нэнни, - слегка запыхавшийся Маннерс встал около дочери и поправил шейный платок. - Вы же ехали на фермы, или я что-то перепутал?
- Нет, не перепутал, - ответил Генри. - Джон, что же ты не сообщил нам, что няня твоих детей ютится в «Чекерс Инн?» Это бессовестно, дружище. Няня должна быть с детьми, у нас имеются для этого особые покои возле детских спален.
- Да, в них две двери, в коридор и к малюткам, - выдавила улыбку Энн. - Вам там будет хорошо, миссис Анвил.
- Благодарю, миледи, - поклонилась Гвенллиан. - Но удобно ли мне вернуться в Калк? Вряд ли это удобно.
- Мы будем настаивать, миссис Анвил, - твердо произнес Харпур. - Законы гостеприимства нам не чужды и неудобство возникнет, если вы будете в «Чекерс Инн», а не в нашем поместье. Не правда ли, Джон?
- Правда, - сказал Маннерс. - Я хотел просить тебя об этом нынче же.
- Отлично, - баронет следил за усилиями Джейн Маннерс, стремящейся то ли стащить брата вниз, то ли залезть по ноге «няни» наверх, как по дереву. - Дженни, почему бы тебе не посидеть на плечах у папы?
- Да, Дженни, в самом деле, - усмехнулся Джон. - Что ты карабкаешься на свою любимую Гвен, как на грушу? Мои плечи к твоим услугам.
- Папа, - сморщила нос дочь. - Я не тяжелая и посижу на ее руках чуть-чуть.
- Вот так, мистер Маннерс, вы в немилости, - пошутил баронет. - Были в фаворе, но весь его растеряли. Sic transit gloria mundi. Ничто не вечно под луной.
* * *
19 июля 1797 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Детские праздники и дни рождения в Англии, как известно, не проводятся с большим размахом, а именины и вовсе почти никто не празднует, это католическая традиция. В зажиточных семьях практикуют застолье и подарки для виновника или виновницы торжества, что-нибудь поучительное и назидательное, а для тех, кто избалован, щенка или пони. Но это справедливо для детей постарше, а не для трехлеток, дни рождения которых отмечают скромно, с няней и родителями. Бывают, однако, исключения, когда день рождения ребенка совпадает с желанием взрослых попировать, особенно если это лето и любимое дитя. Джейн Маннерс была любимицей своего отца, и ее день рождения совпал с долгожданной поездкой в Калк-эбби и летней встречей старых друзей.
Детский праздник в 18 веке
Приглашения детям соседей-джентльменов посетить праздник были разосланы и написаны столь уважительно и интригующе, что для взрослых отказаться, не ранив чувства своего ребенка, не представлялось возможным. Посему, в означенный день и час к Калку начали съезжаться кареты дербиширского дворянства с родителями и их отпрысками от двух лет до четырнадцати, чему способствовала ясная сухая погода и то обстоятельство, что большинство мальчиков-школьников отдыхали дома от учебы в Итоне, Харроу, Винчестере, Вестминстере и Шрусбери.
На лужайке перед усадьбой Харпуров расставили столы и лавки для родителей, отроков и детей, в том числе крошек и карапузов. Развлечения были на всякий вкус и возраст. Кукольники с неподражаемыми «Панчем и Джуди» разыгрывали сцену за сценой, фокусник из Лондона и жонглер творили чудеса, а жена фокусника в нарядном платье управлялась с дрессированной собачкой, говорящим попугаем и забавной обезьянкой в ливрее дворецкого. Малышам предложили бильбоке, бандалор и волчок, а тем, кто постарше, крэмбо-джингл, фанты, жмурки, живые картины и детский бал с танцами и настоящим оркестром.
Несмотря на то, что отмечали день рождения Джейн Маннерс, всеобщего внимания удостоилась средняя дочь Генри и Нэнни, обаятельная и общительная Луиза. Она пела, декламировала стихи с высокого табурета, срывала аплодисменты, вела себя как маленькая кокетка и хозяйка Калк-эбби. Незаконнорожденная дочь Харпуров, Френсис держалась особняком, а Джейн, слегка ошалевшая от обилия впечатлений, притихла и часто составляла компанию этой молчаливой девочке. Что же касается Джона-младшего, он не слезал с рук «няни» Гвен, которую многие из гостей помнили, как строгую и деловитую экономку Калка, конфидентку старой леди Харпур, уволенную за «длинный язык» во время «того самого скандала».
Бильбоке
Персонажи кукольного театра «Панч и Джуди»
Следует сказать, что взрослые принимали участие в развлечениях своих чад наравне с детьми. Никому не было позволено уклониться от веселья. Тех, кто не умел петь, или не знал стихов, отрядили катать детей на лошадке, обучать танцам или рассказывать зрителям курьезные случаи из их юности, а то и сказки нянюшек. Исключение не делали и для этих самых нянюшек, зорко наблюдавших за подопечными и помогавших им кушать. При этом, за столами взрослых не так шумели, как за детскими столиками, но никакая скованность, вызванная прежним затворничеством Харпуров, не омрачала праздник. Все мило беседовали и от души смеялись.
На шестом часу обеда и подвижных игр, когда дети устали и сели слушать очередного гостя, потешавшего всех небылицами о рыбалке, баронет Харпур и мистер Маннерс подошли к Гвенллиан Анвил, спрятавшейся с дремлющим Джоном-младшим у кустов жимолости. Сэр Генри, переминаясь с ноги на ногу, сообщил экономке, что няни соседей и Харпуров уже исчерпали запас сказок, а посему миссис Анвил должна порадовать гостей какой-нибудь валлийской легендой, коль скоро она отказалась воспользоваться арфой из салона для услаждения слуха собравшихся. Гвен ничего не оставалось, как передать сына отцу и приготовиться к выступлению.
Сквайр-рыбак из Тикнелла, якобы поймавший однажды рыбу длиной пять футов, к этой минуте бесповоротно заврался, над ним хихикали даже малолетки. Он охотно освободил место Гвенллиан.
- Многим из вас известен король Артур, которому служил чародей Мерлин, - степенно начала она. - У нас в Уэльсе имя Мерлина звучит как Мирддин. Мирддин Гаэрфирддин - величайший колдун из Кармартена, откуда я родом. Он почитается как герой минувших эпох, а между тем этот древний маг не умер, хотя и не жив, но спит волшебным сном под холмом Брин-Мирддин. В прохладных недрах земли он пребудет так долго, как потребует судьба, но в трудные для Британии времена очнется ото сна и явит людям тринадцать таинственных вещей, каждая из которых непостижима уму смертных. Что же это за таинственные вещи, спросите вы, и в чем их сила? Послушайте об этом и решите для себя, какую бы из них выбрали вы, чтобы удивить своих родных, соседей, а то и весь мир, подари вам эту вещь мудрый Мерлин.
холм Брин-Мирддин в Кармантершире, место сна волшебника Мерлина
Дети, завороженные голосом миссис Анвил, хранили молчание и переглядывались.
- Первая вещь — меч Дирнвин, «Белая рукоять», гледдиф Риддерха Щедрого, - продолжала Гвен. - Будучи извлеченным из ножен по-настоящему благородным человеком, Дирнвин вспыхивает ярким пламенем до острия, и пламя это рассеивает самую кромешную тьму. А вот неблагородный человек, обнажив «Белую рукоять», не узрит этого света. Второе сокровище Мерлина - рог Бран Галеда из Гогледда, знаменитый тем, что в нём можно найти любой напиток, какой только пожелаешь. Поднимешь рог, назовешь желаемый напиток, а он уже внутри рога! Чудо из чудес!
- Я хочу этот рог! – вскочил с лавки тощий рыжий мальчик. –Мне рог!
рог Бран Галеда из Гогледда
- Третий предмет - колесница Моргана Мвинфаура, - улыбалась Гвенллиан. – Что за колесница, гадаете вы? О, она так устроена, что тот, кто войдет в нее, лишь представив, куда хочет попасть, сразу туда и попадет. Четвертая реликвия - корзина короля Гвиддно Гаранхира, умножающая пищу. Представьте, стоит положить в нее одну порцию еды и закрыть корзину, число порций увеличивается в этой корзине до ста. Отличная корзина для пикника, не правда ли?
- Я беру корзину, - пискнула робкая девочка в голубом платье. – Мне корзину, пожалуйста.
корзина Гвиддно Гаранхира
- Что же пятое, дети? А пятое, это удила Клайдно Эйддина, похожие по своему волшебству на рог Бран Галеда, - невозмутимо перечисляла миссис Анвил. - Клайдно Эйддин вешал эти удила в изножье кровати, и какую бы лошадь он не вообразил, пока лежал на кровати, эта лошадь воплощалась в спальне, возникала прямо из воздуха.
- Удила мои! – воскликнул десятилетний сын сквайра-рыбака. – Не прикасайтесь к удилам, малявки!
- Шестая диковинка - мантия Тегау Эурфрон, жены Карадока, - загнула указательный палец на второй руке Гвенллиан. – Необычная мантия, скажу я вам. Если в нее облачится благонравная женщина или девушка, эта мантия будет ниспадать у нее до земли. Но если мантию примерит дурная особа — до колен и не более.
- Такую разоблачительную мантию мы купим у Мерлина за приличные деньги, - хохотнул какой-то толстяк средних лет.
- А что же за седьмая ценность? – Гвен кинула на толстяка красноречивый взор. - Это нож Ллауфродедда Фарчога. Он пригоден для войны, но нарезая хлеб и иные кушанья этих ножом, хозяин мог насытить за столом двадцать четыре человека. Про восьмое лучше не упоминать при детях, но я все-таки упомяну. Это точильный камень Тадвала Тадглида. Хитрость сего камня в том, что заточивший им свой меч храбрец непременно убьет им врага, а заточенный этим точилом клинок труса никому не нанесет вреда. Девятая вещица, кстати, подобна камню Тадвала. Это котел великана Дирнваха. Когда в нем кипит вода, всякий трус, бросивший в котел мясо, не дождется, пока оно сварится. Храбрец же получит хорошо проваренный кусок говядины из котла Дирнваха по щелчку пальцев.
- В армии этот котел был бы полезен, - заметил баронет Харпур.
- Десятой вещью, дети, не каждый решится владеть, - экономка театрально вздохнула. - Это плащ Падарна Бейсрудда. Истинному джентльмену плащ Падарна будет впору, а на бесчестном и нахальном грубияне вызовет насмешки. «Что за пугало!», ужаснутся те, кто встретит беднягу в этом плаще.
- Пусть Мерлин его носит! – крикнул кто-то из мужчин.
- Что я и говорила, - хмыкнула Гвенллиан. - Одиннадцатая диковина - горшок и блюдо Ригенидда Ученого. Он как корзина Гвиддно, но не умножает пищу, а создает ее. Всякий, кто держит этот горшок в руках и размышляет о какой-то еде, тотчас обнаружит эту еду в горшке.
- Этот горшок для меня, - сидящая рядом с девочкой в голубом племянница викария покосилась на подругу. – Я возьму себе горшок, Сью.
- С двенадцатым все еще сложнее, - кивнула девочке Гвен. – Это набор из доски и фигур для состязаний в Гвиддбуйл умельца Гвендолея ап Кейдио. Набор Гвендолея знаменит тем, что фигуры на доске ходят сами по себе, а вы можете следить за игрой и постигать ее премудрости. При это доска сделана из золота, а фигуры из серебра, светлого и темного.
На игру никто из слушателей не покусился и Гвенллиан объявила тринадцатый предмет. – Ллен Артир Нгерниу. Редчайшая реликвия Мирддина, венец его сокровищ.
- Френсис, это для тебя, он тебе понравится, - вдруг промолвила Джейн, уже не раз слышавшая о тринадцати вещах Мерлина, и погладила по ладони старшую дочь Харпуров. – Плащ короля Артура, он был моим, но теперь твой.
- И чем примечателен этот плащ? – с опаской полюбопытствовала незаконнорожденная.
Миссис Анвил осеклась и замерла. Она не смела ответить, но и не ответить было нельзя. - Ллен Артир Нгерниу делает того, кто его наденет, невидимым, при этом он все и всех видит.
Тихоня Френсис раздумывала недолго. Затем девочка прищурилась и улыбнулась. – Да, мне этот плащ нравится, я хочу в нем походить.
* * *
Месяц спустя, 12 августа 1797 года
Замок Бельвуар, Лестершир, Англия
Норманны, покорившие саксов семь веков назад, строили в Англии свои замки на вершинах холмов или утесах, и замок Бельвуар не был исключением. Его сложили на вершине холма валентака Фреймленда по приказу норманнского рыцаря Роберта де Тодени. Со стен этого замка было видно всю округу, Линкольншир и Лестершир, а земли поместья простирались на многие мили вокруг. В дальнейшем оно меняло хозяев и в тринадцатом веке, через семью Уильяма д'Обиньи, отошло Роберу де Росу, женившемуся на Изабелле д'Обиньи. Их сын стал первым бароном де Росом и родоначальником Росов-Маннерсов. Баронов, затем графов, а потом и герцогов. С тех пор на фамильном древе можно было отыскать одиннадцать баронов Росов, восемь графов и пять герцогов Ратлендов, владевших Бельвуаром.
Нынешний герцог, его светлость Джон Маннерс, девятнадцатилетний аристократ, унаследовавший титул в девять лет, в 1797 году завершал обучение в Тринити-колледже Кембриджского университета, в то время как его мать, сестры и братья жили в Бельвуаре и Лондоне, в Ратленд-хаусе. Жили, надо сказать, в тесноте, ибо плодовитость Маннерсов была общеизвестна, у каждого герцога насчитывалось от шести до дюжины законных детей и не меньше бастардов. Молодой герцог часто шутил, что учеба в Кембридже давалась ему легче, чем попытки запомнить все своих тетушек, дядюшек, двоюродных дедушек и бабушек, кузенов и кузин, а уж о том, чтобы держать в уме, кто из них Маннерс по праву, а кто плод грешной любви, и речи не велось.
Карикатура 1799 года на нравы замка Бельвуар (содержание реплик ниже) в день совершеннолетия его светлости, пятого герцога. Реплики персонажей картинок слева направо и сверху вниз:
1. Нетрезвый ирландец в треуголке "Ох! Долгая жизнь замку Бельвуар! Клянусь святым Патриком, я желаю, чтобы его светлость взрослел ежедневно и ежегодно! Мы не спорили из-за бутылки, совсем нет. А теперь эта вежливая девица собирается проводить меня до кровати на рассвете. Она такая костлявая, но ничего страшного. Бельвуар, я говорю тебе: «Да пребудь ты вечно!» Пожилая горничная, ведет под руку ирландца: «Пойдёмте, сэр, я покажу вам место для сна. Жаль, что вам придётся спать в галерее, вы можете там простудиться». [шёпотом] Боже мой, я бы ни за что на свете не хотела, чтобы ее светлость застукала меня с ним, она бы подвергла сомнению мою добродетель».
2. Удивленный дворянин говорит негритянке: "О Господи! О Господи! Неужели я спал с тобой всю ночь, чёрный ты дьявол?" Чернокожая служанка в ночной рубашке со свечой в руке: «Да, это так, а вы очень красивый мужчина».
3. Наспех одетая леди с мужскими бриджами вместо шали: «Полагаю, я смогла вернуться к себе незамеченной!». Ее старый супруг в ночной рубашке: "Жена! Он наставляет мне рога! Они смеялись, что моя супруга носит бриджи, теперь я в этом убедился".
4. Сцена за столом, завтрак. Мужчина читает газету: «Пока моя сестра разливает чай, я прочитаю вам отрывок из шекспировской пьесы «Двенадцатая ночь». «В характере Мальволио есть что-то особенно причудливое и интересное». Сестра наполняет чашки и замечает, что на брате женская туфля и чулок, закрепленные лентами: «Думаю, твое восхищение этим персонажем неслучайно, ведь ты, брат, как и Мальволио, носишь женские подвязки». Дядюшка видит на племяннике женский чулок и туфлю: «Почему на тебе женский чулок, Том? Должно быть, это какая-то чертова ошибка!»
5. Пьяный джентльмен преклонил колено перед поварихой: «Уложи меня в постель, или дай мне что-нибудь выпить, прекрасная вишневая бомба! Налей мне выпить, о могучий призрак замка!» Полная служанка держит в руках свечу: "Благослови вас Господь, мистер, я всего лишь кухарка. Люди в это время просыпаются, а не ложатся спать, но я провожу вас до кровати, если вы желаете."
6. Муж и жена в темной комнате отыскали друг друга по ошибке. Жена: «Какое счастье, что ты тут, мой дорогой. Я уговорила своего глупого мужа позволить нам жить в разных комнатах, он жаловался, что захворал. Боже, как здесь темно! Отчего ты молчишь?» Муж (приглушенным голосом): "Вот хорошенькое дело, это моя жена, клянусь Юпитером! Я узнал бы ее голос из тысячи!"
7. Дядя герцога: «Джек, что за проделки? На тебе женский чепчик!» Племянник Джек: «Так и есть, дядя. Но, если я не ошибаюсь, у тебя на плечах нижняя женская юбка».
8. Похотливый аристократ, невинная девушка и хитрая сводница. Аристократ: «Клянусь честью, вы обе — как две прекрасные яхты из Линкольншира. И вам следует знать, что я — моряк с Бонд-стрит, способный взять вас на буксир». Сводница говорит невинной девушке: "Почему ты такая застенчивая? Я тоже была застенчивой, пока модные джентльмены не взяли меня на буксир».
На закате сего века замок Бельвуар порядком обветшал, герцогиня мечтала снести его и отстроить заново, дабы «это чудище» выглядело модно и приятно, а не как «докучное недоразумение». Ее сын, один из самых завидных женихов Британии, был согласен с матерью в этом, но все упиралось в деньги и низкие доходы с обширных земель Ратлендов, подорванные расточительностью, карточными играми, грандиозными охотами и балами покойного четвертого герцога, который за тридцать три года своей короткой жизни умудрился потратить столько, сколько аристократам его уровня не удается и за вдвое больший срок. Снос огромного замка и возведение нового – недешевое удовольствие, даже для герцога. Юному наследнику было предосудительно заниматься торговлей или жениться на дочери богатого купца, как кузену Джону Маннерсу, но достойный брак мог поправить дело, и с этой целью ее светлость «закидывала удочки» во все знатные английские семейства с тугой мощной. Великосветские сплетники утверждали, что есть некая договоренность между герцогиней Ратленд и графом Карлайлом о свадьбе ее сына и его дочери, подкрепленная двадцатью тысячами фунтов приданого и ценной собственностью, а значит другим потенциальным невестам потребуется что-то весомее этого, если они хотят заполучить красавца Маннерса в брачные тенета.
Джон Маннерс, пятый герцог Ратленд в 1796 г.
Элизабет Говард, дочь графа Карлайла
Так или иначе, летом 1797 года герцогиня была рада обществу кузена Джона, в силу своей деятельности знавшего немало о финансовых возможностях благородных семей Британии, и его умной, расчетливой матушки, которая прежде оказывала вдове весьма полезные услуги. Жену дорогого Джона, больную и «витающую в облаках» Элизабет Маннерс ее светлость не воспринимала серьез, но горела желанием посмотреть, какое потомство, мальчика и девочку, навязали этой вялой особе муж и свекровь. О том, что за женщина обитала в Крокстон-хаусе в минувшие годы, и для чего она там жила, герцогиня была прекрасно осведомлена. Обстоятельства рождения детей кузена не являлись для нее тайной.
От Калк-эбби до Бельвуара на восток тридцать пять миль, и кареты Маннерсов, покинув имение Харпуров, добрались до замка Ратлендов за один переход. Пока они гостили в Калк-Эбби, Джон и Генри успели съездить в Лондон и вернуться. Первый выполнял поручения Ричарда Кроушея, а второй встречался с солиситором. Женщины и дети тем временем наслаждались погожими июльскими деньками и будь их воля, бездельничали бы в Калке до осени. Но письма для ее светлости, герцогини Ратленд, были написаны и отправлены. Путешественников ждал Бельвуар, из которого надлежало возвратиться в Уэльс, к заботам, осенним дождям и зимней стуже.
Замок Бельвуар в 1744 году, полотно кисти художника Яна Гриффиера Младшего
А что же Гвенллиан Анвил? Ее поселили в Бельвуаре около детской, как и положено няне, но хозяйка замка еще до появления гостей предупредила дворецкого и старших слуг, что обременять миссис Анвил работой запрещается, поскольку она дочь джентльмена, из уважаемого валлийского рода, и пользуется благосклонностью Августы Маннерс и Джона Маннерса. Дворецкий пообещал ее светлости учесть все это и обращаться с миссис Анвил не как со служанкой, а как с членом королевской семьи.
Двое детей, однако, никому не дадут заскучать и разлениться. Гвен старалась, чтобы Дженни и Джек, при дорожном гардеробе, выглядели опрятно и чисто, кормила их, гуляла с ними по парку, развлекала как могла в чужом доме, где нельзя было вести себя по-домашнему, как в Кэндлстоне. Питалась она на кухне с прислугой и быстро со всеми подружилась. Гувернанткам, между прочим, это не просто, они порой задирают нос и умничают, но опытная экономка, если у нее не характер мегеры, найдет, о чем поболтать с горничными, дворецким, лакеями или прачками. Люди, приученные к труду, не важничают и сразу смекают, на каком «языке» говорит собеседник, что ему можно сказать, а о чем разумно умолчать.
В свободные минуты Гвенллиан писала Арону Паркеру и вкладывала свои записки в конверты с деловой корреспонденцией Джона Маннерса в Сайфартфу. Из Мертира эти записки раз в неделю доставляли в Кэндлстон. Иногда она добавляла к собственным посланиям весточки от Олифера Нэша и Мэри Сили для дворецкого, кухарки или Морвен Парри. Бельвуар, спору нет, поражал воображение, а в Калк-эбби ее каждая собака знала и там было много радостных объятий, но Гвен тянуло «домой», к песчаным дюнам, их с детьми комнате, крутым лестницам старой крепости и вечерним посиделкам в лакейской, с вином из малагского изюма и выпечкой Мередит.
Арон Паркер. Весь предыдущий год он, как казалось Гвенллиан, пробовал за ней ухаживать. Чопорный дворецкий, по задаткам и натуре идеальный для своей должности, Паркер подчас остроумно шутил в присутствии Гвен, был предупредителен и очарователен настолько, насколько может быть очарователен такой «сухарь». Людям его положения и службы тяжело создавать семью, не потеряв место, и женитьба на какой-нибудь горничной, поварихе или экономке для дворецких - неплохой шанс устроить свою жизнь, сделать ее удобнее и осмысленней, завести детей. Гвенллиан осознавала, что Арон вряд ли способен на бурную страсть, которую она испытывала с Джоном Маннерсом, что ему ни в чем не под силу сравниться с бывшим любовником, но одна птица в руке вернее двух в кустах, и такой муж лучше, чем никакой. «Камнем преткновения» к браку с Ароном были Дженни, Джек и хозяин Кэндлстона, вроде бы к ней охладевший, но не слишком счастливый на вид. Согласится ли он окончательно отпустить любовницу? И не отразится ли подобное развитие событий на отношениях с детьми?
12 августа 1797 года, перед обедом, Гвен сидела за столиком в комнате няни, которая по убранству не уступала покоям дворянских дочерей в валлийских поместьях, и дописывала послание Паркеру. Десять строчек отняли у нее полчаса, но эти полчаса поглотили, в основном, размышления и опасения. Высушив чернила песком, она сложила записку и направилась на поиски Джона Маннерса, дабы вручить ему свое сообщение в Кэндлстон.
Бельвуар, как было сказано, на закате сего века прилично обветшал, но двигаясь по лабиринту его гостиных, салонов и столовых, нельзя было не дивиться роскоши этого аристократического имения, в котором Ратленды столетиями жили на широкую ногу. Гвенллиан пересекала зал за залом, царство лепнины и позолоты, где громадные камины соседствовали с величественными портретами и статуями в человеческий рост.
Столовая замка Бельвуар. На стене слева портрет четвертого герцога Ратленда, справа от арки портрет его отца, маркиза Грэнби, сына третьего герцога
Она слышала от дворецкого, что замок будут сносить для строительства нового, и ужасалась судьбе всего этого богатства, оштукатуренных и покрашенных под мрамор панелей, лепных потолков, паркетных полов, помпезных дверных проемов. «Под снос? Все это пойдет под снос? Герцогиня Ратленд, должно быть, обезумела!»
Однако, в гостиной, где утром «зеленый» герцог постигал секреты карточной игры от дочери и внука лорда-картежника, дабы не попасть впросак за ломберным столом, никого не было. Хозяева и гости куда-то ушли и Гвен навела справки у скучающих лакеев. Те предложили няне наведаться в сад и подтвердили, что почту еще не увезли. Гвенллиан поблагодарила добродушных гигантов и последовала их совету.
Компания, состоящая сплошь из одних Маннерсов, обнаружилась за розарием и фонтаном, на каменных лавках и в беседке с дорическими колоннами. Там были герцогиня Мэри Изабелла, ее сыновья, Джон, герцог Ратленд, и пятнадцатилетний Роберт, шестнадцатилетняя дочь, леди Кэтрин, а также Джон Маннерс с женой и матерью.
Парк и розарий замка Бельвуар
Гвен приблизилась, сделала реверанс, получила в ответ кивок ее сиятельства, и намеревалась попросить разрешения побеседовать с мистером Маннерсом, но была замечена его светлостью герцогом. Этот баловень судьбы, прожигатель жизни девятнадцати лет от роду, любитель фаро, чистокровных лошадей, умопомрачительных пари и породистых собак, пребывал нынче в отличном настроении, так как за предыдущую неделю не проигрывал по-крупному. Он встал со скамьи и улыбнулся няне задорной мальчишеской улыбкой. – Миссис Анвил, приветствую вас. Рад встрече. Вы тоже у нас гостите?
- Здравствуйте, ваша светлость, - Гвенллиан повторила реверанс. – Я опекаю детей мистера Маннерса и состою при них. Благодарю за гостеприимство и великолепную комнату.
- Ты знаком с миссис Анвил, дорогой? – изумилась герцогиня. – Вот так сюрприз.
- Имел удовольствие познакомиться, - просиял герцог. – Это было осенью, пару лет назад. Я скакал и скакал верхом, как одержимый, заблудился в полях, вылетел к Крокстон-хаусу, постучался, чтобы утолить жажду, и меня ненадолго приютила миссис Анвил. Она пекла разные вкусности и скормила мне целую тарелку толстых валлийских блинчиков на масле, а в духовке у нее был припрятан душистый хлеб с сушеными ягодами, изюмом и кусочками яблок. До того дня я понятия не имел, что блинчики или хлеб бывают столь аппетитными. Представьте, эти блинчики снились мне ночами и на Рождество мне страшно их захотелось. Я даже интересовался у экономки, где миссис Анвил, но она уже покинула поместье и секрет блинчиков стал для меня недосягаем. Миссис Анвил, сжальтесь надо мной. Что это были за блинчики и хлеб?
- Мы зовем его бара брит, ваша светлость, - покраснела от смущения Гвен. О том неожиданном визите в Крокстон юного герцога, когда ее беременность была очевидна, она старалась не вспоминать. – А блинчики называются кремпог. Я сегодня же напишу рецепт их приготовления вашему повару и, если угодно, постою у плиты, пока он их готовит.
- Этим вы меня обяжете, - молитвенно сложил руки герцог. – Джон, никчемный фат, почему ты молчал, что миссис Анвил служит у тебя няней?
- Действительно, - усмехнулся хозяин Кэндлстона. – Мне надлежало трубить об этом на каждом углу, а то и опубликовать объявление в газетах. Непростительная дерзость в глазах поклонников блинчиков.
- Именно так, - его светлость отбросил со лба прядь вьющихся волос. Этот жест был исполнен им с непревзойденной грацией. – Миссис Анвил, у вас какое-то дело к этому фату?
- Записка в Кэндлстон, - промолвила Гвенллиан. – Мистер Маннерс, вы не пошлете ее со своей почтой?
- С удовольствием, - Джон шагнул в ее сторону. – На минуту, миссис Анвил.
Они отошли в сторону, Гвен протянула ему записку и замерла в ожидании.
- Очередное письмо мистеру Паркеру, - Маннерс, вопросительно приподняв брови, держал записку на ладони. – Не часто ли ты пишешь нашему дворецкому? Что у тебя с ним?
- У меня? – нахмурилась Гвенллиан. – Хлопоты по дому. А если бы что-то и было, я не твоя рабыня.
- Только через мой труп, - губы Джона сжались в прямую линию. – Мне его уволить?
- Не нужно, - пробормотала экономка. – Говорю же, между нами ничего нет.
- Ладно, - Маннерс сунул записку во внутренний карман фрака. – Позови меня после дневного сна. У нас с Дженни кое-какие планы.
- Хорошо, - Гвен поклонилась и, негодуя в душе, спешно удалилась ко входу в кухню. Едва она скрылась за кустами роз, ее место занял герцог Ратленд. Он прищурился и смерил кузена насмешливым взором. – Как ты это выносишь?
- Что выношу? – Джон ослабил узел шейного платка.
- Это, - развел руками молодой аристократ. – Мать твоих детей ест со слугами, одета во что-то унылое, обращается к тебе «сэр». Я бы взбесился, ей Богу. И как терпит она?
- Осторожнее, Джек, - предупредил родственника Маннерс. – Ума не приложу, для чего ее светлость посвятила тебя в наши сложные обстоятельства. Или ты видел миссис Анвил в Крокстоне и догадался сам? Как бы то ни было, по твоим же словам, она мать моих детей и есть определенные границы. Не волнуйся за нее. Поверь мне, женщины, в большинстве своем, вовсе не хрупкие создания и способны терпеть многое.
- Будь у тебя выбор, ты женился бы на ней? – полюбопытствовал герцог.
- Непременно, - ответил Джон. – Таков долг чести. В противном случае, мои дети прокляли бы меня, и были бы правы. Кроме того, я не бесчувственное животное.
- Так дети знают? - удивился кузен.
- Нет, они же совсем маленькие, - вздохнул Маннерс. – Но дети взрослеют, и истина, рано или поздно, выходит наружу.
Мужчины вернулись к беседке, под крышей которой дамы защищали свою белую кожу от палящего солнца. Герцогиня в этот момент обсуждала с Августой Маннерс события сезона.
Мэри Изабелла. Герцогиня Ратленд
- Время течет неумолимо, кружишь как мотылек, или бесцельно лежишь, зажмурившись, в надежде замедлить его течение, - философствовала ее светлость. - Мои подруги теряли родных в этом году. А у вас были потери?
- Слава Богу, нет, - Августа обмахивалась веером. - Мой брат Рассел и сестра Кэролайн, как вам известно, болеют, но держатся. Друг Джона, баронет Мостин, лишился в том году отца, сэра Роджера Мостина и кузена, сэра Уоткина Винна. Он по этому поводу погружен в печаль. У него с Джоном была глупая ссора, но Томас Мостин писал Харпурам, что впал в отчаяние, ничему не рад, и они с сестрой горюют дни напролет. Сэр Генри думал затащить сэра Томаса в Калк-эбби, чтобы тот развеялся, но уже пригласил нас и вышла бы неловкость.
- Из-за ссоры с Джоном? - спросила герцогиня.
- Да, но это не единственная причина, - уточнила Августа. - С нами путешествует миссис Анвил. Томас Мостин был ее женихом, но она расторгла помолвку.
- Расторгла помолвку с баронетом? - ее светлость была обескуражена. - Смелая женщина.
- Не всякий баронет в Уэльсе привлекателен настолько, чтобы жертвовать собой ради него, - ухмыльнулась Августа. - Некоторые баронеты — сущие младенцы, свяжешься с таким и будешь нянчится с ним до гроба.
- Но все же баронет, состояние и положение в обществе, - произнесла герцогиня с сожалением. – Правда, сердцу не прикажешь. Что ж, прочь тоска, прочь грусть, поболтаем о фасонах, которые будут в моде на будущий сезон. Моя Кэтрин — кладезь слухов об этом и мы сейчас ее помучаем, дабы затмить лондонских щеголих и прифрантиться.
Bernard:
» Чать 3 Глава 6
Глава 6
«Рубеж»
Год спустя, 11 июля 1798 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Джейн Маннерс, девочка четырех лет, обладательница острого зрения, отличного слуха и семи нарядных кукол, была из тех детей, которые с трудом засыпают и легко просыпаются, потому что в ней, как в кастрюльке миссис Филипс, кипело и бурлило озорство. С этим озорством она родилась, росла и без него себя не представляла. Отчитывать Дженни за проделки могли в Кэндлстоне все подряд, никому это не запрещалось, поскольку, как изрек однажды мистер Паркер, «капля камень точит» и «все сие совершается во имя воспитания благородной мисс». Джейн видела благородных мисс в том замке, намного большем, чем Кэндлстон, где жили, как у них дома, всякие Маннерсы. Но их называли «леди» и «лорд», а еще «ваша светлость». Благородные мисс, однако, Дженни не впечатлили, и она бы не расстроилась, если бы с ее воспитанием ничего не получилось. Лучше быть любимицей папы, чем благородной мисс. Да и отчитывали Джейн шутя, никто в Кэндлстоне не бранил дочь хозяина по-настоящему, всю любили обладательницу семи кукол за веселый нрав и готовность помочь в каком угодно деле. Надо что-то принести? Дженни никогда не откажется. Кого-то отыскать? Дженни тут как тут.
Руины холла замка Кэндлстон, 21 век
Хотя нет, в замке существовал человек, который был к ней равнодушен. Мама-леди из красивой спальни, которая все время лежит и никуда не ходит, не любила Джейн, но и не отчитывала ее. Огорчало ли это девочку? Отчасти, и лишь потому, что мама, как уяснила Дженни из книжек и сказок, должна быть к ребенку очень ласкова и добра. Но мама-леди не была ласкова ни с братом Джеком, ни с Джейн, и это обладательницу семи кукол порой тревожило. Но не до слез, и не до того, чтобы грызть ноготь. Ведь Дженни любили папа, бабуля и няня.
Это был жаркий день. Такой день, в который хочется, при пробуждении, застонать как бабушка Августа, и сказать «духотища». Окно было не открыть, Гвен приделала к нему крючок и доску, чтобы они с Джеком не выпали из него, как два несмышленых котенка. Няня произносила эти слова на кимраэг, а Дженни повторяла их и на кимраэг, и на языке папы.
Джек сидел на стульчике в детской и стучал ножкой по полу от нетерпения. Джейн сообщила ему шепотом, что миссис Филипс пожарила орехи и эти орехи остывают в миске на кухне. Брать их грешно, Бог за эту шалость накажет. Так грозила миссис Филипс, но тоже самое она говорила про ягоды для варенья, а они были поделены и съедены, и Бог никого не наказал.
- Идем? – спросила Дженни. – Мэри в кладовке.
Брат вскочил со стульчика и дернул Джейн за рукав. Сестра захихикала, и похитители орехов тихо прокрались в коридор, а из него на лестницу. Проскользнуть мимо Морвен в кухню удалось запросто, горничная их не застукала, и Дженни уже предвкушала скорый пир, но Бог, судя по всему, не отменил наказание, а отложил. В кухне, у стола, стояли мистер Паркер и Олифер, они пили что-то пенное из кружек, болтали и щелкали орехи из миски.
- Ага, воришки, - лакей расплылся в улыбке. – Мистер Паркер, задержись мы на четверть часа, пить бы нам пиво без соленых орешков.
- Неужели? – дворецкий возвел очи к небу. – Какая прозорливость, мистер Нэш! Зачем это вы пожаловали в кухню, разбойник и озорница?
- А нам? – надула губы Джейн. – Это для всех орехи.
- Вот как? – промолвил Арон Паркер. – Вам разрешили есть орехи перед обедом?
- Нет, - покачала головой девочка. – Но мы спросим.
- Кого? Миссис Филипс? – засмеялся Олифер. – Она в деревне, а орехи исчезают один за одним.
- Я дам вам по горстке, если позволит леди Августа или ваша мать, - уступил захмелевший дворецкий.
- Наша мать? – растерялась Дженни. – Мама-леди?
- «Мама-леди», - раздраженно хмыкнул Паркер и какой-то странный, дьявольский огонек вспыхнул в его глазах. – Что у вас за спиной, юная мисс?
- Зеркало, - пробормотала Джейн. Она знала дом как свои пять пальцев.
- Посмотрите в него, мисс, - приказал Арон. – И поведайте мне, что вы в нем видите.
Девочка обернулась и с непониманием вгляделась в зеркало. – Себя вижу, мистер Паркер.
- А на кого вы похожи лицом и волосами, мисс? – допытывался дворецкий.
- Ни на кого, - вдруг испугалась Дженни.
- Да? Совсем ни на кого не похожи? Чьи у вас глаза и рот? И эти черные волосы? – язвительно поинтересовался Паркер, не замечая предупреждающего кашля Нэша. – А теперь найдите вашу мать и спросите у нее про орехи.
Джейн, впервые за свою короткую жизнь, почувствовала, что задыхается. Перед ней разверзлась бездна откровения. То, что она всегда подозревала, что ощущала всей душой и сердцем.
- Мама! – воскликнула девочка тонким голосом, схватила брата за ладонь и устремилась в холл, к своей любимой няне. К той, чьи черты запечатлелись в ее памяти в день появления на свет.
Когда два ребенка ворвались в зал, экономка Кэндлстона и няня детей мистера Маннерса копалась в массивном сундуке с посудой в нише у стены.
- Мама, позволь мистеру Паркеру дать нам орехов! - выпалила Дженни в волнении и уставилась на черные волосы Гвен под белоснежным чепчиком.
- Не отвлекайте меня, я позволяю, - проворчала Гвенллиан машинально и, осознав услышанное, вздрогнула.
- Мама! Моя мама! – закричала Джейн неистово и метнулась через весь холл к ошеломленной экономке. За ней семенил брат, и не было в этот миг в мире силы, способной разлучить этих детей с женщиной у сундука.
* * *
26 июля 1798 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Заброшенная доменная печь завода Ричарда Кроушея в Сайфартфе
Человек, бывает, мнит себя центром мироздания, или важной персоной, за которой денно и нощно наблюдает Господь, чьих молитв Он ждет и чьи дела для Него — основание судить и рядить, награждать и прощать грехи. Так ли это, выяснится после смерти, а до того всякая тварь земная суетится, ищет где теплее и сытнее, соперничает с окружающими за щедроты Отца Небесного. И иногда узнает нечто, что вызывает досаду.
В 1798 году, приближаясь к десятилетнему рубежу работы на мистера Кроушея, Джон Маннерс нередко ловил себя на мысли, что металлургия навязла у него в зубах, а деспотизм и самодурство сэра Ричарда ему изрядно надоели. Его заела рутина, однообразие дел, а то, что разумные вложения и накопления прошлых лет обеспечили семье высокий ежегодный доход, подталкивало к тому, чтобы перевернуть эту страницу жизни и заняться чем-то иным, новым и увлекательным. Джон Уилкинсон советовал Маннерсу приглядеться к сельскому хозяйству, которое было на подъеме и нуждалось, как считал «железный Джек», в притоке свежих идей от промышленности. Уилкинсон, чьи заводы, карьеры и шахты уродовали почву и пейзаж Англии и Уэльса, тяготел к «исправлению ущерба» путем воссоздания плодородного слоя, удобрения и обильного водоснабжения вкупе с орошением, но снятые с «исправленных» полей урожаи были неимоверно дороги, гораздо дороже, чем с обычных угодий. В сущности, это было милосердие к природе, а не прибыльное предприятие, и «безумец Джек» не призывал Джона вливать деньги в заведомо убыточное начинание. Тем не менее, Маннерс поднаторел в технической части на Гламорганском канале и в Сайфартфе, он разбирался в машинах, и мог быть полезен сельскому хозяйству в том, что касается облегчения человеческого труда с помощью механизмов.
Чтобы не повздорить с Кроушеем, Уилкинсон убеждал Джона хитрить и отдаляться от «адмирала» постепенно, дабы потом расстаться с ним по-доброму, сохранив дружбу. Маннерс тоже к этому стремился. С января он нарочно перепоручал свои обязанности тем из «капитанов», кто был не прочь выслужиться и поднять несколько фунтов сверх жалованья. В итоге, к концу весны, Джон посещал Сайфартфу Кроушея все реже, а Бринбо-холл «железного Джека» все чаще. Но завод в Бринбо, на севере Уэльса, был в ста сорока милях от Кэндлстона, и путешествовать к нему с южного побережья ради бесед с Уилкинсоном, было утомительно. Если бросать металлургию и осваивать сельское хозяйство, требовалось быть ближе к тем уголкам Англии, где оно процветало, а значит прекратить арендовать Кэндлстон и переехать в английское, а не валлийское поместье.
В Кэндстоне же все было по-прежнему, разве что Элизабет страдала от паралича сильнее, чем годом ранее. Ее вечерняя слабость превратилась в вечернюю и дневную, а затем в круглосуточную, и даже сон жену не бодрил. Двоение в глазах мешало супруге читать, и она зависела в этом от матери и Гвен. Те менялись у ее постели и Лиззи, после прочтения какого-нибудь обзора достопримечательностей Италии, романа или статьи, умоляла своих чтиц обсуждать с ней прочитанное. Ежедневно, в десять часов до полудня, в спальню хозяйки Кэндлстона приводили Дженни и Джека, но эти безобразники учиняли гвалт или беготню, и Элизабет их выпроваживала, ссылаясь на головную боль и истощение ее терпения.
Так они и жили, месяц за месяцем. Джейн и Джон-младший боготворили отца, караулили его у окон, бегали по замку как угорелые, нарывались на нравоучения Арона Паркера и мнимую строгость Гвенллиан, «истязали» Мэри Сили, «грабили» кухню Мередит, «ярили» Морвен проказами, подстрекали Олифера Нэша к шалостям, терзали Питера Льюиса и Риса Пью тысячей «почему», следя за лошадьми в конюшне. И бродили с бабкой Августой по дюнам, заваливая дом ракушками, клешнями крабов, «драгоценными» камешками. Гвен они любили, как говорила Дженни, «до визга» и залезали к ней в кровать, чтобы потискать «нянюшку», а то и уснуть рядом, по правую и левую руку своей наставницы.
Джон не желал разрушать их детский рай, но почить на лаврах, как Генри и Нэнни в Калке, Маннерс не мог. Обречь себя на деревенскую негу, полагаться на доход с ценных бумаг и прожить так до старости? Упаси Бог! Он начнет собственное дело, будет внедрять в сельском хозяйстве усовершенствованные сеялки, молотилки, бороны и плуг Рэнсома, продвигать все передовое, как поступали владельцы заводов, в том числе Уилкинсон, производящий паровые машины Уатта без лицензии. Кроме этого, можно ссужать деньги фермерам-арендаторам, предоставлять им за плату то, что повысит урожайность, создать своего рода партнерства, внедрять современный севооборот, кормовые культуры, распахивать луга, раскинуть сеть хозяйств, дополняющих, а не разоряющих друг друга, наладить сбыт, в том числе по каналам. Почему нет? Понадобятся расходы, но скромные, несравнимые с расходами на строительство заводов. В сотрудничестве со сталеварами и железных дел мастерами, такими как Кроушей, Уилкинсон, Кокшатт, изготовить качественную молотилку ему будет проще, чем фермеру или землевладельцу, покупающему орудия труда на рынке или через сельскохозяйственное общество. Оставалось побеседовать на эту тему с Кроушеем и выбрать вероятных партнеров, а также подходящее поместье.
26 июля 1798 года, утром, возвратившись накануне поздно вечером из трехнедельной поездки в Кардифф, Сайфартфу и Бринбо-холл, Джон нежился в постели своей кэндлстонской спальни, бывшей детской, и прокручивал в уме насущные планы, переписку с герцогиней Ратленд по поводу выкупа им некоторых земель, и с Харпурами о предложении плугов Рэнсома его тенантам. Мимо двери проносились туда-сюда дети, чей приглушенный смех вызывал у Маннерса улыбку. Морвен Парри должна была вторгнуться в покои хозяина с уборкой с минуты на минуту, и Джон нехотя встал, умылся, оделся, спрятал в стол бумаги, раскиданные на полу и подоконнике. Завтрак с матерью? Да, несомненно, но сперва он кое-кого поцелует и пощекочет. Маннерс был уверен, что детям запретили его будить и собирался застать их врасплох.
Когда он справился у Нэша, где его чада, и поднялся на второй этаж к дальней кладовой, но еще на показался с лестничной площадки, Гвенллиан, за углом, что-то втолковывала Джеку, а Джейн ее дразнила, фыркая как бабушка Августа и бормоча, «какая чепуха!» Джон уже хотел выскочить и сцапать Дженни, но та внезапно сказала «мама», и Маннерс застыл как вкопанный. «Что это? Как она назвала Гвен?»
- Мама, я пойду к папе, - повторила Дженни и Джон, вздохнув, обогнул угол. Дочь, а за ней и Гвенллиан с Джеком, увидели мрачное лицо хозяина Кэндлстона. Им сразу стало ясно, что тот очень сердит.
- Доброе утро, - сурово произнес Маннерс. – Как это ты сейчас обратилась к няне, Джейн?
- Никак, - пискнула девочка. – Я ошиблась.
- Нет, не обманывай, - нахмурился Джон. – Кто внушил тебе это, Дженни? От кого ты это услышала?
- Ни от кого, - дочь смотрела в пол, ее плечи ссутулились.
- Я же велел не обманывать, - повысил голос Маннерс. – Это твоя затея, Гвен? Для чего ты сказала им? У нас был уговор.
- Я ничего им не внушала, - побледнела экономка. - И соблюдала уговор.
- Кто-то ответит за эту подлую каверзу, - Джон заложил руки за спину. – Клянусь Богом, кто-то за нее ответит.
- Папа! – Джейн затряслась как осиновый лис, в ее темных глазах мелькнули слезы. – Не ругай маму! Не ругай! Это я виновата. Мама-леди не обиделась.
- Элизабет будет оскорблена, и ты это понимаешь, Гвен, - Маннерс проигнорировал дочь, на его скулах заходили желваки. – Я дознаюсь, чьих это рук дело. Если о таком судачат в доме, то и в деревне судачат. Сплетни докатятся до Мертира, Кардиффа, Лондона. Все будут болтать, что мать моих детей – экономка Кэндлстона.
- Экономка, - рассвирепела Гвенллиан. – Как это унизительно для джентльмена! Высокородный мистер Маннерс прижил детей от экономки. Кто здесь раздувает пожар, громко браня меня при малолетних? Уважаемый семьянин дознается? До чего дознается? И кого покарает? Не меня ли? Ведь это я им что-то внушила, не так ли?
- Ты мне не жена и твои упреки неуместны, - оборвал ее Джон. – Мои дети, по приходским книгам, рождены в законе и браке, а если это не так, то кто они и каких прозвищ удостоятся? Это тебе безразлично? Мой знатный род, мое происхождение, тебя не касаются. Я уважаемый человек, а не мишень для насмешек.
- А мой род, наверное, захудалый, и связаться со мной – повод для насмешек, - разозлилась Гвен.
- Речь не о твоем роде, а о гадких сплетнях, - стиснул зубы Маннерс. - Мы обсудим это не при детях.
- Когда-нибудь, но не сегодня и не завтра, - Гвенллиан погладила удрученную Джейн по голове, зло прищурилась, вытащила с нижней полки кладовой свою шкатулку, открыла ее маленьким ключом, дрожащими пальцами вынула из плотного конверта какую-то бумагу, сунула ее обратно в конверт и протянула документ Джону. – Это старая записка вашего двоюродного деда, герцога Ратленда, вашему деду, сэр. Она хранилась под подкладкой камзола, который я перешивала в ливрею в Крокстон-хаусе с разрешения леди Августы. Письмо о вашем рождении, и вам пора его прочесть, прежде чем сетовать на то, что вы, бедненький, связались с худородной экономкой. И не смейте допытываться о чем-либо у Джейн и Джека. Если это случится, у вас будет много причин раскаяться в своем любопытстве.
- Не угрожай мне, – Джон убрал конверт в карман. – Моя мать знает, как зовут тебя мои дети?
- А вы как думаете? – в темных глазах Гвен полыхнул гнев.
- Женские уловки, - изрек Маннерс, покосился на плачущую Джейн, и зашагал к лестнице.
* * *
26 июля 1798 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Лучи заходящего солнца, проникая в окно с запада, освещали и согревали ту часть спальни матери, которая утром и днем пребывала в полутени. Но это были затухающий свет и тепло, отголосок изобилия, иссякающего к ночи. Мать перечитывала строки, вникая в небрежный почерк покойного титулованного дяди, и ее беспокойные губы выражали гамму эмоций, от благодушия, ностальгии, через иронию, к обиде и горечи. Погружение в минувшее давалось ей тяжело.
- Лакей по имени Джейкоб Филдс, мама? - прервал чтение Августы сын.
- Я была уверена, что уничтожила все письма, - уклонилась от прямого ответа родительница. - Но это письмецо от меня ускользнуло. Дядин ядовитый язык во всей своей красе. Спесь вперемешку с разочарованием и пресыщенностью. Этот костлявый черт был развращен еще в колыбели и не ведал добрых человеческих чувств. Похоть, азарт, усталость, гордыня, алчность. Жалкое существование для того, кого крестили в серебряной купели и кормили с золотой ложки. Как ему было понять племянницу, с которой он за всю жизнь не перекинулся и дюжиной фраз?
- Лакей по имени Джейкоб Филдс, мама? - с нажимом повторил Маннерс.
- Да, и что с того? - Августа поднялась со стула, помахала письмом, указала на свечу и посмотрела на сына. - Ты не возражаешь, дорогой?
- Против сожжения письма, или против отца-лакея? - Джон с раздражением барабанил пальцами по подлокотнику кресла. - Сжигай на здоровье, содержимое этого послания запечатлелось в моей памяти как огненные буквы на стене Валтасара. Я-то надеялся, что мой родитель — Чарльз Харпур, Ричард Кроушей или, на худой конец, «безумный Джек» Уилкинсон. Но лакей из Бельвуара? Это чересчур даже для Маннерсов.
- Ты полагаешь? – мать поднесла письмо к пламени, бумага вспыхнула и была брошена на поднос. - Первый был безмозглый, второй — вздорный тиран, а третий помешанный на выплавке чугуна скупердяй. Это не то, что я хотела бы видеть в своем ребенке. Да и внешность, фигура? Чарли Харпур имел кривые зубы и рано начал лысеть, Кроушей раздавался вширь и обзавелся вторым подбородком еще до свадьбы, а луноликий Уилкинсон с его близко посаженными поросячьими глазками, был отнюдь не мечта девушек.
- Джейкоб Филдс, судя по всему, был мечтой девушек, - колко заметил сын.
- Ты можешь полюбоваться на него в зеркале, - взор Августы затуманился. – Вы очень похожи, но твои волосы темнее. Если бы Джейкобу дали надлежащее образование и воспитание, он царствовал бы в дамских салонах. Осанка, высокий рост, черты, такт, обаяние и мягкий нрав. Когда дядя вынудил его уплыть в колонии, я первый раз в жизни рыдала по мужчине. Второй раз случился на отцовских похоронах, хотя твой дедушка был записной негодяй.
- Но это был твой родной негодяй, - хмыкнул Джон. – Почему ты не вышла замуж за Джейкоба Филдса и где он сейчас?
- Где-то в колониях, - пожала плечами мать. – Мягкий нрав не всегда на пользу любви, если на пути любви полно препятствий. Он променял меня на деньги и предпочел уладить дело по-мужски, не спрашивая моего мнения. Дядя и отец намекнули ему, что меня вычеркнут из завещания и изгонят из семьи. Я не сказала любовнику, что обладаю собственным, неприкосновенным для родни состоянием и состою в партнерстве с торговцами железом. Ведь старые девы в Англии не часто торгуют железом в партнерстве с людьми вроде Кроушея и Уилкинсона. Джейкоб Филдс продешевил, но разве можно винить слугу, уступившему давлению хозяев?
- Он не выдержал твое испытание, - догадался Маннерс. – Ты вышла бы за него замуж, окажись Джейкоб Филдс тверже характером?
- Не знаю, - прошептала Августа. – Для меня это тоже было испытанием. Тайные свидания, буйная страсть, при том, что я «лежала на полке», а мои поклонники были таковыми только на словах и не стремились к браку. Твой дед, не женившись на бабушке Корбетте из-за условий наследства Ратленда, навредил всем нам и ни дня не переживал по этой причине. Около меня кружили кавалеры, но предложения не делали, и я возненавидела саму идею замужества. А затем одна знатная дама родила без мужа и как-то убедила общество, что она – жертва. О ней пошушукались, но в результате, через два года, простили и стали приглашать в приличные дома. Мне не нужен был муж, но я желала дитя. Ты – мое дитя. Маннерсы сочинили небылицу и замяли скандал. Мой дядя умел заминать скандалы. Готова ли я была идти к алтарю с лакеем и подвергнуться всеобщему порицанию? Ты слышал ответ. Не знаю.
- Почему ты мне не открылась? – Джон встал из кресла и обнял мать.
- Чтобы у тебя выудили эту историю в пьяной компании приятели? – усмехнулась Августа, поглаживая сына по щеке. – Досадно, что Гвен Анвил нашла это письмо. Однако, она не из болтливых. В ее интересах было хранить оружие против нас, но ей чуждо коварство. Что ты намерен делать? Не натвори в запальчивости бед.
- Я не выгоню мать своих детей, если ты об этом, - Маннерс поцеловал пальцы матушки. –Вести себя как бык в посудной лавке не в моих привычках. К сожалению, Джек и Дженни не в том возрасте, чтобы следовать запретам. Они не будут притворяться, что Гвен им няня и не более. Лиззи, должно быть, огорчена.
- Лиззи обитает в своем мире и любые сплетни достигают ее ушей через меня и Гвенллиан, - молвила Августа. – Дети ее не волнуют, в ней нет никаких материнских задатков. Помирись с Гвен и вели детям помалкивать, припугни их немного. Джейн – умная девочка, да и Джек не дурачок. Объясни им доходчиво, что это наша тайна. Я, со своей стороны, уже провела с ними такие беседы, и они допустили оплошность лишь однажды на кухне.
- Дженни дуется, - посетовал Джон.
- Еще бы, - мать отошла к столу и прикоснулась пальцами к пеплу на подносе. – Она сильно привязана к Гвен и ее угнетало то, что Элизабет с ней холодна. Когда мы гуляли в дюнах, Джейн прожужжала мне все уши о том, как ты их обидел и ругал. Есть вещи, которые изменить не в нашей власти, милый. Дочь тебя любит, но и Гвен она любит не меньше. Не заставляй своих детей выбирать. И не терзай себя, сплетен не будет. Слуги преданы Гвенллиан, они не глупы и давно все знают, но за пределы дома это не просочилось.
- Надеюсь, - вздохнул Маннерс. - А теперь давай займемся насущными заботами, как мне завершить мою работу на Кроушея без потерь, и где мы будем жить в следующем году или через год. Я рассматриваю предложения в Дербишире, недалеко от Харпуров, но что скажешь ты?
* * *
Спустя полгода, 9 декабря 1798 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
9 декабря 1798 года исполнилось ровно десять лет со дня смерти викария Анвила и раннего вдовства Гвенллиан. Десять лет, а для Гвен они пролетели как десять месяцев! Смерть сына Брина оставила неизгладимый след в ее душе, но Джейн и Джек, а также время, залечили самые кровоточащие душевные раны. Гвен поборола тоску, стала улыбаться, а иногда и смеялась. Ее положение в Кэндлстоне упрочилось, она не боялась, как в первый год повторного материнства, что Джон Маннерс отнимет у нее детей, вышвырнет из замка, нарушит свои обещания, потребует ублажать его в постели. Не то, чтобы ей этого не хотелось, но грех есть грех. Гвенллиан не строила планов, а просто жила, хлопотала по хозяйству, воспитывала дочь и сына. Ее семьей были дети, слуги замка и в какой-то мере Маннерсы. Она научилась понимать Августу, ухаживала за Элизабет, сочувствовала несчастью этой образованной, ненасытной до книг женщины и ценила их дружбу. Лиззи была благодарна Гвен за то, что та прекратила любовную связь с Джоном и даже завещала экономке какие-то свои деньги. Спроси кто-нибудь Гвенллиан, согласна ли она существовать так двадцать лет, она ответила бы, без раздумий, что согласна. Но человек предполагает, а Бог располагает.
Всему виной были пироги из грязи. Джек обожал глину, и никто на свете, кроме бабушки и Гвен, не мог оттащить его от глины, если мальчик до нее добирался. Наверное, маленький Джон Маннерс родился с сердцем Микеланджело и у него была потребность ваять, или ему просто нравилась глина. Ребенок таких лет — загадка.
Пироги из грязи
В конце ноября в Мертир-мор потеплело и Джейн с Джеком, облазив дюны вдоль и поперек, стали капризничать и настаивать, чтобы их водили в деревню, поиграть с деревенскими детьми, посетить лавку, покормить уток. Августа Маннерс была не против, она часто навещала семью викария, да и поговорить на улице с местными жителями не отказывалась. Для вылазок в деревню с Джейн и Джеком брали Олифера Нэша и Мэри Сили, первого как охранника, а вторую как няню. Но что такое молодые люди? Едва Августа перешагивала порог дома викария, Мэри и Олифер начинали болтать о своем, подтрунивать друг над другом, а дети, в свою очередь, бегали за курами, вовлекали в проказы деревенских ребятишек или вымазывались в грязи, добывая глину для Джека. Джек при этом лепил что-то причудливое, а девочки «пекли» из глины пироги.
В последних числах ноября, придя с прогулки из Мертир-Мор за руку с братом, чумазая как шахтер, Дженни сообщила матери, что одна из девочек, лепившая с ними «пироги», кашляла и Мэри Сили отвела ее к родителям. Спустя три дня чиханье и кашель появились у Джека, затем у Джейн, а далее у Мэри, Олифера и Августы. Все пятеро слегли и страдали от жара, но в то утро, когда Джек только заболел, ребенок был в спальне у хозяйки Кэндлстона и та учила его правильно произносить английские слова.
Минуло четыре дня. К Джеку, Джейн, слугам и Августе Маннерс вызвали доктора, невзирая на то, что инфлюэнца протекала у них мягко. Он решил, по случаю, взглянуть на паралич Элизабет, и отметил, что у Лиззи покраснело горло, а слабость усилилась. Это встревожило «эскулапа» из Кардиффа, доктор решил вернуться в Кэндлстон через неделю, и посоветовал послать за ним, если у миссис Маннерс возникнет лихорадка. Лихорадка, конечно же, возникла.
Карикатура на английских докторов по поводу инфлюэнцы. Слева на стуле, у стола с лекарствами, «мистер Инфлюэнца», справа группа врачей с петицией. ««Благодарственное письмо медицинского факультета достопочтенному господину Инфлюэнце за любезное посещение нашей страны».
Элизабет переносила тяжело не столько лихорадку, сколько кашель и насморк. Она давилась слизью и мокротой, стонала, спала сидя, а с наступлением жара задыхалась. Джон уже две недели отсутствовал из-за ремонта водовода в Сайфартфе и ждал там удобного момента, чтобы сказать Ричарду Кроушею, что думает отказаться от своей «капитанской» должности, попробовать себя в сельском хозяйстве, и покидает Уэльс, переезжает в Англию.
Слово «инфлюэнца» было на устах в деревне, окрестных поместьях и Кардиффе. Доктор, лечивший обитателей Кэндлстона, привез бутылку парегорика. Эта микстура избавляла от кашля, но наличие в ее составе опия, который усугублял слабость, не позволяло применять парегорик у Элизабет. Посему, врач не разрешал давать ей что-либо с опием, ограничивая лечение Лиззи камфорой и эфирным маслом семян аниса. Но ни камфора, ни масло не облегчали изматывающий, надсадный кашель сложной пациентки. К девятому декабря дети, слуги и Августа Маннерс вполне поправились, а вот хозяйке Кэндлстона делалось все хуже и хуже. Она почти не ела, впадала в забытье и бредила, в ее груди слышались хрипы. Доктор бывал у Элизабет ежедневно, в Сайфартфу написали срочное письмо для Джона Маннерса с извещением о болезни супруги, домочадцы уповали на то, что инфлюэнца – хворь скоротечная и не такая жестокая, как тиф или оспа, что ее надо перетерпеть. Все это, однако, было справедливо для людей без паралича.
Бутылка из-под микстуры от кашля «Парегорик» с опиумом
Девятого декабря, ночью, измотанных заботами Гвен и Морвен, которые так и не заразились инфлюэнцей, сменила у кровати Лиззи выздоровевшая свекровь. Гвенллиан, мечтавшая поспать хотя бы час, наспех перекусила и прикорнула в детской. Она провалилась в сон без сновидений, но перед рассветом внезапно пробудилась, умылась и пошла к Элизабет, чтобы Августа могла передохнуть.
В комнате было прохладно и камин потух, а Августа почему-то не подкидывала в него уголь. Пожилая женщина перешла с роскошного рекамье, подаренного герцогиней Ратленд, на жесткий стул и сидела на нем прямо, недвижимо. Ее взор, обращенный на сноху, укрытую одеялами, словно застыл, в лице не было ни кровинки. На туалетном столике стояла откупоренная бутылка парегорика и валялась столовая ложка со следами микстуры.
- У вас все еще кашель, мэм? – Гвенллиан, борясь с зевотой, остановилась в шаге от стула, Августа при этом даже не повернула головы.
- Нет, - прошептала та. – Она умоляла меня дать ей что-то действенное. И вот результат, тишина. Никакого кашля уже целый час.
Гвен нахмурилась, склонилась над постелью больной и дотронулась до запястья Элизабет. Запястье остыло, глаза были распахнуты, а зрачки расширены. Экономка сунула дрожащую руку в карман юбки, извлекла оттуда зеркальце и поднесла его к губам Лиззи.
- Мертва, - охнула Гвен.
- Мертва, - кивнула, выйдя из оцепенения, Августа. – Отмучалась, бедняжка.
- Господи, - пробормотала Гвенллиан. – Не зря были приметы.
- Какие приметы? – заинтересовалась Августа.
- Разные, - экономка присела на край кровати покойницы. – Давеча курица снесла в день сразу два яйца. Это верный знак, что кто-то умрет. Когда вчера я поправляла ей подушки, на отлив за окном прыгнул голубь. Это «дерин корф», скорбная птица. А тот ветер, что поднялся к обеду и завывал на улице как Сyhyraeth, «дух смерти?» В трубах от него гудело, и вся крыша ходуном ходила. Морвен сказала, что не иначе как Сyhyraeth пожаловал по наши души, ведь он обитает в этих местах, у реки Тауи и на побережье Гламоргана.
- Так ты думаешь, не зелье ее убило? – мрачно промолвила Августа.
- Нет, в нем совсем мало опия и доктор напрасно его запрещал, - ответила Гвен. – Мэри этот парегорик вмиг избавил от кашля.
- Ты меня утешила, а то я себя корю, - выдохнула пожилая женщина. – И куда пропал Джон? Нам что же, без мужа ее хоронить?
- Письмо увезли только вчера, - Гвенллиан проглотила ком. – Ваш сын приедет сегодня, крайний срок – завтра. Я опущу ей веки, подвяжу челюсть и свяжу кисти. Это нужно сделать сейчас. А вам лучше прилечь, мэм.
- Да, и принять ложку этой микстуры, раз уж лауданумом я не запаслась, - Августа взяла со столика пробковую крышку от бутылки. – Грядет время перемен.
Bernard:
» Часть 3 Глава 7
Глава 7
«Воры»
Четыре месяца спустя, 7 апреля 1799 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Мистер Джон Маннерс, вдовец и свободный от каких-либо занятий джентльмен с доходом восемь тысяч годовых, путешествовал налегке от своего поверенного из Лондона в Дербишир, для празднования Пасхи и встречи со старым школьным товарищем и кузеном, сэром Генри Харпуром, в Калк-эбби. Путешествовал в компании Питера Льюиса, поставив до этого точку в отношениях с Ричардом Кроушеем, на которого работал десять лет.
Середина весны в Дербишире, при том, что погода еще изменчивая, это зеленеющие луга. И зеленеют они в эту пору не пятнами, робкими всходами, а огромными пространствами, на которых смешались тимофеевка, овсяница, клевер, люцерна, а также высаживаемые для севооборота кормовая репа, овес и брюква. В низинах, где заболочено, пробиваются лисохвост и канареечник, всякое разнотравье.
День Пасхи – это праздник возрождения, торжества жизни над смертью, немеркнущей надежды. И даже обветшавшая церковь Сен-Джайлс в Калк-эбби на Пасху смотрится нарядно и по-весеннему. Свежий воздух бодрит, церковная служба поднимает настроение, а раздача милостыни семьей баронета не воспринимается как подаяние. В имении все готово к праздничной трапезе и традиционный запеченный ягненок с приправами ждет тех, кто постился в страстную неделю. Как и сочная ветчина, пудинги, пироги, булочки с крестом. Дом украшен нарциссами, примулами, веточками вербы.
Малая гостиная Калк-эбби
Джон Маннерс стоял слева от церковного портала и отрешенно глядел на зеленый луг, покрытые мхом надгробия приходского кладбища, сельскую дорогу, убегающую к поместью Харпуров. В двух шагах от него Генри завершал беседу с викарием и приветствовал тех своих слуг, которых редко видел в доме, так как они трудились в прачечной, на скотном дворе или кухне. Когда друг подошел, Джон виновато улыбнулся. – Прости, моей кислой и нудной физиономии не помогли пасхальные гимны, но я постараюсь исправиться, пока мы бредем к Калку.
- Что ж, побрели, - усмехнулся баронет. – Матушка и Нэнни с детьми давно укатили.
Они вышли за деревянную ограду храма и неторопливо двинулись к особняку, переговариваясь на ходу.
- Что тебя гнетет? – Генри отбросил деликатность, которая в его исполнении подчас превращалась в неловкость.
- Все без исключения, - откровенно признался Маннерс. – Нелепые упреки Кроушея в предательстве без всяких на то оснований, упрямство ее светлости в продаже земель, косые взгляды матери, угрюмость моей экономки, тлеющая с того года обида Джейн, обстоятельства смерти Элизабет, и то, что поведал мне мой поверенный.
- Что за неурядицы с поверенным? – уцепился за безопасную тему Харпур. – Какие-то вложения не оправдались?
- Нет, в этом все идеально, - отмахнулся Джон. – Просто он скрупулезен и чересчур услужлив, а поэтому сунул свой нос не только в ценные бумаги и отчеты по ним, но и в расходную книгу Кэндлстона. И обнаружил там воровство.
- Воровство? – фыркнул Генри. – И кто же тебя обворовал?
- Это не совсем ясно, - пригладил волосы на затылке Маннерс. – Но, если держать в уме, что доступ к деньгам в Кэндлстоне имеют дворецкий и экономка, мистер Паркер и миссис Анвил не чисты на руку, а остальные извлекают из этого пользу.
- Я что-то не понял, - нахмурился баронет. – Как такое возможно? Ты дал дворецкому и экономке не просто право что-то покупать для дома и выплачивать жалованье, но и некую свободу распоряжаться значительными суммами? Или речь о фунте-двух?
- Нет, это сотни фунтов, - сжал губы Джон. – Вайлс. «Крошки» слуг, всех и каждого, кроме Питера Льюиса, получавшего жалованье от меня лично.
- Вайлс, - ошеломленно произнес Харпур. – Погоди! Как твои слуги могли красть «крошки», если это их выручка за продажу огарков свечей, навоза, кухонных отходов, излишков овощей с огорода, тряпья, старого белья и одежды? Гости поместья, сунув конюху или горничной несколько пенсов или шиллинг, не предупреждают тебя, что одарили прислугу. Это случается между гостями и прислугой. Вайлс нельзя своровать, это ерунда.
- Я не силен в управлении поместьем. Растолкуй мне, как зарабатывают «крошки» твои слуги, - предложил Маннерс. – Это как-то учитывается?
- Нет, да и как? – рассмеялся Генри. – Вайлс не учитываются в расходной книге и не являются частью жалованья.
- А вот в Кэндлстоне «крошки» записываются в расходные книги, - раздраженно воскликнул Джон. – Дата, имя, сумма. И так месяц за месяцем, год за годом, одни и те же цифры.
- Закавыка, - пробурчал баронет. – Что-то мудреное. То есть, в книгу записана выручка за огарки или отходы, и кому эти деньги причитаются?
- Нет, источник денег – мой карман, точнее, шкатулка для срочных расходов, - пояснил Маннерс. – А огарки, отходы, навоз, со слов моего поверенного, продаются дворецким и записываются в приход. Деньги за это кладутся в шкатулку либо Паркером, либо Гвенллиан Анвил.
- Этого быть не должно, - подвел итог баронет. – Да, вайлс расценивается прислугой как законная прибавка к жалованью, но это не жалованье, на которое они соглашаются при найме.
- Ты старомоден и отстал от жизни в своей глуши, - горько ухмыльнулся Джон. – В Кэндлстоне передовые слуги, они предпочитают отходам и навозу звонкую монету.
- Не горячись, - посоветовал Генри. – Разберись в этом сам, без поверенного.
- Я бы разобрался, но в историю с «крошками» замешана Гвенллиан, все записи сделаны ее почерком, - проворчал Маннерс. – У нас траур, а после траура мне предстоят непростые решения. Мать настойчиво подталкивает меня к женитьбе на Гвен. По мнению матушки, я обязан на ней жениться.
- А по твоему мнению, обязан? – осторожно полюбопытствовал баронет. – Чего хочешь ты?
- Никакая другая женщина меня не привлекает уже много лет, - Джон остановился. – Когда мы были близки, я любил ее и пребывал в уверенности, что и она меня любит. Затем родился Джек и Гвен порвала нашу связь, чтобы не смущать Элизабет. В декабре, после похорон Лиззи, у нас был короткий разговор в кабинете. Не буду скрывать, это было не то предложение, о котором грезят девицы. Кажется, я использовал слова «долг» и «ради детей». Однако, какие еще слова допустимы вдовцу после похорон, в трауре? «Сгораю от любви» или «пылкие чувства?» Прозвучало сухо, но это было не оскорбительно. Я лишь желал обозначить свои намерения по истечению траура, дабы она не ломала голову над тем, что ее ожидает.
- А ты не поспешил с этим разговором? – усомнился Харпур. – Вообрази, Нэнни и по сей день колко припоминает мне тот громкий скандал с участием миссис Анвил, когда я был вынужден соврать о том, что мы с Энн помолвлены. Как приняла твое предложение Гвенллиан Анвил? Вероятно, без восторга.
- Она его не приняла и не отвергла. Промолчала. Но ее лицо было точь-в-точь таким, как на портрете миссис Косвей, написанном вон в той беседке. Тогда я вынудил ее позировать, и она злилась, - Маннерс снова зашагал к Калку. – Больше мы к беседе о браке не возвращались. А теперь это скользкое дело с «крошками», прекращение аренды Кэндлстона, грядущий переезд и мой почин в сельском хозяйстве. Безумная путаница.
- Да уж, тебе не позавидуешь, - кивнул Генри с иронией. – Но ты ведь красавчик, умница Джон Маннерс и найдешь, как все уладить.
- Было бы неплохо, - бывший «капитан» Ричарда Кроушея, поворачивая к крыльцу Калка, с благодарностью потрепал баронета по плечу. – Я не сильно намочил твой жилет своими слезами?
- Нет, слегка опрыскал, - хохотнул Харпур. – В меру оросил. К ночи все высохнет, если я его выжму и повешу у камина.
* * *
28 апреля 1799 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Мост через реку Огмор недалеко от замка Кэндлстон
Скоро Кэндлстон опустеет. Приедет дюжина повозок, в них загрузят изящную английскую мебель, лакированные дубовые панели из Ратленд-хауса, упакованные в мешковину ковры, люстры в ящиках, кухонную утварь, серебряную и фарфоровую посуду в коробках с сеном, ванну, картины в кофрах, свернутые на шестах гобелены, массивные часы, сундуки с одеждой и бельем, детские игрушки, бутылки из винного погреба. Куда все это отправится? Сначала в замок Бельвуар, до заселения в новое поместье, а что это будет за поместье, один Бог ведает. Господа прицениваются, торгуются, торопят поверенных, ведут переписку с продавцами или теми, кто сдает имение на долгий срок. Мистеру Джону Маннерсу не по нраву быть землевладельцем и возиться с тенантами, ему нравится аренда без обременений. Впрочем, на его столе в кабинете чертежи плугов и сеялок, справочники и журналы по фермерству. Что это значит? Она не представляет. С ней, Гвен, он свои дела не обсуждает.
А что же слуги? Судьба слуг, в том числе ее, Гвенллиан, туманна. С ними либо рассчитаются и отпустят на все четыре стороны, либо возьмут с собой, на новое место жительства и службы. Экономка полагала, что ей позволят остаться с детьми, но кто их знает, этих Маннерсов и их давние обещания позаботиться о той, что обеспечила им продолжение рода? Слова Джона Маннерса, что он женится на ней, она не воспринимала всерьез. Более того, они даже пугали Гвенллиан, как вопиющая ложь и подвох. В ее жизни уже была помолвка с Томасом Мостином, так и не закончившаяся свадьбой, якобы из-за траура в семье. Долгая помолвка, косые взгляды, бегающие глаза жениха, и очевидное сожаление об опрометчивом предложении в этих бегающих глазах. «Кто же тебя тянул за язык, милый мальчик?» И кто тянул за язык Джона Маннерса, разглагольствующего о долге жениться на той, с кем грешил, «ради детей», на второй день после похорон еще не остывшей в могиле супруги? Произнося свою речь, он старательно отворачивался к окну, говорил сухо, деловито и медленно, будто идя по зыбкой почве. В Сайфартфе, шесть лет назад, Гвен делила с ним кабинет и слышала, как Джон общается с людьми. Таким вот бесстрастным, сухим тоном он беседовал с теми, кто вызывал его неудовольствие. Гвен не стала отвечать на предложение Маннерса о браке, прошлый ответ «да» в Мостин-холле дорого ей обошелся.
В день погребения Лиззи Маннерс, вернувшись в Кэндлстон с кладбища при церкви Сен-Тейло, где тело усопшей предали земле, Гвенллиан и Мередит хлопотали о поминальной трапезе. На стол выложили жареную говядину, мясо птицы, хлеб на блюдах и диод эбилон – сок бузины с розмарином и сахаром. Викарий и три женщины из Мертир-Мор затянули псалом о долине смертной тени, переложенный в гимн. Кто-то из деревенских, видевший раньше, как Гвен играла на арфе, попросил ее спеть что-нибудь в память о покойнице, и отказаться она не осмелилась. Паркер и Нэш принесли инструмент, присутствующие затихли и Гвенллиан запела «Плач по Ллеук Ллвид», самую грустную и проникновенную песнь о любви и вечной разлуке:
Nid oes yng Ngwynedd heddiw
na lloer, na llewych, na liw,
er pan rodded, trwydded trwch
dan lawr dygn dyn loer degwch.
Y ferch wen o’r dderw brennol,
arfaeth ddig yw’r fau i’th ol.
Cain ei llun, cannwyll WNynedd,
cyd bych o fewn caead bedd,
f’enaid, cyfod i fyny,
egor y ddacarddor ddu,
gwrthod wely tywod hir
a gwrtheb f’wyneb, feinir.
Mae yma hoewdra hydraul
uwch dy fedd, huanwedd haul.
(Лежит в земле Гвинеда луна моих ночей,
Померкло солнце в небе и свет ее очей,
В дубовой колыбели, ты спишь, любимый друг,
Судьба моя – потемки, безрадостно вокруг.
Сокрытая в могиле, потухшая свеча,
Остановилось сердце, и кровь не горяча.
Душа моя, воскресни, отверзь свой хладный гроб,
Чтоб не лежать во мраке, а жить под солнцем чтоб).
Валлийцы, которых на поминальной трапезе было большинство, прослезились от этой горестной мелодии и строк. Джейн, разобравшая отдельные слова на кимраэг, тоже заплакала и села на табурет около арфы матери. Августа Маннерс, осунувшаяся и бледная, во время песни смежила веки и комкала в руках платок. Один Джон Маннерс, англичанин и делец до мозга костей, стоял, расправив плечи, с безучастным, непроницаемым лицом.
Что ж, он таков, этот мужчина тридцати четырех лет, чей жизненный путь и опыт были необычны для состоятельных потомков аристократов Англии. Внук лорда, правнук герцога, богатый и влиятельный, без праздной сентиментальности и наивности, закаливший свой характер в торговле, конкуренции и аду французской революции. Гвен понимала, почему он таков и уповала на то, что мистер Маннерс не сочтет ее обузой, став вдовцом. Быть его любовницей она не могла, а в то, что этот гордый джентльмен действительно женится на ней, не верила. Чтобы кузен герцога Ратленда с годовым доходом графа средней руки или зажиточного виконта вступил в брак с экономкой, одних общих детей мало. У нее не имелось приданого Элизабет Бэкон, а он, в свою очередь, не страдал застенчивостью и импульсивностью сэра Генри Харпура, женившегося на «смотрительнице коллекции» вопреки правилам джентри и светского общества. Что будет, если Джон Маннерс женится повторно, и новая жена потребует удалить из дома бывшую любовницу? Эти мысли лишали Гвенллиан сна.
27 апреля 1799 года он вернулся из Калк-эбби, где праздновал Пасху с Харпурами, а также со свадьбы герцога Ратленда, и вечером того дня Гвен слышала краем уха, как Августа Маннерс сказала сыну в гостиной «к чему такая спешка?» Неужто настало время покидать третий дом ее службы и переселяться в четвертый дом? Что это будет за дом и как она в нем устроится?
Наутро, пока подавали завтрак, Гвенллиан заметила, что хозяин Кэндлстона как-то странно поглядывает на нее и Арона Паркера, словно что-то решает. Потом он потратил полтора часа на болтовню и игры с Джейн и Джеком, повел их гулять в дюны, а по возвращении, наблюдая за тем, как Гвен меняет им уличную одежду на повседневную, попросил ее зайти к нему в кабинет с расходными книгами. Через десять минут она исполнила его просьбу, явилась в кабинет с книгами, притворила дверь, положила книги на стол и села на стул, напротив.
- Спасибо, что пришла, - голос Маннерса звучал ровно и тихо. – Наш поверенный, хотя я и не давал ему таких распоряжений, изучил старую расходную книгу Кэндлстона за три года, начиная с тысяча семьсот девяносто третьего. Он обнаружил, что некоторые траты не укладываются в хозяйственные нужды и сообщил мне об этом в письме, чтобы изучить текущую книгу. Я сделал выписки, выслал их ему, а затем побеседовал об этих тратах с баронетом Харпуром. Генри также был удивлен такими тратами, но не стал делать скоропалительных выводов, как мой поверенный, назвавший подобную статью расходов воровством.
- Воровством? – встрепенулась экономка. – Я веду эти книги годами и могу поручиться, что тебя не обворовывают. Объяснись, это тяжкое обвинение.
- Я никого не обвиняю, - запротестовал Джон. – Такова точка зрения поверенного. Он считает, что «крошки» слуг не должны выплачиваться владельцем поместья, но это происходит в Кэндлстоне. В Калк-эбби, кстати, прислуга зарабатывает вайлс, но зарабатывает, а не берет из кармана Генри Харпура. Что ты на это скажешь, Гвен?
- Что я скажу? – Гвенллиан растеряно заморгала глазами. – Мы касались этой темы в том самом тысяча семьсот девяносто третьем году, и ты приказал мне не тревожить тебя всякими пустяками. Леди Августу и миссис Маннерс мой доклад тоже не впечатлил, они его проигнорировали.
- Какой доклад? – поморщился Маннерс.
- О вайлс, - Гвен чувствовала, что ее горло внезапно пересохло. – Когда ты нанимал прислугу в Бридженте, я говорила, на какое жалованье и «крошки» претендует каждый из нанимаемых. И ты не возражал, только не желал брать Мэри Сили. Во всех поместьях Британии слуги получают жалованье и вайлс, это незыблемо как скрижали Моисеевы. Если слуга не заработает «крошки», он ощущает себя обманутым.
- Заработает, - перебил Гвенллиан Джон. – Заработает, а не присвоит из денег хозяина, не так ли? И кто тут обманут, ей Богу? Как я уже говорил, в Калк-эбби прислуга зарабатывает «крошки», баронет не платит их из своих средств.
- Нет платит? – вспылила экономка. – Он платит каждый пенни вайлс, потому что Калк – громадное имение и свечи, пища, белье, да все подряд, закупается там в таких количествах, что сумма «крошек» бывает больше, а не меньше оговоренной. Сбывая остатки и излишки, слуги выручают деньги за то, что принадлежало хозяевам. Ты, будучи в гостях у Харпуров, проявлял щедрость?
- Щедрость? – смутился Маннерс. – Речь о благодарности горничным или лакеям?
- Да, об этом, - у Гвен тряслись ладони. – Все, что в обычном имении идет прислуге как вайлс, мы в Кэндлстоне тоже продаем, но деньги за это кладем в шкатулку хозяина, а не в собственные сундучки. Почему? Из-за того, что они меньше «крошек». В Калк-эбби постоянно кто-то гостит. А в Кэндлстоне кто гостит? У нас и гостевой комнаты то нет, здесь тесно. Какие гости Кэндлстона благодарят мистера Паркера, Морвен, Мэри, Риса или Олифера за услуги?
- И вы решили, что поскольку Маннерсы тратят свечи, еду, фураж не так расточительно, как в Калк-эбби, и к ним не наведываются родственники и друзья, у вас есть право добрать свои «крошки» из шкатулки хозяев? – разозлился Джон, обиженный намеками на его скаредность и отсутствие гостей. – Я никому не давал этого права.
Гвенллиан молчала. Она не знала, что ответить тому, кто никогда не был в шкуре лакея или конюха, не горбатился за их жалованье, не просыпался в четыре часа утра для уборки или готовки, не ночевал в жалких клетушках на жестких матрацах и подушках из волоса. И не имел никакого годового дохода, но при этом старел также, как аристократ или джентри, и мог в любую минуту заболеть, сделаться нищим и беспомощным.
- Нечем крыть? – Маннерс вздернул брови.
- Оставь свои картежные словечки для ломберных столов, - взбесилась экономка. – Каково твое мнение, говори начистоту! Тебя обокрали? Мы тебя обворовывали?
- Этого «словечка» ты не дождешься, - он откинулся на спинку кресла. – Все, что я хочу знать, это то, кто из моей прислуги понимает, откуда его «крошки». Мистер Паркер, например, это понимает?
- Арон Паркер не вчера родился, как и все другие слуги, - ощетинилась Гвенллиан, ее лицо излучало враждебность. – Если они не продают навоз, огарки или отходы, но получают вайлс, им безразлично, откуда взялись вайлс, для них это прибавка к жалованью, а не кража.
- Так я и думал. Все знали и понимали, - кивнул Джон. – Поелику, и уволены будут все. Моя семья арендует Кэндлстон до июня сего года, с лета замок возвратится под управление дяди баронета Харпура, лорда Джорджа Гревилла, графа Уорика, а уж сдаст он его или продаст, не мое дело. В прислуге лорд Гревилл не нуждается, дом будет заперт. Я тоже не нуждаюсь в слугах там, где обоснуюсь, следовательно, каждый, кто работает в Кэндлстоне может с сегодняшнего дня обратиться ко мне за предварительным расчетом и искать новое место. За исключением Питера Льюиса, который не имел привычки шарить по карманам хозяина ради «крошек». Или «прибавки к жалованью», как ты выразилась.
- Таково твое решение? – что-то в интонациях Гвен насторожило Маннерса, но он не придал этому значения.
- Да, не буду тебя отвлекать, - он натянуто улыбнулся. – И будь добра, втолкуй Дженни, что она еще мала для пони. Но при этом выпытай у нее ненароком, какая масть пони ей по душе.
- Обязательно, - Гвенллиан поднялась со стула. – Не удивляйся, если кто-то из прислуги нынче же явится к тебе за жалованьем с января по май. Многие посылают деньги семьям, да и край это глухой, вдруг кому-нибудь взбредет в голову отлучиться в Кардифф, на рынок или постоялый двор, справиться о вакансиях, купить газету с объявлениями?
- Замечательно, - Маннерс спрятал расходные книги в ящик стола. – Завтра мы с мистером Кроушеем встречаемся в Сайфартфе. Я пробуду у него до вторника. Так что, либо пусть приходят за расчетом до вечера, либо я приму их во вторник.
- Как угодно, - Гвен шагнула к двери. – Всего хорошего.
* * *
30 апреля 1799 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
«Все-таки, важно порой быть взыскательным и непреклонным, дабы у слуг не сложилось впечатление, что мной можно помыкать», размышлял Джон Маннерс с изрядной долей самодовольства на обратном пути из Сайфартфы в Кэндлстон.
Накануне, после того, как он уведомил Гвен, что они покидают Уэльс, а она донесла до прислуги, что их работа на семью Маннерс завершается, в кабинете, для расчета, поочередно побывали Арон Паркер, Олифер Нэш, Рис Пью и Морвен Парри, а повариха, Мередит Филипс, со слов матери, приняла жалованье за четыре месяца от нее. Общение со слугами было коротким и прохладным, но уважительным. Мэри Сили, по всей вероятности, захотела, чтобы ей заплатили позже, ведь переезд в Англию намечен на конец мая и времени на то, чтобы собраться, еще достаточно. Дворецкий, конюх, кухарка, лакей и старшая горничная, скорее всего, попросят жалованье за май и рекомендации перед самым выселением из Кэндлстона, а до того озаботятся поисками нового места службы. Джон решил проявить великодушие, выдать всем блестящие рекомендации, дополнительное щедрое вознаграждение и не упоминать о «крошках». Как-никак, затея с выплатой «крошек» из его средств была делом Гвен, все другие пользовались прибавкой, но не сговаривались против хозяина. Наученный этим опытом, в Англии, при найме прислуги, он изначально назначит тем, кто будет трудиться в их поместье, повышенное жалованье, а то, что составляет вайлс, пустит на благотворительность.
В Мертире все вышло отлично. Маннерс умиротворил Кроушея, этого свирепого тюленя, обещаниями заказов литых плугов и деталей для сеялок, молотилок и паровых машин, выгодным сотрудничеством и грядущими прибылями. Они расстались без вражды, пожав руки, и сэр Ричард, возле экипажа, дружелюбно и без сарказма подтрунивал над его планами в сельском хозяйстве. Также Кроушея волновало то, как устроится жизнь Джона, Джейн и Джека по смерти Элизабет, и намек «адмирала» на миссис Анвил, «восхитительную няню, которая лучше многих матерей» подсказывал, что по этому поводу думал старый делец. Маннерс и сам думал, что женитьба на Гвен в Лондоне по лицензии, в Ратленд-хаусе, в июне, развеяла бы все ее опасения и обиды. Они обоснуются в купленном или снятом имении как муж и жена с детьми, и ни у кого из соседей не возникнет и тени подозрений, что супруга новоявленного джентльмена – его бывшая экономка.
- Конюшня и сарай заперты! – размышления Джона прервал крик Льюис, подкатившего на берлине к каретному сараю Кэндлстона. – Я проверю, что к чему.
Маннерс, однако, не стал ждать, выпрыгнул из экипажа и с изумлением поглядел на замок на воротах каретного сарая. – Какого дьявола, Питер?
- Воры? – поскреб подбородок кучер. – Но где Рис? Конюшня тоже на замке.
- Раздобуду ключи или найду Пью, - сказал Маннерс и скрылся за углом башни.
Он громыхал дверным молотком минуты три, не меньше, и готов был взбеситься, но засов наконец заскрежетал, дверь распахнулась, и Джон с удивлением воззрился на мать, которая встречала его на пороге.
- Мама? – Маннерс прошагал за ней в холл. – Ты нынче за лакея? Где мистер Паркер и Олифер? Где Рис? Каретный сарай и конюшня заперты.
- Ты же расчитал их, Джон, - с досадой произнесла Августа. – Они подались в Кардифф.
- Все трое разом? – сурово спросил сын. – И когда вернутся?
- Вернутся? – лицо матери исказил гнев. – Они не вернутся и их не трое. Уехали все, кроме Мэри Сили. Она наверху с Джеком.
- А куда смотрела Гвен? Я же объяснил ей, что аренда продлится еще месяц, до первого июня, - Маннерс со злостью швырнул перчатки и шляпу на столик. – Зачем она их отпустила? Кто будет блюсти дом, стирать и стряпать в кухне тридцать дней? Гвен на пару с Мэри? А лошади? Питер не любит гнуть свою больную спину в конюшне, он возница, а не конюх.
- Ты что, оглох? – взорвалась Августа, огорченная событиями дня. – Или я непонятно выразилась? В доме только Мэри, я и Джек.
- Как это? – Джон буквально остолбенел. – А Гвен и Джейн?
- Гвен и Джейн? - мать с негодованием скрестила руки на груди. – Не ты ли, по утверждению Гвен, уволил всю прислугу? Сказал ей в лицо, что увольняешь всех слуг. А кто она? Она – экономка, служанка. Утром мать твоих детей взяла у меня расчет и была такова. Я твердила этой гордячке, что у нас уговор, что мы обещали обеспечить ее. Но когда Гвен в сердцах, ее не переспоришь. Эти валлийцы такие вспыльчивые и склочные. За ней из дома потянулись остальные, а Дженни пожелала ехать с матерью. Я дважды беседовала с девочкой об этом и твоя дочь неизменно повторяла, что едет с Гвен. Что мне оставалось? Драться с ними и рассориться с малолетней внучкой в пух и прах, ввергнуть ребенка в слезы?
- Боже! – в голове у Маннерса помутилось, он метнулся к лестнице, взбежал наверх, промчался по коридору, открыл дверь в детскую и замер. На ковре, у коня-качалки, грустный и растерянный, стоял сын, а Мэри Сили расположилась у окна с шитьем.
- Папа, - просиял ребенок. – Это папа, Мэри!
- Сэр, - молодая горничная и няня Кэндлстона, которую Джон шесть лет назад отказывался нанять из-за ее юного возраста и невзрачного вида, присела в реверансе. – Я здесь и мастер Джек в порядке.
- Мэри, как я счастлив, что ты меня не бросила, - произнес Джон с облегчением.
- Это была бы черная неблагодарность, сэр, - пролепетала девушка. – Вы спасли меня от голода, дали кров и пищу, платили жалованье. Да и миссис Анвил просила, чтобы я ухаживала за мастером Джеком. Мальчик слишком мал. Она не забрала его, чтобы с ним не случилось беды в путешествии.
- Миссис Анвил следовало быть с сыном, а не уезжать от него, - возмутился Маннерс. – Где она, Мэри?
- В своей родной деревне, в Миддфей, - тихо молвила горничная. – Это к северу, в сорока пяти милях.
- В доме родителей? – Джон немного успокоился.
- Родителей или тети, кто согласится ее приютить, - Мэри теребила передник. – Мистер Маннерс, я должна вам тринадцать гиней за то, что нам доплачивала миссис Анвил без вашего ведома. Но это все шиллинги и пенсы, сэр. Ничего, если это будут мелкие монеты?
- Мэри, - тяжело вздохнул Маннерс. – Ты ничего мне не должна, и еще надо посчитать, сколько я должен тебе сверх жалованья за труд прачки и няни. Ведь это не труд горничной, ты не обязана была стирать и нянчится с моими детьми. Прости меня, если по какому-то недоразумению у тебя возникло чувство, что я недоволен кем-то из своих слуг. Это не так.
- Но вы же всех уволили, сэр, - пробормотала она.
- Из Кэндлстона, - поморщился Джон. – Мы переселяемся в Англию, и я был бы рад, если бы ты и дальше была с нами.
- Ладно, сэр, - служанка отводила взор. – А миссис Анвил тоже переселяется в Англию?
- Безусловно, - кивнул Маннерс. – Лошади отдохнут, мы с Питером перекусим и поспешим в Миддфей. Я привезу миссис Анвил, будь уверена.
Bernard:
» Часть 3 Глава 8
Глава 8
«Майское дерево»
1 мая 1799 года
Миддфей, Кармантершир, Уэльс
За двенадцать прошедших лет Миддфей мало изменился, разве что его дома, сады и церковь показались Гвенллиан маленькими, не такими как в детстве. И майское дерево, bedwen fai, сооруженное из березового ствола на окраине деревни, с лентами и венками, выглядело невысоким и простоватым. Память часто обманывает человека. Ее тридцатилетие не за горами, и вот она, как Гвин ап Нудд или Гуитир ап Грейдаул, стоит под майским деревом и готовится к битве.
По валлийской легенде, король фей и предводитель Дикой Охоты, темнолицый Гвин ап Нудд, украл у храброго воина Гуитира ап Грейдаула его невесту и свою сестру Крейддилад. Гуитир поклялся отомстить похитителю и с дружиной кинулся за ним в погоню. Люди Гуитира сцепились со свитой Гвин ап Нудда, Дикой Охотой, сражение закончилось не в пользу людей, кто-то был убит, кто-то пленен, и чтобы устрашить род человеческий, Гвин ап Нудд пронзил мечом пленного воина Нвитона. Сын этого Нвитона, Сайледр, тоже попал в плен к Дикой Охоте, и безжалостный Гвин заставил юношу съесть сердце собственного отца, от чего тот лишился рассудка и получил прозвище Безумец. Когда король Артур узнал о выходке Гвина ап Нудда, он призвал того пред свои очи вместе с Гуитиром ап Грейдаулом, и выбранил обоих. В качестве кары за кровопролитие королю фей и Гуитиру было велено ежегодно биться в поединке за Крейддилад под майским деревом на праздник первого мая, и так до Страшного суда, на котором Господь решит их судьбу.
Что ж, и для Гвен, стоящей под bedwen fai в Миддфей, наступало время борьбы. Извечной борьбы мужчины и женщины, хозяина и слуги, любовника и любовницы, которые делили общих детей и лелеяли свои обиды. Он за то, что она его отвергла, а она за то, что он ее унизил. Гвенллиан полагала, что Маннерс ворвется в Миддфей как ураган и попробует отнять у нее дочь. Ведь Дженни его любимица, отрада, первое дитя. Вопрос был в том, как быстро Джон вытянет из Августы или Мэри, где беглянки, и не задержится ли перед этим в Сайфартфе. Интересно, он появится до праздничного шествия к ритуальному костру ее односельчан, облаченных во все белое, или завтра? Это шествие, которое сопровождалось весьма непристойными песнями, возглавлял кади, деревенский дурачок с вымазанной сажей физиономией, в женской юбке и мужском жилете, имеющий первого мая власть отдавать приказы всем жителям и гостям. Вот бы кади приказал Джону Маннерсу улепетывать из Миддфей подобру-поздорову, и забыть сюда дорогу. Но, к чему себя обманывать? Гвен горела желанием схлестнуться с Маннерсом в словесном поединке не как служанка, экономка его имения, а как истинная валлийка, на своей земле и по своим правилам. По примеру принцессы Гвенллиан Ферх Гриффид, не испугавшейся врагов и разившей их острой секирой.
Церковь святого Михаила в Миддфей
Церковь святого Михаила в Миддфей построили захватчики-норманны шестьсот лет назад, но затем ее расширили и теперь у храма было два нефа и кафедра в нише у внешней стены. Отец, ярый противник «языческих игрищ», в канун первого мая, в воскресной проповеди, непременно обрушился бы на «окаянных язычников», пляшущих у bedwen fai под мелодию Pawl Haf, и тех, кто потакает дремучим обычаям бриттов, укоренившихся в народе еще до рождения Христа. Но кто из молодежи воспринимает всерьез старого викария?
Гвен, водившая Джейн в церковь вчера, а сегодня спозаранку нагуливавшая аппетит, пока дочь спала, пробыла у bedwen fai минут десять и, возвращаясь к дому тети Мэри, опять свернула к храму, чтобы помолиться без свидетелей. У узкой клумбы, разбитой справа и слева рядом с крыльцом так, чтобы не вторгаться на кладбище, возились с цветочной рассадой две старушки, знавших Гвенллиан девушкой. Из церкви доносились голоса и Гвен сообразила, что помолиться без свидетелей не получится. Она поприветствовала старушек и двинулась к дому, предавшись по пути невеселым думам.
Любил ли ее Джон Маннерс? Способен ли он любить? Его семейная жизнь с Элизабет была для Гвенллиан загадкой. Отчего они жили как добрые друзья, а не как любовники? Лиззи, как будто, не тяготилась ролью подруги, с которой можно увлеченно беседовать о книгах, театре, политике и городах Италии, но нельзя предаться любовным утехам. Августа однажды обмолвилась о выкидышах как причине того, что Маннерсы решили искать мать для детей Джона на стороне. Отношения Маннерса с ней, Гвен, были совершенно иные. Неистовая страсть, нежность в постели, разговоры о приземленном, практичном, взаимное подшучивание наедине, умение помолчать в нужную минуту. Любовь ли это? Насколько Джон к ней привязан? До того, как Гвенллиан удрала из Кэндлстона, Августа хватала экономку за руку и с жаром уверяла, что не было и нет никакой женщины, с которой ее сын завел бы интрижку, когда Гвен дала ему отворот-поворот, родив Джека. Дескать, к чему и к кому ревновать? Но его предложение о браке, такое сухое и вынужденное, ранило Гвенллиан. Если жениться на ней такая пытка, зачем себя мучить? «Ради детей», как он обронил тогда? Ему стыдно идти к алтарю с экономкой? Так не надо собой жертвовать, она не просила эту подлую скотину, обвинившую ее в краже «крошек», вступать в брак с воровкой. Кем он себя возомнил? И почему не видел, что слуги Кэндлстона ей как семья? «Погоди, Джон Маннерс, я утру твой гордый аристократический нос, а то и отдеру за уши, ты у меня поплачешь», подытожила свои думы Гвен, и ускорила шаг.
И не зря. Берлина Маннерсов стояла возле дома тети, Питер Льюис сидел на козлах, а предмет размышлений Гвенллиан стоял у калитки в нерешительности, то ли не смея проникнуть за нее, то ли ожидая, что гостей заметят в окно. Едва Гвен обогнула угол соседского коттеджа, он словно почуял любовницу и обернулся.
- Мистер Льюис, - Гвенллиан улыбнулась кучеру. – Вы так грандиозны на своем месте в нашем жалком захолустье.
- Деревня как деревня, - пожал плечами Питер с ухмылкой. – Но домики действительно крошечные. Я бы о такие притолоки набил себе шишек, мэм.
- Миссис Анвил, - Джон с достоинством поклонился, но ответного реверанса не заслужил. – Вы благополучны, здоровы? Добрый день.
- Он был добрым до вашего визита, - Гвен прищурилась. – Я благополучна и здорова. Что вы потеряли в Миддфей?
- Свою невесту и дочь, - Маннерс не поддался на откровенный выпад. – Мы можем обсудить наши разногласия внутри? Мне есть что сказать и вам, и Дженни.
- В расходных книгах Кэндлстона обнаружились новые разорительные траты? – съязвила Гвенллиан.
- Так да или нет? - Джон проигнорировал и эту колкость.
- Законы гостеприимства в Уэльсе святы, - Гвен жестом пригласила его войти в калитку и через минуту тетушкино жилище оглашали пронзительные вопли «любимицы», которая поддерживала мать, но при этом тосковала и по отцу. Она, в свои почти что пять лет, умудрилась вскарабкаться на руки «милому папе» прямо в прихожей, и ни увещевания Гвенллиан, ни притворные стоны Джона, не убеждали девочку, что ее вес уже не младенческий. Потом Дженни таскала папеньку по комнатам, болтала без удержу и исподтишка посматривала на родительницу, стремясь уловить ее настроение. Девочка мечтала о примирении матери с отцом. Появление тетушки Мэри, галантные поклоны Маннерса бывшей экономке Калк-эбби и дальнейшее чаепитие сняли напряжение. Улучив момент, Джон предложил Гвен пройтись по деревне, и не встретил отповеди. Она надела капор, он шляпу, и они, как современные Гвин ап Нудд и Гуитир ап Грейдаул, направились к майскому дереву без неприязни, даже не обнажив мечи.
- Гвен, мое предложение о браке в силе, но я понимаю его неуместность сейчас и то, что ты разгневана, - Маннерс старался приспособить свой шаг к ее энергичной ходьбе. – Нам нужна передышка и хорошо, что ты теперь не моя экономка. Однако, передышка не означает разлуку. Не будь жестокой. Зачем разлучать меня с Дженни и тебе самой разлучаться с сыном? Если я уеду в Англию, Дербишир или Лестершир, а ты и Джейн останетесь в Уэльсе, пострадаем мы все.
- Что ты предлагаешь? – Гвенллиан приметила в конце улицы майское дерево, цель ее прогулки, и насупилась.
- Крокстон-парк, - он говорил вкрадчиво и без нажима. – Ты, дети, моя мать и Мэри Сили поселитесь в Крокстон-хаусе, а я буду заниматься покупкой поместья и делами в Бельвуаре, стану навещать вас и запасусь терпением. Элизабет угасала на твоих глазах и это длилось годы. Мой брак с ней был сложным, ее снедала болезнь. Это приучило меня улаживать разногласия в семье постепенно и не на горячую голову.
- Ты любил Элизабет? – они достигли bedwen fai и Гвен посмотрела на раскачивающиеся на ветру ленты, повернулась к Джону лицом.
- Любил, но страсти между нами не было, - Маннерс покусывал губы. – В декабре я сглупил, заведя речь о свадьбе сразу после похорон. Мои чувства к тебе не ложь, но траур обязывает.
- У меня нет желания выходить за тебя замуж, Джон Маннерс, - произнесла она сердитым голосом. – Да и не морочишь ли ты мне голову своим предложением? Томас Мостин морочил. Мужчины порой сами себя морочат, и женщину заодно. Не буду врать, что я к тебе равнодушна, и что вовсе не хочу быть женой, как твоя мать, а также клясться, что не передумаю. Те люди, которых ты несправедливо уволил, были моей семьей в твоем доме. Этим все сказано и надеюсь, на тебя когда-нибудь снизойдет прозрение, что притеснять человека на том основании, что он – слуга, грешно. Если ты слушал в пол-уха, во сколько кто-то ценит свой труд за год, жалованье и вайлс, это твоя беда, а не моя.
- Прости, - Джон потупил взор. – Я ошибся и был не прав. Но что тебе мешало доказать свою правоту, а не подбивать слуг покинуть меня скопом, дабы причинить мне неудобство и тем самым покарать?
- Обвинения в воровстве? – огрызнулась Гвенллиан.
- Я не ввяжусь в ссору, - процедил Маннерс сквозь зубы. – Поле боя за тобой. Но что с Крокстоном?
- Это приемлемо, - Гвен, вроде бы, победила, но не ощущала вкус победы. – Возможно, мне и правда надо успокоиться, а без Джека я не успокоюсь. Но не торжествуй. Если валлийка злится на того, кто соблазняет ее нежелательным браком, она найдет способ отказать.
- Это мне известно, - скупо улыбнулся Маннерс. – Существует невыполнимое условие для свадьбы, которое я узнал, прячась в кресле в салоне Кадк-эбби много лет назад. Что это было? Кажется, для того, чтобы девушка сдалась и согласилась, восемнадцать благородных дворян должны пожаловать к ее порогу с восемнадцатью дорогими клинками, и восемнадцать лакеев привести ей восемнадцать коней сизой масти.
- Масти вяхиря, - она с трудом сдержала ответную улыбку. – И не обычные лакеи, а в ливреях.
- Даже пытаться исполнить это – подлинное сумасшествие, - кивнул Джон. – Вернемся к миссис Гриффид и Дженни?
- Да, я что-то проголодалась, - кивнула Гвенллиан. – Тетя испекла стопку кремпог. Мы поделимся с тобой и Питером Льюисом, но не рассчитывайте на большие порции.
* * *
Месяц спустя, 6 июня 1799 года
Крокстон-парк, Лестершир, Англия
Вид на замок Бельвуар и сцену охоты со стороны Крокстон-парка
Мисс Джейн Маннерс, обладательница восьми кукол и девочка пяти лет, хотя ее пятилетие приходилось на июль, испытывала то, что бабушка называла предвкушением, и держала в себе тайну, которая порывалась выскочить наружу, потому что Джейн не умела хранить секреты. Она жила в Крокстон-хаусе, доме полном тайн, и посещала замок Бельвуар, где тайны окружали тебя со всех сторон. Поскольку Джейн обожала, как замечала бабушка, «поражать воображение», строгое указание «прикусить язык» давалось ей тяжело, и она боялась, что какая-либо тайна ненароком выплеснется из нее. Хорошо, что главная тайна замка Бельвуар сегодня перестанет быть тайной, но Джейн грустила от того, что мама узнает эту тайну не от дочери. А ведь она своими ушами слышала беседу «его светлости» Джека и папы в Бельвуаре, и сбегала в конюшню, чтобы поглядеть «одним глазком» на то, о чем услышала.
Этим утром Джейн проснулась в Крокстоне раньше, чем обычно, так как боялась пропустить то, что «предвкушала». Она умылась, ерзала на стуле, когда мама ее причесывала, то и дело подходила к окну, завтракала торопливо, без аппетита. И наконец это случилось, раздался стук в дверь. Теперь важно было не дать Мэри отпереть дверь, потому что нежданный гость пожаловал не к ней. Для этого Дженни ринулась в коридор, к Мэри, и вцепилась в нее мертвой хваткой, крича «мама, к нам пришли!» И все получилось, как задумали в Бельвуаре.
Гвен отодвинула засов, распахнула дверь и увидела на крыльце герцога Ратленда. Его светлость Джон Маннерс, одетый как на прием в королевский дворец, стоял на ступенях и сжимал в руке шпагу в ножнах, украшенную серебром. За спиной герцога, на дорожке, маячил лакей из Бельвуара в роскошной ливрее. Он вел в поводу коня масти голубиного крыла.
- Добрый день, ваша светлость, - опешила Гвенллиан, делая неуклюжий реверанс, и невероятная догадка мелькнула у нее в голове. – Вы ко мне?
- К вам, мэм, - громогласно произнес аристократ. – У меня для вас подарок, конь масти вяхиря и драгоценный клинок, принадлежавший лорду Уильяму Маннерсу, моему двоюродному деду. Все это просил передать вам мистер Джон Маннерс, мой кузен, и сообщить, что это только начало, и остальные подарки будут доставлять в этот дом еще семнадцать дней.
- Господи, - Гвен была потрясена. – Это немыслимо! Войдите, ваша светлость, будьте нашим гостем. Мы печем хлеб с изюмом, и уже нарезали cig moch, свиную ветчину. А этого прекрасного коня пусть отведут обратно, в Бельвуар, или туда, где мистер Маннерс его раздобыл. Я поблагодарю мистера Маннерса за чудесный подарок и припрячу шпагу его деда, пока он ее не заберет.
- Ветчина? Хлеб с изюмом? – в лице герцога мелькнуло что-то мальчишеское, озорное, он вручил клинок той, кому он предназначался, и шагнул в холл. – Это жестокое искушение.
- Я хранила тайну, - из кухни высунулась черноволосая голова Джейн.
- Сочувствую, - подмигнул девочке хозяин Бельвуара. – Это было ужасно?
- Еще как ужасно, - засмеялась Дженни. – Где папа?
- Он говорит с одним сквайром, который продает свое поместье, - герцог поклонился Августе Маннерс, которая вышла из гостиной вместе с Мэри Сили. – Итак, где сладкий хлеб и ветчина?
* * *
7 июня 1799 года
Крокстон-парк и замок Бельвуар, Лестершир, Англия
Гвен была под впечатлением. Да что там под впечатлением, изумлена! В маленькой гостиной Крокстон-хауса сидели гости, которых она не чаяла принимать, и никакой скованности или неловкости не испытывали. Баронет Харпур и его супруга, леди Энн, устроились на коротком дэйбеде. Генри жестикулировал и рассуждал о планах Джона Маннерса повсеместно внедрить в Дербишире плуг мистера Роберта Рэнсома, мастера холодного литья из Ипсвича, и молотилки шотландца Эндрю Мейкла. За спиной Гвенллиан, на столе, лежала шпага, эфес и клинок которой, со слов баронета, были сделаны умельцами Джона Уилкинсона в кузнеце завода Бринбо. Эту шпагу сэр Генри привез из Бельвура, а за его коляской, на жеребце сизой масти, следовал второй ливрейный лакей герцога. Конь отличался от вчерашнего и это встревожило Гвен. Такие кони стоили недешево, неужели Джон намерен сломить ее сопротивление браку с ним, потратив целое состояние на восемнадцать жеребцов масти вяхиря? И какие еще шестнадцать дворян явятся в Крокстон-хаус с шестнадцатью дорогими шпагами?
- Они вложились в Рочдейлский канал, - вторила мужу Нэнни. – И леди Френсис это одобрила. Ей по душе вложения, прибыль от которых постоянна и надежна. Ведь канал не исчерпается, как шахта или рудник, и не сгорит в пожаре, как верфь или дома для аренды. Впрочем, я не очень в этом смыслю, мой удел – дети.
Акция Рочдейлского канала конца 18 – начала 19 века
- Это женский удел, и женщины на него не ропщут, - со всей серьезностью молвила Гвенллиан. – Как ваша старшая, Фанни?
- Она как тихий эльф, о которых вы пели ей в Калк-эбби, - разоткровенничалась Энн. – В тот ваш визит к нам, на детский праздник, когда вы пошли с ней и Джейн на церковное кладбище и сложили каменную пирамидку на могиле ее братика, Фанни что-то почувствовала и потом сделала еще дюжину таких пирамидок у самых разных захоронений. Она часто вспоминает вас, миссис Анвил. Вбила себе в голову, что вы ее крестная, при том что ей известны имена крестных родителей.
- Хорошая девочка, - закивала Гвен. – Если бы я не знала, что она англичанка, то решила бы, что у нее валлийская душа. И голос такой чистый, обязательно научите Фанни петь.
Да, несомненно, - умилилась Нэнни. – Голос Фанни – наша гордость. Даже детские песенки в ее исполнении звучат бесподобно. Мы наймем ей учителя. И возможно, вы дадите моей дочери уроки игры на арфе в подходящем возрасте.
- Почту за честь, - приложила ладонь к сердцу Гвенллиан. – Тот, кто играет на арфе, становится слугой этого инструмента, и хозяйка требует от слуг, чтобы ее не забывали. Чем больше людей владеют искусством игры на ней, тем больше слава арфы в мире.
Генри при этих словах, улыбнулся и вспомнил, как миссис Анвил пела балладу об изгнании саксов из Британии в присутствии этих самых саксов.
- Первый герцог Ратленд был прадедом моего супруга по отцовской линии, - не умолкала Нэнни. – Едва я подумаю об этом, у меня кружится голова. Бельвуар такой…
- Помпезный? – подсказала Гвен.
Гостиная в замке Бельвуар
- Именно, - вздохнула дочь бедняка. – Его светлость – кузен Генри. А по материнской линии родня Харпуров – граф Уорик. Это вызывает трепет. Мы в Калке живем тихо, в Лондоне бываем редко, и благодарение Господу за это. Мне бы хотелось иметь школу для деревенских детей в Тикнелле. Для салонов и дворцов я слишком заурядна.
Они проговорили еще полчаса, а затем Харпуры удалились в Бельвуар, где гостили по приглашению герцога и герцогини Ратленд, той самой дочери графа Карлайла с приданым двадцать тысяч фунтов, на которой его светлость Джон Маннерс женился в апреле сего года. Гвенллиан, как и накануне, отослала подаренного коня назад в конюшню замка и после того, как баронет с женой покинули Крокстон-парк, решила посоветоваться с Августой Маннерс. Та с внучкой и внуком была занята дрессировкой щенка фоксхаунда, отданного герцогом «на растерзание» Дженни и Джеку Маннерсам, «двум исчадиям ада», которые «ноют и клянчат как тысяча чертей». Итогом совещания стало то, что для Гвенллиан и Августы заложили экипаж, дабы они смогли навестить замок и серьезно попенять бывшему хозяину Кэндлстона на расточительность при покупке сизых коней. Через сорок пять минут обитательницы Крокстона прогуливались по парку Бельвуара в компании мистера Джона Маннерса. Августа чуть впереди, а ее сын и Гвен на отдалении.
- Джон, - Гвенллиан хмурилась. – Эта шутка с восемнадцатью конями, шпагами, дворянами и лакеями никуда не годится, если из-за нее тратятся чудовищные суммы и время таких господ, как его светлость и сэр Харпур.
- То ли еще будет, - протянул Маннерс. – Все должно быть соблюдено в точности, чтобы кое-кто не мог отвертеться.
- Какой вздор, - разозлилась Гвен. – Найти шпаги и позвать друзей, чтобы сыграли свою роль, не накладно, но кони масти вяхиря – это уж чересчур.
- Чересчур для кого? – полюбопытствовал Джон.
– Для состояния мужчины, который дурачится и не знает, что ему учудить, - проворчала она. – Прекрати покупать коней! Если ты решил упорствовать, и раз уж жеребцов пригоняют ежедневно, пускай это будет одно и то же животное.
- А если кони уже куплены? – хмыкнул Маннерс.
- Куплены? – оторопела Гвенллиан. –Это же табун, их надо кормить и продать за ту же цену не получится.
- Кому как, - невозмутимо ответил Джон. – Люди, поднаторевшие в торговле, не терпят убыток, а ждут и перепродают с выгодой. Если забрать у лошадников всех сизых коней в паре-тройке графств, они сильно поднимутся в цене. Будь ты посноровистей, не возвращала бы жеребцов в конюшню, а обогатилась с их помощью. И это до сих пор не поздно.
- Не буду, - помрачнела Гвен. – Ты нарочно меня дразнишь? Говорю же, не нужно новых коней, я не сочту одного и того же коня хитростью. Да и восемнадцать шпаг мне ни к чему.
- Таковы были условия, чтобы взять в жены деву из какой-то там долины, - Маннерс был неумолим. – Есть способ не продолжать это. Признай свое поражение. Я выправлю лицензию и нас сочетают браком в часовне Бельвуара.
- Признать поражение? – Гвенллиан резко остановилась. – Да скорее преисподняя замерзнет! Ты поймал меня на слове, Джон Маннерс, но не пришлось бы тебе пожалеть о победе. Кроме того, в моей жизни уже был поспешный брак, который обтяпали и провернули два викария, мой отец и покойный супруг. Лицензия! Если я снова выйду замуж, то как положено, после оглашения в церкви, под ее сводами. И постарайся отыскать путь к сердцу невесты, не надейся на деньги и детей.
- Как скажешь, - согласился он.
- И вот еще что, - Гвен покосилась на собеседника. – Это поместье, которые ты покупаешь или арендуешь, какое оно?
- Что значит какое? – не понял Джон.
- В первую очередь меня интересует дом. Кухня, кладовые, лестницы, спальни, прачечная, подвал чердак, камины, сбережение тепла, расход угля, подъем воды на второй этаж, - перечисляла Гвенллиан. – Кэндлстон был жутко неудобным, настоящая развалина, служить экономкой в таком несуразном древнем замке – наказание Божье. Смотри, чтобы тебе не всучили что-то похожее, а то твоя экономка намучается с имением, в котором все наперекосяк.
- Или жена, - уточнил Маннерс.
- Или жена, - буркнула Гвен.
Замок Бельвуар, парк и лабиринт
- Ты могла бы присутствовать при встречах с продавцами и осматривать дома, - осторожно сказал Джон. – Как опытная экономка, последовательница Элизабет Раффальд и других искусных английских домохозяек.
- Это было бы неплохо, - покраснела Гвен, осознав, куда он клонит, но не имея мужества отвергнуть это соблазнительное предложение.
- На том и порешим, - Джон коснулся ее волос у виска и заправил под капор непокорную черную прядь. – Между прочим, я дал себе зарок, не лезть в наем слуг и выплату им жалованья в моем будущем доме. Перепоручу это своей жене. Если возникнет какая-то заминка, «умою руки» и буду наблюдать, как прислуга ее ругает. И кто меня в этом обвинит? Мне и без того забот хватает, я занятой человек.
- Мудро, - опять смутилась Гвенллиан. – Мужские плечи не железные и кое в чем женщины разбираются не хуже мужчин.
- Аминь, - изрек Маннерс. – В этом саду-лабиринте легко заблудиться. Мама, наверно, справа, на скамейке за живой изгородью. Наш долг - спасти ее от скуки и не потеряться.
* * *
23 июня 1799 года
Крокстон-парк, Лестершир, Англия
Восемнадцать дней миновало и в сундуке Гвен лежало восемнадцать шпаг, каждая из которых была великолепным и ценным оружием. Все эти шпаги приносили в дом благородные джентльмены и титулованные аристократы. Среди них были графы Уорик и Дандональд, братья герцога Ратленда, лорды Чарльз Маннерс и Роберт Маннерс, два дяди Генри Харпура и три баронета. Коней масти вяхиря, правда, была всего пара. Те самые, которых пригнали к Крокстон-хаусу в первый и второй день. После беседы в парке Бельвуара, Джон исполнил пожелание Гвенллиан и то ли не покупал новых сизых жеребцов, то ли продал шестнадцать других, купленных ранее.
В восемнадцатый день Крокстон посетил внук третьего герцога Ратленда, мистер Джордж Маннерс-Саттон из Кэлхем-холла, весьма приятный джентльмен и успешный политик. Вместе с шпагой морского офицера он привез из Бельвуара большую картину в кофре, и когда Гвен, проводив Маннерса-Саттона, вошла в свою спальню, ее ожидало нечто чудесное. На стене висел тот самый портрет кисти художницы Марии Косвей, для которого она позировала в Калк-эбби в далеком 1789 году. Портрет вставили в шикарную старинную раму, и к нему прилагалась короткая записка, в которой было написано всего три слова, «с любовью, Джон». Гвен прочла эту записку, вытерла набежавшую слезу, и для нее в тот миг все решилось. Сомнения исчезли, дурные мысли развеялись, и она отправила в замок ответное письмо со словами «Люблю, согласна». Спустя три воскресных оглашения, в день рождения своей дочери Джейн, в часовне Бельвуара, где покоился родоначальник Маннерсов, норманнский рыцарь Роберт де Тодени, миссис Гвенллиан Анвил вышла замуж за мистера Джона Маннерса, эсквайра. Так завершилось ее десятилетнее вдовство и служба экономкой в трех домах Англии и Уэльса, ради которой она пожертвовала молодостью.
Гробница рыцаря Роберта де Тодени в часовне замка Бельвуар
Холл замка Бельвуар, на стене слева кольцо из шпаг
Bernard:
» Эпилог, конец
Четвертый дом, 1799 год
Эпилог
1 октября 1799 года
Это был дом ее мечты, потому что тот, кто его строил, понимал в домашнем хозяйстве не меньше, чем в архитектуре, и вложил в строительство свою душу. Гвен выбирала здание, а Джон поместье. С пятого раза они нашли «золотую середину», которая никого не обидела и не стоила, при этом, как версальский дворец.
Медовый месяц супруги Маннерс провели с детьми и Августой Маннерс в Лондоне, а затем Джон укатил в Йоркшир, по срочным делам, предоставив жене и матери право отпраздновать новоселье без него и нанять слуг. Это подвигло Гвенллиан на то, чтобы послать весточки тем, кто надеялся, что все утрясется, примирение случится и им дадут должность в новом имении.
Письмо от Джона, что он возвращается, поспело к двадцать восьмому сентября и в этот момент подготовка к зиме и необходимый ремонт, были окончены. Августа Маннерс заняла самую теплую комнату, детскую расширили, снеся перегородку, расставили мебель, загрузили в винный погреб бочки и бутылки, закупились провизией, залатали крышу конюшни и каретного сарая. Целый месяц Гвен трудилась как проклятая и никто из слуг не отлынивал от работы. Были потрачены серьезные суммы, но джентльмен с доходом восемь тысяч фунтов годовых мог себе это позволить. И ведь потратили бы больше, не будь Гвенллиан бывшей экономкой. Что-то из вещей и мебели взяли в Крокстон-парке, что-то в Ратленд-хаусе, многое привезли из Кэндлстона, приобрели горы белья и кухонной утвари. К первому октября никто не сказал бы, что дом выглядит необжитым. Кроме того, Гвенллиан сменила гардероб на приличествующий жене состоятельного господина, родственника герцога Ратленда. Ничего вычурного, кричащего и безумно дорогого, но встав у зеркала в этих обновках, Гвен почувствовала себя красавицей и супругой человека, который не скупится на наряды для жены.
Берлина Маннерсов была замечена на подъездной аллее около полудня и каждый в доме занял свое место. При этом слуги не высыпали на крыльцо и не столпились в холле, а выстроились в гостиной, возле леди Августы, мастера Джека и мисс Джейн, которые должны были сгладить «острые углы», если таковые обнаружатся при встрече хозяина с прислугой. Миссис Гвенллиан Маннерс ждала мужа в холле в одиночестве, немного бледная, но с гордо расправленными плечами. Когда Джон взбежал по ступеням, супруга распахнула дверь, и он слегка растерялся, увидев, кто ему открывает.
- Это я, - Маннерс шагнул в холл. – Боже, как я скучал по тебе, маме и детям.
- Здравствуй, дорогой, - Гвен поцеловала его в щеку. – Какая щетина! Почему Питер тебя не побрил?
- Торопились домой, - он огляделся. – Ты что же, не успела нанять лакея и дворецкого?
- Успела, - уклончиво ответила супруга. – Обещай, что не будешь сердиться, и вспомни заодно свои слова о прислуге.
- Слова о том, что это твоя забота? – откликнулся муж, рассматривая ее модное платье из синего бархата, с высокой талией, длинными рукавами, прямой струящейся юбкой без кринолина и плотно облегающим стройную фигуру лифом. – Ты бесподобна. Я бы медленно стянул с тебя этот бархат, и мы отдохнули бы часок-другой от всех забот, твоих и моих. Но вряд ли ты меня в этом поддержишь.
- Позже, - многообещающе промолвила Гвен. – Все собрались в гостиной. Не забывай свои слова и будь дружелюбен.
- Я всегда дружелюбен, - Джон, с помощью жены, снял пальто, положил шляпу и перчатки на стол, поставил трость в стойку из красного дерева и обнял Гвенллиан. – Что вы здесь учинили без меня? Какие-то странные предостережения. Кто там, в гостиной?
- Твои слуги, - произнесла она твердо. – Которые относятся к тебе с величайшим уважением, почтением, добротой и редкой преданностью. Люди, пользующиеся моим доверием.
- Кажется, я знаю, кто там, - усмехнулся Маннерс. – Ладно, веди.
Они вошли в гостиную. В камине с идеально вычищенной облицовкой, потрескивая, горели дрова. На длинном канапе, обитом алым атласом, сидела Августа Маннерс, а справа и слева от нее присмиревшие Дженни и Джек, одетые как маленькие франты. Вдоль стены, украшенной огромной картиной со сценой суда римских трибунов над Кориоланом, застыла, в ожидании, шеренга слуг. В комнате повисла гнетущая тишина.
- Мистер Паркер, - Джон прошествовал к началу шеренги и решительно кивнул дворецкому. – Невозможно выразить, как я рад вас лицезреть в этом доме.
- Взаимно, сэр, - Арон Паркер отвесил глубокий поклон хозяину. – Это огромная честь, снова служить вам в имении, блеск которого вскоре затмит все соседние поместья.
- Олифер Нэш, - Маннерс похлопал по плечу гиганта-лакея. – Мне чертовски вас не хватало.
- Премного обязан, сэр, - поклонился лакей.
- Мисс Парри, - Джон обратился к горничной. – И вы с нами! Значит, мы в умелых руках.
- Миссис Паркер, - покраснела Морвен и сделала реверанс. – Я теперь миссис Арон Паркер и старшая горничная.
- Мои поздравления, - Маннерс посмотрел на дворецкого. – Вы – везунчик, мистер Паркер. Этот брак, я убежден, благословлен небесами. С меня причитается подарок новобрачным.
- Полноте, сэр, - смутился дворецкий.
- Рис Пью, дружище, - Джон перешел к конюху и кухарке. – И вы, миссис Филипс. Если бы я не нашел ваше лицо в этой гостиной, мне лишь оставалось бы застрелиться от отчаяния.
Конюх просиял и поклонился, а повариха присела в книксене и зарделась от удовольствия.
- И вы, мисс Сили, моя спасительница и ангел-хранитель двух этих проказников на канапе, - Маннерс повернулся к Мэри и еще трем девушкам в форменном платье и чепчиках. – А это новые служанки? Добрый день, девушки.
- Мисс Кэтрин Таннер, прачка, - Гвен представляла новеньких. – Мисс Сьюзен Голдсмит, горничная, и мисс Джоан Льюис, племянница вашего кучера, помощница кухарки. Мисс Сили отныне камеристка вашей матери и, если потребуется, няня ваших детей.
- А миссис Лукас? – Джон взирал на мать.
- Она унаследовала дом в Глостере десять дней назад, - сообщила Августа. – И покинула меня, горемычную.
- Папа, а нас будут представлять? – хихикнула Джейн. – Джека надо представить, а то он расплачется.
- Что ж, таков этикет и правила хорошего тона, - Маннерс приподнял брови. – Вы представите меня этому мистеру и этой мисс, матушка?
- Несомненно, - с достоинством изрекла Августа. – Это Джейн Маннерс и Джон Маннерс, ваши дети и родственники его светлости герцога Ратленда, сын мой. Хотя всякий, кто осмелится побыть с ними в детской четверть часа, будет удивлен, что они те, за кого себя выдают. Некоторые считают их несносными, а герцог Ратленд называет исчадиями ада.
- Подумаешь, герцог Джек, - губы Дженни презрительно скривились. - Nauty Pauty, Jacky-dandy, stole a piece of sugar сandy.
ИНФОРМАЦИЯ О ПЕРСОНАЖАХ КНИГИ:
- Сэр Генри Харпур, седьмой баронет Харпур, родился 13 мая 1763 года и умер 9 февраля 1819 года. В 1808 году по королевскому разрешению Генри Харпур взял фамилию Крю от его прабабушки, жены сэра Джона Харпура, четвертого баронета. Сэр Генри погиб, выпав из открытого экипажа при его опрокидывании по дороге из Мэрилебона в Барэм-хаус. Он ударился головой и скончался от травмы. Его наследником стал восьмой баронет Харпур, сэр Джордж Харпур (1795-1844 годы). Похоронен Генри Харпур в Калк-эбби.
Летучая мышь, сделанная руками дочери баронета Харпура для отца
- Леди Френсис Харпур, жена шестого и мать седьмого баронетов Харпуров, дочь графа Уорика, в девичестве Гревилл. Родилась 11 мая 1744 года, умерла 6 апреля 1825 года в возрасте 80 лет. Пережила сына на 6 лет. Похоронена в Калк-эбби.
- Леди Энн (Нэнни) Харпур, в девичестве Хокинс. Родила семерых детей. После трагической смерти мужа проводила в Калк-эбби мало времени. Сын Джордж построил ей отдельный дом в поместье, но она редко в нем появлялась. Некоторое время жила неподалеку от свекрови в Бекенхеме, а затем у своей дочери Селины. Умерла 20 марта 1827 года и похоронена в семейном захоронении Харпуров в церкви Сен-Джайлс в Калк-эбби.
- Августа Маннерс. Родилась 21 ноября 1737 года, крещена 5 декабря 1737 года, в Сент-Джеймс, Вестминстер, Мидлсекс, Англия. Никогда не была замужем, но так как имела сына, в объявлении в газете о смерти 17 марта 1820 года записана как «миссис Августа Маннерс». Прожила 82 года. Умерла в доме сына в Стэмфорде, Линкольншир, Англия.
- Его светлость, Джон Маннерс, пятый герцог Ратленд. Полностью перестроил замок Бельвуар, продав при этом значительную часть своих земель. Его жена, герцогиня Ратленд, умерла в ноябре 1825 года в возрасте 45 лет. Ратленд оставался вдовцом до своей смерти от бронхита в замке Бельвуар, Лестершир, в январе 1857 года в возрасте 79 лет.
- Ее светлость Мэри Изабелла Мэннерс, герцогиня Ратленд (урождённая леди Мэри Сомерсет. Даты жизни -1 августа 1756 - 2 сентября 1831 года. Имела большое влияние на премьер-министра Питта.
- Ричард Кроушей умер 27 июня 1810 года в возрасте 70 лет. В 1799 году он был шестым по богатству человеком в Великобритании с состоянием 2 миллиона фунтов стерлингов (что соответствовало в 2023 году 248 миллионам фунтов стерлингов. По завещанию, оставил три восьмых своего бизнеса сыну, мистеру Уильяму Кроушею (умер в 1834 году), три восьмых своему зятю, Бенджамину Холлу, и одну четвертую племяннику Джозефу Бейли. Холл и Бейли вошли в управление заводом в Сайфартфе в начале 1800-х годов, после отставки нескольких старых управляющих. Ричард Кроушей похоронен в Лландаффском соборе.
- Джон Уилкинсон, по прозвищу «железный безумный Джек», родившийся в 1728, году, умер 14 июля 1808 года. Он изобрёл метод точного растачивания жерл пушек и цилиндров больших паровых двигателей и разработал эффективное воздуходувное устройство для доменных печей. Он владел чугунолитейными заводами в Бершем, Уили, Брэдли и Бримбо, шахтами по добыче угля и меди, разработал и спустил на воду первую баржу с железным корпусом, участвовал в прокладке нескольких каналов. В конце 1790-х годов он вступил в любовную связь со своей служанкой в Бринбо-холле, которая родила ему сына и двух дочерей. Законных детей от двух жен у Уилкинсона не было. Незаконные дети от любовницы стали наследниками «Безумного Джека». Джон Уилкинсон умер на своем заводе в Брэдли от осложнений диабета в возрасте 80 лет.
- Баронет, сэр Томас Мостин, умер в 1831 году. Он никогда не был женат и не имел детей. После смерти Томаса Мостина род баронетов Мостинов прервался, а поместье наследовал его родственник, сэр Эдвард Прайс Ллойд, баронет, который в дальнейшем получил титул барона Мостина из Мостин-холла.
- Мистер Джон Маннерс, эсквайр, сын Августы Маннерс, скончался в своем имении в Лестершире в 1839 году в возрасте 74 лет. Состояние мистера Маннерса, восемьдесят пять тысяч фунтов, и два поместья перешли по наследству к четырем его детям и жене, миссис Гвенллиан Маннерс, умершей в 1847 году в возрасте 77 лет.
Гвенллиан Анвил и Джон Маннерс
КОНЕЦ
1 2