1 2
Bernard:
» Книга судеб 8 (ИЛР, 18+) [ 
Завершено ]
Восьмая книга из серии "Книга судеб", "Валлийская повесть - Четыре дома" повествует о событиях в Англии,Уэльсе и Франции в 1788-1799 годах. Жанр произведения: историческая повесть, приключения, любовный роман. Большинство персонажей существовали на самом деле. Информация получена из открытых источников и родословных.
Разумная критика и замечания приветствуются.
Месье Бернард.
Bernard:
» Часть 1 Глава 1
Книга Судеб VIIIВаллийская повесть «Четыре дома»
Первый дом, 1788-1792 годы
Глава 1
12 декабря 1788 года
Церковь святого Селиннина, Ллангелиннин, Гвинед, Уэльс
Две могилы, одна рядом с другой. Такое близкое соседство, что от гроба до гроба дюймов десять или пятнадцать. Будь покойники живы они могли бы соприкоснуться руками. В первом гробу старик, во втором младенец. Отец и его ребенок, трехмесячный сын. Мальчик родился слабым, не плакал, а лишь изредка хныкал, все время спал и умер во сне так тихо, что его молодая мать сообразила, что он скончался через четверть часа после смерти дитя, собираясь покормить свое чадо грудью. Из-за этого она два дня пребывала в растерянности, испытывала чувство вины, рыдала и гадала, что она сделала не так. Плохо пеленала сына? Или спеленала чересчур сильно? Недостаточно топила комнату? Или напротив, с утра перетопила, и он угорел? Неправильно прикладывала к груди? Может ребенок захлебнуться молоком?
Старый муж, приходской викарий, разменявший седьмой десяток лет, ни в чем ее не обвинил. Он озадаченно засопел, склонившись над колыбелью с мертвецом, и изрек «Бог прибрал». Его девочке-жене это было и так понятно. Когда она родила, старик обещал ей полугодовую передышку в исполнении супружеского долга. Он знал, что этот долг ее тяготит и, заимев наследника, проявил щедрость души, сказал «отдыхай до Пасхи». Но наследник не дожил до декабря, и муж спустя неделю явился на ложе к жене, дабы она вновь зачала.
Если у супругов разница в возрасте в полвека, для мужчины это уже не удовольствие, а дань необходимости. Для тех же, у кого помимо седых волос есть еще и дюжина болезней, это не только дань необходимости, но и испытание. У старика же болезней было больше дюжины. Он дышал с присвистом, краснел от подъема в лестницу или громкой речи, жаловался на головокружение, носил пять лишних стоунов веса. Передышка, воздержание в три месяца, не пошла ему на пользу. Седьмого декабря, взгромоздившись на супружеское ложе, он сетовал на стеснение в груди. Затем ругался, возясь с ночной рубашкой жены, торопился, пыхтел, и околел от натуги прямо во время совокупления.
Восемнадцатилетняя супруга, осознав случившееся, пыталась спихнуть с себя мертвого старика, но не сумела и начала кричать, умолять о помощи. Посему их болтливая служанка обнаружила в спальне хозяина не самую приятную сцену и вплоть до похорон вся деревня была взбудоражена обстоятельствами кончины викария. Люди падки на подобные истории. Перешептывания, смакование пикантных подробностей, смешки, а то и откровенный хохот не смолкали день за днем, и на каждом дворе говорили о том, в какой позе и за каким занятием встретил свой последний час преподобный Эван Анвил.
И вот они лежат в сырой земле, плечо к плечу. Старик-священник и младенец, отец и сын. А вдова и мать, выждав двое суток после кончины мужа, посетила кладбище и стоит над их могилами в одиночестве.
Это был крах. Гвенллиан Анвил, урожденная Гриффид, взирала на крошечный холмик глины возле места упокоения супруга и ощущала опустошение, горечь, тоску. У нее не было ни слов, ни слез для мужа, но глядя на маленький холмик справа от его могилы, она четверть часа не двигалась, как превратившаяся в соляной столп жена Лота, и кусала губы. Ее била мелкая дрожь, а в голове роились черные мысли.
Накануне вечером она была удивлена отвратительными и ироничными ухмылками односельчан. Это обескуражило Гвенллиан, но потом все прояснилось. Ей удалось, спрятавшись за сараем, подслушать беседу соседок, уразуметь, что к чему. Очевидно, все знали, как умер преподобный Анвил. Затем была ссора. Впервые на памяти обывателей деревни Хенрид, жена викария, юная и странная особа, выгнала из дома пожилую служанку. Но кто бы мог упрекнуть ее в этом, учитывая то, какую мерзкую сплетню разнесла по деревне эта самая служанка? Однако, сплетникам рты не заткнешь и ущерб уже был нанесен. В приходе будет новый викарий, вдова прежнего уедет к родне, только забудется ли скандал? Такие курьезы не забываются. Сплетники водятся везде, им не запретишь путешествовать по Уэльсу и чесать языками.
«Всему виной кровь», подумала Гвен и наконец пошевелилась. Она наклонилась, смахнула сухую траву с могилы сына Брина, прижала ладонь к холодной земле, словно желая передать ребенку некое послание.
Да, кровь. Гвенллиан Гриффид, как убеждал ее отец, тоже викарий, но не в Карнарвоншире, а в Кармантершире, являлась прямым потомком Гриффида ап Кинана, одного из королей Уэльса, правившего Гвинедом семь столетий назад. У этого короля династии Аберффро была дочь, принцесса Гвенллиан Ферх Гриффид, в честь которой и назвали Гвен. Эта принцесса, правнучка Брайана Бормы мак Сеннетига, верховного короля Ирландии, в тысяча сто шестнадцатом году вышла замуж за принца королевства Дехибарт, Гриффида ап Риса, и родила ему множество детей. Вторжение норманнов в южный Уэльс, долгое и кровавое, привело к восстанию валлийцев. Муж и отец Гвенллиан Ферх Гриффид собирали войско для отпора захватчикам, она же осталась в Дехибарте и дала бой врагу. Жестокий Морис де Лондрес, сын одного из двенадцати норманнских рыцарей Гламоргана, осадил замок Кидвелли, в котором укрылась Гвенллиан, и разгромил ее армию. Морган, старший сын Гвенллиан, погиб в битве, а второй сын, Маэлгвин, был взят в плен вместе с матерью. После побоища Гвенллиан Ферх Гриффид и Маэлгвина ап Гриффида обезглавили проклятые норманны, но память о храброй женщине, лично участвовавшей в сражении, сохранилась в веках.
Гвен выросла в отчем доме в деревне Миддфей в Кармантершире и была воспитана батюшкой-викарием в строгости, послушании и страхе Божьем. Впрочем, почтение к родителям не мешало ей иметь подруг, твердый характер и в какой-то мере наслаждаться детством. Она увлекалась валлийскими обычаями, легендами и приметами, стихами и музыкой, а также домоводством, ибо была единственной дочерью болезненной матушки. С десяти лет Гвенллиан приобщилась к ведению домашнего хозяйства, была в этом деловита и воистину неутомима. Все, что касалось уборки, приготовления пищи, починки одежды и стирки белья, Гвен схватывала буквально на лету, работала без лени, быстро, но при этом аккуратно, на совесть. В ней причудливо сочетались практичность с мечтательностью, а также мистицизм и вера в приметы с приземленностью и подозрительностью. Старшая сестра отца, тетя Мэри, которая долгие годы служила экономкой в богатом поместье Калк в Англии, трижды приглашала Гвенллиан погостить у нее в летние месяцы. Она прочила племянницу в свои помощницы и преемницы, познакомила ее с хозяевами имения, баронетом Харпуром и его женой, леди Френсис Харпур. Эти планы не вызывали возражений у преподобного Гриффида, но лишь до тех пор, пока он не сдружился с викарием Анвилом из Карнарвона в Гвинеде.
Кровь древних валлийских королей, которая могла иссякнуть в его дочери, годами тревожила батюшку Гвен, а составление генеалогического древа и изложение родословной Гриффидов стали для него своего рода одержимостью, подлинным наваждением. Кроме того, в этом веке национальное самосознание валлийцев словно пробудилось ото сна, они грезили избавлением Уэльса от засилья всего английского, прославляли борьбу короля бриттов Артура с саксами, войну с норманнами, восстание Оуайна Глиндура против англичан. Викарий Гриффид был способен разглагольствовать часами о своих предках, наследственности, важности происхождения. Все валлийское он почитал лучшим, а все английское сомнительным. Дочери, по его словам, надлежало продолжить род валлийских королей, и не в паре с каким-нибудь сельским олухом, а с кем-то столь же именитым, благородной крови. Гвенллиан не была впечатлительным ребенком, но даже самое невосприимчивое дитя слушает родителей и невольно проникается их идеями. Будь у батюшки сын, она была бы освобождена от «долга крови», но Господь и жена не порадовали преподобного Гриффида сыновьями.
Викарий Анвил из Ллангелиннина, новоявленный приятель и единомышленник викария Гриффида, как оказалось, тоже был потомком все того же знаменитого короля Гвинеда Гриффида ап Кинана, но не по женской линии, через принцессу Гвенллиан Ферх Гриффид, а по мужской, через его сына, короля Оуайна ап Гриффида Великого. И стоит ли говорить, что Эван Анвил гордился своей королевской кровью не меньше, чем викарий Гриффид? Что он бредил возрождением Уэльса как независимого от Англии королевства и рассуждал о том, что ослабленное войной с американскими колониями английское государство в какой-то момент развалится, дав валлийцам долгожданную свободу? Что настоящие бритты, валлийский народ, возжелают своего собственного, исконно валлийского короля и станут искать претендента на престол среди прямых потомков династии Аберффро? А кто годится на эту роль больше, чем сын потомков Оуайна ап Гриффида Великого и героической Гвенллиан Ферх Гриффид? Таким образом, два захолустных викария из Миддфей и Ллангелиннина переписывались, ободряли друг друга, встречались, и в конце концов постановили, что ради валлийского народа каждый из них должен чем-то пожертвовать. Викарий Гриффид юной шестнадцатилетней дочерью, которая намеревалась стать экономкой и вела отцовское хозяйство, а викарий Анвил своими холостяцкими привычками и беззаботным существованием неженатого приходского священника. На том они порешили, и невесту, как водится, никто о ее предпочтениях не спросил.
Послушание, покорность, почтительность. Три слова, которые Гвен усвоила с малолетства, сыграли с ней дурную шутку. Она не сопротивлялась браку со стариком, не грозилась сбежать, не упорствовала в отрицании нелепых планов двух глупых честолюбцев. Будь Гвенллиан постарше, дерзкой и себялюбивой, она бы непременно взбунтовалась и отказалась выходить замуж за совершенно чужого ей человека, больного и старого. Какая-нибудь красивая, неучтивая и грубая девица обязательно учинила бы возмущение и добилась бы своего, заручившись поддержкой ленивой и пренебрегающей домашними заботами матери. Ведь та лишалась в лице дочери бесплатной прислуги! Но Гвенллиан, на свою беду, была бесхитростной и красотой не блистала. В Англии были в моде обаятельные блондинки среднего роста с голубыми или зелеными глазами, пышной фигурой и молочного цвета кожей. А Гвен угораздило появиться на свет высокой, худощавой, смуглой, неулыбчивой, кареглазой и черноволосой. Точь-в-точь как одинокая отшельница из лесной хижины около Миддфей, которую считали ведьмой и винили в том, что она невзлюбила богобоязненного викария Гриффина и сглазила его беременную жену. То есть, красавицей Гвенллиан не была, и это при том, что Миддфей славился прекрасными девушками, чью красоту воспевали поэты.
Ветер налетал со стороны моря, трепал кроны кладбищенских деревьев. Молодая вдова у могилы поправила на плечах теплую шерстяную шаль, поежилась и, думая о своем несчастливом браке, еле слышно произнесла:
“Mae eira gwyn ar ben y bryn,
A’r glasgoed yn y Ferdre,
Mae bedw mân ynghanol Cwm-bran,
A merched glân yn Myddfe.”
(Как снег на вершинах гор,
И зеленый лес в Фердрей,
И кора молодых берез,
Так прекрасны девушки в Миддфей).
Что ж, ей не досталось ни белой, как горный снег, кожи, ни зеленых, как лес в Фердрей, глаз, ни толики женского обаяния. За послушание, покорность и почтительность она заплатила жизнью своего хилого ребенка и крахом всех надежд. Гвен покинула родной дом со старым, угрюмым, пахнущим потом и болезнью стариком. Она едва его терпела, с трудом родила, и теперь обязана была вернуться к отцу и матери как вдова того, кто умер во время совокупления, о чем стало известно всей деревне. Позор, стыд. Дом викария ей не принадлежал, а в наследство от покойного супруга она получила такого же дряхлого, как преподобный Анвил, коня, дешевую посуду и три фунта, семь шиллингов денег. И что впереди? Что за жизнь ее ждет? Чем надо было разгневать Бога, если Он наградил тебя вдовством и смертью твоего дитя в восемнадцать лет? Разве это справедливо?
Гвенллиан вздохнула, смахнула с щеки скупую слезу, пробормотала заупокойную молитву. Ее потеря была чудовищна, а судьба горька. Но теперь она могла вернуться к тому, что предлагала ей тетя Мэри. К должности помощницы экономки в поместье Калк, далеко от Гвинеда и Миддфей. С шансом стать со временем экономкой, не служа, до этого, судомойкой, горничной или прачкой, чей труд изнурителен, а жалованье ничтожно. Гвен побрела между могил к церкви.
Церковь святого Селиннина в Ллангелиннине
Церковь Селиннина в Ллангелиннине возвели в честь святого Селлинина, который проповедовал Евангелие в Уэльсе в шестом веке от рождества Христова и был похоронен на острове Бардси, который виден с прибрежной части церковного двора. Здание ютится на высоком берегу, на него постоянно обрушиваются бури, а внизу, в море, бушуют шторма. Посему, приземистая колокольня церкви встроена в крыльцо на южном фасаде, дабы ветра не раскачивали колокол, и он не звонил, когда не положено. Сложена церковь из местного серого камня, без архитектурных изысков, с упором на прочность. Круглый церковный двор с кладбищем огорожен низкой каменной стеной, в его ограде растет несколько тисовых деревьев. Обогнув храм с востока, перед тем, как скрыться за углом, Гвен обернулась и нашла глазами могилу сына. Она украсила холмик маленькой каменной пирамидкой, карнеддау, и веточками розмарина, согласно старому валлийскому обычаю. Хорошо, что сын и муж похоронены под ветвями тиса. «Ywen werdd y llan», неопадающий тис у церкви. Тис – символ бессмертия, а розмарин облегчает душам путь на небеса.
У входа в церковь, между тем, на трухлявой деревянной скамье сидел знакомый мужа, житель деревни Хенрид. Лохматый, в поношенном плаще, грязных сапогах. Он услыхал шаги, неохотно повернул голову, что-то пробурчал.
- Здравствуйте, мистер Джонс, - Гвенллиан встала рядом со скамьей. Эндрю Джонс был частым собутыльником и собеседником викария Анвила, но подлинной дружбы между мужчинами не возникло, так как Джонс – пришлый англичанин, любил со всеми пререкаться, ныть и насмешничать над валлийцами.
- День добрый, миссис Анвил, - ответил мужчина. – Хотя для вас то он не добрый, правда?
- Бывали и добрее, - признала Гвен. – Не видела вас на поминальном Гвилносе. Приболели?
- Мне эти молитвенные собрания перед покойниками, как нож по горлу, - прохрипел англичанин. – Сам еле ноги таскаю, вот-вот помру. Вы в церковь?
- Да, - Гвенллиан приоткрыла дверь в храм. – Войдете?
- Войду, - протянул Джонс. – Вдвоем там не столь муторно. Но погодите минуту, хочу вас расспросить кое-о-чем не в церкви.
- Ладно, - женщина насторожилась и отпустила дверную ручку. – О чем?
- Во сколько вам обошлось рытье могилы супруга, миссис Анвил? – полюбопытствовал старик.
- Как тут принято, два шиллинга, - Гвен ожидала вопроса об обстоятельствах смерти мужа и испытала облегчение. – Но потом могильщик обошел людей на похоронах с лопатой и ему подали на лопату еще восемь шиллингов и три пенса. Так мне сказали те, кто ходил на погребение.
- Знатно, - хмыкнул англичанин. – Рыбаку на той неделе подали на лопату меньше пяти шиллингов. Хочу вам исповедаться, миссис Анвил. В том, что убеждал преподобного не жениться. Не потому, что он женился на вас, а совсем не жениться.
- На то была причина? – подняла брови Гвенллиан.
- Была, - прошептал Джонс. – Знаете балладу о смерти Робина Гуда, миссис Анвил? Для вас, валлийцев, Робин Гуд – чужак, английская выдумка. Вы чтите своего Тум Сиона Кати, такого же шалопая, как Робин Гуд, но у нас в Англии людям нравится наш старина Робин.
- Тум Сион Кати существовал на самом деле, родился в Порт-и-Ффинне, на окраине Трегарона, и жил двести лет назад, - возразила Гвен. – Он был вашим однофамильцем, его окрестили как Томаса Джонса. Но при чем здесь смерть Робина Гуда? Что за баллада о его смерти?
- Женщины, - печально молвил старик. – Бывалому холостяку не следует связываться с женщиной, это может его погубить. Я читал «Смерть Робин Гуда» в позапрошлом году в журнале «Инглиш арчер» и узнал, как умер наш добрый английский йомен из Шервудского леса.
- Йомен, мистер Джонс, это валлийское слово, - покачала головой Гвенллиан. – Посмотрите на эти тисовые деревья вокруг. Из тиса делают валлийские луки. Тис, по-нашему - «ywen», а «yewmen» - человек с тисовым луком. Так англичане нарекли валлийцев, которые служили вашему королю Эдуарду во время войны с Францией, в армии Черного принца. В мире не было более метких лучников. И что там с балладой? Как женщины сгубили Робина Гуда?
- Он захворал и пожелал, чтобы настоятельница одного монастыря, его кузина, отворила ему кровь, - Джонс погладил заросший щетиной подбородок. – Уилл Скарлет умолял Робина не идти в тот монастырь, но он пошел и был там один на один с множеством женщин. Кузина изрядно выпустила Робину крови, и повторяла кровопускания, заперла беднягу в келье. Когда Робин сообразил, что слабеет и умирает, он трижды протрубил в свой рог и позвал на подмогу Малыша Джона. Тот не преминул откликнуться, ворвался в монастырь, но опоздал, Робин уже изнемогал. Малыш Джон собирался убить настоятельницу и сжечь обитель, однако Робин Гуд воспротивился этому и напомнил Джону, что тот никогда не вредил женщинам. Он просил лишь дать ему лук и стрелу, и открыть окно, чтобы выстрелить в окно из лука. Там, куда упадет его стрела, он велел Малышу Джону вырыть для него могилу. Так он и умер, и так его похоронили.
Титульный лист журнала «Инглиш арчер»
Смерть Робина Гуда
- Значит, мой муж – Робин Гуд, а я – коварная настоятельница? – Гвенллиан боролась с искушением стукнуть наглеца. – В этом суть?
- Ваши слова, не мои, - шмыгнул носом англичанин.
- Я чем-то не угодила вам, мистер Джонс? – вопрошала вдова. – Когда вы навещали нас с мужем, обошла угощением за столом или налила испорченный эль?
- С угощениями и элем было все в порядке, - насупился Джонс. – Но меня угощал викарий, а не вы.
- Мой муж ни разу ничего не варил, не жарил, не готовил эль, даже хлеб для трапезы не резал, - заметила Гвен. – Я его не убивала, не доводила до смерти, и не отворяла ему кровь. И будь моя воля, я не вышла бы за него замуж. Ведь он – ровесник моего деда.
- Я помолчу об этом, - прищурился старик.
- Это мудро, - Гвенллиан толкнула церковную дверь. – Я бы помолилась одна, если вы не возражаете.
Она не стала дожидаться ответа и ступила в храм. Церковь святого Селиннина была пуста. Ее внутреннее убранство, не менее аскетичное, чем наружное, не радовало глаз. Балки нуждались в покраске, оконные рамы рассохлись, лавка для женщин вся выцвела и жутко скрипела. Кое-где на стенах имелись фрески, но художник, расписывавший церковь, был криворуким лентяем. Одно из его творений, фреска с человеческими костями и надписью «Memento mori», заставила Гвен содрогнуться.
Фреска «Помни о смерти» в церкви святого Селиннина в Ллангелиннине
Молодая вдова села на лавку для женщин поближе к окну, сунула руку в карман нижней юбки и извлекла из него две небольших книги. В доме была Y Beibl Cymraeg, валлийская Библия Уильяма Моргана, но к ней Гвенллиан не прикасалась, в быту и для посещений церкви она использовала миниатюрный псалтирь на валлийском, подарок мужа на прошлое Рождество. Этот псалтирь Гвен взяла с собой на кладбище, но сейчас, после перепалки с Эндрю Джонсом, она была не в настроении читать псалмы царя Давида, мужчины, как и мистер Джонс. Покрутив псалтирь в руках, Гвенллиан спрятала его обратно в карман и открыла вторую книгу. По своим скромным размерам она походила на псалтирь, но не содержала ни песен, ни гимнов, ни нравоучений. Это был «Карманный справочник экономки и полный семейный кулинарный справочник», с добавлением «Каждый сам себе доктор», за авторством Сары Харрисон, тысяча семьсот восемьдесят третьего года издания. Тетушка Мэри снабдила Гвен этой книжкой-малышкой два года назад. Хозяйка поместья Калк, леди Френсис Харпур, купила руководство Сары Харрисон для своей экономки, но у тети Мэри был роскошный, основательный труд Элизабет Раффальд «Опытная английская экономка», и она передарила карманный справочник племяннице, чтобы та постигала науку домоводства.
Гвенллиан отыскала закладку и медленно прочла рецепт смородинового вина. «Чтобы приготовить вино из смородины, соберите смородину в сухой и ясный день, когда плоды вполне созрели. Удалите хвостики, положите ягоды в большую кастрюлю и разомните деревянной толкушкой, пока они не разомнутся. Дайте смородине постоять в кастрюле сутки, затем процедите ее через сито, и не трогайте пальцами. На каждый галлон добавьте два с половиной фунта белого сахара, сильно перемешайте и поместите в бочку. На каждые шесть галлонов добавьте кварту бренди и позвольте вину настояться шесть недель».
«Карманный справочник экономки» Сары Харрисон 1783 года
Мысли у женщины разбегались. Ее терзали упреки Эндрю Джонса, гадкая сплетня соседок по поводу смерти супруга и воспоминания об окоченевшем детском трупике в гробу, похожем на ящик для рассады. Хотелось выть, но в церкви не повоешь. Поскорее бы уехать к тете в имение Калк. Она вычеркнет из памяти Эвана Анвила, деревню Хенрид, каждого жителя этой деревни, и постылых древних валлийских королей, ради сохранения крови которых она хлебнула горя в восемнадцать лет. Будет хранить в сердце образ своего умершего сына Брина и отныне не даст никому собой помыкать.
* * *
24 декабря 1788 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Канун Рождества в аббатстве Калк не сулил для хозяев поместья никаких сюрпризов. Все было как всегда, тем более что владелец имения, баронет, сэр Генри Харпур, постоянно болел, и домочадцы стремились ничем его не огорчать. Утро, холодное и пасмурное, зачиналось с вялых осадков. Генри-младший выскользнул из кровати, надел халат и носки, плюхнулся в кресло у окна, занялся незаконченным вчера письмом.
«Доходяга». Такое прозвище, унизительное для молодого джентльмена, Генри Харпур, единственный сын и наследник шестого баронета Харпура из аббатства Калк, получил от товарищей по обучению в Крайст-Чёрч в Оксфорде. Были еще «девчонка» и «хлюпик», но «доходяга» прилепилось к нему намертво. Конечно, нельзя было сказать, что «доходяга» и «хлюпик» не соответствовали его росту и здоровью, но попрекать и дразнить человека тем, с чем он родился и на что не может повлиять, подло. Да, он мог бы уделять физическим упражнениям больше времени, стараться развить мышцы, стать ловчее и сильнее, но, когда ты слаб, быстро устаешь, мгновенно выдыхаешься от упражнений, очень трудно принуждать себя к этому. Генри и не принуждал, даже не пытался.
Генри Харпур в молодом возрасте, портрет 1780-1790 годов
Что особо неприятно осознавать, в Крайст-Чёрч были молодые люди такие же низкорослые и щуплые, как он. Однако, они не страдали от этого, были душой компании, шутниками, балагурами, живчиками. Как им это удавалось, лишь Богу известно. Генри при разговорах в кругу молодежи смущался, терялся, запинался, чувствовал себя полным болваном. За это его недолюбливали, презирали, и ни уступчивость, ни подарки, ни деньги не могли это исправить. Нищие сыновья баронов, виконтов и графов, юные лорды с титулами учтивости и пустыми карманами, задирали нос перед ним, сыном баронета, невзирая на то, что Харпуры имели десять тысяч годового дохода и могли купить всех этих обедневших аристократов с потрохами.
Генри, желанный ребенок, появился на свет 13 мая 1763 года в тридцать седьмом доме на Аппер-Брук-стрит в Лондоне. Отцу новорожденного в то время исполнилось двадцать четыре года, а матери девятнадцать лет. Бабушка Генри, дочь второго и сестра третьего герцога Ратленда, была в восторге от младенца мужского пола. Двоюродный дед, Джон Маннерс, его светлость герцог Ратленд, по поводу рождения наследника у Харпуров, лично засвидетельствовал почтение дорогому племяннику, сэру Генри Харпуру, взял его малютку на руки, изучил лицо дитяти и нашел в нем поразительное сходство с Маннерсами.
Генри Харпур с матерью, леди Френсис
Двоюродный дед Генри Харпура, герцог Ратленд
До шести лет Генри, подобно другим детям, носил платья с нижними юбками и выглядел при этом в точности как девочка, был застенчивым и тихим. Его безбожно баловали, но никак не могли разбаловать, он упрямо не баловался, отличался покладистостью, ничего не требовал, довольствовался тем, что у него было и обожал свою няню и мать. "Бричинг", то есть переодевание в бриджи, мужскую одежду, дался ему нелегко, поелику Генри, хоть он и не просил чего-то нового, например, игрушек, но и от старого, в том числе своей одежды, платьев, отказываться не собирался. К горшку Генри привык поздно, а привыкнув, садился на него быстро, просто подняв юбки. Необходимость расстегивать бриджи, заголяться, безмерно огорчала мальчика, а ритуал облачения в мужской костюм: сорочку, жилет, кафтанчик, бриджи и чулки, был ему утомителен и неприятен.
Будучи низеньким и хрупким, в детстве наследник баронета Харпура учился не в школе, а у домашних учителей. Он был умен и обладал обширными знаниями по всем предметам, но не ожидал столкнуться с тем, что представляло собой четырехлетнее обучение в Крайст-Чёрч в Оксфорде. Генри очутился в колледже в восемнадцать лет, при этом имел рост, телосложение и жизненный опыт четырнадцатилетнего ребенка. Юный Харпур был начисто лишен лукавства, задора и дерзновений богатых джентри, к которым формально относился. Ему наняли весьма решительного и деловитого тьютора, не позволявшего другим учащимся притеснять и оскорблять его воспитанника, однако это не способствовало утверждению Генри во взрослой жизни. Находясь под защитой тьютора, юноша оставался пусть и недосягаемым для кулаков и затрещин сверстников, но все же изгоем, «доходягой», «хлюпиком», «девчонкой». Это его угнетало, дни тянулись как муки грешников в аду, а сама «обитель», Крайст-Чёрч, казалась Генри сущей Преисподней.
Все изменилось на втором году обучения, когда Генри Харпур приобрел друга, который был его дальним родственником. Джон Маннерс, названный Джоном в честь прадеда и троюродного деда, второго и третьего герцогов Ратлендов, поступил в колледж через двенадцать месяцев после Генри, но, в отличие от него, в свои семнадцать лет, производил впечатление совершенно зрелого молодого человека. Джон был высоким и статным красавцем, щеголем, немного циничным и томным, искушенным в развлечениях. Его нельзя было назвать атлетом, но и хлюпиком тоже. Рослый, почти долговязый, но не неуклюжий, Маннерс никого не боялся и ни перед кем не лебезил, в ответ на грубость мог огрызнуться и учинить драку. Он пользовался уважением «джентльменов», «коммонеров» и «сайзеров», общался со «смагами», покорял сердца оксфордских девиц. Была, правда, у Маннерса «ахиллесова пята». Дед Джона, второй сын его милости герцога Ратленда, десятилетиями сожительствовал с дочерью аптекаря и, под отцовской угрозой лишиться наследства, так на ней и не женился, но всех своих детей от нее признал. Посему, мать Маннерса, Августа Маннерс, условно считалась незаконнорожденной и своего сына Джона тоже родила вне брака. Иными словами, родственник Генри Харпура был дважды бастардом, но всякому, кто даже тонко намекал ему на это, он мстил жестоко, изобретательно и без проволочек. В конце концов, если в высшем свете внучке герцога Ратленда, Августе Маннерс, не указывали на обстоятельства ее рождения, а сын этой женщины был вхож в дом Чарльза Маннерса, четвертого герцога Ратленда, лорда-наместника Ирландии и хранителя королевской печати, сомневаться в респектабельности юного джентльмена было неосмотрительно. Маннерсы – это Маннерсы, задирать их не стоило.
Генри Харпур предполагал, что Джон подружился с ним в Оксфорде потому, что его попросила об этом родня. Но такая вероятность Генри совершенно не волновала, потому что он чувствовал искренность дружбы кузена и дорожил этой дружбой. Джон с ним не миндальничал, не нянчился, не «душил в объятиях», и при этом не давал в обиду. Он делал для Харпура все, что мог и никогда его не избегал. Благодаря Джону Маннерсу, покинув «обитель», Генри вспоминал четыре года студенческих мытарств без содрогания и сожаления, и стал переписываться и встречаться с кузеном при каждом удобном случае.
Гранд Тур по континенту, после завершения обучения в Оксфорде, был для Генри продолжением избыточной опеки тьютора в Крайст-Чёрч. Стоит отметить, что он и сам не рвался окунуться ни в шумную парижскую суету, сдобренную уроками фехтования, танцев и верховой езды, ни в предсказуемые и лишенные всякого риска приключения альпийского перехода, ни в приобщение к античности и эпохе Возрождения, которые сулила «сонная» Италия, с ее Турином, Флоренцией, Мадридом, Римом, Пизой и Болоньей. Тьютор Генри, настоящий «бер-лидер», не допускал ни малейшей вероятности каких-либо конфузов или неприятностей для воспитанника, он нанимал самых надежных гидов в Париже, самых опытных «цицеронов» в Италии, отличные экипажи, превосходных лошадей. За весь путь из Дувра во Францию, из Франции в Швейцарию, из Швейцарии в Италию и обратно не случилось никаких задержек, происшествий и ущерба. Но возможность продолжить образование, изучение латыни, истории, литературы и шлифовку манер на родине великой культуры и искусства в Италии, и моды во Франции, не вызывала душевного отклика у Генри Харпура. Весь Гранд-тур он хотел попасть домой, в Калк-Эбби, к любимым людям, вещам и привычному укладу жизни, скучал по родителям, по Джону Маннерсу, и охотнее маялся бы на лондонском сезоне, чем бродил по пыльным римским руинам, слушая болтовню «цицерона».
И вот он дома, ему двадцать пять, его отец чуть ли не при смерти, мать хандрит, канун Рождества не радует хорошей погодой, а Джон Маннерс давеча прикатил в какой-то колымаге за полночь и сейчас отсыпается в гостевой спальне. Но сегодня, слава Богу, Джон будет с ним, и они найдут, чем себя развлечь.
Калк-Эбби, резиденция баронетов Харпуров в Дербишире
Харпур встал, потянулся, зевнул и посмотрел на часы. Без четверти девять. «Что ж, Джон, к тебе уже наведались растопить камин, так что не сетуй, не я тебя разбужу», решил Генри. Он вышел в коридор, добрался до комнаты Маннерса, постучал, услышал ворчание друга и проник в его спальню. Покои гостя и в самом деле топили, в горящем камине пылали дрова. Кузен и полный тезка пятого герцога Ратленда, мистер Джон Маннерс лежал в постели на спине, раскинув руки и согнув одну ногу в колене. Он откинул одеяло в сторону и спрятал свою наготу под одной простыней. Эта простынь, впрочем, не могла скрыть утреннюю эрекцию двадцатитрехлетнего красавца и Генри, при виде этого зрелища, прыснул смехом.
- Ты ранняя пташка, - произнес Маннерс. – Давно проснулся?
- Около восьмого часа, - Харпур уселся на обитое зеленым бархатом канапе в стиле «тюркери». – Когда идем завтракать?
- Не спеши, - Джон с озорством поиграл бровями. – Три минут назад здесь была горничная, чудная блондиночка, курносая и махонькая, шустрая как кошечка. Она призывно гремела каминным совком, чем-то скребла, разлучила меня с Морфеем, но я на нее не сержусь. Вдруг мне от нее что-то перепадет?
- Оплеуха? – предположил Харпур.
- Как ты прозаичен, - застонал друг. – Но боюсь, она упорхнула из спальни и не возвратится. И было бы из-за чего! Невинный щипок, сквозь все ее юбки его и почувствовать то было нельзя.
- Так уж и нельзя? – заулыбался Генри. – А я ее видел в коридоре. Она о чем-то совещалась с племянницей нашей экономики. Полагаю, племянница у нее в помощницах.
- У горничной? – без всякого интереса спросил Маннерс.
- У экономки, - начал пояснять Харпур, но договорить не успел. Раздался стук в дверь и через несколько секунд на пороге спальни появились сбежавшая от гостя служанка и высокая, худая, одетая во всем черное девушка с неприветливым, смуглым лицом и строго сжатыми губами. На поясе девушки в черном висели оловянная чернильница-непроливайка, связка ключей и писчий футляр с пером, подмышкой у нее был блокнот и аспидная дощечка.
- Вы позволите, господа? – поинтересовалась она и Генри уловил в ее голосе валлийский акцент. – Мы на пару минут, завершить начатое.
- Если вас не смущает наш вид, неудобный для женских глаз, - Джон сложил руки за голову. – Прошу, делайте свою работу.
Женщины кивнули, горничная внесла в спальню кувшин с горячей водой для умывания и кочергу, принялась за дело, а ее спутница стала что-то записывать на доске грифелем.
- Боже, у этой несчастной горничной есть тьютор, Генри? – Маннерс покосился на служанку и высокую девушку в черном. – Что будет дальше? Экзамен Viva Voce, как в Оксфорде?
- Не имею не малейшего понятия, - пожал плечами смеющийся Харпур.
- Мисс, - Джон окликнул женщину с грифельной доской. – Будьте любезны, просветите нас. Вы кто, и почему вторглись ко мне?
- Помощница экономки, господин, - невозмутимо ответила та, повернувшись к гостю. Ее абсолютно не удивила и не испугала часть тела Маннерса, которая топорщилась из-под простыни. – Я служу в доме второй день и вникаю в работу, исполняю поручения экономки.
- «Вникаю в работу», - удрученно повторил за ней гость. – Неужели вскорости и меня это ждет, Генри?
-Не в Калке, - усмехнулся Харпур. – Мне вас представили, мисс, но я позабыл ваше имя.
- Миссис Анвил, - проговорила девушка в черном. – К вашим услугам.
- Миссис, - Джон озадаченно нахмурился. Помощнице экономки было никак не больше двадцати лет. – Мистер Анвил, ваш муж, трудится в этом доме?
- Викарий Анвил, мой муж, умер, - лицо валлийки ничего не выражало. – Я вдова и до недавнего времени жила в Уэльсе. Моя девичья фамилия Гриффид.
- У нашей экономки тоже фамилия Гриффид. Ваш отец - брат нашей экономки? – полюбопытствовал Харпур. – Ваш муж скончался молодым?
- На седьмом десятке лет, - вдова не упускала из поля зрения горничную, подмечая все, что та делает. – Тетя Мэри действительно сестра моего отца и старше его на два года.
- Мы сочувствуем вашей утрате, миссис Анвил, - Маннерс, в присутствии вдовы викария, устыдился своей позы и ее особенностей, схватил край одеяла и набросил его на себя. – У вас есть дети?
- Мой супруг пережил моего единственного сына на три месяца, - в глазах женщины промелькнуло что-то, похожее на раздражение. – Простите, господа, нам не следует отвлекаться, в утренние часы для прислуги дорога каждая минута.
- Разумеется, - согласился с помощницей экономки Генри. – Не смеем вас отвлекать.
- Да, извините нашу навязчивость, - изрек Джон. – Считайте, что мы не в этой комнате, а уже в столовой или гостиной. Как только вы закончите, я и мистер Харпур уйдем завтракать.
Помощница экономки взглянула на гостя с благодарностью и зашептала что-то горничной по поводу чистоты облицовки камина, опрометчиво не свернутого ею, а сдвинутого коврика у очага, обилия масла на ветоши для выведения пятен гари, а также кирпичной пыли и мелкой шкурки для железных и бронзовых деталей камина. Маннерс и Харпур прекратили болтать и вслушивались в тихие наставления женщины в черном, чей валлийский акцент придавал ее голосу странное звучание. Речь вдовы была мелодичной и ритмичной, с восходящими интонациями и ударениями в самых неожиданных слогах. В словах миссис Анвил не было осуждения или выговора, она не сердилась и не стремилась утвердиться за счет служанки, давала советы дружелюбно и без нажима.
«Какая необычная женщина», подумал Генри. «С ней приключилось столько бед, совершенный крах, а она спокойна и непоколебима, как скала».
«Судя по росту и высоте талии, ноги у этой племянницы экономки растут чуть ли не от груди», мысли Джона Маннерса текли совсем в другом направлении. «Гибкая, склонилась к камину очень изящно. Столь смуглая кожа и черные волосы. Будто испанка или итальянка. Ее кожа загорела на солнце? Или она из тех темных валлийцев, кареглазых и черноволосых, о которых упоминали в Оксфорде? Но лицо суровое, какое-то пуританское, это ее портит, с такой не пошалишь».
Горничная, между тем, внимала миссис Анвил уважительно, делала все по ее указаниям и расторопно. Через десять минут служанка и помощница экономки раздвинули гардины, закончили уборку у камина, подготовили все для умывания джентльмена, и удалились в следующую комнату, а молодые господа обсудили планы на день и расстались, дабы мистер Джон Маннерс мог умыться, причесаться, одеться и пожаловать к завтраку.
Bernard:
» Часть 1 Глава 2
Глава 2
«Хороший мальчик»
Полтора месяца спустя, 20 февраля 1789 года
Ратленд-хаус, Найтсбридж, Лондон
Пересекая Лондон в экипаже по пути в Ратленд-хаус, Джон Маннерс, бастард и сын незаконнорожденной, перечитывал письмо Генри Харпура и размышлял.
«Дорогой Джон! Спешу сообщить тебе, что мой многострадальный отец преставился и был погребен в нашем захоронении. Это произошло 10 февраля сего года, и вот я баронет, пребываю в трауре и подавлен, как и матушка. Она опасается, что в роли баронета я наделаю глупостей, а уж как я этого опасаюсь!
Были у нас еще события, загадочные и тревожные. Накануне смерти батюшки Том Грайм, с которым ты в декабре обсуждал содержание дома, шел ночью от деревни и издалека видел на ответвлении дороги людей с факелами и повозку с гробом. Он подумал, что это кто-то из тенантов везет покойника, и спрашивал прислугу об этом, чем вызвал нешуточное волнение миссис Анвил. Помнишь миссис Анвил вдову из Уэльса, помощницу нашей экономки? Она весьма суеверная женщина и, услышав о ночной похоронной процессии, стала причитать и убеждать всех, что Том Грайм повстречал «призрачные» похороны, а это верный предвестник смерти. Дескать, сама она слышала возле спальни отца некие звуки, как будто шаги и поскрипывание половиц, которые на ее родине называют, вроде бы, «толаэт», что тоже предвещает близкую кончину. Ты знаешь, я не мистик, но клянусь, что и сам слышал этот скрип, и не придал ему значения. Все это дикие валлийские суеверия, но отец умер на другой день после встречи Тома Грайма с гробом на ночной дороге, и я объят ужасом, как ребенок, испугавшийся грома. Мне не хватает твоей уверенности в себе и здравого смысла. Утешает лишь то, что в мае ты будешь в Калке и я смогу изливать свои печали в твой жилет, если ты это разрешишь.
Что касается твоего нового приятеля, сквайра Уоткина Винна, и моего мнения о нем, которым ты интересовался, те два дня, что мы провели в одной компании в Лондоне, недостаточны для того, чтобы оценить кого-то надлежащим образом. Я не готов к каким-либо выводам, они были бы ложными. Замечу только, что мне чужд грубоватый юмор мистера Винна, но не чужды его прагматичность и сарказм, когда он не злится. Иного ты пока от меня не дождешься. Если сквайр Винн в мае приедет с тобой в Калк-эбби на моей день рождения, я постараюсь составить о нем более полное мнение».
Джон прочел финальные строчки и свернул письмо. Карета приближалась к Ратленд-хаусу.
Ратленд-хаус – особняк семьи Маннерсов, герцогов Ратлендских, был построен полвека назад в Найтсбридже в Лондоне на фамильном участке земли площадью в шесть акров для третьего герцога. Это здание не отличалось архитектурными достоинствами и было скорее практичным, чем великолепным. Четвертый герцог, человек порывистый, неоднократно намеревался его снести и заменить чем-то более грандиозным, но долги покойного батюшки и собственная склонность к выпивке и карточной игре, при том, что он сплошь и рядом проигрывал, не позволили этим мечтам воплотиться в жизнь. Сложен Ратленд-хаус был наспех, материалы для строительства использовались некачественные, и дом ветшал на глазах, не простояв и сотни лет. Однако, свое назначение, как столичной резиденции бесчисленных представителей рода Маннерсов, он оправдывал, и члены семьи всех возрастов его любили. Помимо Ратленд-хауса, герцоги Ратлендские владели замком Бельвуар, а также другими имениями, в том числе Гоудби-холл, Крокстон-парк, Беттесфорд, Истроп, Солтби, Баркстон, Плунгар, Спрокстон, Редмайл, Стэтхорн, Нормантон, Мастон, Эйлстон Баббосторп, Бэгворт, Торнтон, Харби, Равенсторп, Болтби, Терлби, Брансдейл, Снэйлсуорт, Писбрук и еще десятками поместий.
Стоит сказать, что лорды Ратленды стали герцогами в 1703 году, а до этого, с 1525 года, они носили графский титул и происходили от баронов Росов по отцовской линии и королевской династии Плантагенетов по материнской.
Первый герцог Ратленд, Джон Маннерс, в 1658 году женился на своей двоюродной сестре, но состоял с ней в браке недолго. В 1663 году, по причине прелюбодеяния супруги, его светлость добился раздельного с ней проживания, а затем и развода с признанием незаконнорожденными всех ее детей с 1659 года, то есть сыновей Джона и Чарльза Маннерсов. По этому поводу герцога даже вызвал на дуэль его бывший тесть, лорд Генри Пьерпон, маркиз Дорчестер. Вторая женитьба герцога Ратленда в 1671 году вскоре омрачилась смертью герцогини, дочери графа Элгина, в родах. Третий брак Джона Маннерса, тем не менее, был счастливым и дал ему наследника титула, названного в честь отца Джоном.
Второй герцог Ратленд, Джон Маннерс, чей титул вежливости маркиза Грэнби не допускал возможности членства в палате лордов до смерти герцога в 1711 году, избирался в парламент, в палату общин, от партии вигов, но не сильно преуспел на политическом поприще. Он был дважды женат, имел девять детей от первого брака и восемь от второго.
Первый герцог Ратленд, Джон Маннерс
Второй герцог Ратленд, Джон Маннерс
Третий герцог Ратленд, двоюродный дед Джона, еще один Джон Маннерс, убежденный виг, лорд-лейтенант Лестершира, канцлер герцогства Ланкастерского, лорд-распорядитель королевского двора и начальник конной гвардии, слыл знатоком искусства и весьма галантным аристократом. Он коллекционировал картины, был директором академии музыки и попечителем лондонского приюта для подкидышей. Именно этот вельможа, брат леди Кэролайн Харпур, в девичестве Маннерс, держал на руках младенца Генри Харпура в доме на Аппер-Брук-стрит в Лондоне, после того как тот родился. Его светлость был женат на Бриджит Саттон, дочери Роберта Саттона, барона Лексингтона, и жена осчастливила герцога одиннадцатью детьми, но сердце герцога принадлежало не жене, а любовнице, мисс Элизабет Дрейк, с которой он сожительствовал в течение сорока пяти лет. Как ни странно, супруга Джона Маннерса, герцогиня, прощала ему это «увлечение» и все трое, муж, жена и любовница, благополучно обитали в замке Бельвуар вместе с выводком законных и незаконнорожденных детей. Как такое возможно, спросите вы? Для Бога все возможно, что Ему не противно, и раз оно случается, значит Господь это попустил.
Четвертый герцог Ратленд, Чарльз Маннерс, внук третьего герцога и сын маркиза Грэнби, лорда Джона Маннерса, скончавшегося раньше своего отца, был человеком веселым и прекраснодушным, но чрезвычайно зависимым от выпивки. Он подражал деду-коллекционеру, покупал картины, в двадцать лет закончил Тринити-колледж в Кембридже со степенью магистра гуманитарных наук и посвятил себя политике. В 1784 году король назначил его светлость своим наместником в Ирландии. Спустя три года, в 1787 году, после утомительного путешествия по Ирландии, герцог покинул сей мир, не дотянув до тридцать четвертого дня рождения. У бедняги, от частых винных возлияний, отказала печень. Вдова Чарльза Маннерса, герцогиня Мэри Изабелла, в девичестве Сомерсет, и шестеро ее малолетних детей, перенесли эту потерю не без труда. Денежные дела семьи, вследствие карточных долгов и гулянок четвертого герцога, совершенно пришли в расстройство. Нынешний, пятый герцог, Джон Маннерс, сын усопшего, десятилетний мальчик, и его мать, были вынуждены сократить расходы, чтобы вконец не разориться. Вся родня сплотилась вокруг них, но исправление положения могло потребовать много усилий и лет.
Четвертый герцог Ратленд, Чарльз Маннерс
Мэри Изабелла, герцогиня Ратленд
Подъезжающий в экипаже к Ратленд-хаусу Джон Маннерс, оксфордский друг Генри Харпура, в свою очередь, был единственным чадом мисс Августы Маннерс, дочери лорда Уильяма Маннерса, младшего сына второго герцога Ратленда. Уильям Маннерс, камердинер принца Уэльского и королевский камердинер, родившийся в 1697 году и погибший в 1772 году при падении с лошади, в юности имел неосторожность заключить помолвку с Корбеттой Смит, дочерью аптекаря из Шрусбери в Шропшире, что было возмутительным мезальянсом. Батюшка жениха, герцог Ратленд, пригрозил сыну лишением наследства в случае женитьбы на незнатной девушке, и брак в итоге не состоялся. Бабушка Корбетта, впрочем, не порвала с женихом и жила с ним «во грехе» в качестве невесты на протяжении двадцати пяти лет, до самой смерти в 1753 году. Эта «невеста» рожала своему «жениху» ребенка за ребенком и произвела на свет шесть мальчиков и четыре девочки, а «жених» признавал их своими детьми, но так и не получил благословение семьи на брак. Второй из этих девочек была Августа Маннерс, мать Джона Маннерса, родившаяся в 1737 году.
Когда дедушку Уильяма убила лошадь, его внуку Джону было семь лет. В те годы они с матерью обитали то в Гоудби–Холле в Лестершире, то Крокстон-Парке, то в замке Бельвуар, посещали конные заводы деда и псарни герцога Ратленда, ярмарки в Бартоне и Стэмфорде, Таттерсоллс и Ньюмаркет. Лорд Уильям Маннерс был заядлым картежником, истинным мастером карточной игры, везучим «сукиным сыном», целыми днями просиживавшим за ломберными столами. По легенде, в новогодние праздники 1728 года он выиграл за одну ночь тысячу двести гиней, и за это достижение художник Хогарт изобразил его на шестом полотне своей серии картин «Похождение повесы». Изобразил, разумеется, в образе ловкого пройдохи, обирающего до нитки наивных простаков, как главного героя эпоса «Похождения повесы», расточительного Тома Рейкуэлла, промотавшего два состояния в разных авантюрах, с алчными прихлебателями, в борделях и притонах.
Том Рейкуэлл после проигрыша в карты своего состояния лорду Уильяму Маннерсу
Для дедушки Уильяма карты были источником легких денег. Он боготворил лошадей и охотничьих фоксхаундов, собаки и кони занимали все его мысли. Даже проводя время с дочерью Августой и внуком, он брался за колоду, учил их «премудростям» и «трюкам». Этот постаревший ребенок, азартный и лукавый, сыпал секретами игры, травил анекдоты, врал с три короба, а восхищение маленького внука Джона проливалось бальзамом на его прожженную душу. Джон Маннерс, потеряв деда, горевал по родственнику, но это было в семь лет, а в двадцать три он взирал на него иначе, отдавая дань как достоинствам, так и недостаткам закоренелого эгоиста. Нет, Джон не осуждал старика. Да и как бы он мог, если сам порой был не прочь поднять полсотни фунтов за ломберным столом для пополнения кошелька или уплаты по счетам, хотя и не злоупотреблял этим. Кто научил его играть с холодной головой, считать карты, «читать» лицо соперника? Дед. Без дедушкиных «премудростей» он был бы за карточным столом не затаившимся перед прыжком волком, а невинным ягненком, тратящим свое содержание в бесплодных попытках поймать удачу.
Лошади замедлились, карета подкатила к Ратленд-хаусу. Джон не стал ждать, когда перед ним распахнут дверь, вышел наружу, миновал дорожку с лужицами и пожухлыми сорняками в трещинах бордюров, огласил утро стуком дверного молотка.
* * *
20 февраля 1789 года
Ратленд-хаус, Найтсбридж, Лондон
Августе Маннерс, внучке второго герцога Ратленда и племяннице третьего, бывшей шестым ребенком лорда Уильяма Маннерса и дочери аптекаря Корбетты Смит, 21 ноября 1788 года исполнился пятьдесят один год. Семь из десяти ее братьев и сестер были женаты и замужем, за исключением Френсис, родившейся вслед за ней, в 1739 году, и Роберта, умершего молодым. Правда, старшая сестра Корбетта, главная бабкина наследница, тоже умерла, едва переступив тридцатилетний порог, но она успела женить на себе капитана Джорджа Лоусона Холла и познала прелести супружества. Жалела ли Августа, на своем пятом десятке лет, что не познала эти прелести? В прошлом, перед рождением Джона, она очень хотела их познать, но это было недостижимо. Джон родился жарким летом, в тысяча семьсот шестьдесят пятом, и с тех пор, имея на руках незаконнорожденного сына, она и думать забыла о браке. А были ли шансы до этого? Да, были, но зачем связывать себя узами брака с кем попало, при том, что ты обеспечена отцом и окружена большой родней? Посему, тогда, в двадцать семь, несмотря на свою красоту и успех в обществе, Августа числилась старой девой, «лежала на полке» и наслаждалась свободой, пока не влюбилась, не оступилась, не обожглась, и не родила.
Быть влюбленной и любить. Какая же разница между двумя этими понятиями! Влюбленность развеивается, как дымка, а любовь столь сильна и бездонна. Августа любила сына, отца, мать, брата, преподобного Томаса Маннерса, сестру Фанни и свою размеренную жизнь с ее простыми радостями. Так много любви, но большая часть этой любви принадлежит сыну. Она восхищалась и гордилась им, выставляя напоказ самую малость чувств, чтобы Джон не воспринимал ее любовь как должное и не взял над ней чрезмерную власть. Как написано в Евангелие о рабе, боявшемся своего господина? «Господин! Я знаю тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал». Отчасти так можно сказать о Джоне. Он не жесток, но порой «жнет где не сеял, и собирает, где не рассыпал». Было бы недальновидно вручить власть над собой умному, обаятельному, честолюбивому мужчине, даже при том, что этот мужчина – твое дитя.
Августа всегда ощущала, что Джон скоро войдет в дверь, что он близко. Вот и сейчас, получив от сына весточку, что ее чадо пожалует в Ратленд-хаус двадцатого или двадцать первого февраля, она ощутила его присутствие в доме, взглянула на портрет своей плоти и крови над камином, поправила прическу перед зеркалом, запахнула пеньюар и приготовилась. Раздался стук в дверь, Августа молвила «входи», сын возник на пороге и распахнул ей объятия.
Августа Маннерс, внучка герцога Ратленда
Джон, сын Августы Маннерс, в детстве
Джон Маннерс был не только высоким и приятным юношей со смазливым лицом. Ум делал его лицо притягательным, а манера поведения, деликатная, ненавязчивая и чуть отстраненная, добавляла ему шарма. Он не обольщался женоподобием, как французские мускадины, «les jeunes gens», помешанная на собственной внешности молодежь, не уподоблялся английским франтам, джентльменам-денди, которых высмеивали в сборнике детских песенок Томми Тамба, и дразнили на улицах «Nauty Pauty, Jacky-dandy, stole a piece of sugar сandy». (Нати-Пати, Джеки-дэнди, стащил кусочек сахарной конфеты). Не был Джон Маннерс и «коринфянином», одержимым физическим совершенством, боксом, ставками и пари. Он одевался модно, но не вычурно, не участвовал в нелепых состязаниях и пари, в карты играл осторожно и на трезвую голову, не напивался, не капризничал, не чудил, имел в меру развитую, стройную фигуру, не атлетическую, но и не тощую. Было у него свойство, необычное и ценное. Джон мог подстроиться по кого угодно, к любой личности и кругу людей, беседовать на самые разные темы, внимательно слушать и везде быть «своим».
- Мама, обними мня, я был хорошим мальчиком, - Джон стиснул свою «старушку» в объятиях, иронизируя над тем, как она его поощряла и хвалила в детстве.
- Неужели? – Августа поцеловала его в щеку, не знавшую румян, погладила густые темные волосы, которые сын никогда не прятал под напудренным париком, и даже не завязывал в хвост, а аккуратно стриг, вдохнула свежий eau de Cologne, парижский аромат Houbigant, оценила строгий черный фрак своего ребенка. – Что за мрачная одежда? Ты в трауре, или это новое веяние моды?
- Мода, - ответил Джон. – Но кое-кто скончался. Наша родня, твой кузен, отец Генри, Харпур-старший.
- Боже! Упокой Господь его душу, - вздохнула мать. – Он так тяжко болел. Если бы тетя Кэролайн дожила до его болезни, она бы повредилась разумом от мучений сына.
- Да, несомненно, - Маннерс подвел матушку к креслу и заботливо в него усадил. – Ты завтракала? Твой аппетит в порядке? Я оставлял тебя менее худой.
- С моим аппетитом все хорошо, - Августа улыбнулась. – Я не из тех дам, которые после сорока находят удовольствие в одной еде и почти не двигаются. Чревоугодие – грех, как и лень. И не думай, что я больна или истощена меланхолией. Старость проникает в тело волнами. Есть волны, что полнят, а есть другие, те, что сушат.
- Дедушкина наука, - Джон сел на пол у кресла матери и смиренно положил голову ей на колени.
- Именно, - согласилась женщина. – Как мне представляется, не бесполезная наука.
- Верно, - сын устало зевнул. – Меня посещают замыслы, мама. Почему бы мне не жениться на деньгах, выбрав в жены богатую и рассудительную девушку, с которой не скучно говорить и делиться впечатлениями от нашей суетной жизни?
- Существует такая девушка? – спросила Августа. – Она красивая? Или заурядная? Или страшная, как пугало, но начитанная и бойкая на язык? Тебе ведь по нраву заурядные? Не яркие, как звезды, и не тусклые, как затертые медяки.
- Мой характер и симпатии для тебя – отверстая книга, - изрек Джон. – Избыточно красивое ослепляет, а некрасивое утомляет, его легко возненавидеть.
- Но невеста должна быть обязательно с деньгами? - мать перебирала темные пряди своего «мальчика». – Ты не бедняк. Деньги так важны?
- Удобны, - шепнул он и поцеловал пальцы матушки. – Деньги придадут моей супруге достоинство, уверенность в себе и невосприимчивость к моему брюзжанию и нападкам. Она всегда сможет срезать меня в споре, сурово воскликнув, «я принесла тебе богатство, червь!»
- Джон, ты неисправим, - засмеялась Августа. – Матушка Генри все мне о тебе порассказала в рождественском письме. Как ты битые полчаса стоял в галерее Калк-эбби у портрета дяди Генри, Чарльза Харпура и задумчиво поглаживал свой упрямый подбородок.
- Я бы не стоял у его портрета и не поглаживал подбородок, если бы ты назвала имя моего отца и дала мне возможность убедиться, что это не покойный Чарльз Харпур, твой поклонник и кузен, - промолвил сын с мнимой обидой.
- Имя твоего отца хранится здесь, - мать прикоснулась ладонью ко лбу, а затем к сердцу, - Но не тут. И я сойду в могилу, храня тайну его имени, как ты уже неоднократно слышал от меня, дорогой. Я же объясняла тебе, отчего держу это в тайне?
- Объясняла, - Джон пожал плечами. – Но мое любопытство не исчезнет и не иссякнет. Полагаю, есть три человека, каждый из которых мог быть моим отцом.
- Три? Не дюжина? – вздернула брови Августа. – И кто же эти трое, один из которых мой кузен, Чарльз Харпур, сраженный апоплексическим ударом в июле тысяча семьсот семидесятого года, в возрасте двадцати девяти лет, когда мне было тридцать два? Он был младше меня на три года. Тебя это не смущает?
- Не смущает, - покачал головой сын. - Он обворожил тебя, как утверждает матушка Генри. Она же это не выдумала! Чарльз Харпур, все-таки, был ее деверем и целовал землю, по которой ты ходила.
- И при этом не женился на мне? – хмыкнула женщина.
- Я полагаю, не он от тебя отказался, а ты от него, - пояснил свою теорию Джон.
- Отказалась, будучи беременной, чтобы родить незамужней? – ехидно произнесла мать, но сразу же добавила с тоской. – Чарльз Харпур! Он был чудо как красив! И боготворил меня! Я танцевала с ним сотню раз, не меньше. Мне передали, что его не стало, и я не поверила своим ушам. Но кто же второй претендент на роль моего возлюбленного и твоего батюшки?
- Мистер Ричард Кроушей, - сын смежил веки. – Сказочно богатый торговец железом и сталью, с состоянием в миллион фунтов и заказами от правительства. В твоем столе лежит связка его писем, мы владеем долями в делах Кроушея. Я навел справки, в 1763 году он женился, а значит через год не мог вступить в брак с тобой, и позднее заводил любовниц.
- В те времена, в начале шестидесятых годов, он не был богат и вхож в общество, - с ухмылкой возразила Августа. Ей доставляло удовольствие пробивать бреши в доводах сына, – К тому же, мы владеем долями в самых разных торговых делах. Например, в делах Джона Уилкинсона, еще одного торговца железом. В ящике стола лежат и его письма.
- Это третий претендент, - с неохотой признался Джон.
- Ты жалок, милый. Что за детский лепет? И это говорит «хороший мальчик», роющийся без разрешения в столе матери и ее переписке, в недостойных поисках улик и имени человека, который ни дня не посвятил своему сыну, не воспитывал и не пестовал его, ничем ради ребенка не жертвовал, - упрекнула «хорошего мальчика» мать.
- В том числе долями в своем деле? – не удержался от аргумента Джон.
- Какими долями? Кроушея? Или Уилкинсона? – Августа с притворной строгостью дернула Джона за вихор. – У меня что же, было два возлюбленных, торгующих железом, одаривших нас долями в их предприятиях, а у тебя два отца?
Чарльз Харпур, брат шестого баронета Харпура
- Да, звучит глупо, - застонал Маннерс. – Но ничего больше я не раскопал, а интуиция подсказывает мне, что истина где-то рядом. Помилосердствуй, мама, скажи имя.
- Я должна разозлиться? Отослать тебя, чтобы ты остыл и раскаялся в этой своей затее выяснить имя отца в ущерб любящей матери? – голос женщины дрогнул.
- Нет, упаси Бог, - он опять стал целовать ее пальцы. – Все, эта история закрыта, похоронена, отброшена, растоптана. Для меня важна моя мама и нет никого важнее.
- Так то, - она дотронулась губами до его виска. – Не возвратиться ли нам к твоей женитьбе на богатой? Кто она?
- Она – юная Метида, златокудрая богиня мудрости и образованности, для которой в мужчине главное не красота и не обаяние, а ум и понимание, - Джон приоткрыл один глаз, наблюдая за матерью.
- Поэтому, питая отвращение к красивым и обаятельным, она увлеклась тобой, обаятельным красавцем, а не каким-нибудь толстым книгочеем и мозгляком, - потрепала сына за щеку Августа. – Где ты отрыл это сокровище, богатое и образованное воплощение богини Метиды? Что это за девица?
- Дочь покойного торговца железом, стального короля и принца чугунных пушек, Энтони Бэкона. Мисс Элизабет Бэкон, - покраснел Маннерс. – Пока я наводил справки о Ричарде Кроушее и Джоне Уилкинсоне, мой друг Уоткин Винн, сквайр из Пенверна в Уэльсе, где печи по выплавке чугуна и стали на каждом шагу, указал мне на девушку, которая вместе с братьями унаследовала состояние своего отца, Энтони Бэкона. Меня ей представили, мы познакомились поближе и не однажды встречались на ассамблеях. Мисс Бэкон удивительно образована, идеально воспитана, она само спокойствие и добродетель.
Выплавка и ковка стали в 18 веке
- Но что-то не так, - мать перстом разгладила морщинку над переносицей Джона. – Что?
- Сына Энтони Бэкона от законного брака смерть настигла в младенчестве, - пробормотал Маннерс. – Его выжившие сыновья и дочь - незаконнорожденные, от связи с некой Мэри Бушби, которой Бэкон завещал семьсот фунтов в год. Четыре сына и дочь этой мисс Бушби получили остальные деньги Бэкона. Целую гору денег.
- Происхождение дочери Бэкона отличается от твоего тем, что ты правнук герцога и внук лорда, а твою юную Метиду зачали торговец железом и мисс Бушби, кем бы они ни была, - заметила мать. – И что с того? Не огорчайся, но во всем ином вы с ней равны. И что ты решил? Решил, что она тебе не пара и много ниже тебя?
- Не в этом суть, - поджал губы Джон. – Просто, было бы лучше, если бы моя будущая жена имела безупречную родословную, раз уж моя не безупречна. Но я не ропщу и не намерен прекращать отношения с мисс Элизабет Бэкон.
- И славно, - кивнула Августа. – Меня же заботит одно. Не похитит ли эта премудрая Метида все внимание моего сына, не разлучит ли нас, не встанет ли между нами преградой.
- Это никому не под силу, - оба глаза Маннерса широко раскрылись. – Никому и никогда.
- Тогда я напишу приглашение на чай в Ратленд-хаус для мисс Бэкон, - усмехнулась мать. – Завтра же.
* * *
23 февраля 1789 года
Дом на Гилтспур-стрит, Лондон, Англия
Слабость. Такая частая и такая изнурительная слабость. Настолько сильная, что иногда трудно разлепить веки и управлять своим голосом. А она так любила говорить, блистать знаниями, а не только читать и думать. Из-за проклятой слабости мать как-то даже пригласила к ней доктора, но ученый муж не обнаружил в ней болезней, развел руками, взял плату и удалился.
Мисс Элизабет Бэкон, носящая фамилию отца без веских на то оснований, ибо была рождена вне брака, готовилась посетить Ратленд-хаус и выпить чаю с женщиной, герцогской внучкой, которую надеялась вскоре назвать свекровью, в то время как избранник Лиззи, кузен пятого герцога Ратленда, намеревался сопровождать ее к матери. Он ожидал девушку в гостиной.
Мисс Элизабет Бэкон, дочь Мэри Бушби и стального магната Энтони Бэкона
Элизабет смотрелась в зеркало и видела в нем самую непритязательную внешность, обыкновенное лицо и светлые волосы. «Почему я?» гадала она о причинах того, что заставило Джона Маннерса сделать ее предметом своих ухаживаний. «Мое приданое? В обществе достаточно девушек с огромным приданым, но он за ними не ухаживает». Подруга предположила, что блистательный родственник герцога Ратленда ищет возможность завязать через нее знакомство с Ричардом Кроушеем, Джоном Уилкинсоном и Джеймсом Кокшаттом, дабы войти в их дела на заводе в Сайфартфе в Мертир-Тидвиле на юге Уэльса и на других заводах. Якобы, он расспрашивал о Кроушее и Уилкинсоне, в прошлом работавших с отцом, у Уоткина Винна, хитрого валлийца. «Кэтрин никакая мне не подруга, она вся кипит от зависти. Еще бы, мой поклонник – подлинный джентльмен, а ее поклонник – сын дельца из Сити».
Без сомнения, Элизабет не считала себя дурнушкой, докучной выскочкой или безмозглой болтушкой. Ее мать в молодости была красавицей, и в чем-то Лиззи пошла в матушку. Ей наняли гувернантку, служившую в графском доме, шили одежду у известной модистки, отец надежно обеспечил дочь, выделил часть наследства, записал на ее имя дом в Лондоне, назначил ежегодный доход. Но все же Элизабет не питала иллюзий, каковы шансы у незаконнорожденной дочери торговца породниться с герцогом Ратлендом.
Батюшка Элизабет, Энтони Бэкон, был эдаким Гефестом, богом чугуна и стали в пантеоне божеств промышленного могущества Британии. Он родился в январе 1716 года и умер в январе 1786 года, не дотянув три дня до семидесятилетнего юбилея. Малая родина отца, прибрежный поселок Сен-Бис, находился недалеко от Уайтхейвена в Камбрии. Дед Лиззи, Уильям Бэкон, служил капитаном корабля, перевозившего уголь из этого порта в Ирландию. Когда дедушка скончался, папа перебрался в Америку к бабушкиным братьям, торговцам табаком Томасу и Энтони Ричардсонам. Там он, в пятнадцать лет, открыл магазин около Чесапика, на реке Чоптанк, и был посредником в продаже табака. В 1745 году имя Энтони Бэкона стало известным в Лондоне, он использовал свои обширные связи в Англии, Ирландии и Америке для расширения торговли. Сам главнокомандующий континентальной армией, Джордж Вашингтон, сражавшийся против английской короны, покупал табак у Энтони Бэкона и был его партнером в мелиорации земель. К отцу стекались государственные контракты, подряды, заказы, его влияние и богатство росло, как на дрожжах. В 1765 году он арендовал четыре тысячи акров земли за сто фунтов в год в долине Мертир в Уэльсе и на этом месте создал огромный завод по выплавке чугуна, Сайфартфу. Его соратник, Уильям Браунригг, доктор из Уайтхейвена, отличался прозорливостью и неутомимостью. В Уэльсе, помимо железной руды, водились уголь и известняк, и все это доставлялось по воде, и вода же двигала меха печей. Чарльз Вуд, женатый на сестре Браунригга, спроектировал и построил для отца и его партнера гигантскую доменную печь, а также плотину на реке Тафф. Он же вырыл канал для водяного колеса и проложил дорогу до причала, с которого чугун отгружали в Кардифф. Бэкон и Браунригг отливали пушки для флота, снабжали рынки, кузницы и мастерские товаром, извлекали прибыль из всего, проворачивали сделки, скупали Уэльс на корню. В 1777 году Уильям Браунригг покинул партнерство по старости, и батюшка привлек к делу Ричарда Кроушея, торговавшего русским и шведским железом в Лондоне. Отец грезил тем, что приберет к рукам всю военную промышленность Британии, наладив отливку более точных, чем у конкурентов, пушек. Для этого Джон Уилкинсон, еще один папин друг, по просьбе батюшки, придумал способ отливки цельных пушек без жерла и их растачивания с помощью вращения ствола вдоль закрепленного резца. Это был прорыв, увеличивший точность стрельбы из орудий, который обогатил Энтони Бэкона. Производство пушек с расточенным стволом шло с 1774 года в Сайфартфе вплоть до смерти отца три года назад. Когда он умер, братья Элизабет, Энтони, Том и Уильям сделались владельцами заводов, шахт, каналов и обширной сети дорог, а Лиззи вожделенной добычей охотников за приданым, разных напыщенных болванов, которые осаждали ее на ассамблеях до тех пор, пока она не познакомилась с Джоном Маннерсом.
- Все благополучно, мисс? – нахмурилась за спиной Элизабет горничная. – Вы что-то бледны и приуныли. Опять ваша слабость?
- Самую малость, - откликнулась Лиззи, поднялась со стула и направилась в гостиную.
Джон Маннерс встал из кресла при ее появлении. Он был одет с иголочки, не к чему придраться, и выглядел изумительно. Его черный фрак с узкими фалдами представлял собой последний писк моды, бежевый жилет не бросался в глаза аляповатыми узорами или безвкусной вышивкой, шелковые бриджи в тон фраку были застегнуты ниже колен на крошечные пуговки. Белый галстук из тонкого муслина Джон завязал простым, некричащим узлом, волосы уложил красиво и модно. Никаких париков с пудрой, хвостов на затылке и завитых локонов у висков. И хотя плечи мистера Маннерса не были плечами Геркулеса или Ареса, он воздержался от подкладок в фраке для придания своей фигуре обманчивой внушительности. Мода без излишеств, сдержанность в одежде и естественность в облике очень импонировали Элизабет.
Джон Маннерс, сын Августы Маннерс, внук лорда Уильма Маннерса
- Мисс Бэкон, ваше платье так удачно подобрано под цвет глаз, - Джон поцеловал ее руку. – Вы – предвестница весны и чистого голубого неба.
- Мистер Маннерс, - она довольно улыбнулась. – Вы – льстец, но льстите так, что язык не поворачивается ругать вас за это. Мы же обещали быть друг с другом честными.
- Я честен, - уголки губ Джона лукаво дрогнули. – Голубые глаза, голубое платье, голубое небо. В моих словах нет лести.
- Как скажете, - она дала знак горничной приготовить накидку и капор. – Вам есть, что мне сообщить перед визитом, Джон?
- Ничего нового, но повторю старое, - молодой человек бросил короткий взор на лицо Элизабет. – Я смею надеяться, что наша дружба превратится в чувственную дружбу, а та, в свою очередь, в нечто наполненное счастьем. Мама спрашивала о вас, и я говорил с ней из этих соображений. Она понимающая и терпимая, не у каждого есть такая мать. Терпимая, конечно же, к ошибкам моей юности. Все мои планы относительно нашей с вами дружбы она одобрила.
- Даже не видев меня? – Лиззи залилась предательским румянцем.
- Она доверяет моим суждениям и мнениям, - разъяснил Джон. – Не думаю, что ее мнение о вас после очного знакомства будет иным. Но в Ратленд-хаусе не позволяйте маме совершенно завладеть беседой, пусть вы и гость. Покажите характер, как это бывает, когда мы с вами о чем-либо мягко спорим. Мама уважает характер и ум.
- Я постараюсь ее не разочаровать, - пообещала девушка. – Да, какова ваша оценка тех венецианских толкований Вергилия изданных по заказу де Джунты, которые вы прочли?
- Это замечательное издание, кажется, тысяча пятьсот двадцать второго года, - ответил Маннерс. – Около двух сотен отменных гравюр. Но чужие толкования подчас выхолащивают саму суть произведения. Как будто мы неразумные дети и нам надо растолковывать очевидное. Я прочел, был впечатлен гравюрами, но не текстом.
- Такой оценки я и ждала от вас, - закивала Элизабет. – Потом обсудим это подробнее.
- Как угодно, - Джон наблюдал за компаньонкой и горничной у окна гостиной, обменивающимися красноречивыми взглядами. – Я отдал книгу дворецкому и намеревался поблагодарить вас за нее при случае. Нам пора, если мы не хотим опоздать.
Bernard:
» Часть 1 Глава 3
Глава 3
«Валлийская песня»
Три месяца спустя, 13 мая 1789 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Утро помощницы экономки в Калк-эбби наступало в пять часов, поэтому Гвен ложилась спать за два часа до полуночи, поручив следить за порядком старшей горничной, которую будили в шесть или семь часов, в зависимости от дня недели. Тетя Мэри проверяла работу прислуги в полдень, а до этой проверки совещалась с хозяйкой, вдовой шестого баронета и матерью седьмого, леди Френсис Харпур. Никто не требовал от старой экономки серьезных усилий или беготни. Все женщины, трудящиеся в Калке, подчинялись помощнице миссис Гриффид, ее племяннице, Гвенллиан Анвил, а все мужчины дворецкому, Томасу Грайму.
Гвен руководила подчиненными без суеты и излишней строгости, но и без поблажек. Начинали с первого этажа. Раздвигали гардины, сворачивали ковры, расстилали полотно перед каминами, выгребали золу, мыли очаги с мылом и песком, чистили облицовку, применяли, при надобности, свинцовые белила. Таскали уголь, разводили огонь. Затем выносили ковры, нуждающиеся в чистке и использовали мокрые щетки, но так, чтобы не вымочить ковры напрочь. Повариха и ее свита отчитывались перед миссис Анвил о подготовке к завтраку господ, горничные помогали судомойкам мыть котлы, наполняли их водой. Из гостиной, салона, библиотеки убирали то, что вечером забыли или оставили хозяева, или гости, смахивали паутину из углов, вытирали пыль, подметали лестницы и весь первый этаж. Далее перемещались на второй этаж, тихо заходили в спальни, выливали ночные вазы, разжигали камины в тех комнатах, где было холодно, и немного проветривали в тех, где было душно или стоял спертый воздух, телесные запахи.
Английские горничные
Гвен никогда не отлынивала от участия в настоящей работе. Горничные уважали ее за это, и мелодичное валлийское «девушки, ускоримся» из уст молодой и энергичной миссис Анвил, вызывало у них улыбку, а не раздражение. Тяжелый и дешевый труд, скажите вы, но в сельской местности иначе не бывает. Либо такой труд, сытная пища и скромное жалованье, либо никакой, голод и безденежье. Работа в поле, садах, огородах, на фермах, не легче, да никто тебе ее и не даст. Помыкаешься-помыкаешься, и угодишь в работный дом.
К полудню Гвен валилась с ног от усталости, но полдень был периодом затишья, которое для прислуги, однако, не означало отдых. Горничные садились штопать и подшивать белье, покрывала, одежду, а до этого наводили порядок в гардеробных, встряхивали простыни, одеяла и подушки, застилали постели. После первоочередных дел завтракали, обмениваясь новостями, сплетнями и шутками. Дворецкий Том Грайм при этом всенепременно обращался к «этой девочке», миссис Анвил предельно вежливо и заступался перед ней за лакеев и камердинера, которых она любила ласково отчихвостить, а то и выбранить. В сущности, в Калке было две семьи. Господская, Харпуров, и прислуживающая ей, разношерстная, но дружная и веселая.
Калк-эбби в 21 веке
Поместье Калк-эбби, названное так в память о монастыре Сен-Джайлс, некогда существовавшем неподалеку в Рептоне шестьсот лет назад, в результате упразднения монастырей при короле Генрихе VIII сменило множество владельцев, но с 1622 года в нем твердо обосновался род Харпуров. Первый баронет, потомок предприимчивого юриста из Вестминстера, купил имение у сына опального Роберта Бейнбриджа за пять тысяч триста пятьдесят фунтов, и к 1789 году оно давало Харпурам, вместе с другими их землями и ценными бумагами, десять тысяч фунтов годового дохода. Особняк эпохи Тюдоров был изменен до неузнаваемости четвертым баронетом в начале этого века, хотя в нем, при желании, можно было разглядеть кое-какие старые части. Ныне здание представляло собой незамысловатый трехэтажный прямоугольный серый блок с такими же крыльями, низкой крышей и примитивным крыльцом.
Оранжерея Калк-эбби
Рядом с домом располагалась оранжерея, конюшни с каретным сараем, ухоженные сады и рощи, ледяной погреб и подземный ход, предназначенный для слуг и садовников, дабы они перемещались по поместью и парку как муравьи, незаметно для хозяев и гостей, созерцающих английскую сельскую идиллию из окон дома.
Конюшня Калк-эбби
Колонка для набора воды в Калке
Подземный ход для садовников и слуг в Калк-эбби
Гвен вела записи о расходах на всю эту роскошь со стороны женской части прислуги и ужасалась сумме ежемесячных трат. Баронеты Харпуры, привыкшие, чтобы их быт не уступал герцогам или графам, и не омрачался никакими заботами, нанимали прорву слуг. Они кормили и одевали эту прорву, платили им жалованье, сжигали горы угля, приобретали десятками стоунов белье, мыло, посуду, держали в больших количествах скотину и птицу, устраивали рыбные пруды и промыслы для своих нужд.
Это было государство в государстве, при том, что глава «государства» Калк, сэр Генри Харпур, хрупкий и невысокий молчун, бродил по дому как тень и застенчиво смущался, если натыкался на горничных. Он мог потребовать Гвен пред свои очи, загрузить работой, выказать недовольство, но не делал этого и писал дворецкому, экономке и помощнице экономки письма. Письма! Боже мой! Получая эти письма от хозяина, сидящего в соседней комнате или библиотеке, Гвенллиан смущалась не меньше баронета, разворачивала конверты в одиночестве, трясущимися руками, словно в них было написано уведомление об увольнении или что-то неприличное, и чертыхалась в душе, прочтя, что сэру Генри необходима свежая сорочка, заточенное перо, или перевесить драпировку в спальне. А уж его спальня! Он выискивал по округе редких насекомых, притаскивал их к себе в комнату в сачках, препарировал, насаживал на булавки в ящички и делал это на полированном, инкрустированном слоновой костью столе. И никто не смел попросить его пощадить дорогой стол и заниматься этим где-то еще! Как то, узрев исцарапанную полировку столешницы, Гвен рискнула отвлечь Харпура от прикалывания жука к пергаментной ленте, и робко промямлила, «сэр, вы не могли бы накрыть стол?» Баронет при этом выпучил глаза и забормотал, что будет ужинать не здесь, а в столовой, и что на стол накроют слуги. Он, дескать, не силен в сервировке. Гвенллиан пришлось разъяснять ему, как ребенку, о чем она толкует. Еще хозяину ничего не стоило писать чернилами этикетки на кровати, поверх покрывала стоимостью несколько гиней, перепачкать ковер глиной и известью из карьера, свалить на подоконник грязные ископаемые ракушки, которые, как он заявлял, жили до Адама и Евы. Иными словами, по мнению Гвенллиан, сэр Генри маялся от безделья, но то, как он тайком смотрит на ее грудь и тело ниже спины в спальне, когда она на рассвете наливает ему воду для умывания, наводило на мысли, что баронет такой же мужчина, как лакеи, нескромно глазеющие на нее или распускающие руки потому, что она вдова. Мужчина, интересующийся женщинами, при всех его странностях. Беда сэра Генри была в том, что из-за замкнутости и робости, он до сих пор не женился, и по этой же причине не приставал к служанкам.
Коллекция раковин, минералов и ископаемых в Калк-эбби
Странности Генри Харпура, тем не менее, нельзя было отрицать. Раскладывая вещи баронета, Гвен изучала его рисунки и наброски. На них были изображены такие кошмарные звери, что даже валлийские сказки и легенды не могли похвастаться подобными чудищами. А еще он имел обыкновение вдруг написать на листе или рисунке, «Генри Х. – дурак», что немного пугало и намекало на самоуничижение, а то и сумасшествие.
День 13 мая 1789 года был двадцать шестым днем рождения хозяина и в Калк-эбби ожидался шумный праздник, невзирая на то, что со смерти отца Генри Харпура, шестого баронета, минуло всего три месяца. В имение съехались родственники и гости Харпуров: Гревиллы, Черчилли, Маннерсы, а также их камердинеры, камеристки, компаньонки и кучера. Приятель по колледжу сэра Генри, кузен герцога Ратленда, привез с собой двух друзей, валлийцев, и Гвенллиан недоумевала, как они могли учиться в Оксфорде с владельцем Калка. Мистер Винн, сквайр из Пенверна, был для этого чересчур стар, а мистер Мостин, наследник баронета Мостина из Мостин-холла, слишком молод. Помимо них в доме гостили лорд Кавендиш, брат герцога Девонширского, с женой, некая мисс Бэкон, невеста кого-то из Маннерсов, и художница, собирающаяся запечатлеть баронета Харпура в живописи. Обязанности прислуги из-за этого кратно возросли.
В восьмом часу, когда горничные перебрались с первого этажа на второй, Гвен поставила ведро у спальни хозяина, аккуратно, чтобы не скрипеть дверью, вошла в его покои и наполнила чаши для умывания и бритья горячей водой. В комнате было тепло, но не жарко, и она хотела опорожнить ночную вазу, как вдруг заметила, что сэр Генри не спит и следит за ней немигающим взглядом.
- Доброе утро, - Гвенллиан сделала реверанс. - К вашим услугам, сэр.
- Доброе утро, миссис Анвил, - баронет покосился на окно. – Который час?
- Начало восьмого, - ответила она. – Простите, что разбудила.
- Я проснулся до вашего появления, - Харпур поморщился. – Вы не присядете, миссис Анвил?
- Присесть? – изумилась Гвен. – На стул?
- Нет, на мою кровать, - он несмело похлопал ладонью справа от себя. – Сюда.
- Если вам угодно, - Гвенллиан шагнула к кровати и с опаской села на самый край. Баронет, между тем, не сводил с нее напряженного, пытливого взора.
- Как вы держитесь, миссис Анвил? – внезапно спросил Генри.
- Держусь? – растерялась она.
- Я о вашем покойном муже и ребенке, - пробормотал хозяин. – Как вам удается так держаться? Это же была катастрофа.
- Да, катастрофа, сэр, - Гвен проглотила ком. – Но я не унываю.
- Правильно, - кивнул Харпур. – Нас не согнуть, миссис Анвил. Но вы никогда не улыбаетесь, что досадно. А может и нет. Печаль в вашем лице такая величественная. Извините, это дурость и чушь с моей стороны. И все потому, что мой друг женится. Я счастлив за него и расстроен одновременно. Что мне засим остается? Тоже жениться, как и он? Это нарушит мою жизнь. Женюсь, воспарю к небесам, а жена возьмет, и изменит, или сбежит от меня. Женщинам нравятся не такие мужчины, как я. Супружеская верность нынче не в чести. У вас в Уэльсе есть сказания о супружеской верности?
- Таких сказаний десятки, - губы Гвенллиан почти готовы были изогнуться в улыбке, но не изогнулись. – В них упоминаются дьявол, Y Gŵr Drwg, дева, Lludd Llaw Eraint, история Эйниона и Ангарад.
- Ангарад? – поморщился баронет. – Это поучительная история? Поведайте мне ее.
- Сэр, - Гвен покачала головой. – Горничные удивятся, куда я пропала.
- Пожалуйста, миссис Анвил, - настоял Генри. – Убедите меня, что женская верность – не пустой звук.
- Ладно, - Гвенллиан на миг задумалась. – Это история Эйниона, сына Гвалхмая, сына Мейлира из Тревейлира, того, что женился на Ангарад, дочери Эдниведа Вычана. Была у Эйниона любящая жена Ангарад и сын-младенец. Однажды Эйнион прогуливался по лесу Тревейлир и повстречал дивную девушку. Он улыбнулся ей, а она ему, и они сошлись для приветствия. Тут то Эйнион и увидел, что у девушки на ногах копыта, а не ступни. Это насторожило Эйниона и он хотел скрыться, но девушка воскликнула, что она – Дух леса, и что они теперь навеки связаны, поэтому Эйниону надлежит сопровождать ее по лесу. Эйнион попал под чары, он умолял отпустить его на час домой, и дух согласился, но стал бестелесным и последовал за ним в их с Ангарад жилище. Дома Эйнион в слезах попрощался с женой и сыном, расколол пополам золотое обручальное кольцо, одну половину спрятал у себя под веком, а вторую отдал Ангарад и велел ей ждать его. Годами Эйнион бродил по лесу с Духом, потерял счет дням и неделям. Ни непогода, ни зной не прерывали их странствия. Но однажды он наткнулся на всадника в белом одеянии на коне, и тот полюбопытствовал, зачем Эйнион ходит за духом. Бедняга объяснил, что не может не делать этого. Тогда всадник пообещал избавить его от чар, укутал своим плащом и усадил на коня позади себя. Но до того, как им умчаться, Эйнион попросил незнакомца, а им был сам святой Давид Валлийский, позволить ему еще раз взглянуть на Духа леса. И всадник показал ему истинный облик Духа – отвратительного гоблина с копытами. А что же Ангарад? Незадолго до этого к ней пожаловал богатый дворянин с сумой золота и поклялся, что приметил ее на рынке, полюбил, и намерен жениться на вдове. Ангарад с тяжелым сердцем уступила, ведь трудно растить ребенка одной, был назначен день свадьбы и приготовлен пир. Перед самым бракосочетанием дворянина и Ангарад, Эйнион пришел домой в лохмотьях, грязный, со всклоченной бородой, длинными волосами, и никто его не узнал. Родные же до ухода в церковь умоляли Ангарад сыграть на арфе ее покойного мужа, но арфа расстроилась и никому не под силу было ее настроить. Тогда безмолвный нищий старик, получивший тарелку супа в кухне, которому Дух леса связал язык, вызвался настроить арфу. Дело в том, что злой гоблин украл речь Эйниона, но забыл украсть его пение. Эйнион же вмиг преуспел, настроил арфу, заиграл любимую мелодию Ангарад, и спел о том, что он несчастный муж, Эйнион, чистое сердце, угодивший в ловушку Духа леса и разлученный с любимой. «Где ты был?» закричала Ангарад. «Во всех мрачных чащобах, в Монметском лесу, Кенте, в Мейлоре Горвенидде и долине Гвина», пел Эйнион. Но минуло три года и Ангарад не верила. Тогда Эйнион возвысил свой голос о том, что пусть у него космы до пояса, борода и усы, а одежда вся износилась, он любит свою Ангарад и не согрешил с мнимой девушкой, духом леса. И вынул из-под века половину обручального кольца, знак любви к Ангарад. В ту же минуту коварный жених, богатый дворянин, превратился в злого уродливого гоблина, и исчез, рассеялся, а с ним рассеялись гости и подарки, и стол с угощениями. Все это было колдовством гоблина, Эйнион же воссоединился с Ангарад и сыном, и уже не посещал лес.
Эйнион и Дух леса
- Забавная история, - произнес Харпур, когда Гвен умолкла. – Но я не прекрасный герой Эйнион, да и верность Ангарад не без изъяна, не так ли?
- Да, правда, - призналась Гвенллиан. – Но это не означает, что у вашей избранницы будут изъяны. Можно мне уйти, сэр?
- Погодите, миссис Анвил, - баронет вздохнул. – У меня в гостях четверо юных девушек, благородных и незамужних, вы их давеча лицезрели. Как считаете, я интересен хоть одной из них? Исключая мисс Бэкон, невесту моего друга, разумеется.
- Не мне об этом судить, сэр, - уклонилась от ответа Гвен. – Вашей матери виднее.
- А мистер Винн и мистер Мостин, ваши земляки, что о них скажете? – не отступался Генри.
- Приятные господа, - она обратила внимание на то, что он опять глядит на ее грудь. – Но я с ними не говорила.
- Я вас действительно отвлекаю, миссис Анвил, - Харпур пошевелился под одеялом. –Это бессовестно. Что на меня нашло, ей Богу? Идите, не смею вам мешать. Спасибо за чудесную историю.
- Прошу прощения, сэр, - Гвенллиан быстро встала и выскользнула за дверь с ночной вазой и пустым кувшином в руках.
* * *
13 мая 1789 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
«Тридцати три года. Возраст Христа, возраст свершений. И чего же я достиг? Чужой дом, владелец которого мне едва знаком. Чужая кровать. Ем, что подадут, пью, что нальют. Камердинер, устав таскаться за мной по городам и поместьям без жалованья, улизнул под покровом ночи. При себе девять фунтов, пять шиллингов и ворох якобы ценных бумаг, годных разве что для растопки камина, которые я силюсь продать хоть кому-нибудь. Тоска».
Сквайр Уоткин Винн из Пенверна в Уэльсе стремился преуспеть на поприще махинаций и нажить состояние любым путем, который не грозил тому, кто по нему идет, виселицей. Он неоднократно наблюдал, как вешают разный сброд, и вкусив сполна этих зрелищ, не торопился познакомиться с петлей. Однако, испытывая не то чтобы нужду, но определенно нехватку денег, Уоткин мог запросто загреметь в долговую тюрьму и игнорировать это было бы нелепо. Джентльмену зазорно работать, и даже делая вложения, следовало сторониться торговли. По этой причине Винн раньше брезговал чем-то одиозным, но с годами усвоил, что пренебрегать нельзя ничем, если не желаешь подохнуть с голоду.
Поместье сквайра, Старый Пенверн-холл в Гвинеде, приносило весьма скромный доход, а приданое жены, Энн Мэри Мостин, женщины докучной и пустоголовой, поразительно быстро истратилось в карточной игре и других «предприятиях», в которых Уоткин надеялся разбогатеть. Листая счетные книги предков, Винн не мог уразуметь, как они сводили концы с концами, не прибегая к махинациям, которыми он грезил.
Его дом в Пенверне был построен в 1476 году Давидом ап Иеваном, потомком Осберна Вуидделя. Этот пращур Уоткина служил констеблем замка Харлех во время войн Алой и Белой розы, оберегая свой край от Ланкастеров. Семья сменила фамилию на Льюис, а затем на Винн, породнившись с Виннами из Гвидира, обложила деревянный дом камнем и не бедствовала до отца Уоткина, Оуэна. Тот жил на широкую ногу, так как в 1752 году, в Ливерпуле, удачно женился на дочери работорговца, Элинор Сил, и вообразил, что схватил Бога за бороду. Супруга родила ему четырех детей, трех мальчиков и девочку. Уоткин был старшим сыном и потерял мать в шесть лет, после чего отец снова женился, на Сьюзен Ллойд, но не так выгодно, как в первом браке, и продолжил расточать семейные деньги. В итоге, околев в 1780 году, батюшка оставил наследникам обременительные долги, и двадцатипятилетний Уоткин с братьями, двадцатитрехлетним Оуэном и двадцатилетним Морисом, почувствовал себя младенцем, отрезанным от материнской пуповины. Но, в отличие от младенцев, никто не торопился к нему на помощь с материнской грудью, полной молока, и теплыми объятиями.
Старый Пенверн-холл в Гвинеде, Уэльс, 20 век
В 1782 году Уоткин женился, дабы не протянуть ноги. Но он не озаботился скрупулезным чтением брачного договора, был обведен вокруг пальца родней невесты, Мостинами, и нашел в супруге столько взбалмошности и стервозности, сколько не могло существовать во всех женщинах Британии вместе взятых. Вдобавок к этому, Энн Мэри была неспособна зачать дитя целых шесть лет и Уоткин «поставил на ней крест», назначив наследником брата Оуэна. Если бы не Мостины, у которых Уоткин жил и кормился, и которых время от времени «доил», жену можно было бы назвать чертовски бесполезным приобретением. С минувшего лета Винн обхаживал молодого Томаса Мостина, сына богатого баронета Роджера Мостина, скупого пердуна, но не слишком в этом продвинулся. Папаша Тома никак не раскошеливался и отказывался «ловко удвоить деньги». Посему Уоткин держал в уме запасного толстосума, нового друга, кузена герцога Ратленда, мистера Джона Маннерса, который зачем-то пытался проникнуть в круг дольщиков и управляющих сталелитейных заводов Уэльса. Маннерс, породистый и ладный, обладал тем, чего у Уоткина не было, то есть красотой, тактичностью и куртуазностью, а также семейными связями. У него все получалось играючи, и он мог, по замыслу Уоткина, женившись на дочери покойного «железного» короля Энтони Бэкона, ввести Винна в те сферы, где деньги текли рекой, а состояния измерялись сотнями тысяч фунтов. Только вот у сквайра было подозрение, что Джон Маннерс видит его насквозь и ему этого умника не облапошить. Торговцы чугуном, Ричард Кроушей и Джеймс Кокшатт, опекающие Элизабет Бэкон, были в восторге от ее жениха. Маннерс вращался в высшем обществе, был вхож в дома титулованной знати, министров, генералов и адмиралов. С помощью этого холеного щеголя они могли сойтись с влиятельными людьми, аристократами, действовать с размахом, добыть новые контракты на пушки и литье. Кроушей, Кокшатт, Уилкинсон давно искали кого-то вроде Маннерса, умеющего похлопотать, подергать за нужные ниточки, пошептаться с благородными господами на их языке. Уоткин чаял что-то с этого урвать, но ни Маннерс, ни Кроушей, ни Кокшатт не выглядели наивными дурачками или легкой добычей. При всей своей любезности, Маннерс был упрям как мул, и мигом утрачивал эту любезность, когда чувствовал, что его морочат или надувают. И не ссужал Винну в долг ни фартинга. Оставалось уповать даже не на надежду, а на что-то еще более непрочное, или присмотреться к Генри Харпуру, тихоне и чудаку с десятью тысячами годового дохода. Баронет не разорится, купив «ценных бумаг» и паев «прибыльных» каналов и рудников на пять или шесть тысяч фунтов. Даже две тысячи были бы для Винна манной небесной. Что ж, главное не переборщить с лестью, не завираться, быть убедительным и найти союзников в Калк-эбби.
Сквайр Уоткин Винн из Пенверна
Накануне, распаковывая вещи, Уоткин побеседовал с землячкой, местной экономкой, старухой-валлийкой. Эта неповоротливая старая колода, Мэри Гриффид, была сестрой викария из Миддфея в Кармартеншире и готовилась передать хозяйство овдовевшей племяннице. Что примечательно, Винн пару-тройку лет назад был проездом в Миддфей на Пасху и запомнил викария Гриффида и его дочь, помолвленную со священником из Хенрида, деревушки в тридцати милях от Пенверна. Вчера он столкнулся с племянницей экономки на лестнице и во дворе, но она его не узнала. Уоткин же ее узнал и догадался, что это за семья и какое у этой семьи происхождение. Гриффиды, прямые потомки королей Гвинеда. Насколько же низко они пали, прислуживают англичанам. Было бы грех не воспользоваться открывшимся знанием и заручиться помощью тех, кто способен рекомендовать его хозяину и хозяйке имения как честного малого. Но как? Дочь викария из Миддфея неулыбчива и сурова, а Винну, как назло, лезли в голову разные шалости и несуразности. Придется как-то расположить к себе вдову и привлечь к своей персоне внимание баронета Харпура, импровизировать, сочинять на ходу, при его то ущербной галантности и досадной неуклюжести.
День обещал быть солнечным. Уоткин, кряхтя, вылез из кровати, босиком доковылял до окна и уставился на парк, в котором, как трудолюбивые муравьи, сновали садовники со складными лесенками, огромными ножницами и тачками. У Харпуров их, наверное, дюжина. Вот у кого денег куры не клюют. Каково это, горбатиться в чужом поместье за двадцать фунтов в год, пищу и жалкий кров? Ужасная доля. Но каждому свое.
Гостевая комната Винна в Калке была удобнее и просторнее его покоев в Пенверне и их с женой спальни в Ллевесог-Лодж, имении Мостинов. Уоткин без спешки умылся, оделся, нацепил на голову парик и поплелся завтракать. Дармовое вино, которое он за ужином алчно глотал бокал за бокалом, мстило ему за жадность тошнотой, головной болью и слабостью. В тридцать три года пора отучить себя накидываться на бесплатную выпивку. По дороге в столовую Винн решил, что кружка эля и мятная настойка ему не повредят и зашагал к кухне. Прежде чем свернуть за угол и показаться на пороге, он привычно замер и прислушался. Держать ушки на макушке, подслушивать, было его излюбленным занятием.
- Гвен, какие торты заказала миледи? – резкий гортанный йоркширский говор кухарки гремел в кухне, как иерихонская труба.
- Большой рисовый и два лимонных, - голос вдовы звучал спокойно и деловито.
- И что за рецепт рисового торта? Я не пекла рисовый торт Бог весть сколько лет! – возмутилась повариха.
- Я тебе скажу этот рецепт, а потом запишу, - валлийка чем-то звенела. – Бери тридцать яиц, половину белков взбивай венчиком, а желтки отдельно от белков полчаса. Добавь к желткам двадцать унций сахара и снова взбей. Смешай желтки с фунтом рисовой муки, чашкой апельсиновой воды, третью стакана бренди и натертой на терке цедрой четырех лимонов. Когда смешаешь, влей белки, еще четверть часа взбивай, положи в форму для запекания и ставь в духовку на тридцать минут.
- И кто это выдумал? – недовольно сопела кухарка. – Чей это рецепт?
- Элизабет Раффальд, - ответ вдовы тонул в шипении масла. – В «Опытной английской экономке» шестьдесят девятого года.
- Элизабет Раффальд! – с презрением фыркнула повариха. – Она, небось, выведывает эти рецепты у пьяных трактирщиц в порту.
- В порту? Торт? С лимонами? – съязвила Гвенллиан Анвил.
- Хорошо, не в порту, но у каких-нибудь криворуких недотеп. Запиши рецепт и не жалуйся, если получится плохо, - сдалась кухарка. – А что с филе? Какое филе просила леди Френсис?
- Не то, что было на Рождество, - валлийка зашуршала бумагами. – Этот способ. Вырежи кости из четырех бедер, накроши в миски столько же пенсовых буханок, возьми четыре фунта жирного бекона, тимьян, петрушку, шесть веточек майорана, соленые анчоусы, мускатный орех, перец и соль в тех мерах, что справа указаны. Обваляй мясо в пяти яйцах со сливками, режь филе порциями толщиной в дюйм, прокладывай порции фаршем с вареным шпинатом, сухарями и рубленными устрицами…
- Эй! Не тараторь! – закричала повариха. – Думаешь, я запомню все это? Сядешь тут и будешь читать строчку за строчкой, пока я делаю.
- Сюда придет тетя Мэри, она и прочтет, - вдова ничуть не смутилась. – Не сердись, у меня забот – до ночи не разгрести.
Камин в комнате старших слуг в Калк-эбби
Кладовая Калк-эбби
Уоткин, утомившись слушать секреты Элизабет Раффальд, кем бы она ни была, появился из-за угла и распахнул наполовину открытую дверь кухни. Женщины, поклонившись, воззрились на него с изумлением, и он усмехнулся. – Милые дамы! Не казните несчастного гостя за вторжение в святая святых. Сквайр Винн к вашим услугам. Я умираю без легкого эля и настойки мяты, и умоляю вас снабдить меня ими.
- Вино? – пухлая кухарка, уроженка Йоршира, побарабанила пальцами по разделочной доске.
- Оно, проклятое, - вздохнул Уоткин. – Будьте любезны, спасите бедного валлийского бродягу.
- Эль мы найдем, а мяту приготовим, - кивнула Гвен. – Мы рады вам в Калке, сэр. Вы из Гвинеда?
- Да, из Старого Пенверн-холла в Мерионете, - улыбнулся Винн. – Я знаю вашего батюшку, миссис Анвил, да и с вашим покойным мужем, викарием Анвилом, встречался. Мы с кузеном однажды были в Миддфей на Пасху и наслаждались пением девушек. Вы то меня вряд ли помните.
- Не помню, - согласилась Гвенллиан и посмотрела на повариху. – Будь добра, подай сэру Винну легкий эль, а я принесу мяту.
* * *
13 мая 1789 года, вечер
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Жена шестого и мать седьмого баронетов Харпуров, леди Френсис Харпур, была дочерью графа Уорика, лорда Гревилла, и не робела в присутствии ни Маннерсов, ни Кавендишей, ни иных представителей английской знати. Ее замужество было предопределено соглашением семей, с поправкой на то, что родители жениха и невесты изначально планировали поженить ее старшую сестру с наследником Харпуров, Джоном Харпуром. Однако, Джон Харпур, первенец пятого баронета, скоропостижно умер во время учебы в школе в десять лет, а Френсис, вторая из четырех сестер, оказалась в ситуации, при которой ее старшая сестра Луиза нарушила планы отца и матери, воспротивилась идти к алтарю в девятнадцать лет, и Френсис пришлось «подменить» строптивицу.
Сыновья пятого баронета Харпура – Джон (справа), Генри (в красном платье), и Чарльз (сидит на полу). Джон Харпур, наследник, умер в 1745 году, Генри стал шестым баронетом, а Чарльз, поклонник Августы Маннерс, погиб молодым от апоплексии в 1770 году
Ей тогда было восемнадцать, сестре Шарлотте семнадцать, а другой сестре, Энн, два года. Шарлотта, кстати, выскочила замуж тем же летом, что и Френсис, в тысячу семьсот шестьдесят втором, и скончалась в родах в тысячу семьсот шестьдесят третьем. Сейчас, на сорок шестом году жизни, леди Харпур была единственной живой дочерью графа Уорика. Сестра Луиза покинула сей мир в сорок три, а Энн в двадцать три, при том что братья Френсис, Джордж, Чарльз и Роберт вполне себе здравствовали.
Сорок пятый день рождения леди Харпур праздновали два дня назад, одиннадцатого мая, и съехавшиеся в дом гости не успели заскучать между торжествами по случаю появления на свет хозяйки и хозяина Калка. Мать Френсис, вдовствующую графиню Уорик, сопровождали в Калк-эбби ее сыновья, зять, внуки и внучки, Гревиллы и Черчилли. К ним присоединились Маннерсы, родня Харпуров по бабке Генри, сестре второго герцога Ратленда, леди Кэролайн Харпур, в девичестве Маннерс. В доме стало тесно и шумно, а Френсис, привыкшая к частым отлучкам покойного супруга и замкнутости сына, не любила ни шум, ни тесноту.
Леди Френсис Харпур, жена шестого баронета
Леди Кэролайн Харпур (Маннерс)1710-1769
Тринадцатого мая, по завершении праздничного обеда и приема, на котором Генри впервые чествовали как седьмого баронета, леди Харпур отправила половину гостей на прогулку в парк, а вторую половину в салон, насладиться музыкой и светской беседой. Юные прелестницы, дочери достойных соседей и дальние родственницы, тщательно отобранные хозяйкой Калк-эбби в качестве возможных невест для сына, играли на фортепиано, пели грустные песни и декламировали стихи, в душе сетуя на то, что смерть отца вероятного жениха в феврале не позволяет устроить полноценный бал с танцами и веселыми развлечениями в мае. Бабка баронета, графиня Уорик, поднялась к себе вместе со снохой, а леди Френсис Харпур заняла почетное, высокое кресло у окна салона. Гости разместились на диванах и канапе.
Мисс Элизабет Бэкон, обессилевшая и бледная, наблюдала за тем, как Джон Маннерс у инструмента выбирает ноты для племянницы епископа. Эта темпераментная мисс ощущала слева от своего плеча импозантного кузена герцога Ратленда, и музицируя, заметно волновалась, путала пальцы в гаммах, то и дело оборачивалась к Джону и одаривала его нежными взорами. Элизабет это не тревожило. Дочь почившего «железного короля» была уверена в избраннике, а содействие Джона исполнительнице представлялось ей галантностью и признаком отличного воспитания. Но кое-кто ее все же раздражал. Сквайр Винн, пошлый грубиян, сидевший по правую руку от девушки, рассуждал о преимуществах валлийского пения над английским, и арфы над фортепиано, был надоедлив и болтлив. Посему мисс Бэкон, когда он обращался к ней напрямую, с трудом сохраняла вежливость.
Салон в Калк-эбби
- Как по мне, всякая валлийка с арфой, даже лишенная голоса и слуха, затмит любую английскую мастерицу за клавикордами. Признайте это, мисс Бэкон, - сэр Уоткин похлопывал ладонью по бедру.
- Признать? Без доказательств? – вяло произнесла Элизабет. Ее веки неумолимо наползали на зрачки, она изнемогала от усталости. – Пока вы не докажете мне это, а ничего не признаю. А доказательств не будет, потому что в Калк-эбби есть арфа, но нет ни одной валлийки. Ведь правда, сэр?
- В Калке есть валлийки, и не одна, но я не могу просить их сыграть на арфе, - возразил Винн. – Это немыслимо.
- Отчего же немыслимо? - заинтересовался их спором младший брат герцога Девонширского, лорд Джордж Кавендиш. – Вы нас заинтриговали, сквайр, а теперь юлите?
- Эти валлийки – не гости, а экономка и ее помощница, - Уоткин лукаво посмотрел на Генри Харпура. – Подтвердите мои слова, сэр Генри.
- Да, они из Уэльса, - неохотно ответил баронет, стоящий за креслом матери, у окна. – Вы не ошибаетесь, сэр. Миссис Анвил хорошо играет на арфе, она исполняла несколько баллад по моей просьбе. Но требовать от нее играть для гостей, а тем более состязаться с этими милыми девушками, я не буду.
- Между прочим, - Винн вертел головой, обводя взглядом присутствующих. – Миссис Анвил считается на моей родине женщиной безупречного происхождения, чей род превосходит даже род Тюдоров, хотя английский король Генрих Седьмой Тюдор и был знатным валлийцем.
- Неужели? – усомнилась Августа Маннерс. – Сэр Генри, род вашей помощницы экономки выше королевского рода Тюдоров? Выше вашего рода?
- Мне это неведомо, - поморщился Харпур. – Ее тетя, наша экономка, носит фамилию Гриффид. Брат миссис Гриффид - викарий в Кармартеншире. А умерший муж миссис Анвил, преподобный Анвил, служил в приходе на севере Уэльса. Что касается моего рода, он достаточно древний, и связан с многими правителями минувших веков, в том числе Уэльса. Но это ничего не убавляет и не прибавляет в настоящем для ныне живущих.
- Занятно, - молчавших до сих пор Томас Мостин, спутник сквайра Винна и сын валлийского баронета Мостина из Мостин-холла, нерешительно заговорил. – В Кармартеншире, как я слышал от батюшки, живут Гриффиды, потомки королей Гвинеда и принцев Дехибарта. Их предками были король Родри Великий, Гриффид ап Кинан и принцесса Гвенллиан Гриффид, жена Гриффида ап Риса, принца Дехибарта. Так что сказанное сэром Винном, скорее всего, не преувеличение.
- Это те самые люди, Господь свидетель. И миссис Анвил, как я предполагаю, сочеталась браком с викарием Анвилом неслучайно, - хмыкнул Уоткин. – Анвилы ведут свой род от все той же династии, короля Оуэна ап Гриффида. Забавно, но старики в Уэльсе порой придают большое значение крови и заключают подобные союзы. Скажите, сэр Генри, валлийская принцесса не ударила в грязь лицом за арфой?
- Вы имеете в виду миссис Анвил? – растерялся баронет. – Как я уже упомянул, она отлично играет и поет. Но принуждать миссис Анвил садиться за арфу, особенно для того, чтобы соперничать с кем-либо, я не стану.
- Соперничество до добра не доводит, - согласился сквайр Винн. – Но миссис Анвил могла бы просто выступить, чтобы порадовать нас и убедить мисс Бэкон в красоте валлийского языка и песен.
- От красивой песни я не откажусь, - Элизабет встретилась глазами с Генри Харпуром. – Но удобно ли беспокоить вашу экономку, сэр? Ей такое внимание вряд ли понравится.
- Это мы выясним. Найдите миссис Анвил, - леди Харпур, желая прекратить нелепый спор, окликнула лакея у дверей. – Передайте ей, что ее земляк и еще одна гостья хотят услышать игру на арфе. Если она не против, пусть придет в салон. А если против, сообщите ей, что я и мой сын не настаиваем.
- Чудесно, - приглашенная в Калк-эбби художница-итальянка, миссис Мария Косвей, жена портретиста и мастера миниатюры Ричарда Косвея, была заинтригована. – Правнучка королей Уэльса сыграет нам на арфе? Это божественно, леди Харпур. Мы с супругом в нашем салоне на Пэлл-Мэлл не могли и мечтать о таком удовольствии.
Джон Маннерс, тем временем, водрузил ноты на пюпитр и объявил, что вот-вот прозвучит соната Муцио Клементи и надо прервать беседу. Пианистка тут же ударила по клавишам и все в салоне затихли.
Через четверть часа племянница епископа закончила мучить фортепиано, Маннерс поцеловал ей руку, проводил девушку к канапе, и в этот момент дверь в салон отворилась. Гвенллиан Анвил стояла на пороге в черном платье, белом чепце, с ключами на поясе. Затем она сделала реверанс, приблизилась к леди Харпур и застыла в ожидании.
- Миссис Анвил, - леди Френсис приветливо улыбнулась. – Ваш соотечественник, сэр Винн, увлек нас разговором о валлийском пении. У моих гостей возникло желание послушать это пение и арфу. Я знаю, что вы играли для моего сына. Это воистину произвол и дерзость с нашей стороны, но вас не затруднило бы что-то исполнить?
- Как вам угодно, миледи, - помощница экономки поджала губы, при том ее лицо выражало отчетливое нежелание развлекать публику. Элизабет Бэкон в миг это поняла и подумала, что неугомонный и навязчивый сквайр Винн походя нажил себе врага в Калк-эбби. И это был враг, от которого в прямом смысле слова зависело благополучие Винна в доме Харпуров. Мария Косвей, прекрасная физиономистка, тоже уловила настроение миссис Анвил и изучала ее осанку, фигуру, смуглую кожу и темные, карие глаза с любопытством профессионального художника. «Валлийская принцесса» ее буквально заворожила. Гвенллиан, между тем, покосилась на земляков, Уоткина Винна и Томаса Мостина, в лице женщины мелькнула злость, она двинулась в тот угол, где стояла арфа, и села на стул перед ней.
- Вам нужна помощь, миссис Анвил? – Джон Маннерс, помогавший до этого всем исполнительницам отыскивать ноты и тексты из стопки на подоконнике, отвесил легкий поклон вдове с холодной невозмутимостью.
- Благодарю, сэр, но нет, - сказала она. – И играю и пою по памяти.
Леди Френсис дала ей знак начинать и Гвен заиграла.
Волшебные звуки, которые она извлекала из арфы, лились по комнате, как смиренные волны моря в погожий день. Музыка то замедлялась, то убыстрялась, когда же миссис Анвил запела, все убедились, что голос валлийки – еще один восхитительный инструмент, и с этим инструментом не сравнятся ни струны, ни клавиши. Что примечательно, никто, кроме Томаса Мостина и Уоткина Винна не понимал, о чем она поет, но это были отрывки из Armes Prydein Vawr, «Великого пророчества Британии», восемьсот лет назад предвещавшего союз валлийцев, шотландцев, ирландцев и викингов во имя изгнания обратно, в германские земли, опостылевших захватчиков, англов и саксов Хенгиста и Хорсы.
«Mab Meir mawr a eir pryt na tharder.
rac pennaeth Saesson ac eu hoffed.
Pell bwynt kychmyn y Wrtheyrn Gwyned.
ef gyrhawt allmyn y alltuded.
nys arhaedwy neb nys dioes dayar.
ny wydynt py treiglynt ym pop aber.
pan prynassant Danet trwy fflet called.
gan Hors a Hegys oed yng eu ryssed.
eu kynnyd bu y wrthyn yn anuonhed.
gwedy rin dilein keith y myneur.
dechymyd meddawt mawr wirawt o ved.
dechymyd agen agheu llawer.
dechymyd anaeleu dagreu gwraged.
dychyfroy etgyllaeth pennaeth lletfer.
dechymyd tristit byt a ryher.
Pan uyd kechmyn Danet an teyrned.
Gwrthottit trindawt dyrnawt a bwyller.
y dilein gwlat Vrython a Saesson yn anhed.
poet kynt eu reges yn alltuded.
no mynet Kymry yn diffroed.
(Марии сыны, сила Божия в вас,
Отчего не прогоните саксов сейчас?
Их хвастливых вождей, Вортигерна Гвинеда,
Прорывайтесь, и будет за вами победа.
Иноземцы покинут наш край дорогой,
И не будет земли у них больше чужой.
Все, что Хорса с Хенгистом жестоко отняли,
Даже остров Танет, что у нас покупали.
В пьянстве мы преуспели, потеряли детей,
Возложили короны на жалких людей,
Наши женщины плачут, все кругом сожжено,
Только мы не смиримся, нас не сгубит вино.
Грянет Троица в славе, саксов вышвырнем прочь,
Будет день, будет пища, а не голод и ночь).
Гвенллиан закончила пение на высокой ноте и сорвала бурные аплодисменты. Потомки саксов, заполонившие салон, хлопали ее игре и голосу от чистого сердца, не имея ни малейшего представления о том, что эта песня была криком души забытого валлийского поэта, его грезами об избавлении Британии от их предков. Томас Мостин, слишком молодой, чтобы скрывать эмоции, испуганно озирался, а Уоткин Винн хитро посмеивался, упиваясь своей проделкой. Джон Маннерс что-то подозревал и поглядывал на миссис Анвил и ее соотечественников с интересом.
- Простите, миледи, - Гвенллиан подошла к креслу Френсис Харпур и поклонилась. – Я могу вернуться к своим обязанностям? Горничным необходимы распоряжения.
- Да, миссис Анвил, идите, - хозяйка Калка милостиво кивнула. – Это была замечательная песня. Она о любви?
- О любви к своей родине, миледи, - опустила глаза помощница экономки. – К вашим услугам.
Bernard:
» Часть 1 Глава 4
Глава 4
«Нэнни»
15 мая 1789 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Библиотека в Калк-эбби
Сэр Генри Харпур пребывал в отменном настроении и причиной тому было то, что две трети гостей наконец-то разъехались из Калка, он уже не сталкивался с ними на каждом шагу и мог скоротать часок-другой с Джоном в библиотеке, не вызвав неудовольствие мужчин и женщин, обществом которых пренебрег бы без сожалений. Генри боялся, что их с матушкой дни рождения нагонят на него уныние, но этого не случилось. Прогулки, беседы, политические диспуты и охота его немало взбодрили, и даже вульгарный сквайр Винн был не столь уж кошмарен, как баронет опасался. Юный Томас Мостин, приехавший с Винном, был поражен тем, как основательно Генри разбирался в делах поместья. Его восторженные восклицания льстили Харпуру, и он подумывал о том, чтобы пригласить мистера Мостина и его отца, баронета из Мостин-холла в Уэльсе, на какое-нибудь еще торжество или просто пожить в Калке. Утреннее прощание с Винном и Мостином было неловким из-за того, что накануне сквайр пытался продать Генри какие-то «мусорные» бумаги, доли в мнимых шахтах, пустых рудниках, «лопнувших» банках и заросших сорняками каналах, которые бросили копать за ненадобностью. Харпур выслушал этого валлийского мошенника, бесстрастно отклонил все предложения и дал ему понять, что, если он в двадцать шесть лет выглядит на шестнадцать, это не значит, что у него и ум шестнадцатилетнего. Винн не обиделся, расхохотался, но при расставании был угрюм и озабочен. Невеста Джона, мисс Элизабет Бэкон, и ее мать, миссис Мэри Бушби, которая в действительности никогда не состояла в браке с торговцем Энтони Бэконом, уехали вчера и не произвели на баронета ни хорошего, ни плохого впечатления. Генри, однако, был озадачен тем, что миссис Бушби несколько раз оговорилась и назвала своего старшего сына от Энтони Бэкона, который учился в школе в Глостере, Уильямом Эддисоном. Дочь же Элизабет, когда миссис Бушби поведала о ее успехах в обществе, и вовсе превратилась в мисс Смит, что вынудило Харпура кинуть встревоженный взор на Джона. Джон, впрочем, был не удивлен.
Теперь, сидя в кресле напротив Маннерса с драм-стаканом бренди и изредка отпивая из него малюсенькие глоточки, Генри сомневался, стоит ли обсуждать разные фамилии детей Энтони Бэкона с другом. В итоге он решил, что не стоит, и затронул тему работы в поместье художницы, миссис Марии Косвей. – Джон, ты изрядно осложнил мне жизнь, потакая миссис Косвей в ее странных капризах. Меня убедили заказать этой даме пейзаж Калка, или мою миниатюру, которую они нарисовали бы в паре с мистером Косвеем. Она приехала погостить, и что же дальше? Я не смог ей отказать и подлинно опешил, когда миссис Косвей, на правах гостьи, испросила разрешения написать портрет миссис Анвил. К счастью, все вроде бы застопорилось, но тут вмешался ты и вверг меня в это безумие. Зачем ты заплатил миссис Косвей?
- Я заплатил не миссис Косвей, а миссис Анвил, - вздохнул Маннерс, поглаживая свой «фамильный» герцогский подбородок. – Ты же сам согласился со мной, при условии, что миссис Анвил тоже согласится. Миссис Косвей полагала, что твоей помощнице экономки польстит просьба позировать знаменитой художнице, но миссис Анвил заупрямилась и начала бурчать что-то о том, что у нее мало свободного времени, что ты не обрадуешься ее отлучкам в беседку, что сидеть и бездельничать перед мольбертом ей недосуг. И ведь миссис Косвей, чтобы разупрямить миссис Анвил, намеревалась той заплатить, или позволить тебе назначить разовую прибавку к ее жалованью, но сумма…
- Да, сумма, - засмеялся Харпур. – Ты видел где-либо натурщика или натурщицу, настолько наглых, что они требуют у художника десять гиней за позирование? Что за абсурдная цена?
Художница Мария Косвей, жена художника Ричарда Косвея, автопортрет 1787 года
- Я до сего дня не видел никаких натурщиков или натурщиц, хотя сам дважды позировал для портретов, - Джон лениво потянулся на мягком рекамье. – Позировал бесплатно. В чем наглость миссис Анвил? В том, что она выдвинула заведомо неприемлемое условие, дабы не позировать и не отвлекаться от домашних дел? Откуда ей было знать, что миссис Косвей поделится со мной своей бедой из-за отсутствия у нее этой суммы, а я вызову миссис Анвил, вручу ей десять гиней и попрошу не огорчать миссис Косвей, которая пользуется твоим гостеприимством? В чем моя оплошность? Мы с тобой посоветовались, и ты это не запретил. Миссис Анвил не желала брать твои деньги, а у миссис Косвей их не хватало. Я все уладил, только и всего. Эти гинеи – мой карточный выигрыш. Если быть точным, миссис Анвил заплатили Кавендиш и твой дядя.
- Да, разумеется, - усмехнулся Генри. – Но что на тебя нашло? Почему ты встрял в эту сумятицу, накрыл этот «котелок с рыбой» крышкой и допустил, чтобы он закипел?
- Виноват, - изрек Маннерс с физиономией, в которой не было и толики раскаяния. – Меня обуяла скука и раззадорило кислое лицо миссис Анвил. Твоя помощница экономки способна улыбаться? Эти ее «девушки, выгребайте золу», «девушки, за мной», что я слышу по утрам за дверью, терзают мое естество как изжога. Она будто сержант, а ее тетя как капрал, и две эти валлийки держат в кулаке всех твоих слуг, добрых англичан. Ты хоть сообразил, о чем пела миссис Анвил позавчера в салоне перед гостями?
- Нет, - насторожился Харпур. – И о чем же она пела? Ты владеешь валлийским языком?
- Я им не владею, - покачал головой Джон. – Но помнишь Неда-валлийца из Оксфорда? Он обожал меня дразнить, и не раз напевал куплеты из той песни, что исполнила миссис Анвил. А однажды Нед нашептал мне, что эта песня о том, как валлийцы, шотландцы и ирландцы объединятся и выгонят саксов из Британии. Едва миссис Анвил закончила петь и получила аплодисменты, Винн заулыбался, а Мостин испугался. Я не стал ее разоблачать, все-таки эта женщина потеряла ребенка и мужа, но ты будь бдителен.
- Господи, - баронет присвистнул. – Это смело, Джон! Скажи, что это было смело и коварно. Я потрясен. Моя помощница экономки – коварная валлийская бунтарка. Кто может таким похвастаться? Не жениться ли мне на миссис Анвил и не сделаться ли валлийским принцем? Я ниже ее дюйма на три, но это же не преграда для брака.
- Ты шутишь? – сдвинул брови Маннерс. – Не вздумай сотворить такую глупость. Ты убьешь мать, женившись на своей экономке.
- Шучу, - признал баронет. – Но что-то соблазнительное в ней есть, Джон. Она меня привлекает, и я порой борюсь с желанием прикоснуться к ней.
- Не ты один, - мрачно пробормотал собеседник. – Но это омерзительно. Она в трауре, лишилась сына и мужа. В ее лице вселенская печаль. Интрижки интрижками, но соблазнять вдову в трауре безнравственно.
- Тебя тоже привлекает миссис Анвил? – изумился Генри. – Но как же мисс Бэкон? Тебе же скоро к алтарю!
- Моя верность Элизабет незыблема, - отчеканил Маннерс. – Это похоть, гадкая похоть. Я по какой-то прихоти высших сил хочу миссис Анвил, как мужчина хочет женщину. И это для меня не в диковинку. Я и раньше хотел разных женщин, но всегда, будь на то моя воля, мог обуздать свои порывы. Вопрос в том, можешь ли ты обуздать свои?
- Надеюсь, что могу, - потер кончик носа баронет. – Да и сам посуди, что будет, прижми я ее в углу спальни. Миссис Анвил мне живо шею свернет, или отхлещет по щекам.
- Пожалуй, - улыбка Джона, ироничная и скупая, не рассердила Харпура. – Что ж, стрелки твоих часов достигли полудня?
- Бесспорно, - Генри вытащил из кармашка золотой хронометр Арнольда. - Семнадцать минут как достигли. Ты опять собираешься прогуляться в беседку, чтобы смущать миссис Косвей и миссис Анвил?
- Миссис Косвей не смущают зрители, - ответил Маннерс. – А миссис Анвил, как мне кажется, не умеет смущаться.
Друзья допили бренди, покинули библиотеку, вышли из дома и направились в просторную беседку с идеальным солнечным освещением, приспособленную художницей для рисования портретов хозяина Калк-эбби и его помощницы экономки. В этот час был черед Гвенллиан Анвил позировать для холста и первое, что узрели Маннерс и баронет, приблизившись к месту рисования, был дэйбед, на котором отдыхали под зонтиком леди Харпур и Августа Маннерс, наблюдая за процессом творчества. Миссис Анвил, в свою очередь, сидела на табурете в своем черном платье и белом чепце. Она была разута, положила одну ногу на другую, уперлась локтем правой руки в колено, прижала ее пальцы к длинной шее, а левой рукой подбоченилась.
Дэйбед 18 века
- Мама, отчего миссис Анвил без обуви? – Генри тайком рассматривал босые ступни Гвенллиан, крупные, но при этом тонкие, словно высеченные из камня.
- Таков замысел миссис Косвей, - со скепсисом заметила мать баронета. – Ее набросок на картоне изображал миссис Анвил валлийской принцессой в доспехах на фоне замка. Той самой, которая погибла в битве и в чью честь миссис Анвил нарекли. Но потом миссис Косвей сочла, что ей нравится настоящий облик миссис Анвил, что она не изменит ни единой детали этого облика.
- Разумно, - кивнул Маннерс. – В доспехах это была бы не миссис Анвил, а другой человек.
- Вы уловили суть, мистер Маннерс, - хмыкнула художница, прищурившись. – И поскольку вас угораздило стать своего рода заказчиком картины, я рада, что вы меня поняли.
- Разговоры вас не отвлекают? – полюбопытствовал баронет.
- Нет, - миссис Косвей выписывала лицо Гвенллиан тонкой кистью. – Для меня главное, чтобы миссис Анвил, в силу своего характера или досады на то, что я отрываю ее от обязанностей, молчала и смотрела в мою сторону, как разгневанная богиня Эриния на Ореста.
- Орест убил собственную мать, поэтому богини мщения на него и злились, - произнесла Августа Маннерс. – А миссис Анвил злится на моего сына. Вы ведь злитесь на моего сына, миссис Анвил, а не на миссис Косвей? Миссис Косвей никого не убивала.
- Мистер Маннерс купил мое время, - подала голос Гвен. – И объяснил, что хозяин был бы недоволен мной, не прислушайся я к просьбе миссис Косвей.
- Это сотрудничество всем на пользу, - Джон заложил руки за спину. - Смиритесь, миссис Анвил, и улыбнитесь.
- Я постараюсь, сэр, - губы «валлийской принцессы» дрогнули и Маннерс в конце концов увидел то, как миссис Анвил, пережившая прошлой осенью крах своей жизни, впервые за много месяцев улыбнулась.
Гвенллиан Анвил
* * *
Три месяца спустя, 20 августа 1789 года
Завод Сайфартфа, Мертир, Гламорганшир, Уэльс
Мистер Джон Маннерс, счастливый новобрачный, оставив за плечами медовый месяц в идиллических уголках Камберленда, куда он вынужден был поехать вместо Франции по причине усугубляющихся беспорядков в Париже, восседал на жестком деревянном стуле с резной спинкой в кабинете мистера Ричарда Кроушея на заводе Сайфартфа в послеобеденный час, и впитывал своим молодым умом житейскую мудрость матерого дельца. Того самого Ричарда Кроушея, которого Джон считал своим вероятным отцом наряду с Чарльзом Харпуром и Джоном Уилкинсоном.
До этого Маннерс совершил путешествие из царства дикой природы Озерного края, мода на поездки в который недавно зародилась в Англии, в Уэльс, долину Мертир, в царство бога Вулкана, в уделы «железных лордов» этих земель, сталелитейные заводы которых превратили цветущий Гламорган в некое предместье ада, изрытое шахтами, карьерами, утыканное трубами исполинских печей. Чудовищный контраст и столь разные обитатели двух этих миров! Степенные фермеры, приветливые сельские джентльмены Камберленда и похожие на чертей, чумазые обитатели Мертира.
Ричард Кроушей
Ричард Кроушей – пятидесятилетний сквернослов и негодяй, помешанный на деньгах и металлургии, развалился в кресле у горящего камина как грузный тюлень, и весь его облик выражал утомление и пресыщение. За обедом он умял полдюжины блюд и опорожнил бутыль с двумя пинтами эля. Кроушей не пыжился, как другие владельцы заводов, попробовать себя в роли аристократа, за столом набивал брюхо как голодный моряк, а свою карету с позолотой украсил не гербами и девизами, и изображениями свирепых псов. Эти псы были символами его деловой хватки, нюха на прибыль и упорства в борьбе.
- Мальчик мой, - фабрикант в который уже раз обратился к Джону фамильярно и развязно, но Маннерс не протестовал, так как пытался выяснить, кто его отец и ждал, не последует ли за этим обращением намек или откровение. – Ты создан для того, чтобы проталкивать наши интересы там, где меня не привечают, но при этом могут продвинуть эти интересы. Я поручаю тебе переписку, проверку слухов и сведений, мягкий нажим, нашептать на ушко важным людям, вскользь обронить предложение, сумму. В этом у тебя талант, но относительно писем всяким болванам, порадуй меня, убавь деликатности и елея. Вот хотя бы твое письмо этому придурку Кокшатту, которое ты написал от моего имени. Джеймс Кокшатт – тупой баран, выродок, грязь из-под ногтей. Зачем величать его «милостивый» и «сэр», и что-то растолковывать этой дубине? Да, он мой партнер и кое-что смыслит в чугуне, но учтивость не для него, а тактичность тем паче. Он примет их за слабость. Я изменил твой витиеватый текст на такой, который Кокшатт поймет.
- И как же теперь звучит письмо? – усмехнулся Джон.
- Оно справа от тебя, под песочницей, - засопел Кроушей. – Прочти-ка его.
Маннерс протянул руку с ухоженными ногтями, взял лист и начал читать. - «Кокшатт, я требую, чтобы вы прекратили отправлять штампованный металл в Кардифф, это глупость и небрежение. Штамповка разорительна».
- Нет, это старая записка, под ней, - скривился «железный король».
Джон отложил записку, вытащил из-под песочницы письмо и прочел. – «Джеймс, твой отчет – худший из кошмаров. Я до утра не сомкнул глаз, ознакомившись с ним на ночь. Как можно быть таким простофилей и балбесом? Ты умеешь складывать цифры, увалень? Найди среди твоих прихлебателей кого-то, способного вычитать без ошибок, и не марать бумагу, как курица лапой. Найди его немедленно, или пеняй на себя».
- Для Кокшатта этот слог – наилучший, - поскреб щетину на щеке Кроушей. – Я – «адмирал» нашей эскадры, и нанимаю «капитанов» в Уэльсе, Лондоне, везде, где это надобно, для того, чтобы не вникать в мелочи и тонкости. Ты – муж дочери человека, которому я многим обязан, один из нас, мой новый «капитан». Тебе дана определенная свобода действий, решений и выплат в небольших, текущих сделках и подкупах. Поройся в моих черновиках и старых посланиях, составь представление о том, какого я о ком мнения. И держись этих мнений и слога. Не отвлекай меня ради какой-нибудь ерунды. Поверь, для огорчений мне хватает сына Уильяма. Уильям - твой ровесник, но пошел в родню матери, упрямец и размазня. Он обижается как девочка. Две недели назад говорил со мной через слугу, сидя в трех шагах от отца. Каково? Этот франт доиграется, я лишу его наследства, завещаю всего тысяч пятьдесят, чтобы не подох от голода, и пускай рвет волосы в отчаянии.
- Сыновья непочтительность должна наказываться, - кивнул Маннерс и пристально посмотрел на собеседника. – Я не знаю своего отца, но, если бы знал, боготворил бы его до конца своих дней за один лишь дар жизни.
- Твоя матушка, пошли Бог ей здоровья, удивительная женщина, - Кроушей никак не отреагировал на замечание Джона о сыновьей непочтительности. – У нее деловое чутье как у торговца из Сити. Она рискнула деньгами, когда я был совсем зеленым и неопытным, и не прогадала в моих предприятиях с русским и шведским железом. И с лицензией на пудлингование Генри Корта. За это, небеса свидетели, ей полагается доля в доходах. Да и ты не промах, мой мальчик. Твоя жена до свадьбы воротила нос от ухажеров, потому что была умнее их. Но тебе удалось ее зацепить. И хотя вторая половина наследства Элизабет, как и все то, что нажил Энтони Бэкон, пока под надзором суда до совершеннолетия его щенков, ты не прогадал и своего не упустишь. Не упустишь и преумножишь. Потому что нравишься людям, ведешь себя достойно, но не чванливо, и обладаешь манерами, для каждого находишь слова, которые ему по душе. Мы будем процветать. Я выкуплю заводы Бэкона, два из четырех, или моя фамилия не Кроушей. А затем удавлю конкурентов, этих засранцев Хилла и Хомфрея в Плимуте и Пенидаррене. Первый лорд казначейства Питт – мой добрый приятель, тебе предстоит протоптать дорожку в его кабинет и упрочить наши позиции в Адмиралтействе и Ост-Индской компании. А еще угождать тем, чью землю мы арендуем, и кто на нас сердит, грозит исками. Сглаживать, умиротворять. Если преуспеешь, в накладе не будешь.
Джон одарил «тюленя» благодарной улыбкой. Он постепенно вникал в детали металлургического и угольного дела и намеревался разбогатеть на том поприще, которого, дабы не замараться, сторонились титулованные аристократы и джентри. По слухам, состояние Кроушея достигало сотен тысяч, а то и миллиона фунтов и никакие Ратленды, сиятельные Маннерсы, или другие герцоги, не могли и мечтать о такой мошне. Да, это богатство было «с душком». Проглядывая бумаги покойного тестя, завалявшиеся у Элизабет, Джон обнаружил, что Энтони Бэкону принадлежали четыре корабля, возивших рабов из Африки в Америку и на острова. Эти суда, «Милашка Молли», «Две сестры», «Сара» и «Кеппл», грузили рабов из Сенегамбии и Сент-Луиса и высаживали их на причалах рек Патуксент и Ваппатомак, а также в Чарльстоне. Маннерс презирал работорговцев и ненавидел рабство, но металлургия – это не работорговля, несмотря на то, что те, кто гнет спину на Кроушея в Сайфартфе мало чем отличались от рабов.
Намедни, прогуливаясь по Сайфартфе в компании Кроушея и его телохранителей, Джон был поражен размахом производства и строительства в Мертире. По словам «тюленя», в Южном Уэльсе в 1788 году выплавили тринадцать тысяч длинных тонн чугуна, в то время как в Шропшире выплавляли все двадцать пять. Но заводы в Шропшире угасали, а Сайфартфа росла. Четыре завода – Плимутский, Пенидаррен, Доулейс и Сайфартфа расползались по долине вокруг деревни Мертир сотнями построек, основными из которых были доменные, пудлинговые печи. Эти печи, вкупе с громадными вращающимися колесами и хрипящими, ухающими циклопическими мехами произвели на Маннерса неизгладимое впечатление. Они примыкали к холмам и карьерам, источникам угля, известняка и глины, и одна из печей была высотой в шестьдесят футов. Суточная потребность Сайфартфы в угле – двести тонн, будоражила воображение. Возле печи гудел и гремел литейный цех, где отливали чугун. Зрелище отливки чугуна потрясло Джона своей завораживающей красотой. Рабочие, трудясь в полумраке, создавали узор из глубоких желобов в ровной подушке из песка на полу цеха. На концах этих желобов, сходящихся в центральный «пруд», называемый «свиноматкой» делались ямы, «поросята». Центральный же канал тянулся от горна с жидким металлом к «свиноматке». Когда мастер выбил мощную глиняную заглушку горна и поток горячего чугуна хлынул по каналу к «свиноматке», а из нее по желобам к «поросятам», Маннерс буквально остолбенел. Это было адское пекло, фантастическое и великолепное, а помощники мастера, снующие по песку, перепрыгивающие через желоба и умело направляющие металл по желобам, заслуживали наивысших похвал. При этом половина из них – мальчишки от двенадцати до шестнадцати лет, словно играли в веселую игру, а не горбатились на износ в нечеловеческих условиях. Пообщавшись с ними, Маннерс понял, что слуги в поместьях и фермеры на полях Англии не осознают, что такое настоящий труд с ежеминутной угрозой для жизни, и жалуются на усталость, тогда как те, кто действительно устает, не ноют и не высказывают жалоб на изнурительную работу. Лица литейщиков, как просветил Джона Кроушей, нельзя спутать ни с какими другими лицами. Мертвецки бледные, осунувшиеся, с ввалившимися глазами, без толики жира. «Выгоревшие» и «усохшие». Да и тела у людей из литейного цеха были сухопарые, жилистые, поджарые и костлявые, при том что ели они досыта и пили воду ведрами.
Завод Сайфартфа в Мертире в 19 веке
- Я нынче же займусь отчетами Кокшатта и перепиской, - Маннерс встал со стула и учтиво поклонился. – Сверю расходы, подвергну изучению бумаги, которые вам прислал второй ваш партнер, мистер Стивенс. Потом мы обсудим мои будущие визиты в столице, вы внесете правки в мои черновики, и я поспешу в Лондон. Встретимся там, Элизабет желала с вами поговорить. В сентябре мне надо навестить сэра Генри Харпура. Он не прочь сделать вложения в выгодные предприятия. Почему бы не в ваше?
- Именно так, мой мальчик, - заулыбался Кроушей, обнажив гнилые и кривые зубы. – Передай Элизабет, чтобы она присматривала за старшим братом, да и младших не теряла из виду. Суд обязал меня заботиться о заводах, но я не буду вкладывать в них свои деньги и деньги дольщиков до тех пор, пока сыновья Бэкона не убедят нас, что Сайфартфа достанется мне, а не Хиллу, Хомфрею или Уилкинсону. Я люблю Уилкинсона как брата, но Сайфартфа не его делянка.
- Несомненно, - со всей серьезностью ответил Джон. – Я ваш «капитан», мой «адмирал», вы во мне не разочаруетесь.
- И еще кое-что, - «тюлень» похлопал себя ладонью по животу. – Тебе не кажется, что твоя супруга чем-то больна, мальчик мой? Она вечно отдыхает, вся вялая, сутулая.
- Кажется, - согласился Маннерс. – Элизабет страдает от слабости года два. Ее посещали доктора, в том числе доктор герцогини Ратленд. Никаких заключений доктора не вынесли и лекарств не дали. Сейчас жена беременна. Надеюсь, материнство ее исцелит.
- Я помолюсь за нее, - вздохнул Кроушей. – Но будет ли польза от молитв отпетого грешника?
* * *
Месяц спустя, 27 сентября 1789 года
Комптон-плейс, имение Кавендишей, Сассекс, Англия
Комптон-плейс, поместье лорда Джорджа Кавендиша и леди Элизабет Кавендиш
Люди тяготеют к покою, привыкают к своему окружению, родственникам и друзьям, благодаря которым их жизнь течет предсказуемо и ровно. Но бывают моменты, когда внезапно появляется кто-то новый и все летит кувырком, судьба делает крутой поворот, проторенные пути пресекаются, обыденность исчезает.
Генри Харпур приехал с ответным визитом к лорду и леди Кавендиш двадцатого сентября, после праздника урожая в Калк-эбби. Он не ожидал от этой поездки никаких сюрпризов, а уж тем более смятений. Его длительное знакомство с четой Кавендишей ничего подобного не сулило. Но в Комптон-плейс баронета подстерегало новое знакомство и что-то вроде умопомрачения. Он стоял на пороге важных жизненных перемен.
Она была невысокая, миниатюрная, почти неземная, со светлыми кудряшками, хрупкой фигуркой и тонкой талией. Как сказочная фея, о которых экономка Генри, миссис Гриффид, рассказывала ему в детстве. Энн Хокинс из деревни Даддлсуэлл, что в двадцати милях от поместья Кавендишей, Комптон-плейс. Компаньонка леди Элизабет Кавендиш, дочь простолюдина, родившаяся в окрестностях Ист-Гринстеда, в Сассексе. Обыкновенная деревенская простушка, и в то же время необыкновенная, так как Генри Харпур не мог оторвать от нее глаз. Стрелы Купидона разят без разбора, и одна из этих стрел вонзилась в сердце баронета в том миг, когда он увидел за спиной леди Кавендиш маленькое, нежное создание в невзрачном платье.
Леди Элизабет Кавендиш не требовалась компаньонка. И мисс Хокинс, в сущности, была не компаньонкой, а приживалкой. Ее, бывшую горничную, приняли в дом из жалости, за мягкий характер и очарование, и называли компаньонкой из деликатности. В домашних делах девушка была хоть и не ленива, но беспомощна и неуклюжа, с ее лица не сходило выражение робости и неуверенности. Она блуждала за хозяйкой Комптон-плейс как тень, как преданный щенок, и любое ее поручение воспринимала со смешной хлопотливостью. Такое слабое человеческое существо женского пола циничные мужчины презирают, а те, кому не чужды рыцарские устремления, опекают и защищают. Генри, чья низкорослость и застенчивость часто сковывали его речь и побуждения среди мужчин и сильных женщин, в первый же день пребывания в Комптон-плейс удивил Кавендишей тем, что постоянно пытался вовлечь мисс Хокинс в беседу, расспрашивал компаньонку леди Элизабет о ее семье, был с девушкой очень любезен и оживлен. Было ли в Энн Хокинс что-то особенное? Для баронета Харпура, без сомнения, было, ибо его назойливое внимание к ней хозяева Комптон-плейс расценили как неуместное, противоречащее кодексу поведения джентльмена, и лишь вежливость удержала их от того, чтобы не воззвать к порядочности и разуму молодого дворянина. Ведь не секрет, что титулованная аристократия и джентри Британии – тесное сообщество, проникнуть в которое кому-то, не родившемуся в этом сообществе, весьма сложно. Сыновья и дочери джентльменов, высших армейских чинов, богатых торговцев и священников, при определенных условиях, могут на это рассчитывать, но те, кому Богом было уготовано принадлежать к низшим сословиям, не имели шанса влиться в этот круг, их туда не пускали. Стало быть, очевидная романтическая склонность сэра Генри к нищей и простоватой мисс Хокинс, а это была именно романическая склонность, не подразумевала брак, и к седьмому дню визита баронета в Комптон-плейс начала вызывать у лорда и леди Кавендиш справедливое раздражение. Леди Элизабет даже подумывала временно отослать «малышку Нэнни», как она окрестила мисс Хокинс, к своей кузине, но так на это и не решилась.
Генри же засыпал с мыслями о Нэнни, и просыпался с мыслями о Нэнни, и это было совсем не то плотское желание, которое прежде мучило его, пока стройная и энергичная миссис Анвил в утренние часы занималась камином или столиком для умывания в спальне баронета. Что же это было? Восхищение? Одержимость? Предвкушение? Всего понемногу.
Есть взрослые люди с превосходным образованием, огромным состоянием и развитым умом, способные этим состоянием управлять или работать кем-либо, но во всем, что лежит в области чувств, остающиеся наивными детьми. Таким был седьмой баронет Генри Харпур. А Энн Хокинс была той, кого он хотел заполучить без оглядки на последствия, в чью жизнь собирался вторгнуться и уже вторгся, не понимая реалий этого мира и не представляя, что будет делать с девушкой, окажись она в его власти. Генри все это не беспокоило, зато беспокоило Кавендишей, в доме которых назревал возмутительный скандал.
27 сентября 1789 года, по завершению завтрака, лорд Джордж Кавендиш встал у окна столовой Комптон-плейс, из которого открывался вид на лужайку у дома. Его жена Элизабет сидела возле камина и постукивала перстами по подлокотнику кресла. Минуло десять минут как ее компаньонка отлучилась подышать свежим воздухом в саду, и две минуты как за ней устремился баронет Харпур.
- Какой же он незрелый, ей Богу, - молвила леди Элизабет. – Ты написал Маннерсу? Он единственный, к кому это великовозрастное дитя прислушивается.
- Написал, - пожал плечами хозяин Комптон-плейс. – У Маннерса едва закончился медовый месяц, свадебное путешествие, а нынче он с головой окунулся в какое-то предприятие по выплавке стали с участием мистера Кроушея, с которым познакомил нас в Лондоне. Это предприятие стоимостью тысячи фунтов. Не надейся, что Маннерс его бросит и примчится сюда, дабы охладить пыл своего чудаковатого друга. Боже, имениями с доходом в десять тысяч годовых распоряжается сопляк с влюбчивостью подростка. Что мы будем делать, если он увезет твою компаньонку с собой?
- Известим его мать, - хмыкнула леди Кавендиш. – Да и надо ли что-то делать? Он совершеннолетний, ей двадцать два. Коль скоро сэру Генри по душе корчить из себя повесу и позориться, он в своем праве это учинить.
- Ты же привязалась к Нэнни, - возразил муж.
- Не настолько, чтобы ссориться из-за нее с тем, в ком ты заинтересован, - ответила жена.
Баронет Харпур, между тем, шагал по дорожке к скамейке, на которой мисс Хокинс, как она сама созналась, нередко посиживала после трапез. В голове Генри был сумбур в силу того, что ему пора было уезжать из Комптон-плейс. Уезжать восвояси, без Энн Хокинс. У баронета начисто отсутствовал опыт любовных приключений, а Джон, с его богатым любовным опытом, удалился на завод Ричарда Кроушея в Уэльсе и не мог ничего посоветовать. Да и дай Джон, высокий и статный красавец, тысячу советов другу, нельзя было надеяться, что с внешностью и ростом Генри эти советы хоть чем-то помогут. Оставалось уповать на то, что деньги и титул заменят фигуру, обаяние и красоту.
Нэнни была на скамейке и читала потрепанную книжку, поднеся ее прямо к носу и прищурившись. «Она так близорука», огорчился Харпур, «Бедняжка, как вышивать с плохим зрением, при том что женщины обожают вышивание?» Мисс Хокинс, одетая в старое платье камеристки леди Кавендиш и крошечные выцветшие туфельки с ноги какого-то ребенка, улыбнулась, когда баронет к ней подошел, и захлопнула книгу.
- Мисс Хокинс, здравствуйте, - Генри ужасно волновался. – Что читаете?
- Здравствуйте, сэр. Роман про Сесилию, богатую наследницу, - покраснела Нэнни. – Дядя завещал ей состояние, при условии, что она выйдет замуж, а ее супруг примет дядину фамилию. Такая путаница! К тому же я медленно складываю слоги.
- Да уж, - согласился Харпур и набравшись смелости, выпалил. – Мисс Хокинс, не сочтите меня нахалом за то, что я сейчас спрошу, но будьте откровенны. Леди Кавендиш платит вам какое-то жалованье, или вы служите у нее без вознаграждения?
- Ее милость меня приютила, - смутилась девушка. – Этого довольно.
- Ясно, - баронет кусал губы. – Дело в том, мисс Хокинс, что мое имение чрезвычайно обширно, прислуги не хватает, и я готов нанять вас на крайне необременительную должность за солидное жалованье. Двести фунтов в год. Или триста.
- Горничной? – нахмурилась Нэнни. – Я нерасторопная и неловкая, из меня никудышная горничная.
- Вы легко всему научитесь, - Генри обрадовался тому, что она сразу не отвергла эту идею. – Горничной было бы замечательно. Или смотрительницей моих коллекций.
- Сэр, - Энн, при всей своей простоте и ограниченности, почуяла подвох. – Какое же жалованье у вашего дворецкого или экономки, если горничная получает двести фунтов?
- Полагаю, достойное, - произнес Харпур, отлично зная, что дворецкий в Калк-эбби не получает и четверти этой суммы, а экономка и того меньше. – В Калке, по соседству с главным домом, стоит крупный коттедж. Я поселил бы вас там и поручил следить за ним, а также ухаживать за моими коллекциями.
- Сэр, - румянец на щеках Нэнни сменился бледностью. – Я честная девушка.
- Это неоспоримо! – с жаром воскликнул баронет. – Это не неприличное предложение.
- А что же тогда? – растерялась мисс Хокинс. – Звучит как неприличное предложение.
- Да, наверное, - Генри теребил манжет фрака. – Но не бойтесь. Я не соблазнитель невинных, это всякий сообразит, поглядев на меня. Не буду лукавить, я нанимаю вас, потому что мне трудно с вами расстаться. Не за тем, чтобы посягнуть на вашу честь, погубить и бросить. Ни в коем случае. Калк-эбби в полном моем распоряжении. У вас будет собственный коттедж и триста фунтов в год. И вы ничем не будет обязаны за это, клянусь.
- Я быстро вам наскучу, - сообщила девушка с кислым лицом. – Будет ли толк в уходе за коллекциями от той, что в коллекциях не разбирается? Вы добрый и хотите меня облагодетельствовать, как дядя Сесилию. Но я точно вам наскучу, вы же важный господин, джентри.
- Нет, мисс Хокинс, - отрицательно замотал головой Харпур. – Тех, кто может мне наскучить, я различаю мгновенно. Не буду таиться, я не знаю, куда нас это приведет, но в моей природе прикипать к тому, кем я дорожу. Помните мои рассказы о Джоне Маннерсе? Моя мать твердила, что у нас нет ничего общего, что наша дружба будет скоротечна. Но эта дружба не прервалась и не прервется по моей вине. Так будет и с вами. Вам ничего не грозит, если вы последуете со мной в Калк-эбби, вас там никто не обидит, не посмеет. Но вы будете устроены и обеспечены.
- Сэр, - Нэнни заламывала руки. - Сплетники вредят исподтишка, невзирая на чин, и все это так дурно. Меня ославят на всю вашу округу, растерзают. Матушка предупреждала о волках в овечьей шкуре. Вы другой, но сделаете мне зло, сами того не желая.
- Не сделаю, - он преодолел свою нерешительность и дотронулся на ее худенькой ладони. - Камень преткновения — мая мать. Но я это улажу. И что-то произойдет. Что-то светлое, чудесное. Ваша жизнь станет лучше.
- Правда? - Энн Хокинс печально улыбнулась. - Вы обещаете?
- Да, обещаю, и исполню обещание, - баронет пожал ее пальцы. - Мы сегодня же поедем в Калк.
* * *
30 сентября 1789 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Всякий особняк, вне зависимости от его размера, нуждается в прислуге и работниках также, как нуждается в ласке младенец, или во влаге растение, или во сне человек. Без прислуги и мастеровых дом, как не пекутся о нем хозяева, приходит в упадок и обретает следы бытования, от которых его способны избавить только те, кто этому обучен, к этому приставлен и ежедневно подчинен дисциплине начальствующих. Старшие слуги в больших поместьях — становой хребет этих поместий. Там, где старшие слуги нерадивы, вороваты, неаккуратны и равнодушны, младшая прислуга не может быть иной. Но дворецкие и экономки дряхлеют, и наступает время смены поколений. В 1789 году женская часть прислуги Калк-эбби переживала это время, так как экономка имения, миссис Мэри Гриффид, уходила на покой, передавая дела племяннице, миссис Гвенллиан Анвил.
миссис Мэри Гриффид
Холл Калк-эбби с семейными портретами и коллекцией чучел
30 сентября 1789 года был последним днем службы Мэри Гриффид, она паковала вещи, чтобы возвратиться в Уэльс, к родне, доживать свои дни в почетной старости. Ей причиталась ежегодная выплата вплоть до самой смерти, чего удостаивались только самые верные и старые слуги. Кроме этой выплаты леди Харпур расщедрилась на дополнительные пятнадцать фунтов, новую обувь, капор и одежду для уважаемой экономки, женщины честной и преданной хозяевам поместья. В полдень все свободные от работы лакеи, горничные, прачки и судомойки собрались в холле Калка, дабы проводить старушку до личного экипажа леди Френсис, долженствующего отвезти ее в Бирмингем, откуда она, заночевав на постоялом дворе, могла бы направиться в Кармартен. Дворецкий Томас Грайм, племянница миссис Гриффид, теперь уже экономка, Гвенллиан Анвил, камеристка миледи, повариха, главный садовник и егерь, сердечно прощались с «бабушкой» Мэри, под бдительным, но справедливым оком которой трудилось не одно поколение прислуги. Баронет все еще был в гостях у лорда и леди Кавендиш в Комптон-плейс, посему миссис Гриффид покидала Калк-эбби без его напутствия. И это было даже хорошо, так как в присутствии сэра Генри мало кто из слуг чувствовал себя «в своей тарелке».
- Буду с нетерпение ждать твоих писем, Гвен, - тетя обняла племянницу тощими руками и смахнула с щеки слезу. – Не стесняйся спрашивать моего совета, пиши.
- Да, тетушка, - Гвенллиан была готова расплакаться. – Я напишу обо всем, передам весточку от каждого. Вы будете знать все, что у нас происходит.
- И славно, - Мэри Гриффид поворачивалась от одного человека в холле к другому, и взволнованно говорила. – Храни вас Господь, мистер Грайм. Будь счастлива, Энн. Мои молитвы с тобой, Кэтрин. Чарльз, не забывай «бабушку» Мэри.
В этот самый момент от парадного раздался шум, и лакей распахнул дверь в холл. На пороге холла стоял баронет Харпур, а за его спиной какая-то девушка в изношенном плаще, явно с чужого плеча, и такой же видавшей виды, не по размеру шляпке.
- Сэр! –старая экономка растерянно заморгала глазами. – Вы вернулись!
- Да, вернулся, миссис Гриффид, - Генри не улыбнулся, но его лицо выражало радость и удовлетворение от того, что он все-таки не опоздал. – Я был бы гадким извергом, если бы не проводил вас в дорогу. Мы поедем до Дерби вместе, вы и я.
- Сэр, вы устали, - бормотала Мэри Гриффид, наблюдая, как прислуга торопливо кланяется и приседает в реверансах. – Мне не по чину такое внимание господ.
- Я уже не ваш господин, миссис Гриффид, а просто молодой человек, провожающий того, кто ему дорог, - возразил баронет и, приблизившись к старушке, пихнул в ее сумку что-то похожее на кошелек. – Мистер Грайм, распорядитесь сменить лошадей моей кареты и прикажите одному из лакеев занять место моего камердинера.
- Благодарю, сэр, - запинаясь, шептала бывшая экономка. – Такая честь для меня, небывалая честь.
- Полноте, миссис Гриффид, - Харпур покачал головой, взял по локоть девушку в плаще, и шагнул к двери слева от камина. – Едем по готовности. Миссис Анвил, уделите мне минуту.
- Да, сэр, - Гвенллиан с тревогой покосилась на незнакомку и последовала за хозяином.
Они прошли в соседнюю гостиную, и баронет жестом велел экономке закрыть дверь. Она подчинилась и замерла около двери, ожидая распоряжений.
- Миссис Анвил, - Генри взглянул на неизвестную девушку. – Это мисс Хокинс, смотрительница моих коллекций. Она поселится в большом коттедже, определите ей в помощницы какую-нибудь служанку и сделайте так, чтобы мисс Хокинс ни в чем не терпела нужды. Никто в Калке не имеет права что-либо ей приказывать, даже вы, мистер Грайм и моя мать. Если у слуг или садовников возникнут вопросы, пресеките их. И завтра же позовите из деревни владелицу лавки, пусть она снимет мерки с мисс Хокинс и позаботится об ее одежде, обуви и всем том, что нужно ей для жизни.
- Мисс Хокинс? – Гвен взирала на девушку с удивлением. – Смотрительница коллекций?
- Верно, моих коллекций, - сдвинул брови Харпур. – Я неясно выражаюсь, миссис Анвил?
- Предельно ясно, сэр, - опустила взгляд экономка.
- Вот и отлично, - баронет, впервые на памяти Гвенллиан, расправил плечи как бойцовый петух. – Мисс Хокинс никто и ничто не должно огорчать. Похлопочите об ее удобствах и доложите мне по моему приезду из Дерби. И ни слова моей матери, я сам представлю ей мисс Хокинс.
- Да, сэр, - Гвен была обескуражена, сбита с толку, заинтригована. – Я все исполню, сэр.
Bernard:
» Часть 1 Глава 5
Глава 5
«Нос калан гаяф»
1 октября 1789 года
Дом на Гилтспур-стрит, Лондон, Англия
Элизабет снилось, что она задыхается. Старается вдохнуть, но воздух не идет в грудь и ее сковывает страх. Во сне у кровати стоят двое. Серьезный, угрюмый Джон и безучастный доктор Уильям Браунригг, папин партнер из Уайтхейвена в Камберленде, родины отца, где они с Джоном наслаждались медовым месяцем.
- Она не может дышать, - говорил Браунригг отстраненным и холодным голосом. – Потому что ваша жена – рыба, а рыба дышит в воде. Бросьте ее в воду, пощадите жену.
- Элизабет, - Джон был невозмутим. – Потерпи, милая, мы окунем тебя в реку, в теплую воду, и твое удушье отступит.
Миссис Элизабет Маннерс резко проснулась, парализованная ужасом и предчувствием беды. Джон был в соседней спальне, дверь в нее не запирали, надо было лишь встать и побежать к супругу. Однако, что-то липкое и противное ощущалось между бедер, а в животе ныло и болело. Элизабет ощупала себя под ночной рубашкой, посмотрела на пальцы. В лунном свете пальцы были перепачканы чем-то темным и пахли кровью.
- Джон! – она застонала, к горлу подкатил комок. – Джон! Я умираю, спаси меня!
В спальне мужа что-то упало, загрохотало, и через несколько мгновений супруг ворвался в ее комнату с горящей свечой в подсвечнике. - Что такое? Лиззи, что случилось?
- Кровь, моя рука и ноги в крови, - Элизабет рыдала. – Из моей утробы течет кровь, я выкинула ребенка.
- Боже, как тебе помочь? – Маннерс подскочил к стене, дернул шнур, чтобы вызвать горничную и заорал на весь дом. –Миссис Шарп! Моей жене плохо, пошлите за доктором без промедления!
В коридоре скрипнула дверь. Джон приподнял одеяло с постели супруги и посветил, чертыхнулся. Кровавое пятно на простыни было внушительного размера, ночная рубашка и руки Элизабет в крови. В спальню, охая и причитая, вошла экономка, миссис Шарп, а за ней и горничная.
Спустя два часа, ослабленная и подавленная, миссис Маннерс лежала в комнате Джона, на чистом белье, под наблюдением доктора из больницы святого Варфоломея, и переживала худшую ночь в своей жизни.
Замужняя женщина – не глупенькая девушка, и все то, что мнится невесте, на поверку оказывается иным, нежели предполагается в девичестве. Элизабет ценила в людях шарм, образование, манеры, светскость и любезность. Все то, чего не доставало ее батюшке, не достает миру торговли, и чем в избытке обладал Джон Маннерс, внук лорда и правнук герцога. Нет, ей и ранее встречались джентльмены с такими качествами, но кто-то из них не блистал красотой, кто-то обаянием, другие не сумели скрыть алчность или лукавство. Джон же был почти идеален, и флиртуя с ним, беседуя о литературе, искусстве или моде, она в первые же дни знакомства поняла, что станет бороться за этого мужчину, попытается его увлечь, возненавидит своих соперниц. И у Элизабет все получилось, она вступила в брак с тем, кого сама выбрала. Элизабет верила, что полюбила чистой любовью, и обрела бы абсолютное счастье в браке, если бы не слабость и не супружеский долг.
Слабость, а она нарекла эту болезнь слабостью, всегда маячила где-то рядом, как палач, как лютый зверь. Постельные же утехи Элизабет не вдохновляли, потеря девственности причинила боль, и Джон, узрев ее стиснутые губы и гримасу, извинялся и искренне ругал себя. Она его ни в чем не обвинила, не проронила ни слова, но в последующие ночи была пассивна, смиренна, терпелива, и только. Джон не мог удовлетворить ее в постели, и коль скоро ему это было не под силу, то кто бы в этом деле преуспел? Нет, Элизабет ничуть не разочаровалась в нем. Любовь, которую она к нему питала, не угасла. Их разговоры, и даже молчание, когда они сидели напротив друг друга у камина и читали, радовали ее гораздо больше, чем плотские забавы. Переживала ли она по этому поводу? Нет, нисколько. Мать сказала ей, что подобное существует в многих семьях, что редко бывает иначе, и что волноваться о таких пустяках не стоит. Элизабет и не волновалась, но выкидыш нарушил ее покой.
- Как ты, моя хорошая? – супруг заглянул в спальню.
- Боль стихает, - сипло промолвила она, мизинцем подтягивая вверх правое веко, наползающее на зрачок. – Какая жалость, что мы потеряли нашего сына или дочь.
- Да, это жестокий удар судьбы, - Маннерс подошел к кровати и коснулся бледной ладони жены. – Но главное, чтобы ты поправилась.
- Я поправлюсь, - она сжала его пальцы. – И ты будешь отцом, я обещаю.
- Спасибо, мое солнце, - руки Джона дрожали. – Как пожелаешь. Из тебя получится прекрасная мать.
* * *
31 октября 1789 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Напряжение в доме росло, как снежный ком, и причиной этого напряжения было безнравственное поведение седьмого баронета Харпура, который оскорбил свою мать, соседей и даже прислугу, приведя в холл Калк-эбби, среди бела дня, через парадный вход, в присутствии множества людей, особу, называемую домочадцами «эта женщина». Смотрительницу коллекций из коттеджа. Позорницу, охальницу, бесстыдницу. Ту, что стала притчей во языцех и возбуждала жгучее любопытство во всем графстве.
Младшие слуги шушукались по углам, что леди Френсис ежечасно плачет и умоляет сына одуматься, но он упорствует. Что дворецкий, хитрая бестия, юлит и отказывается попенять сэру Генри на «неудобства». Что миледи сделала экономку, миссис Анвил, своей конфиденткой и жалуется ей на угрозу репутации семьи и бесчувственность «мальчика» к увещеваниям дядей, бабушки и викария. Что та, как дочь и почтенная вдова священнослужителей, всецело на стороне леди Харпур, но бессильна, так как хозяин Калка глух и слеп во всем, что касается «смотрительницы коллекций». Что посуда, дамская одежда, обувь, безделушки, сласти, духи и книги, приобретаемые для жительницы коттеджа, стоимостью сотни гиней, проходят через лавки и посыльных, и дают неисчерпаемую пищу для сплетен на многие мили вокруг. Что насмешники болтают о том, что покупай французские и английские господа своим слугам такие подарки, Франция не бурлила бы, как кипящий котел, а Англия давно разорилась бы и лежала в руинах.
А что же Энн Хокинс, белокурая чаровница, пленившая баронета? Она жила и не тужила в своем коттедже, и имела наглость шастать в хозяйский дом, брать из библиотеки тома по ботанике, биологии и таксидермии, сидеть в салоне с ящичками для насекомых и коробками с ископаемыми ракушками, писать для них этикетки, сочинять нелепые изъяснения к картинам и эпитафии предков благородного рода Харпуров. Из которых каждый мог понять, что она такой же авторитет в искусстве и коллекциях, как любая деревенская дурочка, не слышавшая ничего, кроме воскресных проповедей и не читавшая ничего, кроме Библии. Но, при этом, прилипчивая, упрямая и себе на уме дурочка, способная изображать невинность, дружелюбие и, о Боже, заказывать у строгой миссис Анвил чай в библиотеку, не переменившись в лице. Леди Харпур и камеристка миледи игнорировали мисс Хокинс, словно ее не существовало, посему она общалась с сэром Генри, дворецким и экономкой, что было возможно, так как первый души в ней не чаял, а второй и третья беседовали с девушкой подневольно, по приказу хозяина.
И так продолжалось до тридцатого октября, когда остракизм и блокада, учиненные сэру Генри соседями из-за скандала, были прерваны визитом в Калк-эбби мистера Джона Маннерса, его матери, Августы Маннерс, и супруги, миссис Элизабет Маннерс. С ними прибыли из Лондона охочий до дармовой еды и питья сквайр Уоткин Винн и юный наследник баронета из Мостин-холла, сэр Томас Мостин, желающие пострелять дичь и порыбачить накануне зимы.
Комната с коллекциями чучел и ископаемых баронета Харпура в Калк-эбби
Гости, за исключением Джона Маннерса, которому баронет Харпур успел черкнуть о своих обстоятельствах в письмах, а леди Харпур и чета Кавендишей нажаловаться, были удивлены присутствию в доме «смотрительницы коллекций». Жена Маннерса, сама плод грешной любви и незаконнорожденная, при знакомстве с Энн Хокинс не надула губы и выдавила из себя улыбку. Августа Маннерс вздернула брови, но сдержалась и вежливо кивнула «позорнице». Томас Мостин не почуял подвоха, а сквайр Винн хихикнул, поклонился и благосклонно воспринял реверанс мисс Хокинс. Джон Маннерс отвесил девушке ровно такой поклон, который не означал, что друг получил его благословение на эпатаж общества, и в то же время не обидел мисс Хокинс. Баронету Харпуру, в действительности, ничего иного и не требовалось, он повел гостей к матери в салон, а мисс Хокинс удалилась сначала в библиотеку, а потом и в свой коттедж.
Вечером того же дня в Калк-эбби было весело и занятно. Гости то развлекались в компании леди Харпур и сэра Генри в гостиной, то шли, по его просьбе, посмотреть на то, как Энн Хокинс управляется с коллекциями насекомых, ископаемых, описью книг и чучелами птиц и животных.
Ранним утром тридцать первого октября, проснувшись в отменном расположении духа и сытно позавтракав, пока Элизабет, ленивая соня, обитала в царстве Морфея, Джон Маннерс уселся в высокое кресло в салоне, спиной к дверям, в ожидании Генри, дабы прочесть кипу отчетов управляющего заводом в Сайфартфе, Джеймса Кокшатта. Эти отчеты вызывали у него мигрень не меньше, чем у Кроушея, но кто-то должен был разбирать каракули и писанину подручных Кокшатта, а Кроушей повесил эту заботу на молодого «капитана» и спрятался от скучной бумажной работы в парламентских комиссиях.
- Миссис Анвил! – пронзительный голос, тонкий и писклявый, принадлежал, видимо, одной из горничных, и доносился из коридора. – Я не хочу замуж за этого потного толстяка, хоть вы меня казните. Но как его отвадить? Он моей матери все уши прожужжал, в каком теплом доме я буду жить, и на какой перине нежиться в браке с этим олухом. Присоветуйте, как в Уэльсе отваживают нежелательных женихов?
- У нас для этого есть сотня уловок, - спокойный голос валлийки звучал тихо, но различимо. – Например, в стихах. Можно запросить у парня то, что он не сможет тебе дать.
- И что же? В каких стихах? – спросила служанка.
- “Deunaw gwr a deunaw cledde, deunaw gwas yn gwisgo lifre, deunaw march o liw’r scythanod, cyn codi’r ferch o Ddyffryn Llynod,” – Гвен изрекла валлийское четверостишие. – То, что никак обыкновенному жениху не добыть.
- И что же это? Растолкуйте мне на английском, - застонала горничная.
- «Пусть восемнадцать дворян принесут мне восемнадцать клинков дорогих. И восемнадцать ливрейных слуг приведут восемнадцать коней масти вяхиря. Лишь тогда ты возьмешь в жены деву долины Ллинод, - торжественно молвила экономка. – Или что-нибудь вроде этого.
Маннерс, услышав пафосную речь миссис Анвил, прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться и не выдать свое присутствие в салоне, а женщины, между тем, продолжили разговор. Служанка попробовала повторить отдельные слова за Гвенллиан, но запуталась, и обе рассмеялись.
- Миссис Анвил, вы будете сегодня гадать? – заискивала перед экономкой девушка. – У вас такие чудные гадания и обычаи, аж мурашки по коже!
- Сегодня нельзя не гадать, - Гвен пыхтела, помогая горничной скатывать ковер. – Кто не гадает в nos calan gauaf, тот не валлиец.
- А что это значит? – не отставала служанка. – Nos – это ночь. Что за ночь?
- То же, что и день всех святых в Англии, который вы забыли ради дня Гая Фокса. Нос калан гаяф совпадает с днем всех святых, но мы, валлийцы, почитаем в ночь на первое ноября души усопших. И люди в селениях гадают о том, что близко их сердцу. Девушки гадают о суженном, чтобы им увидеть его, - говорила экономка.
- Увидеть? – затаила дыхание горничная. – И видят? Я пойду с вами гадать!
- Хозяева и гости уснут, тогда и погадаем в кухне, - женщины двигали свернутый ковер к двери, а Джон сидел в кресле и слушал.
- И что мне с собой принести для гадания? – служанка явно увлеклась идеей.
- Старый клубок, - сказала Гвен. – Держишь конец, кидаешь клубок в окно и сматываешь обратно, трижды заклиная духов словами «Y fi sy’n dirwyn. Pwy sy’n dal».
- Это что же, колдовство? – насторожилась горничная.
- Нет, - усмехнулась миссис Анвил. – Это в переводе на английский, «Я сматываю, кто уцепится?» При этом, если в новом году выйдешь замуж, закрываешь глаза и пред тобой явится жених. Как дух или призрак. Можно еще луковички разбрасывать в грядки и звать откликнуться, или кружить вокруг церкви семь раз с ножом за поясом, а затем заглянуть в замочную скважину ее дверей. Но в этом случае заклинаешь иначе, «Dyma’r twca, lle mae’r wain?” Это на валлийском, «Вот нож, а где ножны?»
- А вдруг жених не явится, или узришь что-то другое? – полюбопытствовала служанка.
- Если привидится гроб вместо жениха, помрешь девственницей, - мрачно произнесла Гвенллиан. – А если ничего не привидится, это не год твоей свадьбы.
- Вам явился гроб? – ужаснулась горничная.
- Бог с тобой, Кэтрин, - всплеснула руками экономка. – Я же овдовела, а не умерла, глупая ты гусыня!
- И то верно, - с облегчением вздохнула собеседница. – А как мне можно погадать без клубка и не у церкви? Боюсь, клубка у меня нет, у церкви же ночью страшно.
- Я дам тебе клубок, - Маннерс улыбался, слушая языческие речи миссис Анвил. – Или бери свечу, проткни ее семью иглами по всей длине, зажги, и как свеча прогорит и иглы упадут, читай заклинание. Также, ложась в кровать, поставь под нее обувь буквой «Т», и жених тебе приснится. Или сунь кость, баранью лопатку, под подушку для того же.
Лестница с коврами в Калк-эбби
Экономка и служанка выволокли ковер в коридор и захлопнули дверь в салон. Джон, который прекратил чтение отчета в самом начале вторжения прислуги в комнату, задумался. В миссис Анвил, при всей ее суровости и жизненных катастрофах, очевидно, не погибла чувственная и склонная к мистицизму натура. Валлийка была ему симпатична, но он корил себя за то, что при виде ее гибкой, стройной фигуры до сих пор испытывал тень прежнего вожделения.
В супружеской жизни Джона не было страсти, он хотел научить Элизабет любовным играм, но через пять месяцев брака все чаще сомневался в том, что достигнет этой цели. Кто или что тому виной? Его посредственная мужественность и привлекательность, или сдержанность и болезнь жены? Ответ на это знал Бог, но Господь не баловал Джона откровениями и знамениями. «Неужели я порочен и похотлив по своей природе, изменщик и прелюбодей, как многие Маннерсы до меня?» Эта мысль ввергла Джона в печаль. Впрочем, оправдание тут же нашлось в его душе. Он припомнил свои ощущения при встрече с иными соблазнительными женщинами за месяцы брака, и осознал, что вожделеет, на самом деле, исключительно миссис Анвил. Это не на шутку озадачило Джона. «Как так? Особая женщина, обольстительная для меня одного? Гром, который поражает одну корову из стада на поле? Искушение, неподвластное разуму?» У Джона был постыдный секрет, хранящийся на чердаке Ратленд-хауса, подальше от глаз жены. Портрет миссис Анвил, написанный художницей Марией Косвей в мае сего года в Калк-эбби. Тот самый портрет, на котором экономка сидит, нога на ногу, подпирая шею рукой, босая и сердитая на него за принуждение. Миссис Косвей отдала ему портрет в сентябре, загадочно улыбаясь, как будто ей была известна тайна о том, что новобрачный, заплативший двадцать гиней, десять за позирование, и десять за работу, вожделеет запретный плод и художница это заметила. «Нужно сжечь картину», решил Джон, будучи не в силах выкинуть из головы стихи миссис Анвил о восемнадцати дворянах с восемнадцатью драгоценными клинками, восемнадцати сизых скакунах и таком же числе лакеев в ливреях. Запросить то, что парень не сможет тебе дать. Это посоветовала горничной экономка. Маннерс ухмыльнулся. Он уже был достаточно богат, чтобы выполнить этот запрос, но не собирался потакать своей прихоти и похоти. «Женат, счастлив, всем доволен. Никакая интрижка не стоит слез Элизабет», подытожил Джон и вернулся к отчету.
* * *
31 октября 1789 года, ночь
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Генри Харпур стоял у дверей коттеджа Нэнни и знал, что поступает как подонок, но ничего не мог с собой поделать. Она ему, конечно же, отопрет, и понимая свою уязвимость, не откажет в близости, но разве он не клялся ей, что не потребует плату за доброту?
Слуги в доме полагали, что господа беспробудно спят и мать с Августой Маннерс, вне всяких сомнений, спали. Уоткин Винн и Том Мостин играли в карты в кабинете, а Джон и его супруга намеревались шпионить за миссис Анвил, которая была зачинщицей гаданий женской части прислуги, затевающей в кухне какое-то дикое язычество. Дворецкий, лакеи и садовники потакали планам экономки и хотели подшутить над девушками, притворяясь духами и призрачными женихами в огороде и кладовой. Генри рассказал Нэнни о валлийской ночи калан гаяф, и та запаниковала, опасаясь, что миссис Анвил – ведьма, которая наведет на нее порчу. Ведь, по мнению Нэнни, черные волосы, темные глаза и смуглая кожа экономки – верный признак связи с нечистой силой, и ничего хорошего ей не сулят. Если бы Джон утром не подслушал болтовню Гвенллиан Анвил и горничной Кэтрин Смит, эти гадания остались бы для всех в доме, кроме прислуги, тайной за семью печатями, и Генри сейчас составлял бы компанию Маннерсам, Винну и Мостину, или лег спать, а не торчал под дверью коттеджа в томлении любви и страсти. Но Джон поделился с ним и Элизабет тем, что слышал утром в салоне, и его жена захотела подглядеть за гаданиями. А он невольно заразился романтическими настроениями и отважился посетить Нэнни глубокой ночью.
Мисс Хокинс, однако, не спала и испуганно дрожала, как кролик, сидя в холле и предвкушая то ли встречу с духами, призванными миссис Анвил, то ли с самой экономкой, жаждущей ее заколдовать. Поэтому, едва Харпур очутился у двери коттеджа, девушка подбежала к ней и, не отодвигая засов, сдавленным голосом спросила, кто за дверью. Генри ответил, и она его безропотно впустила. Через пять минут, весьма неловких, они поднялись на второй этаж, и Нэнни угостила хозяина Калка чаем. Баронет был скован, «смотрительница коллекций» смущена, и Генри понял, что надо либо сделать решительный шаг, либо улепетывать из коттеджа. Но ему не пришлось выбирать, так как Нэнни заговорила первой.
- Сэр, - она не успела произнести и пару слов, как покраснела. – Я думаю, что поскольку все в поместье и округе считают, что я ваша любовница, мне разумно стать ей, а не жить в позоре, сохраняя девственность. В противном случае я наскучу вам гораздо быстрее.
- Нэнни, - баронет залился румянцем вслед за ней. – Я дал тебе обещание и не нарушу его без твоего согласия. Поверь, ты мне не наскучишь, этого не будет, станем мы любовниками или нет. У меня есть стратегия, как сломить сопротивление матери, и эта стратегия принесет плоды. Она угрожает отречением от материнства и имения, переездом к бабушке, отлучением от ее родни, прочими карами. Но если ее не ярить, она устанет и покорится.
- Вы благородный человек, вам виднее, - Энн Хокинс кусала губы. – Кто я, и кто вы? Мой отец, бедный деревенский джентльмен, лежит в могиле на кладбище при церкви Святого Суизина в Ист-Гринстеде, а мать – неимущая старуха. Моя сестра Хэрриет трудится кухаркой в Лондоне, а вторая сестра, Лиззи, замужем за пекарем, Томом Кенвордом. Вы знаете, что леди Кавендиш взяла меня к себе из милости. Я не погублю себя, отдавшись вам, потому что уже погублена в глазах людей. Но мне страшно, что вы наиграетесь в любовь и выгоните свою Нэнни. Куда я тогда пойду? Лучше повеситься, чем вынести такое.
- Я не выгоню тебя, Нэнни, - Харпур подошел к ее креслу, встал перед девушкой на колени и прижался щекой к ее тонким, бледным ладошкам. – У меня нет желания навредить тебе или себе сверх того, что уже получилось. Да, мы не ровня, моя мать тебя презирает, отвергает, но отчаиваться нельзя. Я родился слабым и хилым, часто болел в детстве и научился добиваться своего терпением, а не натиском. Джон советует мне не торопиться, не «штурмовать стены», а дождаться, пока их подточит время. Джон на нашей стороне, матушка смирится, бабушка укротит свой гнев, дяди махнут на меня рукой. Важнее всего то, доверяешь ты мне или нет. Если доверяешь, любишь меня, а я тебя очень сильно люблю, то нас ничто не разлучит.
- Даже колдовство миссис Анвил? – улыбнулась Энн.
- Это вздор, валлийские гадания, - засмеялся баронет.
- Я люблю, - она склонилась над ним и поцеловала волосы своего кумира. – Как же мне не любить вас? Кого же мне любить, кроме вас? Я уехала с вами от лорда и леди Кавендиш по зову судьбы. Пощадите свои колени, садитесь на стул. Пора подбросить уголь в камин. А потом мы пойдем в постель.
* * *
4 ноября 1789 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Уоткин Винн чуял, что возможность разжиться деньжатами маячит на горизонте, но боялся наломать дров и вспугнуть добычу. Виданное ли дело! Дохляк и скромник Харпур подыскал себе «птичку» и нуждается в дружеском участии. Это ли не шанс занять у него некую сумму, выказав это самое участие, а то и содействие? Ничто так не способствует заимствованию денег у джентльмена, как поддержка другого джентльмена за драм-стаканом бренди. Или графином бренди, в зависимости от тяжести момента, полыхай оно все огнем.
Давеча, вдоволь поохотившись с собаками баронета, каждая из которых стоила небольшое состояние, сквайр проникся сочувствием к сэру Генри и обмозговывал, как помочь этому заморышу, додумавшемуся притащить свою милашку в родной дом, вопреки протестам матери. К сожалению, дуралей Мостин не облегчал Винну задачу. Он, святая простота, не сообразил, за какими-такими коллекциями присматривает в Калке малышка Энн Хокинс, и решил за ней приударить в библиотеке, пока эта кроха ковырялась с букашками Харпура. Не выпроводи Уоткин этого «колпака» из кабинета, мог грянуть скандал, а то и дуэль. Томас, бесспорно, сущее дитя, но в дуэли на шпагах Винн не поставил бы и пенни на баронета. Зато поставил бы в пистолетах, ибо сэр Генри метко стрелял из мушкета. Благо, мисс Хокинс была такая же «шляпа», как Мостин и Харпур, а то бы она уловила амуры Тома и наябедничала покровителю.
Проделки Купидона! Трепет и жар! Как все это бодрит. Уоткин, под впечатлением от любовных страданий в Калк-эбби, нынче утром попробовал ухлестнуть за землячкой, вдовой викария Анвила. И что в этом порочного? Она же вдова, ей Богу, а не сопливая девочка! Но чертова экономка вывернула ему запястье и влепила затрещину, улыбаясь при этом, как отъявленная гарпия. Пришлось извиниться перед женщиной в трауре, которая год назад потеряла мужа и сына, и взялась его ругать. Моральные устои миссис Анвил, как выяснилось, были нерушимы. Все течет, все меняется, но не валлийки. Гордая дочь Уэльса, плоть от плоти королей Гвинеда, и в бедности не захотела быть шлюхой в английском доме. Винн не держал на нее зла за отлуп.
Итак, медлить Уоткин не привык, хитрыми маневрами пренебрегал, а время поджимало. Маннерс торопился в Лондон к Кроушею, покинуть Калк-эбби без денег было бы для сквайра чревато нападками кредиторов. В полдень четвертого ноября он понадеялся на фортуну, обронил пару комплиментов леди Харпур, и попросил ее сына уделить ему четверть часа для беседы. Они уединились на скамейке возле дома, и Винн, слегка нервничая, приступил к деликатной теме. - Сэр, разлад в вашей семье затронул кое-какие струны в моем сердце. У нас в семье тоже было неодобрение родителей, придирки, отрицание старшим поколением устремлений молодости. Буду откровенен. Мои дела теперь в расстройстве, я должен поспешить в родные пенаты, для того, чтобы «залатать дыры» и заткнуть рты кредиторам. Но если в моей власти как-то облегчить ваши трения с матерью и соседями, только шепните.
- У меня тихий голос, сэр, и шепни я, вы меня не услышите, - баронет пожал плечами. - Ваши затруднения огорчительны. Я был бы счастлив помочь, но так случилось, что мистер Маннерс предложил мне войти в долю в предприятие мистера Ричарда Кроушея. Я это сделал и потратил некоторую сумму наличными. Не разорительную сумму, но значительную. Поверенные и банкиры далеко, в Лондоне. В моем распоряжении нынче всего сто фунтов. Сто фунтов вас не спасут?
- Не спасут, - признал Винн. - Но я бы одолжил и их.
- Сэр, - Генри поморщился. - По моему убеждению, самый надежный способ испортить дружбу — дать в долг другу, который нескоро сможет этот долг возвратить. Не правильнее ли мне вручить вам сто фунтов в обмен на упомянутую вами услугу, своего рода заступничество? Побеседуйте с моей матушкой о достоинствах мисс Хокинс и совершите два-три визита к моим соседям с этой же целью, о чем похлопочет мистер Маннерс. Расскажите им о том, что в Калк-эбби не совершается ничего греховного, похвалите мою смотрительницу коллекций, восхититесь ее манерами, характером, порядочностью и невинностью. Особенно невинностью.
- А мисс Хокинс такая и есть. Невинная и порядочная. Мне не придется лгать, - резонно хмыкнул Уоткин. - Я могу побыть у вас до конца недели и все исполнить в точности.
- Вы меня бесконечно обяжете, - Харпур осторожно похлопал сквайра по плечу. - Не возражаете, если при поездке к соседям и беседе с моей матушкой поприсутствует мистер Маннерс? Его присутствие вам не помешает.
- Почему бы и нет? - не удивился Винн.
- По рукам, - баронет наклонился к собеседнику как заговорщик. - С меня сто фунтов в день вашего убытия из Калк-Эбби. Гинеями, для удобства.
- Благодарю, - губы Уоткина исказила кривая, немного детская улыбка. - Сэр, еще кое-что. Вы, хоть и не без помощи рачительных предков, преуспеваете в хозяйстве. Не посоветуете, как больше приобретать, и меньше транжирить?
- Сложный вопрос, - нахмурился Харпур. - Наверное, я окажу плохую услугу другу, но мой вам совет — не играйте в карты с мистером Маннерсом и попросите его, по-приятельски, поучить вас науке карточной игры, раз уж вы любите садиться за ломберный стол. Джон не мошенничает и за картами безупречно честен, но вы же знаете, что дед Джона, лорд Уильям Маннерс, был самым удачливым и опытным картежником Англии. В старости он передал внуку свои навыки и секреты. Простите, но вы, в сравнении с мистером Маннерсом и его дедом, то же самое, что юный лейтенант в сравнении с седым, изрядно повоевавшим генералом. Джон считает ходы, улавливает настроение и оценивает силу соперников, читает по лицам, в точности уверен, какие карты вышли, какие нет, и какова вероятность того, что у противника на руках та или иная масть. Вы же играете расслабленно и лихо. Когда вы дразните мистера Маннерса и уговариваете его сразиться на деньги, это равносильно избиению вифлеемских младенцев, где вы — несчастный младенец. Что же касается поместий и доходов с них, для серьезного мнения надобны ваши книги и подробный разбор, к чему вы вряд ли готовы.
- Да, не готов, - кивнул Винн. - Мне известно, что Джон Маннерс — мастер в картах, но иногда возникает искушение испытать мастера и победить его.
- Такие искушения не на пользу, если с деньгами туго, - скептически изрек баронет. - Я, моя мать и миссис Маннерс играем с Джоном в карты на медяки. А у матушки мистера Маннерса отвращение к картам. Берите с нас пример.
- Ладно, - сквайр поднялся со скамьи. - Вернемся в дом?
- С удовольствием, - сказал баронет и пригляделся к тучам, ползущим с севера на юг. Погода портилась, в отличие от настроения Генри.
* * *
8 ноября 1789 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Холл в Калк-эбби с портретами баронетов Харпуров и их жен
Гвенллиан Анвил была расстроена. Количество свечей, истраченных в доме за октябрь, было на одну седьмую больше, чем в сентябре, и на одну десятую больше, чем в октябре того года. И это повод поразмыслить над тем, как ее воспринимают слуги Калк-эбби. Всерьез, или как мягкую и желторотую разиню, которую сам Бог велел обманывать. А может, как умную, много читающую при свечах женщину, с которой надо брать пример? Но даже если допустить, что в октябре темнеет раньше, чем в сентябре, тетя Мэри в прошлом году была бережливее, чем она. Впрочем, при тете в коттедже не жила и не жгла свечи «смотрительница коллекций», ублажающая по ночам владельца этих коллекций. Лакеи докладывали дворецкому о поздних отлучках в парк сэра Генри, а тот, дабы баронет не угодил в беду, приказывал садовникам незаметно следить за дверями коттеджа и сообщать, когда хозяин изволит вернуться к себе. Иногда это затягивалось до утра. Томас Грайм ворчал за чаепитием в их общей гостиной, что сплетни о любовнице баронета в деревне не стихают. Стало быть, спроси леди Френсис о свечах, Гвен, не погрешив против истины, свалит вину за их перерасход на Энн Хокинс и будет такова. Упрекать горничных, прачек и кухарок в расточительности она не будет, вряд ли они ударились в ночные бдения и чтения. Но ключ от ящика со свечами давать всем подряд не стоит.
Седьмой баронет Харпур и его маменька, леди Френсис Харпур считали, что Калк-эбби целиком и полностью принадлежит им. На самом деле поместье принадлежало прислуге имения, для которой оно было кровом, источником пищи, питья, одежды, белья, тепла, жалованья и развлечений поколение за поколением. Запросы и нужды обитающих в господских покоях миледи и сэра Генри никто не назвал бы обременительными или досадными. Хозяйка и хозяин были как мебель, которую приходится натирать воском. Уделил им какое-то время, и свободен. Уютный сад, красивый и роскошный дом, доставляли работающим в поместье не меньшее удовлетворение, чем тем, кто этим поместьем распоряжался. Лакеи Майкл и Джек описывали это просто. Мол, пока Майкл стоит у дверей, а Джек отдыхает, первый заботится о втором, и наоборот. А платит и тому и другому сэр Генри. Как тому, кто дежурит у дверей, так и тому, кто лежит на своем тюфяке или слоняется по дому, веселя горничных. Не жизнь, а рай. Где еще тебе будут платить за отдых? В шахте? В поле? На скотном дворе? Гвен за десять месяцев вросла в эту дружную семью слуг, стала неотъемлемой ее частью. Дочь и жена викария канули в лету, их заместила экономка, которая делила мир на «нас», то есть прислугу, и «их», то есть хозяев, которые хотят иметь и имеют в своем жилище тех, кто им стирает, готовит, застилает постели, моет посуду, подметает полы и топит камины. И «им», хозяевам, невдомек, что для «нас» это жилище – «наше» жилище, и что дворецкий Том Грайм, например, гордится Калком сильнее, чем баронет Харпур.
Колокольчики для вызова прислуги в Калке (Крю – фамилия, взятая Харпурами в 19 веке)
8 ноября 1789 года, в воскресенье, посетив нудную проповедь в церкви Сен-Джайлс, расположенной в четверти мили от господского особняка, Гвенллиан в очередной раз изумилась тому, как безнадежно обветшал этот храм на территории поместья. Он словно был нелюбимым ребенком в большой семье, о потребностях и внешнем виде которого взрослые сознательно забыли. Мистер Грайм утверждал, что шестой баронет был не религиозен, а седьмой пошел в этом по стопам отца. Крыша церкви протекала и слуги буквально сражались за уголки, где было не грязно и не капало с потолка.
К обеду Маннерсы, сквайр Винн и мистер Мостин должны были уехать в Лондон, а леди Харпур с Августой Маннерс все никак не могли наговориться. Сэр Генри предпочел слушать проповедь в обществе Энн Хокинс и сквайра Винна. Его мать испепеляла сына злыми взглядами, и нарочито громко сетовала на то, что хозяин Калк-эбби, сидящий на третьей, а не на первой скамье, не чтит ни викария, ни Бога, ни родительницу. Леди Френсис отвлекали и утешали мистер Маннерс и миссис Маннерс, сидящие слева от нее, но та не хотела ни отвлечься, ни утешиться. Да, это, как ни крути, был форменный скандал и Гвен не терпелось возвратиться в дом и заняться винным погребом, подземный ход к которому, по мнению главного садовника, следовало перекрывать решеткой от покушений воров, дважды застигнутых на границе сада. Но это откладывалось, ибо миледи, по убытию гостей, намеревалась излить свои горести на экономку. Ее камеристка была слишком тупа, чтобы поддакивать там, где это не оскорбляло сэра Генри, и убеждать хозяйку в ее святой правоте. У дочери хоть и захудалого валлийского, но все же джентльмена, миссис Анвил, это получалось лучше.
Церковь Сен-Джайлс в Калк-эбби, перестроенная в 19 веке восьмым баронетом
Гвен, как и всех женщин в Калке, возмущало то, как баронет Харпур, бесцеремонно и с попранием устоев, открыто поселил в поместье свою любовницу. Будь сэр Генри бабником и кутилой, это как-то можно было бы переварить, но тщедушный и кроткий книголюб, и такое бесчинство! Да и любовница прелюбодея была ему подстать. Хрупкая, вежливая, робкая овечка, а не явная хищница, помыкающая слугами и обирающая простака-хозяина. Для прислуги эти странности были побуждением встретить тихоню в штыки и насторожиться, а не подружиться с ней. На что мисс Хокинс надеется? Неужто на свадьбу? Если на свадьбу, то это коварство высшей пробы, евангельская «секира, положенная у древа», «бархатные лапки, да острые коготки». Заделавшись хозяйкой, хитрая мисс Хокинс себя покажет, разгуляется вовсю! Следовало как-то изгнать падшую женщину из Калк-эбби, но слуги предпочитали не враждовать со «смотрительницей коллекций» до поры.
Гвенллиан вытерла перо, спрятала в стол чернильницу, бумагу и домовую книгу, вышла из комнаты в коридор и направилась в будуар миледи. На ее пути, у окна, дожидаясь упаковки своих вещей, стояла Августа Маннерс, мать мистера Маннерса и свекровь болезненной миссис Маннерс. Эта дама, ироничная и уверенная в себе, нравилась Гвен твердым характером и непринужденностью общения, без высокомерия и жеманства. Мистеру Маннерсу повезло с матерью.
- Миссис Анвил, - Августа Маннерс повернулась к экономке, вовлекая ее в беседу. – Вы к леди Харпур?
- Да, мэм, - Гвенллиан почтительно склонила голову. Все знали, что Августа Маннерс не замужем и не вдова, но имеет сына, и сомневались, как разумнее к ней обращаться. Мисс? Миссис? Леди? Она не была ни той, ни другой, ни третьей. – Записать ее поручения.
- И выслушать жалобы на мисс Хокинс, - лукаво усмехнулась Августа. – У вас железная выдержка и ангельское терпение, миссис Анвил.
- Не такое железное и ангельское, как у леди Харпур, - заметила экономка.
- О, в ней нет ни первого, ни второго, - сообщила мать Джона Маннерса. – Вы уже год как в Калке, миссис Анвил?
- Десять месяцев, - ответила Гвен. – Мой супруг, викарий церкви святого Селиннина в деревне Хенрид в Уэльсе скончался в декабре того года, а новорожденный сын, Брин, в ноябре. Я вступила в должность помощницы экономки двадцать второго декабря.
- Новорожденный сын, - повторила за Гвенллиан Августа. – Я бы лишилась рассудка, умри мой сын в колыбели. Как вам удалось справиться?
- Мне это не удалось, - покачала головой экономка. – В Калк-эбби никто не знал меня прежнюю, кроме тети. Во мне не осталось ничего от той, кем я была до ноября прошлого года. Да и до брака с преподобным Анвилом, говоря начистоту. У нас с мужем была разница в возрасте в полвека.
- Вы – прочный кремень и негнущийся гвоздь, - Августа с участием посмотрела в глаза миссис Анвил. – Мне как-то давно навязывали старого мужа, но я малодушно струсила попытать счастья в таком браке.
- Струсили ли? – усомнилась Гвен. – Это не малодушие. Вот я была малодушной. Юной и глупой.
- Но здесь вы, если можно так сказать, возмужали, - констатировала лондонская дама. – Ваш стиль руководства женской половиной прислуги впечатляет.
- Мне помогала тетушка Мэри, - покраснела от комплимента Гвенллиан.
- Не скромничайте, образ скромницы не вяжется с образом той женщины, что воплотила на холсте в мае миссис Косвей, - Августа с интересом изучала фигуру и лицо миссис Анвил. – Тот портрет в Калке?
- Нет, миссис Косвей его увезла, - Гвен удивилась, что мать мистера Маннерса затронула эту тему.
- Наверное, любуется им, - пошутила Августа, но в ее взгляде был какой-то подвох. – Или подарила какому-нибудь истинному ценителю женской красоты, который тайно хранит свое сокровище на чердаке. Просите, что удерживаю вас, миссис Анвил. Идите, полагаю, миледи в нетерпении.
- Благодарю, мэм, - кивнула экономкам и поспешила к будуару госпожи.
Bernard:
» Часть 1 Глава 6
Глава 6
«День подарков»
Два года спустя, 28 ноября 1791 года
Завод Сайфартфа, Мертир, Гламорганшир, Уэльс
Мертир и обмелевшая река Тафф
Мистер Джон Маннерс, «капитан» Ричарда Кроушея, наблюдал из окна склада за завершением подготовки к «промывке» склона, богатого рудой, с помощью массивного телескопа, предоставленного ему мастером Джорджем, младшим партнером. Бывший плотник, а ныне инженер завода, мастер Джордж, был занят. Он проектировал Пон-и-Кафнау – ферменный мост через реку Тафф, чтобы обеспечить подгон вагонеток трамвайной линии с известняком и рудой к заводу, и доставку воды по акведуку из желобов. Предполагалось, что вода наполнит акведук посредством череды плотин и длинного канала, тянущегося вдоль северного берега Таффа, и будет использоваться на заводе Сайфартфа и в его окрестностях. Там, где шла бойкая добыча известняка, угля и руды, как путем рытья вертикальных шурфов, так и «промывкой». Пока же воду для «промывки» подавали насосами по канавам в рукотворные пруды на склонах, и сооружали плотины, разрушив которые, можно было мгновенно сбросить воду из такого пруда вниз по склону и тем самым размыть грунт, обнажить рудные пласты. Это здорово облегчало добычу руды.
Мастер Джордж планировал построить мост через реку с несколькими ярусами. По нижнему ярусу он хотел пустить вагонетки трамвая, а над ним желоба с водой. Пон-и-Кафнау был дополнением к Гламорганскому каналу, на создание которого Ричард Кроушей собрал с дольщиков девяносто тысяч фунтов только на первом этапе. Рыли канал с августа 1790 года, с тех пор превысили бюджет, разругались в собрании дольщиков, помирились, и смогли прокопать водную артерию от Мертира до Ньюбриджа. Далее канал хотели продлить к Кардиффу, до моря, чтобы сплавлять по нему грузы в обе стороны. Наполнялось это чудо, монументальный памятник человеческой алчности, отработанной водой, взятой из реки Тафф для завода Сайфартфа, откуда ее прежде сбрасывали назад, в Тафф, для повторного использования на заводе в Плимуте. Из-за этого Тафф слегка обмелел. По сей причине, с появлением Гламорганского канала, у мистера Хомфрея на конкурирующем с Сайфартфой Плимутском заводе, возникла нехватка воды. Этим хитрым приемом Кроушей задумал удушить конкурента. Но Хомфрей сражался, спорил, судился, устраивал драки рабочих у плотин, униженно выпрашивал воду при встречах с «капитанами» Кроушея. Дело могло докатиться до Вестминстера, но в этом случае Ричард Кроушей не выглядел бы как вредитель, перекрывший воду важному для Британии Плимутскому заводу, а как дольщик канала, рытье которого непредумышленно ухудшило водоснабжение предприятию Хомфрея. Маннерсу все это осточертело, а «адмирала» Кроушея бодрило и радовало, как ребенка, он обожал соперничество и связанную с этим, возню.
Канал с желобами для доставки воды на Пон-и-Кафнау с мостовыми фермами в Мертире
Джон поворачивал трубу телескопа на треноге. Плотину у пруда для «промывки» скоро должны были сломать, и тогда вода хлынет, как обычно, бурным потоком, унося землю, растительность, и все живое, что в этой земле и растительности обитало. К смерти? К новым возможностям и местам обитания? Разве это имело значение? Джон был хозяином этой стихии и вершил судьбы насекомых, червей, улиток, лягушек и грызунов. Зачем? Почему? Ради выплавки чугуна. Ради прибыли и разгрома конкурентов. Ради одобрительного «постарался на славу, мой мальчик», из уст Ричарда Кроушея.
Где-то вдалеке, на заводе, ревели печи, в сердцевину которых устремлялся воздух, и ухали титанические молоты, расплющивая отливки в листы. Эти шумы, оглушительные и беспокоящие, были как бальзам на душу рабочих и начальства. Что в них слышит чужак? Он слышит надоевший уху удар молота или скрип водяного колеса. Да, это так, но рабочему в этих звуках различим звон монет в его кармане и бульканье воды в котелке с жирным супом и сочной говядиной. Работа не дает умереть. Когда Сайфартфа затихает, люди голодают.
Печь в Сайфартфе и мост Пон-и-Кафнау с трамвайной линией к заводу
- Мистер Маннерс, привезли вашу почту, - отрапортовал секретарь, Бен Дженкинс, приглядываясь к плотине и снующим около нее землекопам. – Зачитать имена адресатов?
- Зачитай, - Джон переводил трубу телескопа от пруда с плотиной к склону, будто прицеливаясь.
- От мистера Кроушея, третьего дня, - с трепетом произнес помощник.
- В первоочередные, отвечу сам, - скомандовал Маннерс.
- Три письма пятого дня. От мистера Кокшатта, мистера Тэлбота Райса и лорда Кокрейна, - продолжил Дженкинс.
- Ознакомься с письмом Кокшатта и к обеду скажи мне, что он хочет. Если хочет денег, подготовь записку о выплатах ему, - приказал Джон. – Письма Райса и графа Дандональда я прочту вечером.
- От вашей супруги, миссис Маннерс из Лондона и сэра Генри Харпура, баронета, послано восемь и тринадцать дней назад, - перечислял Бен.
- Письмо миссис Маннерс оставь на столе, а послание сэра Харпура вскрой и дай мне, - распорядился Джон.
Лист с почерком Генри лег перед Джоном. Землекопы у пруда обследовали уклон, чтобы не промахнуться с потоком воды, подсыпали глину у плотины лопатами. У Маннерса было еще минут пятнадцать, и он стал читать.
«Ноября, пятнадцатого дня, Калк-эбби. Дорогой Джон! Как давно мы не виделись! С лета. Мы с Нэнни считаем дни до Рождества и мысленно приближаем встречу с тобой, Элизабет и твоей матушкой. Сэр Винн написал мне две недели назад, и в письме упомянул о том, что он продал какую-то свою землю с залежами угля то ли тебе, то ли мистеру Кроушею, и посему обзавелся новой лошадью и модной тростью, без которых его существование было чередой серых, беспросветных будней. Я пригласил его и мистера Томаса Мостина на праздники в Калк-эбби. Надеюсь, ты не возражаешь? Их поддержка в моих обстоятельствах воистину бесценна, невзирая на неугомонный нрав сквайра и его умение доводить мою мать до головной боли за пару минут. Поздравь меня, друг! Намедни я стал отцом дивной девочки, которую крестили в церкви Сен-Джайлс как Френсис Элизабет Харпур, хотя мама всячески препятствовала как крещению в поместье, так и тому, чтобы это дитя назвали в ее честь…» Маннерс резко остановился и зажмурился. «Господи, незаконнорожденная дочь. Они ведь по сей день не женаты и на репутации Нэнни это отразится самым неприглядным образом. Хотя, лишившись головы, по волосам не плачут».
«Я жутко переживал за Нэнни, но она родила без усилий. Фанни, крупинка, а не чадо, облегчила матери избавление от бремени. Я признал малютку своей дочерью, не колеблясь ни секунды, и мы сейчас блаженствуем, парим на небесах. Мне нужен твой совет, друг, как миновать последний отрезок этого тягостного затруднения, длящегося два года, разрубить Гордиев узел и не порвать с матерью. Поелику я могу лишь догадываться о намерениях мамы и бабушки, а твоя родительница в них, как мы с Нэнни чаем, посвящена, не отважишься ли ты, Джон, расспросить об этом и известить меня? Мне было горько прочесть, что Элизабет болеет и от того в дурном расположении духа. Больному простительно такое, но я тебе сочувствую. Из твоего письма я уяснил, что ты будешь в Лондоне в середине декабря и мистер Кроушей дал согласие на вашу отлучку в Калк. Жду, остаюсь твой, Харпур».
«Боже, какая наивность», Джон вздохнул. Он годами нянчился с Генри, но иногда уставал от роли старшего брата. «Они с Нэнни – два сапога пара, птицы одного оперения, несмелые и боязливые. Живут вместе, игнорируемые соседями, зачали ребенка, мешкали до родов, окрестили дочь без брака, и вот «проснулись», жаждут выведать планы матери и бабки при его участии, а мать, между тем, в одном с сыном доме. Эх, Генри, теленок, твое затворничество – следствие твоих же ошибок».
Маннерс корил себя, что заработался и не поговорил серьезно с баронетом в июле о беременности мисс Хокинс. Харпур в тот месяц заявил ему, что дед Джона, лорд Уильям Маннерс, не женился на своей избраннице, Корбетте Смит, но признал всех десятерых ее детей и они жили вполне благополучно. Дескать, он возьмет пример с Уильяма Маннерса. Если бы Генри поинтересовался, что это было за «благополучие» для бабушки Корбетты и чего оно стоило внукам и внучкам герцога Ратленда, в том числе матери Джона, он бы ему растолковал, каково быть незаконнорожденным. Но баронет не поинтересовался, а Джон погрузился в заботы по иску приходских общин к заводам об особом налоге в пользу приходов и ни во что другое не вникал.
- Сэр, вроде бы они заканчивают, - обратился к «капитану» Дженкинс.
- Вижу, Бен, - Джон изучал в телескоп стенку плотины с пороховым зарядом. Все было идеально. – Окажи услугу, махни флагом.
- Будет сделано, - расплылся в улыбке секретарь. – Да грянет потоп!
* * *
15 декабря 1791 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Леди Френсис Харпур испытывала муки, которые были сродни адским, и не знала, что ей предпринять, дабы вернуть сына в общество и респектабельную жизнь. Будь у нее дюжина детей и не покойный, а здравствующий муж, она разделила бы с ними свои горести, но у дочери графа Уорика остались дряхлая мать, равнодушные братья и несколько подруг. На их плечи нельзя было сбросить эту тяжкую ношу. Подругам не откроешь всего, у братьев в избытке своих неприятностей, а мать грозится всех проклясть и предать забвению, но ничего годного не советует. Но кто-то же должен был что-то сделать! Леди Френсис не могла выдвинуть сыну ультиматум, покинуть Калк-эбби или бездействовать. Ей требовался человек, который будет на острие борьбы, в первом ряду битвы, и примет на себя удар, если Генри разгневается.
Рождение незаконнорожденной внучки в коттедже развеяло надежды леди Харпур на то, что сын охладеет к любовнице и выдворит ее из Калка в какой-нибудь лондонский квартал или предместье, где традиционно прячутся куртизанки и содержанки. Злые сплетни закружили по графству с новой силой, затухающий скандал разгорелся опять. Видано ли! Торжественно окрестить младенца в церкви при поместье, как родную дочь, в присутствии сожительницы, наречь именем матери без ее разрешения, под своей фамилией! Как пал викарий, и сколько ему сунули денег за это бесчинство! Для богатой жены баронета, уважаемой матроны, на которую прежде ровнялись все местные кумушки, вынужденное отчуждение с соседями и влиятельными матерями семейств, было невыносимо. Она искала способ услать Энн Хокинс и ее дочь подальше, и не находила его.
15 декабря 1791 года, за неделю до приезда в Калк-эбби друзей сына, Джона Маннерса с женой и матушкой, сквайра Уоткина Винна и мистера Томаса Мостина, а они были теми немногими, кто не порвал с Харпурами, леди Френсис решила, что старшие слуги имения – единственно доступный ей инструмент против деревенской нахалки из Сассекса. Решила и пригласила миссис Анвил в своей будуар «пошептаться».
За три года службы в Калк-эбби Гвенллиан Анвил стала не менее значимой фигурой, чем дворецкий, мистер Грайм. Ни горничные, ни лакеи, ни те, кто работал в саду, конюшне, прачечной или на кухне, не смели подвергнуть сомнению авторитет экономки. На ней держался дом и идеальный порядок в нем.
- Гвен, - наедине с миссис Анвил леди Харпур нередко звала ту по имени. – То, что я переживаю, не пожелаешь и врагу. Хуже всего то, что я могу вспылить, опуститься до этой женщины, унизить себя публичной ссорой с прелюбодейкой, и в итоге потерять сына. Если он выберет ее, а не меня, мне придется уехать к матери и прекратить всяческое общение со своим ребенком. А эта женщина воцарится здесь и вас ждут неудобоносимые бремена.
- Миледи, - Гвенллиан покосилась на дверь, не подслушивают ли их. – Я бы рада помочь, но как?
- Как? – на лице леди Френсис появилось невинное, как у девочки, выражение. – Это проще, чем ты думаешь. Распоряжения экономки – закон для прислуги. А мисс Хокинс – прислуга. Смотрительница коллекций и женщина. Вся женская половина прислуги подчинена экономке.
- У хозяина иное мнение об этом, - не согласилась Гвен. – В тот день, когда мисс Хокинс приехала в Калк-эбби, сэр Генри четко мне об этом сказал.
- С того дня минуло два года, - леди Харпур ободряюще улыбнулась. – Он и не помнит этого. Да тебе и не надо втягивать в беседу с мисс Хокинс моего сына. Вам с мистером Граймом надлежит посетить коттедж, с глазу на глаз усовестить паршивку, быть с ней строгими, но понимающими. Весьма строгими и чуть понимающими. Объяснить ей кто она с точки зрения соседей и слуг, что такое бастард, и где надлежит коротать свои дни опозорившим себя женщинам. Обещать денежную помощь и ежегодный доход, если она уедет из поместья с ребенком и позволит нам очистить имя Харпуров, возродить дружбу с соседями. Раз ей не суждено было сделаться честной женщиной у алтаря до родов, раз мой сын на это не пошел, есть ли шанс, что бракосочетание случится после? Донесите до нее эту мысль, посулите триста фунтов в год. Нет, пятьсот фунтов. Я изыщу эти средства, моя мать не поскупится.
- Миледи, - смутилась экономка. – Я с мисс Хокинс до сего дня не враждовала, а это будет прямое нападение, смертельная вражда. Посулить такую сумму можете только вы, как и выдвинуть подобные обидные обвинения, а мисс Хокинс не дура, она сообразит, кто нам велел с ней поговорить. Не лучше ли не вмешивать нас с мистером Граймом в семейные неурядицы?
- Мисс Хокинс – не член семьи Харпуров, - упрямо промолвила леди Френсис. – Она – смотрительница коллекций. Прислуга и женщина, которая обязана слушаться экономку имения, невзирая на давние приказы моего сына. У него ветер в голове, он приказывает разную ерунду и забывает о том, что приказал. В конце концов, такова моя воля, Гвен. Ты будешь мне перечить? Моей власти тебе мало?
- Нет, не мало, - признала Гвен. – Вы сообщите мистеру Грайму о вашем поручении?
- Да, сообщу, - хозяйка Калка почувствовала облегчение. – Но повремените до Рождества, чтобы не испортить праздник и настроение гостей, если все вспыхнет, как солома от свечи. Сходите в коттедж на другой день. Двадцать шестого декабря, в день подарков для слуг, не стыдно предложить служанке щедрый подарок. День подарков совпадает с днем святого Стефана, первого христианского мученика. Это будет символично. Мы тут уже три года мучаемся с мисс Хокинс, пора нам и отдохнуть от мучений.
- Хорошо, миледи, - Гвенллиан присела в реверансе. – Извините, мне пора в столовую, заняться посудой.
- Иди, - кивнула леди Харпур. – И позови ко мне дворецкого.
* * *
16 декабря 1791 года
Дом на Гилтспур-стрит, Лондон, Англия
Миссис Элизабет Маннерс ненавидела докторов. Не за то, что они заглядывают в горло, прикасаются, ощупывают, сгибают и разгибают ей конечности, изучают содержимое ее ночной вазы и загадочно цокают языком. Не за их напыщенные речи, странный менторский тон или причудливый слог. Не за то, что врачи охотно берут плату за «труд», плодов которого нет и не будет. Лиззи ненавидела их за беспомощность и подозрительные улыбочки, подразумевающие сомнения в том, что болезнь пациентки настоящая. Как будто мало ей собственных страданий, и она обязана, по советам этих шарлатанов, «сделать над собой усилие», «преодолеть душевное истощение», «вообразить, что недуг исчез». Фантастическая глупость!
Три выкидыша за три года. И ужасающе долгое восстановление после каждой потери. Неуклонно нарастающая вялость. И вместе с тем безграничное, смиренное терпение Джона, за которое ей хотелось его стукнуть. Было бы предпочтительнее, если бы муж кричал, негодовал, выказывал недовольство, а не сидел у ее постели и не обсуждал с супругой новости литературы, политические веяния, разворачивающийся хаос во Франции. В этом Джон походил на мать. Свекровь, Августа Маннерс, старалась отвлечь Лиззи от недомоганий и тоски, но по ее глазам и лицу было ясно, что не о такой семейной жизни сына она грезила. Дочь лорда Уильяма Маннерса и внучка герцога Ратленда рассчитывала к пятидесяти четырем годам держать на коленях внуков, а не слабую руку больной снохи.
Элизабет любила своего мистера Маннерса как умела, как могла. Доброту и искушеность Джона одновременно. Она раскусила его за годы брака. Он был по характеру добр, а по обстоятельствам рождения и детства искушен и практичен. Лиззи всегда ценила эти качества. Истинную, нелицемерную доброту и искушенность, понимание подоплеки событий, человеческих мотивов, страстей, хитростей.
Он прятался от ее раздражительности, брюзжания, жалоб у Кроушея и в Уэльсе, на этом гадком заводе, в изрытых шурфами и траншеями холмах и долинах. Колесил по Лондону, заискивая перед министрами, адмиралами, чиновниками, парламентариями, судьями. Очаровывал эту братию, выуживал и выбивал контракты, заказы, нужные Кроушею судебные постановления. Создавал иллюзию, что мир торговли и металлургии богат такими приятными джентльменами, как он, а не кишит кроушеями, улкинсонами, кокшаттами, стивенсами и иже с ними. Грубыми, горластыми дельцами и жадными скупердяями. Еще бы! Знать и люди во власти гораздо быстрее поддаются на уговоры тех, кто принадлежит их среде, а не отвратительных выскочек, одетых кое-как, с запахом чеснока изо рта.
Погружение мужа в торговлю не тревожило Элизабет, но было за гранью ее осмысления. Зачем Джону столько денег? Он с матерью имел собственное состояние, получил солидное приданое по завещанию Энтони Бэкона и при этом не отказывался ни от какой возможности заработать. К лету 1791 года их годовой доход достиг шести тысяч фунтов и продолжал увеличиваться. В отсутствии детей, даже титулованному аристократу достаточно такого дохода для роскошной жизни и процветания. Но не Джону. Он скупал ценные бумаги предприятий, в которых видел будущее, ловил каждый слух, делал выверенные, надежные вложения, копил и копил, словно отмерил себе десять жизней. Отец Элизабет был столь же неутомим, но менее осторожен и более азартен, порывист. Джон же вел дела так, как играл в карты. Аккуратно, вдумчиво, умело, не рискуя без надобности.
16 декабря 1791 года, накануне отъезда в Калк-эбби, Лиззи дала себя убедить в необходимости принять врача, поднаторевшего в редких и необычных заболеваниях. Чтобы заполучить этого «эскулапа» Джон утроил его гонорар и шагнул в ее спальню с обворожительной улыбкой, пропуская перед собой «волшебника» от медицины, мистера Мэтью Бейли, доктора, выпускника Оксфорда и члена Лондонского королевского общества, удостоенного в этом году медали Круна и премии за свои научные изыскания.
Этот врач, как вскоре осознала Элизабет, отличался от других тем, что не делал поспешных выводов, был дотошен в расспросах и сосредоточился на ее ощущениях, ничего не отвергая, как незначительное или второстепенное. Он счел опущение век и осиплость голоса Лиззи не проявлением меланхолии, а симптомами паралича, природа которого была для него необъяснима. Раз за разом, мистер Бейли приказывал ей зажмуриться, наморщить лоб, надуть щеки, стиснуть зубы и оскалиться. Он рассматривал ее горло через открытый рот, просил произносить звуки, высунуть язык, проверял силу пальцев кистей и стоп, способность долго удерживать на весу вытянутые руки и ноги.
Затем Мэтью Бейли с четверть часа размышлял у окна, покачивая головой, и огласил свой вердикт. Он упомянул некоего доктора Томаса Уиллиса, жившего сто лет назад, и его трактат «De Anima Brutorum». В этом трактате якобы описывалась женщина с "Paralysis spuria non habitualis", то есть ложным непостоянным параличом, суть которого заключалась в приступах мышечной слабости, нарастающей от любой нагрузки на мышцы, будь то мышцы век, лица, жевательные или голосовые, туловищные, мышцы рук или ног. После отдыха, соответственно, слабость уменьшалась. По медицинским воззрениям всякий истинный паралич – симптом строго мышечный, утвердившийся и неизбывный, а главное – ограниченный теми или иными мышцами, кроме случаев повреждения шеи. Но и в случае повреждения шеи паралич не захватывает лицо и глаза. Подлинный паралич, растолковал Маннерсам мистер Бейли, не имеет ничего общего с расслабленностью немощных, малокровных, лихорадящих, пьяных, отравленных, беременных, раненых и пребывающих в меланхолии. Посему, распознать подлинный паралич может и начинающий врач. Болезнь же Элизабет, как сообщил доктор, была не расслабленностью, а именно параличом, но не постоянным, а переменчивым. Термин «ложный паралич», использованный Томасом Уиллисом, выпускник Оксфорда назвал неудачным, так как слово «ложный» намекает на мнимый симптом или заболевание, либо обман со стороны пациента. Но Мэтью Бейли видел эти симптомы в такой же совокупности и раньше, и наблюдал их чаще у женщин среднего возраста, иногда девушек.
Доктор Мэтью Бейли 1761-1823
Доктор Томас Уиллис, автор первого описания болезни Миастения
- Это лечится, мистер Бейли? – Джон, со свойственной ему деловитостью, вглядывался в лицо врача.
- Чтобы лечить, желательно уточнить природу болезни, - вздохнул доктор. – Науке пока это не подвластно. При параличе укрепляющие микстуры бесполезны. Поскольку сей паралич усугубляется любым действием и сопровождается ослаблением глотания, жевания и поперхиванием едой, измельчайте пищу и выбирайте сытные продукты, побольше мягкого мяса и нежной рыбы, сладкое питье, компоты и лимонады. Не утомляйтесь попусту, распределяйте силы как скупец, сочетайте отдых с важными занятиями.
- Могу ли я оплатить научные изыскания по этому параличу? – Маннерс упрямо сжал губы.
- Можете, но вряд ли это своевременно, - Мэтью Бейли махнул рукой. – Такая болезнь – пятидесятая или сотая ступень лестницы, при том что медицина стоит на первой или второй ступени. Вам стоит пожертвовать какую-то сумму на подъем к третьей, четвертой ступени. Помочь тем, кто исследует более простые тайны мозга.
- Хорошо, - согласился Джон. – Мы это обсудим. А что беременность и дети? Каковы шансы у моей супруги доносить и родить здорового ребенка?
- Три беременности, три выкидыша и приступы удушья, - врач был неумолим. – Эти шансы, наверное, не ничтожны, но как поведет себя заболевание на восьмом или девятом месяце тягости? Что будет в родах? Это чревато опасностью и для матери, и для дитя, как мне думается. На вашем месте я бы и не пытался.
- Вы меня убили, мистер Бейли, - отвернувшись, тихо молвила Элизабет.
- Ложь в таких условиях преступна, - Мэтью Бейли посмотрел на миссис Маннерс с сочувствием. – Эта хворь не губительна, как рак или апоплексия, но и жить с ней, как ни в чем не бывало, не получится. Приспособьтесь к ней, научитесь расходовать силы, но не залеживайтесь и не щадите себя чрезмерно. Обуздайте свою болезнь, станьте ее хозяйкой, а не рабой.
- Я постараюсь, - Лиззи запахнула пеньюар. – Благодарю вас, мистер Бейли. Вы на многое отверзли нам глаза.
* * *
25 декабря 1791 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Кухня Калк-эбби
Дом утопал в падубе, остролисте, плюще и омеле.
На кухне творилось невообразимое. С ночи замачивался говяжий язык. Варились супы à-la-reine и черепаховых суп, готовились рулет из лосося и фаршированная щука, яблочный соус для жареного гуся. Запекались в масле стейки молодого бычка, в дело шли индейка, артишоки, спаржа, лимоны. Медные кастрюли использовались, опорожнялись, мылись, и опять использовались. Сковороды и противни сменяли друг друга, а хлопоты с черепахой начались еще вечером. Ей отсекли голову и плавники, слили кровь, срезали брюшную часть панциря и извлекли сердце, печень, легкие, кишечник. Вынули кости и добрались до калипаша, зеленоватого студенистого деликатеса под верхней частью панциря. Добытую драгоценность натирали солью и промывали, заливали мадерой. Черепашье мясо умащивали лимоном, мускатным орехом, гвоздикой, душистыми травами. Повариха сверяла все рецепты блюд с книгами миссис Анвил, скрупулезно соблюдался каждый шаг и время готовки, минута в минуту. Помогавших на кухне в разгар суматохи и беготни горничных отбирала лично экономка. Неумех, грязнуль, мечтательниц и капуш гнали или ставили на самую простую работу. Серьезность момента была такова, что мистер Грайм повелел лакеям быть у миссис Анвил на поручениях и не отлынивать.
Сложность состояла в том, что требовалось накрыть два праздничных стола и обслужить два дома – главный господский и коттедж мисс Хокинс, так как усадить за один стол дочь графа, гордую леди Харпур, и любовницу ее сына было совершенно невозможно. Посему гостям баронета, отпраздновавшим Рождество в столовой Калк-эбби, надлежало посетить коттедж Нэнни и повторить застолье там. Впрочем, сложно это было исключительно для прислуги.
В сочельник хозяева и гости развлеклись, прогуливаясь у дубов поместья, старшему из которых было восемьсот лет, а второму по старшинству шестьсот. Миссис Элизабет Маннерс, памятуя о наставлениях доктора Бейли, добрела до древнейшего дерева, прислонилась к нему, подышала свежим воздухом и вернулась в дом с мужем. Сэр Генри Харпур, леди Френсис Харпур, ее брат Чарльз Гревилл, Августа Маннерс, сквайр Винн с супругой Энн Мэри, мистер Томас Мостин и его сестра Шарлотт первым дубом не ограничились и ходили от дерева к дереву, беседуя о перипетиях лондонского сезона сего года, особенностях зимней охоты, тонкостях моды и влиянии на нее разгула черни во Франции. Мать запретила баронету Харпуру говорить о своем отцовстве, дабы не смутить гостей и не распугать из Калка тех, кто поддерживал отношения с их семьей после скандала 1789 года. Сэр Генри не взбунтовался по этому поводу и не нарушил запрет родительницы.
Тысячелетний дуб в Калк-эбби, наше время
25 декабря, по завершении церковной службы в церкви Сен-Джайлс, гости баронета ожидали приглашения на праздничную трапезу в салоне. Мисс Шарлотт Мостин неплохо исполнила на фортепиано сонату домажор Моцарта. Она хотела сыграть и спеть что-то под аккомпанемент арфы и баронет приказал лакею позвать миссис Анвил. Но запыхавшаяся экономка наотрез отказалась аккомпанировать фортепиано, ибо никогда этого не делала. В итоге сэр Генри, чтобы сгладить неловкость и развеять впечатление, что миссис Анвил была не любезна, попросил валлийку порадовать гостей песней и игрой на арфе. Сопротивляться вторичной просьбе было оскорбительно и экономка села к инструменту. Она заявила, что споет на английском языке стихотворение «Зима» валлийского поэта Давида ап Гвилима. Джон Маннерс, с улыбкой, заметил на это, что при переводе с языка на язык порой утрачивается весь колорит, и что прошлая баллада миссис Анвил на валлийском звучала изумительно. В ответ на это экономка смерила мистера Маннерса странным взглядом, Августа Маннерс сказала сыну не смущать певицу, и миссис Анвил заиграла на арфе и запела. В музыке, которую она подобрала для слов Давида ап Гвилима, было что-то грустное и томительное, нагоняющее тоску, но красивое и мистическое.
«Над северным Уэльсом,
Как ос свирепый рой,
Кружит метель и вьюга,
Снег белый и густой.
Холодный мокрый саван,
В полях и на лугах,
И солнце затерялось,
В свинцовых облаках.
Как будто гнетом белизны,
Ветви деревьев склонены,
И даже пням непросто,
Под снежной коростой.
Неужто где-то в небесах,
Лежат сугробы в закромах?
И ангелы-озорники,
Их высыпают из руки?
Из дома я не покажусь,
И даже ради милой,
В пальто свое не наряжусь,
В такой денек унылый.
От моря и до моря,
Широкая стена,
Сплошного снегопада,
Сюда принесена.
О снеге все молились,
Чтоб выпал он, и вот,
Теперь все люди ропщут,
Когда же дождь пойдет?»
Последнее касание струн, бурное, как водопад глиссандо, публика встретила аплодисментами, а мисс Шарлотт Мостин уверила экономку, что ни за что не сумела бы подыгрывать на фортепиано такому таланту и безбожно было бы настаивать, чтобы миссис Анвил подыгрывала ей. Миссис Анвил не стала спорить, поклонилась и ушла. Через десять минут праздничный обед был подан и гости поспешили в столовую. В это самое время в коттедже мисс Хокинс шли приготовления к следующему застолью, заносилась посуда, откупоривались бутылки вина, накрывались столы. Рождество обещало быть захватывающим и долгим.
Столовая Калк-эбби
* * *
26 декабря 1791 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Нэнни почти не спала. Фанни всю ночь плакала и затихала лишь на руках, но при попытках положить ее в колыбель, вновь голосила. Когда она наконец уснула, сон покинул Нэнни и молодая мать беспокойно ворочалась в кровати, вспоминая ужин в коттедже, высказывания гостей за столом, свою суетливость, оплошности и промахи.
Позавтракала мисс Хокинс около десяти часов и во время пеленания дочери сообразила, что в главном доме сейчас день Подарков, слуги предстают перед хозяевами Калк-эбби и получают причитающееся им. Генри не позволил ей стоять среди прислуги в холле, но и на вчерашнюю прогулку с гостями не взял. Давеча, пока гости восхищались старыми дубами, Нэнни хандрила в коттедже, предавалась мрачным мыслям, вела какой-то сумбурный разговор с няней. Но потом ее внезапно навестил Джон Маннерс. Он проводил свою супругу в дом, забежал в коттедж, шутил, качал Фанни, старался утешить Нэнни туманными намеками на грядущие изменения, которым этот неотразимый мужчина обязался способствовать. Вечером, на празднике в очень узком кругу, он общался с ней как с дамой, был предупредителен и обходителен. Нэнни поняла, что мистер Маннерс на ее стороне.
Нынче же, в день святого мученика Стефана, мисс Хокинс снова терзалась сомнениями, кормила Фанни в задумчивости, после села в кресло и едва услышала стук в дверь. У Генри был свой ключ, так что Нэнни спустилась по лестнице с опаской, а отперев засов, удивилась. На пороге, в ливрее, стоял дворецкий Томас Грайм с экономкой миссис Анвил, и их строгие лица не сулили ничего хорошего. Мисс Хокинс пригласила старших слуг Калка в гостиную и предложила им чаю. Гвенллиан Анвил ответила отказом, а дворецкий и вовсе промолчал.
- Мисс Хокинс, - темноволосая, кареглазая и высокая миссис Анвил угрожающе нависала над Нэнни, будто подавляла ее. – Вся округа полнится слухами о ваших родах без замужества. Это бросает тень на Калк-эбби и всех его обитателей. Как вы намерены это исправить?
- Исправить? – залепетала «смотрительница коллекций». – Я не могу это исправить, миссис Анвил, все уже случилось.
- Действительно, - валлийка посмотрела на дворецкого, но тот забился в угол комнаты и упорно помалкивал. – Вы могли бы уехать в Лондон. Туда, где вас никто не знает и ни в чем не упрекнет. Леди Харпур выделяет пятьсот фунтов в год, вам станут выплачивать эту сумму по соглашению, через поверенного.
- Вы тут от миледи? Почему она сама не пришла? – Нэнни кусала губы.
- Не впутывайте в это леди Харпур, - посоветовала экономка, шагнула к колыбели и воззрилась на маленькую Фанни. Она глядела пристально, неотрывно, ее черты застыли, а в глазах мелькнуло что-то горестное. – Этому ребенку не место в Калк-эбби. Берите деньги и уезжайте.
- Я никуда не уеду, - отчеканила Энн Хокинс. – И вы не хозяйка в поместье, миссис Анвил.
- Да, не хозяйка, - валлийка все еще рассматривала девочку в кроватке. – Вы хотите разлучить сэра Генри с матерью? Сделать его затворником? Влачить свой позор в большой компании людей, вынужденных вас терпеть? Я как экономка, старшая служанка, защищаю целомудрие и порядочность всей женской части прислуги имения. И девушки задают мне вопросы, мисс Хокинс. Трудные вопросы о вашем поведении. Звучат дурные слова. Неужели вам на это начихать?
- Вы не знаете ни моей жизни, ни моих чувств, - Нэнни ощутила прилив гнева. – Я пожалуюсь сэру Генри. Убирайтесь из моего коттеджа.
Ливрея Калк-эбби
- Миссис Анвил, - пробормотал Томас Грайм. – Это не наша забота. Зря леди Харпур послала нас сюда.
- Этот точно, мистер Грайм, - кивнула пунцовая от злости мисс Хокинс. – Вы были мудры, чтобы подумать об этом, и на вас я не сержусь и не пожалуюсь. Но молю, уйдите.
- Мы уйдем, - экономка резко развернулась на каблуках и прошептала что-то на валлийском. Нэнни, устрашившись этого шепота как заклинания или ворожбы, отпрянула.
- Я не боюсь ваших жалоб, - темные глаза Гвенллиан Анвил впились в голубые глаза Энн Хокинс. – Мой безгрешный сын, мой несчастный Брин, благословенное дитя викария и жены священника, рожденный в законе и Боге, пребывает в холодной могиле, а вы и ваша дочь роскошествуете в изобилии и тепле, поправ человеческие законы и Божьи заповеди. Да жив ли Бог и где Его справедливость?
Экономка прогрохотала ботинками по деревянному полу и лестнице, хлопнула дверью на улицу. Томас Грайм кивнул растерянной Нэнни и удалился вслед за ней.
* * *
26 декабря 1791 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Генри Харпур не умел наслаждаться большими праздниками и обществом. Он предпочитал особые дни, что-то менее грандиозное, чем Рождество или Пасха, и беседы тет-а-тет, втроем, крайне редко вчетвером. Рождественский переполох в доме и скопление людей в салоне его не радовали, даже с поправкой на то, что там, помимо прочих, собрались Джон, безобидный Томас Мостин, забавный Уоткин Винн, и дядя Чарли. По отдельности все они были замечательными собеседниками, но в совокупности раздражали. Разговор крутился вокруг свадьбы сына короля, принца Фредерика, и прусской принцессы, смерти в Лондоне оперной певицы Изабеллы Янг, новых книг и, безусловно, неудачной попытки бегства семьи французского монарха, Людовика Шестнадцатого, в Варенн. Кроме того, обсуждали принятие французами конституции и как это повлияет на Англию. Ничто не предвещало скандала.
До обеда оставался час, а по завершении трапезы гости планировали короткий отдых в комнатах, игру в шарады перед ужином и карты после ужина. Неожиданно двери распахнулись и в салон не вошла, а ворвалась Нэнни, бледность и прическа которой свидетельствовали о чрезвычайном волнении. Баронет испугался, что случилась беда с дочкой, но любовница прошествовала прямо к его креслу и словно не замечая никого в салоне, выпалила. – Сэр, вы хозяин в этом доме или нет?
- Мисс Хокинс, - Харпур торопливо поднялся и, тревожно озираясь, чуть ли не силой усадил «смотрительницу коллекций» в кресло, из которого встал. – Что стряслось?
- Миссис Анвил, - Нэнни всхлипывала, судорожно прижимала руку к груди. – Она меня оскорбила, унизила. Распорядилась уехать из Калка с Фанни. Мол, слуги называют меня дурными словами, и я позорю всех в поместье.
- Боже, это какое-то недоразумение, - растерялся баронет и окликнул лакея. – Скорее зовите сюда миссис Анвил!
- Генри, - Джон Маннерс мгновенно пересек салон и похлопал Харпура по плечу. – Ты же не будешь допрашивать экономку при гостях? Удобнее уладить это в кабинете, друг мой. Уладить без шума.
- Нет! - громко возмутился владелец Калк-эбби. – Ты слышал, Джон, и все это слышали. Мисс Хокинс оскорбили. Оскорбили под крышей моего дома. Теперь я обязан публично внести ясность, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнений в невиновности мисс Хокинс.
- Как угодно, но моя жена идет к себе, - нахмурился Маннерс и повернулся к канапе, на котором расположились миссис Элизабет Маннерс, Августа Маннерс и Шарлотт Мостин, наблюдавшие за происходящим с неподдельным любопытством. Впрочем, было поздно, в салон пожаловала экономка. Гвенллиан Анвил приблизилась к Харпуру и сделала реверанс.
- Миссис Анвил! – закричал Генри. – Как вы посмели? У вас пчела в чепце? Кто дал вам право оскорблять мою невесту?
- Вашу невесту? – изумилась валлийка.
- Мою невесту! – баронет, невысокий и щуплый, впервые за всю свою жизнь смешно топнул ногой. – Мисс Хокинс – моя невеста. Я собирался объявить о нашей помолвке нынче за ужином. Мы поженимся в январе или феврале, это решенное дело. Почему вы жестоко обидели мисс Хокинс и приказали ей уезжать? Этот ваш произвол не сойдет вам с рук, клянусь. Вы будете уволены и завтра же покинете Калк-эбби. Завтра же! Моя будущая жена не потерпит ваше присутствие здесь, это просто немыслимо.
Леди Френсис и гости были ошеломлены. И даже не вспышкой ярости Генри Харпура. А также не тем, что он опустился до прилюдной выволочки экономки. И не вторжением в приличное общество безродной любовницы хозяина Калка, а тем, что баронет принял спонтанное решение жениться на деревенской девице, два года ублажавшей его самым скандальным образом. То, что это решение было спонтанным, гости отчетливо поняли по лицам близкой к обмороку леди Френсис, пораженной таким поворотом событий Энн Хокинс и извергающего негодование сэра Генри.
- Давно пора вам жениться на ней и прекратить этот срам, - неожиданно подала голос уволенная экономка. И это был весьма сердитый голос. – Поздравляю вас, сэр, и удаляюсь складывать свои вещи. Утром я возвращаюсь в Уэльс. С меня хватит.
Баронет остолбенел от этой отповеди. Гвенллиан Анвил стояла гордо выпрямившись, и глядела на него в упор, если не с презрением, то с пренебрежением. Ее вид излучал непочтение. Августа Маннерс, оценив позу и приподнятый подбородок миссис Анвил, невольно усмехнулась. Экономка же поклонилась и с достоинством вышла из салона, оставив гостей в молчании и потрясении.
- Дорогая, ты хотела написать письмо, - Джон Маннерс предложил руку супруге. – Мисс Мостин, вы с нами?
- Да, - сестра Томаса Мостина кивнула. – Мне не мешает черкнуть пару строк.
- И мы с женой к себе до ужина, - сквайр Винн покосился на свою «драгоценную» Энн Мэри, а вслед за ней на раздавленную, буквально уничтоженную постыдной сценой и кошмарной для нее новостью леди Харпур. Та тяжело дышала и была белее полотна. Брат миледи, Чарльз Гревилл, искал в застекленной треугольной горке нюхательные соли и таращился на племянника, как на сумасшедшего.
- Проводить тебя в твой будуар, Френсис? – Августа Маннерс села возле леди Харпур.
- Сделай милость, - прошептала та, игнорируя и сына, и будущую сноху.
«День подарков удался на славу», подумал Джон Маннерс, обмениваясь с женой красноречивыми взорами. «Не лучше ли сегодня попоститься или затребовать обед в спальни? Как Генри посадит за один стол мать, дядю и Нэнни, одному Богу известно. Но невеста баронета должна обедать за его столом, как и матушка».
- Спасибо, мэм, но мисс Хокинс и я, позаботимся о маме, - Харпур протянул родительнице свою худую ладонь, не оставляя выбора ни Августе Маннерс, ни матери. Ему предстояли дьявольски трудные, судьбоносные два часа.
Баронет Генри Харпур
Портрет Энн «Нэнни» Хокинс, начало 1790-х годов
* * *
26 декабря 1791 года, вечер
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Обед задержали на три четверти часа, а ужин на полтора часа, при этом обедали гости без баронета, леди Френсис, Энн Хокинс и Чарльза Гревилла. Достопочтенный сын графа Уорика умчался из имения, попрощавшись с некоторыми посетителями Калк-эбби и сестрой, но не с племянником. Потом миссис Энн Мэри Винн случайно слышала, как сэр Генри отчитывал в кабинете дворецкого, но Томаса Грайма не выгнали, в отличии от Гвенллиан Анвил, получившей жалованье и скромную компенсацию от леди Харпур. Обязанности экономки перешли к старшей горничной.
Ужинали поздно. За ужином справа от баронета сидела его мать, а слева мисс Хокинс. Они не общались, но что-то, бесспорно, устроилось и утряслось. В результате все вздохнули с облегчением. Правда, Маннерсы, намеревавшиеся встретить Новый год в Калке, засобирались в Лондон, якобы к Ричарду Кроушею. Генри это задело, но он не выказал недовольство, дабы не поссориться с другом. То, что приключилось у Харпуров, было чересчур даже для Маннерсов, привыкших к эпатажу в Ратленд-хаусе и Бельвуаре, баронет это вполне осознавал. К счастью, никто из гостей не счет предосудительным кушать за одним столом с бывшей «смотрительницей коллекций». Нэнни не сделала никаких вопиющих оплошностей, леди Френсис успокоилась, ее последний козырь – аргументы управляющего Калк-эбби против грядущей свадьбы при аудиенции у баронета, был бит. Впрочем, кое-какие неприятности проявились. У слуг все валилось из рук, старшая горничная, замещавшая миссис Анвил, допустила ряд огрех и откровенно суетилась. Часть кувертов выложили с ошибками, что-то остыло, что-то пережарили, возникла путаница с винами. При миссис Анвил таких неловкостей не было.
В библиотеке, куда джентльмены переместились, чтобы пустить по кругу портвейн и дать дамам пощебетать на женские темы, мужчины вяло переговаривались и грелись у камина. Генри, который никогда не мог долго стоять или сидеть ровно, ссутулился в кресле. Он смаковал рубиновый напиток и щурился на огонь, чувствуя себя до предела изможденным. - Джон, ты с моей матушкой вчера развозил угощения моим арендаторам. Что скажешь о нашем хозяйстве?
- Тебе нужен честный ответ, или сладкая конфетка? - голос Маннерса был лишен каких-либо эмоций.
- От тебя? Только честность, - изрек баронет.
- Там, куда мы смогли поспеть, картина не плачевная, но и не благостная. Нечто застывшее, - Джон помахал кистью. – На заводе и в торговле это иногда хуже, чем упадок. Ты не почил на лаврах и не нежился в блаженной дреме, сделав для своих арендаторов и поместий несколько послаблений и усовершенствований три года назад?
- Наверно, почил, - засопел Генри. - Меня обуяла и заела домашняя рутина. Ты видел что-то неотложное?
- Не неотложное, а уставшее, - Маннерс отрицательно качнул головой. – Твой управляющий неплох. Но ты уволил усердную экономку, идеальную в надзоре за прислугой. Та женщина, что беседовала с Элизабет о ее нуждах перед ужином, косноязычна, туповата и неряшлива в одежде. У неряшливых в одежде людей и жилище такое же.
- Одна косноязычна, другая остра на язык, - Харпур наморщил нос. - Да, я был крут с миссис Анвил. Но уволена она справедливо и служить экономкой в доме, где будет обитать Нэнни, не может. Матушка думает написать рекомендации миссис Анвил, хотя это выставит меня болваном. Как еще ей помочь? Разве что летом мать переедет в наш лондонский особняк, как она того желает, и пригласит миссис Анвил к себе. Но до лета пять месяцев.
- Найми миссис Анвил в одно из своих поместий, но не в Калк-эбби, - предложил Джон.
- Тогда она займет чью-то должность, - засопел баронет. – И пострадает та, чью должность займет миссис Анвил.
- Старая экономка Мостин-холла умерла в сентябре, - сквайр Винн, доселе безмолвствующий, почуял запах легких денег. – Том, отчего бы тебе не взять миссис Анвил экономкой в Мостин-холл? Миссис Дэвис, назначенная твоим папашей, дура дурой. Она и прачкой то была никудышной. Возьми миссис Анвил на некий пробный срок, во время которого жалованье ей будет платить прежний хозяин. Мостин-холл изрядно запущен и слуги в нем – воры и бездельники.
- Батюшка искал экономку, - прочистил горло Томас Мостин. – Миссис Анвил молодая, шустрая и домовитая. Я не прочь взять ее в Мостин-холл.
- Вот как? - заинтересовался Маннерс, а Харпур понимающе улыбнулся.
- Каково было жалованье миссис Анвил в Калке? – некультурно почесал затылок под париком Уоткин Винн.
- Сорок фунтов в год, - ответил Генри. - Или тридцать пять. Надо уточнить.
- Если вы дадите нам сто двадцать фунтов, мы пристроим миссис Анвил экономкой в Мостин-холл, - затаив дыхание, промолвил Винн.
- Жалованье за три года? - удивился баронет. – Это что еще за пробный срок в тридцать шесть месяцев? Даю двадцать фунтов и не пенни, сверх того.
- Тридцать, и я дам половину, - засмеялся Джон. - Миссис Анвил мне симпатична. Она выливала мою ночную вазу дюжину раз, и поет как ангел.
- Всего лишь симпатична? - хмыкнул Харпур. – Джон, ты не захмелел? Учти, друг, миссис Анвил будет экономкой у мистера Мостина, а не в твоем доме в Лондоне.
- Попрошу без грязных намеков, - произнес Маннерс нарочито обиженным тоном. - Итак? Ты пожертвуешь пятнадцать фунтов, Генри?
- А как иначе? - пробурчал баронет. - Иначе я буду мерзким животным, сорвавшим зло на экономке, которую подбила на бесчинство моя мать. Но кто предложит миссис Анвил должность в Мостин-холле? Вы, Томас? Или вы, Уоткин?
- Я ее боюсь, - поежился мистер Мостин. – А Винн к ней подкатывал и схлопотал затрещину. С вами, Генри, миссис Анвил вряд ли будет учтива. Вы же ее вышвырнули.
- Я к миссис Анвил не подкатывал и не боюсь эту вздорную валлийку, - «капитан» Ричарда Кроушея лениво потянулся. – Нанимать людей на работу – мое любимое занятие. Поручите это мне.
- Валлийки не вздорные, а бранчливые, - поправил англичанина истинный валлиец Винн. – Мостин-холл в древнем Гвинеде. Для всякой валлийки предпочтительнее быть на родине, чем на чужбине. Так что она согласится.
- Аминь, - Маннерс допил свой портвейн и поставил бокал на стол.
* * *
27 декабря 1791 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
«Вот и все, прощай Калк-эбби», размышляла Гвен по пути к конюшне. Ей предстояло доехать на повозке торговца рыбой до Бёртон-он-Трент, оттуда добраться до Бирмингема, а из Бирмингема совершить путешествие в Херефорд, из которого до Миддфей шестьдесят миль на запад. Дорога не близкая, времени, чтобы подготовиться к объяснениям с родными достаточно.
Ночью подморозило и трава на лужайке искрилась от инея. Пар изо рта при выдохе делал Гвенллиан похожей на курильщицу табака, прямо как мистер Грайм, но без трубки, кисета и тошнотворного табачного дыма. «Да, знатный подарок я отхватила на день мученика Стефана», посмеивалась над собой Гвен без горечи и сожалений. У нее были рекомендации леди Харпур, подчеркивающие честность, порядочность и похвальное трудолюбие опытной экономки, а также семьдесят шесть гиней сбережений. Есть на что побаловать «израненную душу» наивной простофили, угодившей в господском доме «между молотом и наковальней».
Экипаж Харпуров в конюшне Калк-эбби
Боковая дверь в конюшню была отворена и Гвенллиан зашагала к ней, но остановилась, так как увидела под выездной аркой высокую фигуру в модном, утепленном черном плаще.
- Миссис Анвил, доброе утро, - Джон Маннерс выглядел не выспавшимся и сонным. Он отделился от стены и подошел.
- Доброе утро, - опешила от внезапной встречи Гвен, сделала книксен вместо реверанса и неуверенно продолжила. – Сэр.
- Сэр? – брови мистера Маннерса приподнялись.
- Милорд, - Гвенллиан знала, что этот красивый щеголь то ли внук, то ли правнук герцога Ратленда, и сомневалась в том, как надлежит к нему обращаться.
- Милорд? – брови мужчины взлетели еще выше. – Не «ваша светлость?»
- Простите, - она окончательно стушевалась.
- Миссис Анвил, - в его глазах затаилась ирония. – Для вас я мистер Маннерс. Не сэр, не милорд и не ваша светлость. Пока, до лучших времен. И у меня к вам предложение. Поэтому я здесь в этот ранний час, мерзну и зеваю, как конюх, которого растолкали ни свет, ни заря. Вы ведь ищете кого-то, кто доставит вас в Дерби или Эшборн?
- В Бёртон-он-Трент, - ответила Гвен. – Меня тут ничто не держит. И что у вас за предложение, мистер Маннерс?
- Работа, - хмыкнул Джон. – Работа экономкой на сэра Роджера Мостина, баронета из Мостин-холла во Флинтшире.
- На родственника мистера Мостина, который гостит в Калк-эбби? – спросила Гвенллиан.
- На его отца, - уточнил Маннерс. – Мистер Томас Мостин – сын и наследник хозяина Мостин-холла. Он сам хотел позвать вас на должность экономки, но его и пушками не добудишься. Мы вечером за портвейном решили, что я, ранняя пташка, побеседую с вами до отъезда. Старая экономка сэра Роджера, мир ее праху, скончалась осенью и Мостин-холл погряз в небрежении. Как вам понравится возможность служить на родине?
- А какое жалованье? – полюбопытствовала Гвенллиан. – Мистер Мостин что-то говорил о жалованье? В Калке я получала сорок фунтов в год.
- Не тридцать пять? – с бровями Маннерса вновь что-то происходило.
- Сорок, - упрямо выпятила подбородок Гвен. – И десять гиней вдобавок к жалованью первого года, если я соглашусь. Нынче же, для затравки.
- Для затравки? Опять десять гиней? – Джон изучал ее лицо, слишком живое для успешной игры в карты. – Где-то рядом бродит с мольбертом миссис Косвей и умоляет вас позировать?
- Имение Мостинов в Гвинеде, так? Это страшная даль, путешествия оттуда не дешевы. Вдруг меня не наймут? Кто оплатит дорогу из Гвинеда и потерю двух-трех недель? – «закинула удочку» Гвенллиан, пропустив мимо ушей намек на ее алчность.
- Да уж, - Маннерс заложил руки за спину. – Не нанять ли мне вас в помощницы мистера Ричарда Кроушея, миссис Анвил? Вы обладаете редким даром торговаться в самых отчаянных обстоятельствах.
- Мои обстоятельства не отчаянные, - возразила Гвен. – В моем багаже рекомендации леди Харпур, и я не нищая. Мистер Кроушей – владелец каких-то заводов у нас на юге Уэльса? Кажется, в Мертире, в тридцати милях от моей деревни, Миддфей. Я бы поработала его экономкой, это ближе к дому.
- Мистеру Кроушею нужны «капитаны», а не экономка, миссис Анвил, - загадочно молвил собеседник. Гвенллиан как-то присутствовала при разговоре дворецкого и управляющего Калка. Томас Грайм интересовался Джоном Маннерсом, и управляющий сказал ему, что тот – подручный воротилы и толстосума Кроушея, родня герцога Ратленда, с более чем пятью тысячами годового дохода. До этого Гвен думала, что мистер Маннерс женился на своей болезненной супруге ради приданого и у него «ветер гуляет в карманах».
- А я экономка, - покачала головой валлийка с досадой.
- Превосходная экономка, - польстил ей Джон. – Пять гиней «для затравки» вас устроят?
- Пожалуй, устроят, - уступила Гвенллиан. – Так значит я не еду в Бёртон-он-Трент? И как мне попасть в Мостин-холл?
- В экипаже мистера Мостина, - кивнул Маннерс. – У сквайра Винна свой экипаж, так что для вас есть место в карете мистера Мостина. Он покидает Калк-эбби второго января. До этого вы можете снять жилье в деревне Тикнелл.
- Оно не бесплатное, - шмыгнула носом Гвен.
- Ладно, шесть гиней, - Джон улыбнулся. – Когда-нибудь вас придушат за жадность, миссис Анвил. Но не я, а менее щепетильные люди.
- Жадность не при чем. Если вы с Ричардом Кроушеем, то знаете цену деньгам, - потупилась экономка.
- Это шутка, миссис Анвил, - Маннерс закрыл распахнутую дверь в конюшню. – Вернемся в дом?
Наем слуг в 18 веке в Англии
Bernard:
» Часть 2 Глава 1
Второй дом, 1792-1793 годы
Глава 1
«Мостин-холл»
3 марта 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Поместье Мостин-холл раскинулось на склоне холма и насыпях у устья реки Ди и морского побережья северного Уэльса, соседствуя на юго-востоке с имением Пеннантов, родственников Мостинов. Дом и его пристройки окружены обширным парком, переходящим в сады и пастбища. Мощная каменная стена служит границей поместья. Две ее части соединяются у сторожки Драй-Бридж, под аркой которой пролегает подъездная дорога, ответвление дороги к Тре-Мостину и дальше на Флинт. За Драй-Бридж, на территории поместья, посажены дубовая и липовая аллея, а вокруг дома буки и фруктовый сад. За домом, в зарослях кустарников, прячутся заброшенные шахты и хозяйственные помещения.
Сторожка Драй-Бридж на въезде в Мостин-холл
Сам особняк был возведен из песчаника в пятнадцатом веке предком Мостинов, Эваном Фичаном, женатым на дочери Хивела ап Тюдора, и расширялся в прошлом и нынешнем веке, обрастая зданиями разного назначения. У особняка где-то два, а где-то три этажа, черепичная крыша, прямоугольные и мансардные окна с отливами и карнизами, множество флигелей, печных и вентиляционных труб. За невзрачным крыльцом с четырьмя гербами, в просторном изогнутом буквой «Г» холле, обшитом панелями из ценных пород дерева и вымощенном гранитными плитами, есть собственный камин и длинные столы для хозяев, гостей и слуг. К холлу примыкает кухня, а к верхней галерее холла — покои госпожи. Над галереей, в крошечных мансардах под крышей, ютятся и ночуют горничные и лакеи. Одна из комнат у галереи знаменита тем, что из ее окна однажды удрал от врагов граф Генри Ричмонд, будущий король Генрих Седьмой. Знаменитое окно по сей день называют «окном короля». Дверь слева от камина холла ведет в коридор к лестнице. Из этого коридора можно попасть в кабинет и столовую, в которых оборудованы свои камины. Дверные проемы, наличники, русты, молдинги и потолки с декоративными балками эпохи Стюартов благолепно украшают и кабинет, и столовую.
Мостин-холл, 21 век
Квадратное крыло за холлом, добавленное к особняку в 1631 году, располагает шестью спальнями, трапезной и гостиной. Над каминной полкой гостиной, как и над крыльцом, вырезаны из камня гербы семей, представительницы которых вступали в брачные союзы с Мостинами. Виннов, Гриффида ап Кинана, Тревора Тюдора, Луддокка ап Карадога, Элидира ап Риса, Иестина ап Гурганта, Тюдора ап Гронва и других. Рядом с гербами висят портреты двух предков сэра Роджера Мостина, тоже Роджеров, первого баронета и его отца. Первый баронет, истовый роялист, истративший в гражданскую войну целое состояние на вербовку отрядов для казненного короля Карла Первого, почитается в роду как выдающаяся личность, удостоенная титула за службу короне. Тут же, на стенах, развешаны портреты остальных предков, Мостинов, и двух Воганов — Уильяма Вогана и Эвана Ллойда Вогана из Корсигедола, родственников жены нынешнего баронета, имущество которых она унаследовала. Мостин-холл славится портретами и картинами, в том числе полотнами кисти Ван Дейка, Бассано, итальянцев, голландцев и художников английской школы. «Святая Екатерина», например, как утверждают, написана самим Леонардо да Винчи. В углах гостиной притаились скульптуры на постаментах. Голова молодого Фавна в фригийском колпаке, кто-то из Корнелиев, Селевк в крылатой диадеме, и два бородатых старика, Гесиод и Гиппократ.
Что касается служебных помещений, просторная кухня первого этажа, кроме печей для готовки, имеет печь для подогрева резервуара с водой, чаны для замачивания и мытья посуды, разделочные столы, стеллажи, маслобойку, приспособления для подъема блюд на второй этаж. За кухней находится лабиринт коридоров и кладовых, прачечная с корытами, роликами и вальками для отжима, бадьями для стирки и веревками для сушки.
Ролик для отжима белья 18 века
Бадья для стирки и полоскания 18 века
В Мостин-холле, из-за преобразований минувших веков, существуют проходы, заканчивающиеся тупиками, и двери, открыв которые упираешься носом в глухую стену. Прислуги в имении мало, словно это не дом, а какой-то трофейный корабль, морской приз, с маленькой командой, обеспечивающей плавучесть, но не годящейся для чего-то серьезного. Следствие ли это действительных денежных затруднений баронета, или его скаредности, Гвен не знала, но по количеству слуг, в сравнении с Калк-эбби, Мостин-холл проигрывал по всем статьям. Она видела не комфортное жилище, а сырое и неуютное нагромождение строений, раскиданных по территории вплоть до деревни. Десятки картин и сотни, а то и тысячи книг, рукописей и свитков, коллекции античных диковинок, громоздкие макеты кораблей и замков, при этом миллион дел и недостаток рабочих рук.
Сэр Роджер, баронет Мостин, утверждает, что в «Книге Страшного суда» Мостин-холл упоминается как «Мостон», что значит «болотистое поселение», с пахотной землей и лесом, четырьмя вилланами и восемью бордариями. До Вильгельма Завоевателя это «болото» принадлежало графу Эдвину, а к 1086 году перешло в руки Роберта Рудланского, покорившего весь северный Уэльс, за исключением епископства Бангор и Сент-Асафа. Семь столетий земли Мостина будто пребывали в спячке, да и не похоже, что проснулись.
Сестра сэра Роджера, Энн Пеннант, урожденная Мостин, вышла замуж за соседа и вдовца, сэра Томаса Пеннанта, известного на всю Британию натуралиста и ученого, автора десятков научных статей и книг. Сэр Томас то обнимается с шурином, то ставит ему подножки, грозя создать оппозицию. Сам баронет Мостин, лорд-наместник и хранитель свитков Флинтшира, неоднократно, с 1758 года, избирался в парламент как виг, но в политике не продвинулся, зато унаследовал несколько поместий, в том числе Мостин-холл и деньги, внушительные шестьдесят тысяч фунтов своего холостого дяди, адмирала и лорда Адмиралтейства, сэра Сэвиджа Мостина. Еще одной удачей сэра Роджера была женитьба на Маргарет Винн, дочери преподобного Хью Винна, доктора богословия и пребендария Солсбери. Леди Маргарет тоже была наследницей своего отца и двух дядюшек - Роберта Винна и Эвана Ллойда Вогана из Корсигедола.
Супруги Мостин дали жизнь единственному сыну, Томасу, и шести дочерям, но лишь три девочки из шести, Элизабет, Шарлотт и Энн не умерли в детстве. Безглагольный и трусоватый мистер Томас Мостин, будущий баронет, притеснялся этим боевитым женским отрядом сестер ежеминутно, и всякий раз, возвращаясь в Мостин-холл, он мечтал из него сбежать.
Юный Том, которого пытался «взять в оборот» родственник Уоткин Винн, до поступления в Оксфорд, обучался в Вестминстерской школе. Отец, баронет Мостин, держал отпрыска на «коротком поводке» скудного содержания, наотрез отказывался покрывать его карточные долги и проигрыши пари. Из-за этого одетый не по моде, сторонящийся загулов и «сражений» в фаро и пикет, Томас Мостин представлялся джентльменам малообщительным, глуповатым и незрелым. Он был рослым и по причине высокого роста казался старше своих лет. С точки зрения Гвен мистер Томас был затюканным, застенчивым и квелым, но не слабоумным.
Сэр Роджер Мостин поощрял дружбу сына с хозяином Калк-эбби, осторожным и нерасточительным баронетом Харпуром. Он прочил Томасу парламентскую карьеру и одобрял все его новые знакомства, при условии, что это будут знакомства не с мотами и вертопрахами. Сквайр Винн, при всех его недостатках, воспринимался баронетом Мостином как родня, ушлый и изворотливый человек, способный оградить наследника от дурного влияния разных ловкачей. Ведь Том пока ничем не владел и Уоткин, живущий у Мостинов то в Мостин-холле, то в Ллевесог-Лодж, не мог его обмануть и обобрать, но при этом мог уберечь от таких же прощелыг, как он сам. Поэтому сэр Роджер не противился совместным поездкам Томаса и Винна по Уэльсу и Англии, тем более что баронет, в силу преклонных лет, редко удалялся от Мостин-холла. Здоровье Мостина-старшего было подорвано, как он думал, сквозняками и близостью моря, но при этом отец, дед, прадед и прапрадед баронета не дожили до семидесяти лет, и сэр Роджер, в свои пятьдесят восемь, выглядел как древний старец, эдакая ходячая развалина.
Жена Роджера Мостина, леди Маргарет, толстая и добродушная дама, в хозяйстве всегда полагалась на энергичную экономку, и когда ее прежняя домоправительница умерла от лихорадки, впала в своего рода оцепенение, поручив дом бывшей прачке. Эта прачка, неуклюжая и медлительная, обладала весьма противным голосом и манерой говорить, напоминающей скулеж или нытье. Баронет терпел ее, так как миссис Дэвис не требовала увеличить траты на дом и жалованье прислуги, но его терпение к моменту появления в Мостин-холле миссис Анвил было на пределе.
Баронет, сэр Роджер Мостин
Гвенллиан же, за три года работы в Калк-эбби, научилась вести хозяйство в соответствии с пожеланиями владельцев имения, не ввергая их в лишние расходы, но и не надрываясь. Еще она научилась правильно оценивать труд, пресекать необоснованные жалобы горничных или кухарок, платить за продукты и вещи их подлинную стоимость, «набрасывать узду» на сребролюбивых торговцев. Сэр Роджер Мостин сразу распознал в Гвен если не родственную, то близкую ему по характеру душу, и после недели работы миссис Анвил приказал миссис Дэвис вернуться к обязанностям прачки, отдав ключи молодой и сметливой вдове «из благородной фамилии Гриффидов, состоящей с нами в дальнем родстве». Что прачка и сделала с превеликим удовольствием, так как не была рождена начальствовать и принуждать кого-либо исполнять ее волю.
К марту 1792 года, через два месяца после увольнения с должности экономки Калк-эбби, Гвенллиан хорошо освоилась в Мостин-холле, заслужила уважение дворецкого, горничных, прачек и работниц кухни, и поняла, что хотят от нее хозяева, их сын и дочери. Благодаря книге Элизабет Раффальд «Опытная английская экономка» и иным руководствам, некогда подаренным леди Харпур тетушке Мэри, которые Гвен без зазрения совести умыкнула из Калка, она наладила приготовление пищи для господ и слуг. Наладила без нажима, тем самым обретя союзницу в лице кухарки, миссис Биван. Дом стал чище, теплее, не таким сырым и запущенным. Миссис Анвил даже посчастливилось найти потерянную античную греческую масляную лампу из коллекции сэра Роджера, которую он считал украденной у него заезжим лондонским любителем старины и регулярно оплакивал, гневно обличая тягу людей к воровству и их черную зависть.
Итак, страхи ушли, интриги прекратились, Гвен была в Уэльсе, а не в Англии. Впрочем, порой она с грустью вспоминала Дербишир, свою комнату в Калк-эбби и тех, с кем там сдружилась. Вспоминала чудаковатого баронета Харпура, леди Френсис, графиню Уорик, Нэнни Хокинс, Гревиллов, Кавендишей, Маннерсов. Но в основном все-таки вспоминала прислугу Калка, а чаще прислуги мистера Джона Маннерса, привлекательного мужчину, который, не будь она вдовой и экономкой, а он джентльменом, родственником герцога и женатым богачом, мог бы без усилий вскружить ей голову. В то лето, когда миссис Косвей зачем-то решила нарисовать ее красками на холсте, Гвен с удивлением ловила на себе странные взгляды мистера Маннерса и они вызывали в ней что-то. Трепет? Смятение? Притяжение? Короткая семейная жизнь миссис Анвил в доме дряхлого мужа, викария, была далека от любви и нежности. Она похоронила в себе женщину в день смерти сына Брина и не надеялась на ее воскрешение и возрождение. Но женщина, очевидно, умерла в ней не окончательно. И эти мысли о взглядах Джона Маннерса, его образ, нечто волнующее в прошлых беседах с ним, заставляли Гвенллиан присматриваться к молодым мужчинам, лакеям и конюхам, сравнивать их с тем, кто потревожил ее покой. Сравнивать и признавать, что любой из них и в подметки не годится мистеру Маннерсу, что она не чувствует к ним и сотой доли того, что чувствовала возле кузена герцога Ратленда, женатого и недоступного для нее, как луна или солнце. Строгое воспитание мешало Гвен флиртовать, да и неуверенность в своей красоте, женских чарах, не способствовала развитию каких-либо отношений с противоположным полом. Один арендатор баронета Мостина, зажиточный фермер с участка земли к югу от поместья, с первых же дней появления Гвенллиан в Мостин-холле стал оказывать ей знаки внимания. Но в его присутствии она была скованна, немногословна, попробовала кокетничать, но без огонька, и фермер потерял к ней интерес. Так продолжалось вплоть до 3 марта 1792 года.
В тот день, третьего марта, миссис Анвил подтягивала за горничной небрежно заправленное белье в спальне мистера Томаса Мостина, сняла обувь, влезла на широкую кровать, встала на корточки и разглаживала складки на простыни. Она не увидела, как в дверном проеме возник наследник баронета, вернувшийся с завтрака. У Гвен, как когда-то заметил Джон Маннерс, была гибкая и стройная фигура с длинными ногами и соблазнительной округлостью ниже спины. В Англии, разумеется, в моде другие женские фигуры, пышные и с большой грудью. А также светлые локоны, а не черные как смоль, гладкие волосы, и белая, а не смуглая кожа. Но всегда находятся люди, чьи вкусы отличаются от общепринятых, и мистер Томас Мостин был из их числа. Он с минуту наблюдал за экономкой, как завороженный, а потом деликатно кашлянул и заставил Гвенллиан вздрогнуть.
- Сэр, - Гвен смутилась и торопливо покинула кровать юноши. – Извините, недоделки, складки. Встряхнули отменно, но застелили впопыхах.
- Ничего, я ворочаюсь ночью и сминаю простыни, - румянец молодого человека выдавал его эмоции. – Как вам у нас живется, миссис Анвил?
- Превосходно, спасибо, - Гвенллиан смахнула со лба выбившуюся из-под чепца темную прядь. – Я так вам обязана за ваше предложение служить в Мостин-холле, которое вы сделали мне в Калк-эбби через мистера Маннерса. Это предложение было очень кстати.
- Рад был помочь, - просиял лицом Томас Мостин. – Упустить такую домовитую, проворную экономку, на которой держалось все хозяйство Харпура, было бы непростительно с моей стороны.
Мистер Томас Мостин, сын и наследник баронета Роджера Мостина
- Еще раз спасибо, - теперь уже покраснела Гвен. – Вы так добры. Миледи велела навести порядок в крыле Виннов. Миссис Винн едет во Флинт, у нас для этого полдня. Сквайр Винн пожалует в Мостин-холл?
- Уоткин будет здесь послезавтра, - криво улыбнулся Том. – Проигрался в карты, бедняга. Все как обычно. Спешит зализать раны. Мистер Маннерс учил его побеждать в вист. Но вист для терпеливых, усидчивых, памятливых, сильных в стратегии.
- Таких, как мистер Маннерс, - кивнула экономка. – Но не таких, как сквайр.
- В самую сердцевину, миссис Анвил, - Томас спрятал вспотевшие ладони за спиной. – Мистер Маннерс и в картах, и в делах, и в беседах умелец и гений. Ричард Кроушей дает ему сложнейшие задания и вознаграждает за это чертовски щедро. Хотя зря я это ляпнул, о заработке джентльмена не стоит распространяться.
- Понимаю, - Гвенллиан смотрела в пол. – Я – дочь викария, джентльмена по рождению. Но и джентльменам надо как-то существовать на этом свете.
- Да, это так, - согласился Том. – Скажу вам второй комплимент, миссис Анвил. Вы благородная женщина, и в вас есть старая валлийская красота. Такая, знаете, грация и достоинство. Сейчас это редкость.
- Приятно это слышать, - вновь зарделась Гвен. – Вы шли в библиотеку, сэр?
- Да, батюшка пичкает меня хрониками Франции и Уэльса, латынью, юридическими трактатами, - разоткровенничался Томас Мостин. – Кому нужна вся эта седая древность? На что она потребна? Мистер Прайс – мудрец и именитый преподаватель. Но для чего мне язык античных греков и римлян? Кто на этих языках говорит в Британии? Даже наш Мирддин из Кармартена, волшебник и чародей, на них не говорил. А может и говорил, да помер столетия назад. От латыни, небось, и помер. Мистер Прайс восторгается отцовскими книгами и свитками, трясется над ними. «Это, мистер Мостин, Плиний Секунд Новикомский, письма, напечатано в Милане в 1478 году, а это Сидоний Апполинарий, а это Ювенал 1485 года из Венеции, сокровище». С отцом на пару зароются в книгах, и копошатся в них, как книжные черви. Я-то, миссис Анвил, в этом мире обитаю, а не в загробном. Мне то что с этих Плиниев, Сидониев и Ювеналов, ораторов, философов и историков, почивших кто до Христа, а кто при Христе? У нас в поместье забот до макушки. И если бы не вы, мы бы погрязли в паутине и плесени.
- Книги, наверное, не совсем бесполезны, раз их печатают и продают за приличные деньги, - мягко возразила Гвенллиан. – Особенно ветхие книги, которым три века. Что-то умное в них имеется, коль скоро ваш батюшка и баронет Харпур эти книги приобретают и читают.
- От избытка денег приобретают, - покачал указательным пальцем мистер Мостин. – И от безделья читают. Вы практичная женщина, миссис Анвил. Не позволяйте забивать вам голову греческим, латынью и скучным чтивом.
- Я бы, возможно, и позволила бы, будь у меня много времени и те, кто на это подвизаются, - засмеялась экономка. – Но если не наведаться в кухню в эти четверть часа, миссис Биван растеряется и нажарит того, что миледи не желала бы кушать, и что тогда?
- Тогда мы все пострадаем, - рассмеялся вслед за экономкой Томас. – Поэтому не буду вас отвлекать. Но мы на досуге поболтаем, миссис Анвил. О чем-нибудь приземленном поболтаем. О репе, беконе, огороде или о том, как мне избежать щипков и тычков сестер.
- Я посоветую вам, как их избежать, - пообещала Гвен и шагнула к двери.
* * *
12 марта 1792 года
Бринбо-холл, Денбишир, Уэльс
Бринбо-холл, поместье Джона Уилкинсона в 1790-х годах
Обочины дороги перед домом пестреют побегами сорняков. Подорожник, который валлийцы называют llwyn y neidr, с задором ранней весны пробивается сквозь каменистую почву и вторгается на дорогу. Всходы одуванчика на холме Бринбо захватывают огромные пространства, за исключением угольных карьеров и вскрытых месторождений железной руды, расплодившихся в этом краю, как и поселения добытчиков полезных ископаемых. Безмятежность дикой природы кажется нерушимой, но это заблуждение. Грядет гигантская, долгая стройка, так как землю вокруг Бринбо-холла и сам дом купил «железный безумец Джек», известный в обществе под именем Джон Уилкинсон.
Усадьба, архитектурный шедевр Иниго Джонса, увенчавшая поместье в 1624 году, спустя полтора века выглядит не слишком презентабельно, но этому есть объяснение. Семья, жившая в Бринбо-холле несколько поколений, выродилась, ее потомки переругались, начали судиться и в итоге выставили обитель предков на продажу. А Джон Уилкинсон, которого Джон Маннерс считал своим вероятным отцом наряду с Чарльзом Харпуром и Ричардом Кроушеем, разнюхал, что эта часть Денбишира богата углем и рудой, и посулил владельцам имения четырнадцать тысяч фунтов. При этом «железному Джеку» творение Иниго Джонса было без надобности, он позарился на залежи угля и руды, а также удобное расположение поместья размером пятьсот акров. Неплохой размер для металлургического завода, скажете вы, и будете правы. А то, что вблизи нет никакой реки, которая дала бы воду для водяного колеса печи, для Джона Уилкинсона было неважно. Он внедрял на своих заводах паровые машины, незаконные копии машин Уатта, и самое современное оборудование.
Идя от кареты к крыльцу, Джон Маннерс размышлял о предстоящей аудиенции с «безумцем». Это была не первая его встреча с Уилкинсоном, но раньше они беседовали не с глазу на глаз, а в компании Ричарда Кроушея, промышленника Мэтью Болтона, изобретателя Генри Корта, инженера Джеймса Уатта, банкиров или парламентариев. Джон даже имел несчастье очутиться на злобной перебранке «железного Джека» и его брата Уильяма, с которым Уилкинсон много лет был в партнерстве, но рассорился в пух и прах. «Братец Вилл» поселился во Франции в 1777 году и работал на французское правительство. Он перестроил для французов печь и завод около Нанта, спроектировал цех по отливке пушек в Бургундии, утвердился как знаток металлургии. Смута во Франции вынудила Уильяма Уилкинсона вернуться в Британию, где он с ходу испортил отношения со старшим братом, родившимся за семнадцать лет до него. До ссоры с братом Уильямом, Джон Уилкинсон, овдовевший в 1756 году в возрасте двадцати восьми лет, женился повторно в 1763 году на сорокалетней совладелице завода в Бершеме, Мэри Ли, и через этот брак вытеснил с совместного семейного предприятия собственного отца, Исаака Уилкинсона. Младший брат не простил за это старшего, подозревал его в присвоении выручки заводов в Бершеме, Уилли, Снэдсхилле, Хедли и Бредли, единоличном управлении империей Уилкинсонов. «Железный Джек», в свою очередь, упрекал «братца Вилла» в махинациях во Франции и намеренном отчуждении, нежелании делать общее дело. При этом Джон Уилкинсон тоже не брезговал торговлей с французами и снабжал компанию Жака Константена Перье и Огюста Шарля Перье паровыми двигателями и трубами для «Компании водоснабжения Парижа». Благодаря этим поставкам, насосы с площади Альма в Париже поднимали воду состоятельным клиентам братьев Перье и к общественным фонтанам города. Иными словами, Джон Уилкинсон и Уильям Уилкинсон были, что называется, оба хороши, но это не отменяло того, что «железный Джек» запустил в Англии производство качественных, расточенных на станках железных, а не медных пушек и совершил прорыв в создании прочных цилиндров для паровых двигателей Джеймса Уатта, воспользовавшись плодами его изобретения.
Модель сверлильного станка для пушек Джона Уилкинсона
Попав в прихожую, а из нее в гостиную Бринбо-холла, Маннерс обратил внимание на характерные признаки того, что в доме разместился Джон Уилкинсон. Его одержимость железом проявлялась в том, что вся мебель для усадьб «безумца» изготавливалась из железа и чугуна. Кресла, канапе, столы, шкафы, тумбы, кровати были железными. Все деревянное уносилось на чердак, отправлялось в лавки торговцев мебелью, сжигалось. Бринбо-холл ожидала та же участь. Вдоль стен гостиной уже стояли железные стулья, витрина с посудой была из чугуна и стекла, на чугунных диванах лежали бархатные вышитые подушки и подстилки.
- Хозяин в кабинете, - сообщил дворецкий елейным голосом и распахнул перед Джоном дверь. – Он спрашивал о вас. Мистер Маннерс, сэр!
Джон кивнул дворецкому и вошел в кабинет «железного Джека». Тот сидел за чугунным столом, в широком железном кресле с набитыми пухом и пером пуфиками и подголоком в парчовых чехлах. Мистер Уилкинсон читал документы. Под левой рукой «безумца» стояла медная тарелка, в его левой ладони лежал стальной шарик. С помощью этого шарика и тарелки «железный Джек» боролся с дремотой. Стоило ему задремать, шарик со звоном падал в тарелку и безжалостно будил Уилкинсона.
Промышленник Джон Уилкинсон, 1790-е годы
- Мой дорогой сэр, - «безумец» разлепил веки. – Мистер Маннерс! Ваша драгоценная матушка написала мне, что вы благосклонно откликнулись на мою просьбу посетить Бринбо-холл по пути в Мертир. Присаживайтесь напротив меня, чтобы мне вас видеть. Мистер Кроушей при каждом своем визите нахваливает ваши таланты, куртуазность и учтивость. Людям, подобным нам с мистером Кроушеем, зачастую не хватает учтивости и куртуазности. И я думаю порой, что в нас, в действительности, нет ни того, ни другого. Но вы человек иного круга и воспитания. Незаменимый в нашем деле человек. Мне бы следовало переманить вас у Ричарда Кроушея, но я не из тех, кто способен воткнуть нож между лопаток старому приятелю.
- Я в этом не сомневаюсь, сэр, - Джон не без усилий пристроился на подушке железного стула. – Как и мистер Кроушей. Поэтому он рассказал мне о ваших затруднениях во Франции, связанных с потерей власти королем и его приближенными.
- Приближенными, которые щедро платили за английские товары с наших заводов, - добавил «железный Джек». – Они остались нам должны и не могут погасить долги деньгами. Но Париж – это не вся Франция с ее заморскими владениями, портами, складами и кое-какими грузами.
- Мистер Кроушей посвятил меня в эти обстоятельства, - Маннерс ободряюще улыбнулся. – Для меня не тайна, что в прошлом вы брали за товары и услуги оплату долями в шахтах, углем, чушковым чугуном, медью, известью, оловом, свинцом, оружием, лесом, пушками.
- Брал, беру и буду брать, - поправил собеседника Уилкинсон. – Тот, кто помешан на серебре и золоте, не умеет маневрировать и забыл, что такое простой обмен, не достоин ни процветания, ни жалости. На моих заводах рабочие получают жалованье жетонами в полпенни с моим профилем и именем, и эти жетоны лучше денег, потому что при покупке продуктов за жетоны в заводской лавке продукты дешевле, чем при покупке за медь и серебро.
Жетоны Джона Уилкинсона, суррогат денег для расчетов с рабочими
-Жетоны? - усмехнулся Джон. Жетоны Уилкинсона, насколько он знал, были проклятием рабочих на заводах «железного Джека». В его лавках стоимость продуктов, подчас тухлых и гнилых, была завышена, а принимали жетоны только там и в соседних городках. – Как это мудро, сэр. Но я о французах. Влиятельные господа сегодня бегут из Франции, а завтра могут триумфально в нее возвратиться и облагодетельствовать тех, кто не покинул их в горе и беде.
- Да, это задел на будущее. Проницательность, дальновидность, смекалка, если угодно. Но прежде всего долг и возможность взыскать его с должника, - «безумец» гладил стальной шарик шершавыми пальцами. – Если нашим партнерам во Франции требуется приют в Англии, и они готовы за этот приют рассчитаться по долгам товарами из портов, с барж или заводов, подписав необходимые бумаги, я приветствую таких партнеров на нашей родине. Вы ведь будете во Франции этим летом, дорогой мистер Маннерс?
- Буду, по поручениям мистера Кроушея, созвучным вашим французским неприятностям, - подтвердил Джон.
- Значит, мы достигнем понимания, как послужить Англии и самим не остаться с носом, - улыбнулся «железный Джек». – Если нам удастся взять у мятежной Франции ресурсы и доставить их в Британию с парой-тройкой беглых вельмож, никто не будет в убытке. Ни вы, ни я, ни мистер Кроушей, ни государство. И уж точно не Господь Бог.
- В конце концов, Господь с нами, - заметил Маннерс.
- Безусловно, - хохотнул Уилкинсон. – Давайте-ка перекусим, дорогой мистер Маннерс. Все обсудим, обговорим. Вы мне поведаете о своей чудесной матушке, чем она занята, и о супруге. Досадно, что у вас с женой нет детей. Я люблю рассказы о шалостях маленьких мальчиков и девочек.
- Моя супруга тяжело больна, - ответил Джон со вздохом.
- Это я тоже знаю, - «безумец» приподнялся в кресле. – Ваша матушка – кладезь новостей. В молодости мы с ней делали деньги, делали дело. Взаимовыгодное дело, которое и герцога Ратленда обогатило. Как жаль, что у вас нет детей. Девочки, мальчики, шалости. Мне все известно про ваши детские шалости, дорогой мистер Маннерс. Вам обустроят комнату для ночлега. Мы посидим, отдохнем, вспомним как вы забавлялись в три года и пять лет. Если хотите, я вам прочту письма вашей матери за те годы, и мы вместе посмеемся.
* * *
14 марта 1792 года
Дом на Гилтспур-стрит, Лондон, Англия
Миссис Элизабет Маннерс, ощутив слабый прилив утренней бодрости, с содроганием страшилась послеобеденных часов, когда ее силы иссякнут, веки провиснут, голос осипнет, а непослушное тело само сползет по спинке рекамье, как кисель. Ужасно проснуться на рассвете свежей и живой, а к вечеру лежать в параличе, а то и задыхаться, захлебываться и хрипеть при глотании обычной воды. Горничная, которой запрещали беспокоить госпожу вечерней уборкой, тихо наводила порядок в спальне. Лиззи следила за ней с кровати и рассуждала про себя, что легко поменялась бы с этой девушкой судьбами, пожертвовала всем, лишь бы не болеть.
В феврале она попросила Джона отказаться от близости по ночам, так как к ночи ей становилось абсолютно не до удовлетворения мужских потребностей. Он кивнул и поинтересовался, готова ли она к утренней или дневной близости. Элизабет прошептала, что подумает. С того дня она думала, а супруг довольствовался тем, что укладывался с ней на постель поверх покрывала, при свечах знакомился с отчетами и письмами Кроушея, делился планами относительно Сайфартфы, заказов в Адмиралтействе и гламорганского канала. Или читал ей что-нибудь захватывающее об Италии, Франции, а то и модный роман. Иногда Лиззи так и подмывало открыть ящик стола, в котором Джон хранил на всякий случай пистолет, и застрелиться, завершив и свои, и его мучения. Но Элизабет любила жизнь, даже ту, что у нее была, и трусливо влачила печальное существование, мытарства слабой плоти в мире отравленного болезнью изобилия.
На прошлой неделе супруг умчался в Уэльс, к Джону Уилкинсону. От Уилкинсона он поедет на рудники его друга, «медного короля» Томаса Уильямса в окрестностях Флинта, далее к Мостинам, живущим возле Флинта, а из Мостин-холла в Мертир и на гламорганский канал, который в июне собирались докопать до Ньюбриджа. Летом муж намеревался отплыть во Францию для распродажи находившегося там имущества Кроушея и переговоров с должниками. Франция летела в пропасть хаоса и Кроушей надеялся спасти часть своих вложений и поживиться кое-какими товарами, которые могли сбывать по бросовым ценам отчаявшиеся французские аристократы или министры. Во французских портах лежали на складах медь, олово, листовое железо и чушки чугуна. Все это можно было переправить по письменным распоряжениям в Кардифф или Ливерпуль, пустить в оборот. Безукоризненные манеры Джона и его идеальный французский язык были отличным подспорьем в подобном предприятии. Никто из «капитанов» Кроушея, родившихся бедняками, не обладал такими преимуществами в общении с иностранцами.
Раздался стук в дверь, Элизабет разрешила войти, порог переступила свекровь.
- Доброе утро, дорогая, - Августа Маннерс выглядела на десять лет моложе своего возраста и намного энергичнее снохи. – Принесли записку от мистера Кроушея. Он испрашивает дозволения посетить нас нынче. Мы его примем?
- Доброе утро, - откликнулась Лиззи. – А какой выбор? Разве можно его не принять?
- Боюсь, что нельзя, - фыркнула свекровь. – Ко мне пожаловала мастерица из Ратленд-хауса. Ее светлость герцогиня снизошла до моего парика и взялась вернуть мою персону в лоно моды. Твой парик не нужно усовершенствовать? Придать ему элегантную форму? Или вовсе купить новый?
- Чуть-чуть элегантности мне не повредит, - улыбнулась Элизабет. – Мы сразим мистера Кроушея светскими париками.
- И нашим обаянием, - согласилась Августа. – Значит, мастерица будет дважды вознаграждена.
Через три часа, перейдя из будуаров в гостиную, две дамы с фамилией Маннерс развлекали Ричарда Кроушея, чье игривое настроение всегда сопровождалось сальными шуточками и намеками на грехи молодости.
Мистер Кроушей, для которого железо стояло на первом месте, чревоугодие на втором, а женщины на третьем, не пытался скрыть изъяны талии и осанки трюками с одеждой или корсетом. В гостях он держался как хозяин дома и сидел в кресле расслабленно и вальяжно.
- Говорю вам, Августа, завод Уилкинсонов в Бершеме тонет, погружается на дно и, хотя я друг Джека, и не хочу вставлять ему палки в колеса, вы мне тоже не чужая и будет огорчительно причинить вам убытки умолчанием, - напористо говорил Кроушей. – Брат Джека, Уильям, спятил от вражды. Да, Бершем годами был прибыльным, у этого завода есть уголь и руда из Понсио и Ллуинейниона, водные колеса на реке Клайведог, древесный уголь Кодпета и залежи известняка, но производство исчерпало себя, умирает, а ссора владельцев его добьет. Выводите деньги из Бершема. Дабы вы не заподозрили меня в злом умысле по отношению к Джону Уилкинсону, мой вам совет, войдите с ним в долю в Бринбо, где он строит завод не в партнерстве с братом. Хотя мой завод в Сайфартфе надежнее, и он уже работает.
- Спасибо за откровенность, Ричард, - Августа Маннерс взаимным обращением по имени старалась расположить его к себе и сыну. – Джон сообщал мне о трудностях Уилкинсона. Мы их учтем. Налить вам кларета или оршада?
- Кларета, - поерзал в кресле Кроушей. – Ваш сын в июне будет во Франции, в Париже, у принцессы де Ламбаль. В том году эта принцесса, подруга французской королевы и ее суперинтендант, перебралась в Англию. До этого люди ее свекра несколько лет приобретали у нас всякую всячину для флота, верфей, скобяной торговли. У французской королевы дорогие привычки, принцесса де Ламбаль обязана была им соответствовать. А как этого достичь без денег? Вокруг принцессы крутились клиенты, которым она покровительствовала в государственных заказах. Покровительствовала не бескорыстно. Прежде чем приплыть в Англию, тем летом, мадам де Ламбаль ускользнула из Версаля, а вот королеву и короля сцапали при побеге в Варенн. Принцессе сидеть бы в Лондоне, ради ее же безопасности, но она списалась с королевой и упорхнула во Францию. Между тем у нее обязательства перед нами и долги.
- Как увлекательно, - Элизабет обмахивалась веером. – Сколько лет этой принцессе, к которой отправится мой муж?
- Она в зрелых годах, - поморщился Кроушей. – Ей за сорок.
- Отменный возраст для скобяной торговли и продажи всякой всячины флоту, - усмехнулась Августа.
- Верно, - закивал собеседник. – Дамы в этом возрасте устают от чтения романов и тяготеют к коммерции.
- У некоторых дам и в пятьдесят лет в голове пусто, - Августа подала знак служанке наполнить бокал гостя.
- Я знаю таких, - улыбнулся Кроушей. – Но вы, Августа, и в двадцать пять имели ум стратега. Александра Македонского или Юлия Цезаря, кто из них вам больше по душе.
- Александр, - изрекла женщина. – Он рано возмужал и проникся мудростью. Цезаря же мудрость озарила позднее. И убили его неизящно.
- С этим не поспоришь, - помычал Кроушей. – Если бы мои «капитаны» сговорились зарезать меня в литейном цеху Сайфартфы, я бы не обрадовался.
- Что вы, мистер Кроушей, ваши «капитаны» вас обожают, - возразила Лиззи. – В первую очередь мой супруг. Он ваш верный Марк Антоний.
Ричард Кроушей, владелец завода в Сайфартфе
- И я его за это не забываю, - гость выпрямил спину. – В том августе мы выплавляли сто сорок тонн слябов в неделю, сто их них на заводе в Сайтфартфе. Когда ваш муж в сентябре высказал мнение, что партнерство с мистером Кокшаттом – мельничный жернов на нашей шее, я пожал ему руку, ведь он прочел мои мысли. Мы расторгли партнерство и растем в прибыли. Без Кокшатта и Стивенса. Потихоньку копаем канал к Кардиффу и душим завод мистера Хомфрея в Плимуте. Это путь к успеху, и я не удивлюсь, если через пару лет мистер Маннерс сможет соперничать в годовом доходе со своим приятелем, баронетом Харпуром, родившимся с серебряной ложкой во рту. Кстати, как поживает сэр Харпур?
- Он женился в феврале на мисс Хокинс из Даддлсуэлла в Сассексе, - ответила Августа.
- Из Даддлсуэлла? – изумился собеседник. – Никогда о таком не слышал. Не та ли эта девица, о которой упоминал ваш сын, что писала бирки и этикетки к ракушкам и чучелам баронета?
- Она самая, - отвернулась Августа, чтобы Кроушей не заметил ее улыбку. – Как выяснил зимой Харпур в Геральдическом ведомстве его величества, мисс Хокинс – правнучка прославленного адмирала и капера Джона Хокинса, баловня судьбы и любимца королевы Елизаветы. Теперь у нее есть фамильный герб и какие-то бумаги о родстве с адмиралом Хокинсом. Было непросто раздобыть эти сведения, герб и бумаги, но деньги делают чудеса.
Герб Энн «Нэнни» Хокинс, похожий на герб адмирала Джона Хокинса
- Деньги делают не только чудеса, но и адмиралов из пиратов. А также уважаемых купцов из каперов и работорговцев, - Кроушей погладил бедро в шелковых бриджах пухлой ладонью. – Мне известно, кто такой Джон Хокинс. Доводилось читать об этом баловне судьбы, грабящем корабли в море.
- Так или иначе, баронет женат, а леди Френсис Харпур, мать баронета, живет в Лондоне и навещает нас, - подытожила Августа. – Сейчас будет чай. Скажите, Ричард, это правда, что вы желаете переехать из Лондона в Уэльс и жить в поместье, как землевладелец? Или мой сын неудачно пошутил?
- Нет, это не шутка, - гость поджал губы. – Мне важно быть ближе к Сайфартфе, как и вашему сыну. Он, по моей просьбе, тоже арендует дом в пятнадцати-двадцати милях от завода. Там, где воздух почище и красивый пейзаж. Полагаю, мы станем соседями.
- Неужели? – изумилась Элизабет. – Вот это новость. Мой покойный отец одобрил бы это.
- Вне всяких сомнений, девочка моя, - вздохнул Ричард Кроушей. – Вне всяких сомнений.
Bernard:
» Часть 2 Глава 2
Глава 2«Круг фей»
15 марта 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Аптекарский огород Мостин-холла был невелик, но приятен в выборе растений и разбит рукой опытного знахаря. Той самой старой экономкой, которая умерла осенью 1791 года и чье место заняла сначала прачка, миссис Дэвис, а за ней Гвенллиан. Грядки тянулись вдоль южной стороны поместья, у фруктового сада, какие-то посадки на солнце, какие-то в тени деревьев, но не под кронами, а на самой границе линии яблонь. Арника от ушибов, календула от нагноений и воспалений в горле, окопник для ран, английская мята, полынь, фенхель, укроп, тмин, рута, шалфей и мелисса. Подальше от дома, за оградкой, был посажен потогонный, водогонный и обезболивающий черный паслен, который легко перепутать с ядовитой белладонной. Паслен тоже ядовит, но не настолько и в больших дозах. Особняком росли папоротники и лишайники. Их в английских огородах не найдешь, такое выращивают исключительно валлийские бабушки.
Гвен в январе отыскала в шкафу экономки стопку рецептов настоек, примочек, полосканий и мазей на половинках, четвертинках листов, а то и клочках бумаги, записанных корявым почерком с массой ошибок, но годных для применения при болезнях. Теперь она стала преемницей создательницы аптекарского огорода и часто хвалила старушку при слугах за благоразумие и предусмотрительность.
Накануне в Мостин-холл нагрянул гость, которого Гвенллиан и хотела, и не хотела видеть одновременно. Мистер Джон Маннерс, добрый и красивый джентльмен, любящий пошутить, но волнующий ее как мужчина. Гвен и не предполагала, что когда-либо встретится с ним вновь, но вот он здесь и ничего странного в этом нет, ибо в Калк-эбби господа Маннерс, Винн и Мостин нередко наведывались компанией, как друзья. При этом они такие разные. Винн – средних лет, смешной, дурашливый и хитрый. Маннерс – статный, уверенный в себе, молодой. Мостин – юный, неуклюжий и несмелый.
Солнце стояло в зените, джентльмены были на конной прогулке, горничные закончили уборку спален и сели за шитье. А экономка, выслушав кулинарные пожелания леди Маргарет, обсудила эти пожелания с миссис Биван на кухне, и улизнула в огород, покопаться в грядках. Она осторожно орудовала тяпкой и лопаткой, чтобы не повредить корни. Зоркий глаз и аккуратность, вот что требовалось в этом деле.
- Приветствую вас, миссис Анвил, - прозвучал справа от Гвен голос Джона Маннерса через полчаса ее возни с кустами. – Я вам не помешаю?
Джон Маннерс
- Добрый день, мистер Маннерс, - Гвенллиан встала в полный рост с доски, обитой войлоком, которую она приспособила для работы на коленях. – Не помешаете. Что-то не так в вашей комнате?
- Нет, - Джон взирал на комья земли и глины у грядок. Его кожаные сапоги были не предназначены для прогулок по огородам. – Что это? Огород? Или уголок ведьмы? Вы знаете, что новая леди Харпур считала вас валлийской колдуньей и боялась пуще смерти?
- Мисс Хокинс стала-таки леди Харпур? - усмехнулась экономка. – Слава Богу, хоть кто-то извлек пользу из моего позорного увольнения. Колдунья! Вот вздор! Если бы я была ведьмой и умела колдовать, кого выгнали бы из Калк-эбби, ее или меня?
- Как я понимаю, это леди Френсис подвигла вас на ссору с Энн Хокинс? - Маннерс щурился на выглянувшем из-за туч солнце. – И вы ринулись в атаку, как новобранец. А мистер Грайм, бывалый сержант, переждал драку в стороне.
- Что-то в этом роде, - уклонилась от прямого ответа вдова и с лукавством покосилась на любопытного джентльмена. – Как мы успели выяснить, мистер Маннерс, я не чародейка. Но в Уэльсе волшебство на каждом шагу. То место, где вы стоите, таит в себе опасность. Вы ее не чувствуете, или просто храбритесь?
- Это место? – Джон с недоумением созерцал какую-то гниль и пожухлую траву у своих ног. – А что с ним не так?
Круг фей из грибов
- Следы прошлогодних грибов, кольцо, - произнесла Гвен. – Это cylchau y tylwyth teg, круг фей. Тот, кто в него вступил, может пострадать, или даже исчезнуть, став пленником фей.
- Распрощаться с жизнью? – Маннерс прижал руки к груди в притворном испуге.
- Нет, не умереть, - экономка махнула ладонью по направлению к морю. – Перенестись в королевство фей, на острова, Гвердонау Ллион. Там нет бед, это словно рай. Тот, кого похитили феи, думает, что гостит у них часы или дни, а в нашем мире это годы и века. Рис Ддуфн, патриарх фей, волен освободить пленника, но не всех он милует.
- И об этом, наверняка, сочинили стихи и баллады для арфы, - Джон продолжал стоять в кругу. – Я удостоюсь чести их услышать, миссис Анвил?
- Я помню лишь отрывок, – вдова на миг умолкла, вспоминая мотив, а затем негромко напела. - Canu, canu, drwy y nos. Dawnsio, dawnsio, ar waen y rhos. Yn ngoleuni’r lleuad dlos: Hapus ydym ni! Pawb o honom sydd yn llon, Heb un gofid dan ei fron: Canu, dawnsio, ar y ton — Dedwydd ydym ni! Это значит, «Поем, поем всю ночь. Танцуем, танцуем до изнеможения. Лунный свет заливает луга, мы бесконечно счастливы! Веселимся, гоним прочь печаль. Поем и танцуем в траве, радости нет предела».
- И что в этом дурного? – хмыкнул Джон. – Что опасного в феях, которые от души развлекают своих гостей? Где они, эти танцующие феи, почему не уносят меня в свое королевство веселья и танцев? Я бы пожил у них лет пятьдесят или сто.
Круг фей
- Не смейтесь, мистер Маннерс, - зловеще промолвила Гвенллиан. – Феи коварны и лживы. Они посещают рынки в образе детей, покупают дорогие вещи и продукты, а деньги, которыми эти бестии расплачиваются, потом превращаются в гальку. Феи воруют из колыбели новорожденных, меняют их на своих младенцев, морщинистых и уродливых. Чтобы разоблачить ребенка фей и не нянчится с ним, родители должны подойти к колыбели с раскаленным железом. Тогда младенец феи завопит и сбежит, а в колыбель вернется украденный новорожденный.
- Какой кошмар, миссис Анвил, - улыбнулся Джон. – Утешает одно, с раскаленным железом у меня сложностей не возникнет. На нашем заводе в Мертире его в избытке. И что же, от фей нет и толики прока?
- Есть, - Гвен вынула скребок из кармана юбки и взялась чистить тяпку. – Бендит и Мамау, домашние феи, жалеют утомленных матерей, качают за них кроватку с ребенком, когда он плачет, моют посуду, подметают пол. Но только для тех матерей, что наливают им в мисочку молока на ночь, или кладут фартинг на стол. Впрочем, и проказничают они постоянно. Раздувают сильный огонь в печи, или наоборот, тушат его. И не прекращают это, пока хозяйка дома не сожжет в печи старую туфлю.
- Миссис Анвил, - Джон задумчиво смотрел на траву в «кругу фей». – Вы удивительная женщина. Как в вас уживаются практичная английская экономка и суеверная деревенская валлийка? Это же противоположности.
- Как-то уживаются, - пожала плечами вдова. – И не такие уж это противоположности. Обыденность угнетает. Мне же не шестьдесят лет, чтобы наслаждаться одними домашними хлопотами. Немного таинственного, загадочного, ярких сновидений, навеянных сказочными историями или книгами, полезно для души.
- И что же вам снится? - улыбнулся Маннерс. - Извините, если мой вопрос бестактен.
- Нет, не бестактен, - Гвенллиан закончила чистить тяпку и занялась лопаткой. - Давеча снился детеныш слона. Я прочла о слонах в книге сэра Роджера, и мне явился во сне их детеныш.
- Детеныш слона? - поразился Джон. - И каким он был во сне?
- Маленький, как средняя собака, ушастый, весь в черной шерсти, с клыками как на картинке в книге, - смущенно сказала экономка. - Он залез под мою постель и скулил, как щенок. Я вскочила посреди ночи, зажгла свечу, и полезла под кровать, искать этого детеныша.
- Но его там не было, - догадался Маннерс. - Или под кроватью действительно кто-то сидел?
- Никого, - ответила Гвен. - Но я запомнила этого детеныша.
- В Лондоне, в здании биржи Эксетер, держат живого слона, - произнес Джон. - Если будете в столице, сходите туда. Это крупное животное, миссис Анвил. Детеныши слона, как я знаю, тоже крупные, гораздо крупнее собаки, и без бивней. Под вашей кроватью во сне скулил кто-то другой. Не Бендит ли это над вами потешался? Или его напарник.
- Мамау, - со скепсисом уточнила вдова. - Феи не похожи на собак. Моя подруга из Миддфей однажды наткнулась на них в лесу. Это крошечные человечки. Сама я не встречала ни фей, ни слонов, но во сне была уверена, что это детеныш слона.
- Какая чудесная у нас беседа, - Маннерс покрутил головой. - Я попал в круг фей, стою в нем и не спешу этот круг покинуть. Мне пора в Мертир, на завод, и снять дом для семьи в Гламоргане или Кармантершире, но я не тороплюсь, прохлаждаюсь в Мостин-холле. Признавайтесь, миссис Анвил, вы все-таки ведьма и я заколдован.
- Мистер Маннерс, - лицо экономки сделалось серьезным. - Вы благополучны? Что вас терзает? У вас усталость в лице. Ваша жена здорова?
- Нет, миссис Анвил, она не здорова, - помрачнел Джон. – Через три года мне будет тридцать лет, и я кое-чего достиг за предыдущие три года. Однако, брак оказался для меня трудным испытанием. Для вас он был труднее, с этим не поспоришь. Ваш муж и сын умерли, что может быть хуже? Но какой смысл сравнивать? У каждого свое горе. У нас с супругой нет детей, она неизлечимо больна, и я, имея состояние, не в силах ей помочь. Никакое состояние не поможет при болезни, от которой нет микстур или настоек. У вас на огороде нет травы от паралича?
- От паралича? – охнула Гвенллиан. – Ни в каком огороде нет травы от паралича. Разве что в небесном огороде архангела Рафаила.
- Но он со мной этой травой не поделится, - горько вздохнул Маннерс. – Мы поселимся на юге или западе Уэльса. Вдруг моей жене станет лучше на природе?
- Это хороший край, мистер Маннерс, - обнадежила его Гвен. – Моя родина. У нас в Миддфей благодатный воздух. Но не снимайте дом в Мертире. Это преисподняя, дым, уголь и вред для здоровья.
- Да, миссис Анвил, - кивнул Джон. – Ни в коем случае не в Мертире. Я провожу вас до дверей? Не поскользнитесь в этой жиже. Дайте мне инструменты или корзину.
- Упаси Бог! – вдова перешагнула через канаву. – О корзине позаботится садовник, а инструменты испачкают ваш фрак. Я положу их у корзины.
- Что ж, делаю шаг, - Маннерс вышел из круга фей. – Я все еще тут, миссис Анвил! Какое разочарование!
* * *
15 марта 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Сэр Роджер Мортин за годы заседаний в парламенте научился разбираться в людях и отличать велеречивых болтунов от влиятельных людей, мало говорящих, но много делающих. Он не раз наблюдал, как незрелые юноши со временем становятся зрелыми, циничными, видавшими виды мужчинами, но знал и таких, которые не менялись десятилетиями, красовались, «пускали пыль в глаза», мололи языками, будто застыв в своем развитии. Джон Маннерс был из первой породы, а Уоткин Винн из второй. Общаясь с осведомленными в торговле джентльменами, парламентариями и военными, баронет Мостин пришел к выводу, что мистер Маннерс обладает предприимчивостью и целеустремленностью, а то, что он действует в интересах промышленника и торговца Ричарда Кроушея как дипломат и помощник, не закрывает для кузена герцога Ратленда двери приличных домов, а напротив, открывает их, ведь Кроушей баснословно богат. Это объяснялось еще и обаянием Джона Маннерса, его умением подстраиваться по любого человека, нравиться окружающим. Если бы сын Том был вполовину также предприимчив и уверен в себе, как мистер Маннерс, сэр Роджер был бы счастливейшим из отцов. Особенно огорчало баронета Мостина то, что уже два года его наследник укреплялся физически, не укрепляясь умом. Он словно достиг своего предела и не приобретал ни опыта, ни знаний, ни навыков, превращающих юношу в мужчину.
Дочери, Элизабет, Шарлотт и Энн доставляли баронету гораздо меньше беспокойства. Да, по всем меркам, Элизабет, в двадцать четыре года, была старой девой, но она живет не в Англии, а в Уэльсе, и при необходимости ее можно выдать замуж, были бы деньги и желание девушки упорхнуть из родительского гнезда. Шарлотт же заключила помолвку с мистером Томасом Свиммером Чейни, свадьбу назначили на апрель.
Ранняя женитьба, по мнению сэра Роджера, была своего рода способом подтолкнуть сына в нужную сторону, приставив к нему сообразительную, расчетливую супругу. Такая женщина могла бы прибрать недалекого и легкомысленного мужа к рукам, родить следующее поколение Мостинов, ограждать Тома от опрометчивых поступков. При этом денежные дела баронета позволяли искать сноху по уму и характеру, а не по размеру приданого. И то, что сын увлечен экономкой Мостин-холла, расторопной и совсем неглупой вдовой из древнего рода Гриффидов, не вызывало у сэра Роджера негодования. Да, миссис Анвил была старше Томаса, но соответствовала чаяниям баронета. Она была такой, какой он видел будущую сноху. Впрочем, иллюзий сэр Роджер не питал, Томас был не готов жениться на ком-либо и притворялся, что ухаживает за экономкой назло родителям и сестрам.
Послеобеденный час семья Мостинов и их гость, мистер Маннерс, проводили в гостиной. Леди Маргарет распорядилась о чае и миссис Анвил исполнила распоряжение, отправив из кухни два подноса с горячим напитком и выпечкой. Мисс Элизабет и мисс Шарлотт сели на канапе справа и слева от Джона Маннерса и, хотя тот был женат, слегка заигрывали с ним, оттачивая искусство светской беседы и невинного флирта.
- Мистер Маннерс, а вы знаете, что Томас неровно дышит к миссис Анвил, нашей экономке? - Шарлотт Мостин смотрела то на гостя, то на брата, постукивая по колену сложенным веером. - В декабре у Харпуров он восхищался ее пением, но я тогда не придала этому значения. Затем миссис Анвил уволили из-за той скандальной сцены в Калк-эбби, свидетелями которой мы были, и в итоге Том нанял бедняжку. Всю дорогу до Уэльса она ехала с нами в экипаже, и брат так мило краснел, разговаривая с ней. Папа и мама не нарадуются, как миссис Анвил вышколила слуг и хлопочет по дому. Теперь Том часто советуется с экономкой по хозяйству, они вместе посещают фермы и рынок на перекрестке. Эдак скоро наш Томас станет образцовым сельским джентльменом, а там и избраться в парламент восхочет. Миссис Анвил — строгая особа, дочь и жена викария, из очень старого валлийского рода. Как по-вашему, это роман?
- Мисс Мостин, - Джон кинул взор на взволнованного откровениями сестры Мостина-младшего. - Ваши семейные дела меня не касаются. Я не столь самонадеян, чтобы расспрашивать джентльмена, даже друга, о его чувствах. Подобное вмешательство было бы досадно для нас обоих.
- И все же, мистер Маннерс, - допытывалась вторая сестра, мисс Элизабет Мостин, которая была не так стройна и очаровательна, как Шарлотт, но в обществе держалась раскованно и смело. - Допустим, речь не о миссис Анвил и брате Томе, а о каком-нибудь ином юном джентльмене и экономке, вдове, которая старше этого джентльмена. Разумен ли союз между ними? Одобрит ли это свет?
Сестры, мисс Элизабет Мостин, мисс Шарлотт Мостин и мисс Энн Мостин
- Понимаете, мисс Элизабет, - невозмутимо отвечал Маннерс. - Мое воображение хромает на обе ноги. Я силюсь представить безымянного юного джентльмена и неизвестную вдову, но не могу, для меня это сложно. Вы уж меня простите.
- Мистер Маннерс юлит, - заметила третья сестра, еще девочка, пухленькая и несимпатичная Энн, которой родители разрешили присутствовать в гостиной. - Он боится поссориться с Томом.
- Все это чепуха. Да, Том? - сквайр Винн, развалившийся в кресле, с любопытством следил за маневрами сестер. - Вряд ли миссис Анвил устроит сэра Роджера и леди Маргарет как сноха. Или я ошибаюсь?
- Для джентльмена и наследника поместья нет ничего предосудительного в посещениях рынка с экономкой, - лицо баронета было непроницаемым. - Или это не так? Тебе есть что сказать мне, Том?
- Нет, батюшка, - Томас откинулся на спинку стула с сердитым выражением лица. - Орлицы клюют жертву, волчицы рвут зубами добычу, и кому в нашем мире дано знать, переживет он объятия любящих сестер, или погибнет в их объятиях?
- Какой слог! - Шарлотт тайком подмигнула Элизабет. - Мистер Маннерс, миссис Анвил убедила Тома, что отцовские книги надлежит читать, ибо в чтении писателей античности заключается образование джентльмена. Том слушается миссис Анвил, зевает, скучает, но читает.
- Это преувеличение, мисс Мостин, - произнес Джон и решил сменить тему беседы. – Нынешним летом моя семья переезжает из Лондона в Уэльс. У меня на примете четыре дома в Кармартеншире и Гламоргане. Ближайший из них в ста тридцати милях от Мостин-холла, но я надеюсь на то, что мы будем встречаться чаще.
- А мистер Кроушей остается в Лондоне? - оживился Винн.
- Нет, он обоснуется в Тай-Мор-хаусе в Хирвауне, в окрестностях одного из своих заводов, - молвил Моннерс. - Это бывший дом моего покойного тестя, мистера Энтони Бэкона. Мистера Кроушея не пугает шум цехов и печей, угольные шахты и закопченные крыши Мертира и Хирвауна ему привычны. Я бы и сам снял или купил дом рядом с Мертиром, но моя жена и мать были бы от этого в ужасе. До отплытия во Францию мне надо это уладить, чтобы к моему возвращению из Парижа мы могли бы отпраздновать новоселье. Лично меня привлекает небольшой старый замок на побережье, в дюнах, но слово за матушкой и супругой.
- Мы живем у моря, - закивала леди Маргарет. – Морской воздух бодрит и освежает, но продувные ветра бывают утомительны.
- Точнее, несносны, - поправил родственницу сквайр Винн. – Они бывают несносными, промозглыми и надоедливыми, как зубная боль. Не попадитесь на эту удочку цветастых фраз о прибрежных красотах, Джон. Сырость поражает кости, а где ветра, там лихорадка. У моря мало соседей, как на всяком краю суши. Мой Пенверн-холл не у моря, и я ничего не потерял в жизни.
- Ничего, кроме шестидесяти гиней за карточным столом только в этом месяце, - поддел Уоткина сэр Роджер. – За какой срок Пенверн-холл дает эти шестьдесят гиней?
- Понятия не имею, - передернул плечами Винн. – Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на книги, бережливость и сварливых женщин.
* * *
21 марта 1792 года
Сайфартфа и Хирваун, Гламорганшир, Уэльс
Завод Сайфартфа в Мертире, 19 век
День был суматошным и насыщенным событиями. Утром Джон колесил по округе в экипаже и верхом, осматривая угольные шахты. К полудню он переместился на завод, а к вечеру должен был проверить Тай-Мор-хаус в Хирвауне. Ему предстояло составить отчет для Кроушея, чтобы летом хозяин Сайфартфы не столкнулся с нехваткой угля, заминками в выплавке стали или какими-либо трудностями в бывшей резиденции Энтони Бэкона.
Угольные шахты в округе копали в холмах без вертикального и вентиляционного стволов. Шахтеры прорубали под небольшим уклоном широкую, горизонтальную главную галерею, которая служила для вывоза угля. Чтобы галерея не обрушилась, в ней оставляли опорные колонны из породы, называемые целиками. В стороны от галереи шли ответвления, «стойла», делающие шахту похожей на скелет рыбы, где хребет был галереей, а ребра – «стойлами». В «стойлах», как и в галерее, свод удерживался целиками. На языке шахтеров такая шахта именовалась «Stall-and-Pillar». Когда галерея достигала предела и в «стойлах» был добыт весь доступный уголь, начиналась самая рискованная, опасная часть работы – обрушение целиков. Обрушение дальних опор в «стойлах» давало дополнительный уголь с рухнувших сводов. Но прежде, чем его получить, требовалось разломать колонну-целик, и люди, подвизающиеся на это, не знали, рухнет свод «стойла» сразу, им на голову, или спустя часы. Навыки и сноровка тех, кто дробил и крушил целики, оттачивались годами и платили таким отважным шахтерам отличные, по меркам Мертира, деньги. Так, «стойло» за «стойлом», выгребался уголь ответвлений, а за ними шла очередь самой галереи и ее целиков.
Вид на вскрытую сохранившуюся галерею с опорами-целиками угольной шахты 18 века
Обязанностью Джона, как «капитана» Кроушея, был подсчет угля, который могли извлечь из холмов за сезон и утверждение плана разработки новых месторождений. Завод поглощал уголь сотнями тонн ежедневно. Простой печей и цехов грозил срывом выплавки чугуна и это отражалось на кошельке каждого – мальчишки-стригальщика, юнца-кетчера, смотрителя, литейщика, формовщика, окатчика, пудлинговщика, вальцовщика, цехового мастера, «капитанов», и самого «адмирала» Кроушея. Дабы в шахтах не врали, сколько тонн угля добыто, сколько еще можно добыть, и какие холмы богаты углем, Джон лично обследовал галереи, говорил с шахтерами, многим из которых не было и тринадцати лет. Чумазые, оборванные, бледные от недостатка солнечного света и вечно голодные, дети шахт зарабатывали сущие гроши, но эти гроши играли свою роль в питании семей. Каково это, очутиться в шахте в двенадцать лет, бродить в кромешной тьме и сырости, вытаскивать уголь из «стойл», по стенам которых течет к дренажным канавам грунтовая вода с холма? Маннерс порой спрашивал себя, что бы он ощущал, если бы его ребенок горбатился в мертирской шахте за похлебку, хлеб и медяки. Но какой прок грезить о детях после трех выкидышей у Элизабет? И для кого он не расточал, копил и преумножал? Этот вопрос ему задавала мать, и он и никогда на него не отвечал.
Обязательство, банкнота в один фунт заводов Кроушеев в Сайфартфе и Хирвауне 19 века
Обед в кабинете Сайфартфы Джон вкушал в обществе секретаря, и они наметили дюжину неотложных дел, которые накопились с зимы. Печи для пудлингования ремонтировали одну за другой для непрерывности получения стали. Строили эти печи из кирпича. Дно печи засыпали песком и укладывали камнем, в стены монтировали колосниковую решетку для раскаленного угля, обустраивали дымоход. Пудлингование – адский труд. Чугун выливали из плавильной печи в чашу печи для пудлингования и через оконца в стенах перемешивали стальными шестами для взаимодействия с воздухом. Горячий уголь не давал чугуну остыть, металл был не совсем жидким, как бы студенистым, удобным для перемешивания. Так чугун превращался в сталь. Длился процесс пудлингования полтора часа и за эти полтора часа, изнывая от «белого жара» и непрерывной возни с «массой», пудлинговщики смертельно уставали, «выгорали». Когда отпирали заслонку и вынимали огромными щипцами наружу готовую сталь, в цеху раздавался вздох облегчения. Потом мальчик-чеканщик наносил на болванку клеймо Кроушея.
Рабочие, приходя на завод в десять или двенадцать лет, «созревали», двигаясь от должности подносчика и чеканщика к должностям кетчера, формовщика, окатчика, а затем, в семнадцать или восемнадцать лет, становились пудлинговщиками. У печей они стояли до сорока лет. К этому возрасту пудлинговщики теряли ловкость и силу, их мышцы «усыхали», зрение «белело», наступала ранняя старость, и даже для любящих родственников эти люди были обузой. Джон понимал, что Сайфартфа делает из человека инвалида, и все это ради прибылей Кроушея и его «капитанов», пушек и ядер для флота и армии, штыков, клинков и пуль для пехоты, кавалерии и моряков, для сельского хозяйства и промышленности. Самым поразительным было то, что в пудлинговщики, из-за достойного жалованья, бедняки стремились с малолетства, без принуждения. Ясно осознавая, насколько быстро пудлингование калечит того, кто избрал эту стезю.
Цех завода в Сайтфартфе с пудлинговыми печами
За три года службы у Кроушея Маннерс, от восторгов по поводу размаха дел, через увлеченность и рутину, скатился до презрения к себе за то, что участвует в этом предприятии, коверкающим человеческие судьбы. Но изменить ничего не мог, да и не хотел. Ричард Кроушей, который сперва использовал молодого «капитана» для поддержки своих интересов в высшем свете и министерствах, постепенно оценил характер Джона и расширил круг его обязанностей, включив в них обязанности на заводе, в финансах и в отношениях с другими промышленниками. Кроушей расторг свое партнерство с Джеймсом Кокшаттом, плохо управлявшим Сайфартфой, и вынудил Маннерса разделить заботы о заводе с другими «капитанами», что сократило издержки и кратно повысило выплавку чугуна в Мертире. Джон, по причине своего воспитания, не лгал «адмиралу», не искажал факты и не воровал. С 1791 года он зарабатывал очень много, но империя Кроушея взамен забрала все его время, сделала праздного джентльмена кочующим по стране, неугомонным легатом. Это было обременительно, но Маннерс терпел такую жизнь даже не из-за денег, а как колесо в колее, или облаченный властью честолюбец, которого душит власть, но при этом она же и приносит ему удовлетворение. Он не просил долю в предприятиях, партнерство, как некоторые. Кроушей рассчитывался с помощником звонкой монетой и все это окупалось сторицей, так как производство и доходы росли от года к году. На заработанное Маннерс приобретал доли в банках, портах, верфях, текстильных фабриках, рудниках, карьерах, а также землю при дроблении сельскохозяйственных угодий, владельцы которых разорились. Он перепродавал паровые двигатели, в том числе изготовленные не по лицензии «Boulton & Watt», при этом не «складывал все яйца в одну корзину» и не «перебегал дорогу» Ричарду Кроушею.
Итак, проинспектировав шахты и пообедав, Джон поспешил к пудлинговым печам. Осмотр этих печей с цеховыми затянулся до вечера, но в результате в кармане у Маннерса лежал почти законченный отчет о грядущих затратах на шахты и печи. Проведя на ногах двенадцать часов, Джон велел везти его в Хирваун, для ночевки в Тай-Мор-хаусе. Если дом годился для заселения семьи Кроушея, надо было послать весточку в столицу, завершить отчеты и ехать в те поместья, которые Маннерс предполагал снять для проживания уже своей семьи. А оттуда вернуться в Лондон и плыть во Францию.
Тай-мор-хаус, заводской дом Бэконов и Кроушеев в Хирвауне, 20 век
Тай-мор-хаус, особняк Энтони Бэкона на хирваунском заводе, был неказистым и весьма убогим. Но Ричард Кроушей к нему привык и не пожелал жить в каком-либо ином месте. Седой слуга, обитавший в Тай-мор-хаусе еще при Бэконе, пригласил Джона в холл и сразу предупредил, что на втором этаже его поджидает сын хозяина, мистер Уильям Кроушей. Маннерсу было известно, что Вилл в Мертире, но утром и днем они не пересеклись ни на шахтах, ни на заводе. Что ж, Кроушей-младший жаждет поговорить, а заводские хлопоты его не волнуют.
Уильям Кроушей, сын Ричарда Кроушея, портрет 1790-х годов
Мистер Уильям Кроушей, единственный, не умерший в младенчестве сын Ричарда Кроушея, ненавидел своего отца всеми фибрами души. Джон старался не вникать в эту семейную свару, так как приняв сторону отца в ссоре с сыном, или защищая сына от отца, он непременно вмешался бы в их отношения, что рано или поздно вышло бы ему боком. Мотивы Вилла в конфликте были прозрачны. Он возомнил себя утонченным джентльменом и стыдился своего батюшки за прямолинейность, плебейские замашки и отсутствие светских амбиций. Учеба Уильяма Кроушея стоила его отцу недешево, но в науках он не преуспел, в двадцать лет женился и к 1792 году наплодил целый выводок детей, благополучием которых прикрывался от нападок папаши. Вилл хотел владеть Сайфартфой, но не хотел «пачкать рук» торговлей, требовал от отца какую-нибудь собственность, но при этом твердил, что «задыхается» в имениях родителей. Он был непоследователен, вспыльчив, противоречив в суждениях и болтлив. Маннерса, как родственника герцога Ратленда, он уважал и пытался расположить к себе, действуя при этом не менее грубо, чем Кроушей-старший.
- Маннерс, любезный друг, - едва Джон вошел в маленькую гостиную Тай-мор-хауса, Уильям Кроушей вскочил из отцовского кресла и небрежно поклонился. – Я счастлив вас лицезреть в этой жалкой лачуге.
- Добрый вечер, мистер Кроушей, - Маннерс вернул собеседнику поклон, но исполнил его с безукоризненной учтивостью. – Рад вас видеть. Как ваша жена и дети?
- Великолепно, - ответил Вилл. – А ваши мать, жена и юный герцог Ратленд здоровы?
- Моя матушка здорова, - Джон посмотрел на кресло и Уильям, недолго размышляя, тут же в него сел. Маннерс опустился на стул возле Кроушея. – Супруга успешно отправляется от болезни, а его светлость столь редко болеет, что я его недомоганий и не припомню. Ему четырнадцать лет, мы с вами для него древние старцы.
- Ха! Старцы! – развеселился Кроушей. – Как бы он тогда нарек моего батюшку? Патриархом? Мафусаилом?
- Мне это неведомо, - развел руками Маннерс. – Не чаял встретить вас в Сайфартфе. Какими судьбами? Вы же были в Лондоне дней десять назад.
- Да, был, - признал Кроушей-младший. – Моя дражайшая половина велела приглядеть какое-нибудь наше производство, чтобы отец поручил его мне во всей полноте, без опеки. Я нацелился на индийские товары и намерен сбывать в Индии нашу сталь. Как думаете, нашу сталь в Индии купят?
- А почему бы и не купить? – хмыкнул Джон. – Но это вопрос цены и стоимости доставки до Индии.
-Да, верно, - Вилл потер подбородок большим и указательным пальцами. – Вы ухватываете самую суть, Маннерс. Как бы вам понравилось заняться этим для меня? Чуть-чуть сменить поприще?
- Ваш отец не согласится на это, - промолвил Маннерс.
- И что с того? – Уильям Кроушей махнул рукой. – Его век, лучшие годы, миновали. Сайфартфа отойдет мне, а я вознагражу тех, кто меня поддержит. Не усердствуйте в преданности тем, чье время истекает.
- Мистер Кроушей, - Джон вздохнул. – «Roma traditoribus non premia».
- Латынь? – захихикал Вилл. – Я в ней не силен. Это «да» или это «нет?»
- Это значит, что я не оскорблю ни вас, ни вашего батюшку предательством, - пояснил Маннерс. – А латинское изречение касается истории убийства одного варварского вождя, лузитанца Вериатуса. Римляне посулили его убийцам, соплеменникам Вериатуса, деньги за измену. Те умертвили своего господина, а когда пожаловали к римлянам за золотом, проконсул Квинт Сервилий Цепион их выгнал и сказал эту самую фразу, «Roma traditoribus non premia». Она переводится как «Рим предателям не платит».
- Умно, - Кроушей-младший усмехнулся. – Ладно, считайте, что этой беседы не было.
- Беседы? –уголки губ Джона дрогнули. – Какой беседы? Разве мы о чем-то беседовали?
Bernard:
» Часть 2 Глава 3
Глава 3
«Свобода, равенство, братство»
5 августа 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Мостин-холл
Семья Мостинов имела обыкновение уезжать из Мостин-Холла на весь лондонский сезон в январе, к началу заседаний в парламенте. Но в 1792 году сэр Роджер простудился в середине зимы и кашлял до Пасхи, посему он не рискнул пуститься в дорогу больным. Для мисс Элизабет, таким образом, сезон сократился с апреля до конца июля, а в первых числах августа пора было возвращаться в поместье. 21 апреля 1792 года мисс Шарлотт вышла замуж. Ее бракосочетание с мистером Томасом Свиммером Чейни в церкви Сент-Джордж в Лондоне было скромным. Молодожены прямо со свадьбы укатили в свадебное путешествие. С четвертой недели июля мисс Элизабет умоляла родителей побыть в Лондоне еще две недели, баронет смилостивился и продлил череду развлечений на пятнадцать дней. Мистер Томас Мостин, однако, лишившись общества сквайра Винна, прозябающего в Пенверн-холле, и мистера Маннерса, умчавшегося в Дувр на корабль до Франции, не пожелал навестить сэра Генри Харпура, зазывавшего его к себе, и вернулся в Мостин-холл.
Гвенллиан Анвил к этому времени, на пару с миссис Биван, командовала варкой варенья из ягод и плодов, сушкой фруктов и бобов, взбиванием масла, засолкой и укладкой в подвал в ящики с песком овощей, приготовлением вина и сидра. Все это делалось в точности, до мелочей, по книгам Элизабет Раффальд, Ханны Гласс и прочих корифеев домоводства. В отсутствии хозяев имения Гвен могла не отвлекаться от насущных забот и сосредоточилась на пополнении запасов провизии на зиму.
Кухня георгианской эпохи в Англии
Она не ждала Мостинов раньше десятого августа и когда второго числа наследник баронета явился в Мостин-холл, была раздражена таким поворотом дел. Мистер Мостин, между тем, взял за правило донимать ее с самого утра рассказами о лондонской жизни и просьбами оценить ту или иную его обновку. Экономка терпеливо слушала и оценивала, что вызывало насмешки кухарки, горничных, лакеев и даже хнычущей по поводу и без повода прачки, миссис Дэвис. Подробности о сезоне и свадьбе сестры мистер Томас сдабривал порциями жалоб на отца, его прижимистость, попреки и отказ видеть в сыне взрослого человека. Гвен и сама была близка к тому, чтобы отказать Мостину-младшему в этом, но держала рот на замке.
Пятого августа, после завтрака, Гвенллиан собиралась отлучиться на ферму, к амбару с сушильней, а также в ледник, в обществе миссис Биван. Но мистер Мостин увязался за экономкой на первый этаж, в кухню, и уведомил ту, что хочет поговорить наедине, и дабы не мешать ее работе, сопроводит миссис Анвил до амбара. Спустя четверть часа он шагал с ней к сушильне, напряженно о чем-то думая, и Гвен встревожилась от этого его неестественного молчания.
- Миссис Анвил, - Том внезапно встал посреди двора как вкопанный, и вынудил спутницу остановиться. – Гвенллиан…
До сего дня Мостин-младший не называл ее по имени, и тревога Гвен переросла в панику.
- Час пробил. Мое положение таково, что ни перебеситься, ни разгуляться, как позволяют себе многие джентльмены до тридцати, мне нельзя из-за нрава моего батюшки. Вам знаком его нрав, - Томас нервно покусывал губы. – В противовес этому я твердо решил жениться, и вы моя избранница. Все это решено не в порыве безрассудства или момента, а по здравомыслию и рассуждению. Вот так. Вы будете моей женой?
- Мистер Мостин, - растерянно залепетала вдова.
- Томас, - поправил ее «жених». – Или Том.
- Томас, если вам угодно, - трагически вздохнула экономка. – Это благороднейшее из предложений, самое лестное и изумительное для женщины, но что скажет ваш отец? Я экономка, а вы будете баронетом Мостином, вам предстоит наследовать вашему батюшке, огорчить которого я не могу и не посмею.
- Благородное и лестное? – на лице молодого господина расцвела улыбка. – Приятно слышать такое. Не беспокойтесь об отце, его я уломаю. Соглашайтесь и будьте моей невестой.
- Соглашусь, - Гвенллиан изучала черты Мостина-младшего, стараясь понять его побуждения. – Коль скоро сэр Роджер согласится. А он не согласится и уволит меня, клянусь небесами.
- На этот случай я ответствую ему в такой манере, какой он отродясь не видел, - сообщил Том, коварно ухмыляясь. – Грянет бунт, грянет битва, грянут барабаны и литавры. Весь Уэльс содрогнется, как я выступлю. У Харпура с его крошкой-женой отвиснет челюсть от удивления этим выступлением. В книгах по истории Уэльса напишут, что это было неподчинение века. На латыни напишут, или я не Мостин.
- Вы – Мостин, в этом глупо сомневаться, - пробормотала Гвен. – Но вы разъярите сэра Роджера и это на мне отразится. До вашего совершеннолетия не один год, а мое совершеннолетие позади. У нас разница в летах, Томас. Муж должен быть старше жены, а не наоборот.
- Вы выглядите молодо, Гвенллиан, а я выгляжу взрослее чем есть, - возразил Мостин-младший. – Да и не все ли равно, разница несущественная, не пять лет. Значит, вы согласны.
- Я соглашусь при согласии сэра Роджера, - заупрямилась вдова. – До тех пор я не ваша невеста. Избранница, но не невеста.
- Хорошо, Бог с этим, - Томас скрестил руки на груди и сдвинул брови. – Господь свидетель, вы меня обескуражили. Я-то приготовился с вами спорить, чуть ли не сражаться, убеждать, у меня в голове сотня хлестких фраз на ваши протесты и отповеди. Куда теперь их девать?
- Приберечь до брака? - улыбнулась Гвен.
- Избавь меня Создатель от супружеских размолвок, - погрозил ей пальцем Том. – Вы обязаны быть покорной женой. Это черным по белому изложено в книге общей молитвы и произносится в обетах у алтаря.
- Я и буду покорной женой, если мы поженимся, - пообещала экономка. – Идем в сушильню?
- Нет, я вернусь на конюшню и велю седлать себе самого горячего жеребца, - пылко промолвил Мостин-младший. – Буду летать по окрестностям на крыльях любви, как на Пегасе. А вы идите в сушильню и учините там разнос лентяям. Свирепо, как будущая хозяйка Мостин-холла, и не щадите никого.
* * *
10 августа 1792 года
Париж, Франция
Парижа, который Джон знал по Гранд-туру, больше не существовало. Это был другой город. Пугающий, авантюрный, полный ярких впечатлений. Его наводнила вооруженная чернь со всей Франции. Не угнетенная и безропотная, а задиристая и буйная. Их именуют добровольцами и федератами, а кроме того санкюлотами, что на английском языке означает «без бриджей». Что справедливо, поскольку бриджи, чулки и туфли во Франции носят аристократы, дворяне, состоятельные буржуа, священники и судейские. А санкюлоты одевают брюки в полоску до щиколоток, куртку-карманьоль и грубые башмаки-сабо. Голову они украшают фригийскими колпаками, символами свободы и борьбы. Прибывает вся эта публика из Марселя, Бретани, из сельской местности, деревень и городков Франции, чтобы не дать королю и вельможам совершить, как они подозревают, какую-нибудь подлость или предательство. Например, сбежать к врагам страны, австриякам и пруссакам. Эти подозрения не лишены оснований, ибо в прошлом году король пробовал удрать через границу, но был пойман и водворен в Париж, под надзор законодательного собрания, подарившего Франции конституцию в сентябре 1791 года и декларацию прав человека и гражданина двумя годами ранее.
Санкюлоты
Еще в Лондоне один из служащих Ричарда Кроушея, регулярно пересекавший Ла-Манш, посоветовал Джону оставить в Англии дорогую одежду, владельцев которой бедные французы почитают тиранами и грабителями, и использовать при выходе на улицу скромный гардероб, типичный для лавочников. «Никаких бриджей», категорично восклицал этот адвокат, и Маннерс с того дня, как сошел по трапу корабля в Кале в брюках, старом фраке и дешевой треуголке, не раз мысленно поблагодарил его за сей совет. Он собственными глазами видел, как в порту допрашивали роскошно одетых англичан и оскорбляли, забрасывали грязью и грозились убить французских аристократов.
Время, выбранное Кроушеем для взыскания долгов и вывоза из Франции всего, что получится вывезти, было крайне неудачным, но будь оно иным, сворачивать дела и не потребовалось бы. События развивались невероятным образом, словно в кошмарном сне. Попытка бегства Людовика Шестнадцатого взорвала государство, а с принятием конституции ситуация обострилась. Правительство жирондистов вынудило короля, который стремительно терял власть, объявить войну Австрии за ее козни. Однако, армия почти распалась и не могла вести эту войну. В мае законодательное собрание опубликовало декреты, наказывающие священников, не присягнувших гражданской конституции и распускающие королевскую гвардию. После роспуска гвардии был арестован и отправлен под охрану в Орлеан ее командующий, Луи Эркюль Тимолеон де Коссе, герцог де Бриссак. В июне другой декрет предписал создать военный лагерь федератов под Парижем, призванный защитить революцию. Король подписал лишь указ о роспуске своей гвардии, не стал подписывать декрет против священников и отказался создавать лагерь федератов около столицы. Он распустил правительство жирондистов, вознамерился назначить министрами лояльных ему фельянов-монархистов и с помощью маркиза Лафайета уничтожить движение якобинцев. Но Франция уже бурлила, кипела, эти меры безнадежно запоздали. В июле новые декреты законодательного собрания провозгласили «отечество в опасности» и разрешили мобилизацию мужчин для отражения нападения Австрии и Пруссии.
Джон угодил в эту неразбериху в самый ее разгар. Он арендовал комнату неподалеку от оплота монархистов, дворца Тюильри, и лихорадочно метался по Парижу в поисках клиентов принцессы де Ламбаль, влиятельных торговцев, снабженцев и поставщиков металлургических заводов с государственным участием. С самой Марией-Терезой-Луизой Савойской, принцессой де Ламбаль, он встречался однажды и получил он нее бумаги и распоряжения о выдаче из портов и погрузке на корабли интересующих Ричарда Кроушея и Джона Уилкинсона товаров. По сути, купил эти товары за половину их минимальной стоимости, с отсроченной оплатой через английский банк, но не королю или правительству, а непосредственно ей. С долгами дело складывалось хуже, во французской казне возникла острая нехватка денег, а средства принцессы были ограничены. В качестве условия расчета по долгам она хотела не обязательства Кроушея взять ее в долю на своих заводах, а гарантии сохранности личного имущества и ценностей в Британии от английской короны. Маннерс же был не уполномочен обещать такие гарантии. Но и в этом были кое-какие сдвиги, так как принцесса желала поселиться в Лондоне, подготовить почву для переезда в Англию Бурбонов, а перед отплытием вытрясти из подруги, королевы Марии-Антуанетты, побольше казенных финансов. Львиная доля этих финансов уже была положена в лондонские банки как средства Людовика Шестнадцатого, и для содержания дипломатов. Впрочем, королева не торопилась гасить долги де Ламбаль и правительства ради дружбы с британскими торговцами железом. Еще не все карты королевской семьи были отыграны, а эмиграция рассматривалась как исключительная мера.
Сама принцесса Мария-Тереза-Луиза, вдова сорока двух лет, была из Савойского дома, династии графов и герцогов, принцев Пьемонта, королей Сицилии и Сардинии. Она сочеталась браком с правнуком Людовика Четырнадцатого от любовной связи с мадам де Монтеспан, Луи-Александром де Бурбоном, принцем де Ламбаль, в январе 1767 года. Постыдные оргии ее мужа, которого развратил его двоюродный брат, герцог Шартрский, ни для кого не были тайной. Погрязнув в распутстве, супруг так безоглядно кутил, что промотал даже фамильные драгоценности юной жены. Многие усматривали в поведении принца де Ламбаль признаки Le Pudendum Malum, «позорной болезни», широко известной как «большая оспа», «неаполитанская болезнь» или «Le Mal Vеnеrien», «венерическая болезнь». Эта заразная хворь поражала мозг наряду с половыми органами и кожей. Спустя полтора года брака Луи-Александр де Бурбон скончался в жутких муках, а Мария-Тереза-Луиза стала вдовой единственного сына герцога Пентьевра, носящего также титулы герцога Рамбуйе, герцога Омале и Жизор, Шатовиллен, Арк-ан-Барруа и Амбуаз, графа Дре и Эу, адмирала и великого почитателя Франции. Тесть владел баснословным богатством, десятками поместий, и величественной парижской резиденцией, отелем Тулуз.
Слева направо — герцог де Пентьевр, его сын Луи-Александр де Бурбон, принц Ламбаль, Мария-Тереза-Луиза Савойская, принцесса Ламбаль, с собачкой, дочь герцога де Пентьевра мадемуазель де Пентьевр (стоит) и мать герцога, Мария-Виктория, графиня Тулузская.
Ныне пожилой вельможа скрывался от черни, заполонившей Париж, в этом самом отеле. Его невестка, принцесса де Ламбаль, произведенная в должность суперинтенданта королевского двора еще в 1775 году, была с королем и Марией-Антуанеттой во дворце Тюильри, а Джон Маннерс, застрявший во Франции на месяцы, курсировал между дворцом и отелем, по банкам и министерствам, сомнительным конторам, писал и читал секретные записки, посылал агентов и поручителей с документами на грузы, отправлял отчеты в Лондон. Он сторонился сборищ санклюлотов, не пользовался экипажем, ходил пешком, но имел охранника, нанятого Кроушеем, зверского вида верзилу с дубинкой и ножом в сапоге. На улицах Маннерс прятал под плащом пистолет и короткий клинок, а в конюшне всегда держал наготове лошадей. Франция нравилась Джону все меньше и меньше, да и могло ли быть иначе, если Франция не нравилась самим французам?
Принцесса де Ламбаль читает книгу королеве Марии-Антуанетте и ее дочери в Тюильри
Кровопролитие назревало, витало в воздухе, а то, что он выступал в роли мародера прежней, погибающей Франции, и расхитителя новой, рождающейся Франции, нарушало покой и сон Маннерса. В Париже шла охота на английских, австрийских, прусских шпионов, всякий иностранец посещающий дворец Тюильри, воспринимался как шпион. Он думал поехать в Кале и убраться из этого ада, но принцесса де Ламбаль тянула с долгами и выторговывала для себя поблажки. Очевидно, при дворе царила то ли эйфория, то ли заблуждение о настроениях толпы. Джон же вглядывался в остервенелые, хмурые лица федератов и санкюлотов на площадях, слышал речи революционных ораторов на перекрестках, следил за тем, как в город стекаются отряды добровольцев, смахивающих на озлобленных голодранцев и погромщиков. Он намекнул об этом в беседе секретарю принцессы де Ламбаль, но тот скривился и посоветовал чужеземцу не лезть во французские интриги. «Когда вас всех прирежут, вот будет интрига из интриг», подумал Маннерс и спросил, в какой день ему наведаться для завершения начатого. Тот ответил, что принцесса размышляет, нужны ли ей опять услуги мистера Кроушея, но склоняется к тому, что нужны, и десятого августа все прояснится.
Джон, уже привыкший к французскому «ни да, ни нет», скептически улыбнулся, но десятого августа все и правда прояснилось. Секретарь, в отличии от заезжего английского торговца, был осведомлен, что сорок семь из сорока восьми революционных секций Парижа одобрили низложение короля и этот вопрос был вынесен на дебаты законодательного собрания на грядущем его заседании девятого августа. Но девятого августа те, кто симпатизировал королю и боялся хаоса, «заболтали» вопрос низложения Людовика Шестнадцатого, как и обвинения маркизу Лафайету в дезертирстве. В ночь с девятого на десятое число секции раскусили обман роялистов и учредили революционную коммуну. Это коммуна еще до зари призвала народ к восстанию и штурму Тюильри. Во дворце же, как оказалось, знали о планах восставших, но не предполагали, что санкюлоты отважатся на бунт. Телохранители Бурбонов, тысяча швейцарских гвардейцев, не зря ели свой хлеб. Помимо швейцарцев Тюильри защищала тысяча жандармов, две тысячи национальных гвардейцев и двести дворян. Им противостояли двадцать тысяч парижан из предместий Сент-Антуан и Сен-Марсо с холодным оружием, и две тысячи федератов с мушкетами, в том числе пятьсот марсельцев. Если же прибавить к этой массе сочувствующих, силы восстания достигали ста тысяч, а надежды на их нерешительность были ложными.
Дворец Тюильри в Париже
В четыре часа утра командующего национальной гвардии, маркиза Антуана Галио Манда де Гранси, сменившего на этом посту маркиза Лафайета, заманили в ратушу, штаб повстанцев, на переговоры, и убили без суда. Таким путем революционная коммуна ослабила оборону дворца.
Джон, разбуженный набатом в полночь, сумел задремать во втором часу и в этой дреме встретил рассвет десятого августа. К этому времени колонны санкюлотов, в авангарде которых шагали марсельцы, запрудили рю де Тампль. Маннерс, наскоро умывшись, стоял за гардиной и наблюдал, как людской поток направляется к Лувру и Тюильри. За стенкой чем-то гремел охранник, кривоносый исполин Питер Льюис, и оставалось только гадать, где сейчас принцесса де Ламбаль. С королевой? В отеле Тулуз с тестем? Улепетывает в Кале? Третье было маловероятно и Джон, сунув неубранные документы в тайник, оборудованный под половицей за кроватью, спешно оделся. Он надел поношенный плащ, затрапезную треуголку, грязные стоптанные сапоги, которые подчеркивали то, что их хозяин простой смертный, положил в карман фрака пистолет и агентское письмо лондонского торговца железом мистера Ричарда Кроушея, бросил на кровать клинок в ножнах. Идя к двери, Маннерс пробубнил себе под нос молитву и окликнул Питера.
Что касается целей на день, в данный момент Джону легче было шествовать с восставшими к набережной и Тюильри, чем пытаться просочиться по переулкам к отелю Тулуз и наводить справки о принцессе де Ламбаль у слуг герцога Пентьевра. Его и Питера увлекла и вынесла к Сене волна санкюлотов с пиками, косами, баграми и старинными алебардами. За спиной осталась Гревская площадь, впереди маячили церковь Сен-Жермен и Лувр.
Набережная у Гревской площади в Париже в 18 веке
Намерения коммуны, судя по всему, не были секретом для горожан и зеваки, доброхоты, подстрекатели высыпали на улицы, улюлюкали, радостно вопили. Джон старался отдалиться от повстанцев и следовать на расстоянии от них, но в толчее его прижимали к колонне восставших, поэтому они с Питером смотрелись как соучастники этого бесчинства, а мощная фигура Льюиса вызывала у санкюлотов восхищение.
К Лувру они приблизились в восьмом часу утра и без сопротивления миновали заслоны национальной гвардии. Более того, национальные гвардейцы присоединялись к бунтовщикам, а конная жандармерия, стерегущая площадь у Лувра, рассеялась без единого выстрела. Джон был изумлен тем, как легко рухнула оборона дворца и королевская семья за считанные минуты потеряла три тысячи защитников из четырех. Швейцарские гвардейцы с постов вокруг Тюильри либо оттягивались к дворцу, либо снимали мундиры и спасались от повстанцев в переулках за площадью Карусель и улицей Сент-Оноре. И хотя дезертиров среди швейцарцев было мало, о подавлении восстания стоило забыть. Пестрое воинство горожан и федератов все прибывало и прибывало, по улицам и мостам, с этого берега Сены и с другого, толпа хлынула на площадь Карусель и в проломленные ворота, к фасаду дворца. Это было в начале девятого часа и тогда же артиллерийские орудия национальной гвардии, которые были переданы пушкарями восставшим, развернули и нацелили на окна Тюильри с мелькавшими в этих окнах стрелками-швейцарцами.
Маннерс видел, что вожак санкюлотов и марсельцев, верхом на вороном коне, выслушивает на площади какого-то посланца из дворца. Спутник этого вожака размахивал перед посланцем копьем. Посланец отталкивал древко копья, жестикулировал, кричал, в чем-то убеждал главарей коммуны, и спустя минуту по толпе пронеслось, что король и королева с детьми улизнули из дворца через сады Тюильри и террасу фельянов в здание Манежа, где заседало законодательное собрание, охраняемое национальными гвардейцами. Законодательное собрание было неприкасаемым даже для революционной коммуны.
Такая весть ободрила Джона. Он полагал, что удаление короля из дворца и неизбежное отстранение его от власти будет способствовать прекращению штурма Тюильри. Если бы восставшие разбрелись с площади Карусель и от Лувра по предместьям и питейным заведениям, можно было бы разыскать принцессу де Ламбаль и закончить это дьявольское парижское приключение. Но Маннерс снова ошибался и недооценил кровожадность французов. Марсельские федераты, самые горячие из них, перешли плац перед парадным и требовали разоружения от гвардейцев Фий-Сен-Тома и швейцарских гренадеров на дворцовой лестнице. Они переругивались с швейцарцами, сулили им разные милости за капитуляцию, и в этот миг одна из пушек повстанцев неожиданно дала залп картечью по строю швейцарских гвардейцев у фасада. Был ли это сигнал к атаке или случайность, Джон не знал, но восставшие сочти это сигналом и кинулись с пиками на ошеломленную швейцарскую гвардию, добивать их раненого офицера. Тот же, даже лежа и истекая кровью, изловчился срубить саблей какого-то санкюлота, прежде чем был убит.
Бой, жестокий и яростный, застал Маннерса врасплох. Дряхлый оборванец слева от Джона навязчиво пихал ему в руки свой багор, но Маннерс не обращал на него внимания до тех пор, пока старик вдруг не взвизгнул, не захрипел и не упал, сраженный пулей.
- Чертово пекло! Сучьи дети! – Питер Льюис разразился бранью на чистом английском языке, уцепился за рукав Джона и потащил его назад, лихо отметая с дороги санкюлотов. - Нам здесь не место!
- Трусы! – верещала женщина с младенцем в завязанном на груди платке. – Такой великан, и такой трус!
Швейцарские гвардейцы, между тем, ринулись на площадь, стреляя на бегу, и смяли авангард предместья Сент-Антуан, с которым Джон и Питер маршировали по набережной от рю де Тампль. Завязалась рукопашная, площадь заволокло дымом. Повстанцы дрогнули, но они многократно превосходили телохранителей короля числом и сиюминутный успех швейцарцев был именно сиюминутным успехом.
- Налево, Питер, вон туда! – Маннерс указал на улицу Сент-Оноре. – К отелю Тулуз!
Штурм дворца Тюильри 10 августа 1792 года
Когда Маннерс и Льюис обогнули Лувр, продираясь сквозь людское море, выстрелы от дворца не стихали. Они не видели, как подоспевшие подкрепления санкюлотов, федератов и национальных гвардейцев оттеснили обратно, к Тюильри, швейцарцев, загнали их внутрь и взялись уничтожать без всякой пощады. Приказ короля из Манежа его гвардейцам сдаться и следовать к законодательному собранию был исполнен не всеми и сразу, но и исполнение этого приказа не умерило гнев парижан и федератов. Тех швейцарских гвардейцев, кто отступил к Манежу, разоружили по воле Людовика Шестнадцатого и депутатов собрания. Солдат увели в церковь фельянов, а офицеров арестовали. В Тюильри же происходила резня оставшихся швейцарцев, дворян и слуг. Пленных и раненых казнили, пронзали пиками, волокли к статуе Людовика Четырнадцатого и у ее подножия остервенело умерщвляли. Два десятка безоружных гвардейцев перекололи копьями в часовне дворца, в будуаре Марии-Антуанетты настигли и изрубили на куски ее караул. Музыкантов военного королевского оркестра выбрасывали из окон, хирургов Рихткера и Бекинга предали смерти прямо в лазарете. Это безумие длилось до самой ночи. Победители пили вино из королевских погребов, грабили дворец и издевались над трупами швейцарских гвардейцев. Едва стемнело, толпа разожгла во дворе Тюильри гигантский костер из дворцовой мебели, швыряла в него тела убитых врагов, картины, одежду королевской семьи, пела «Марсельезу» и танцевала в пьяном угаре.
Джону и Питеру посчастливилось добраться до отеля Тулуз невредимыми, но герцога Пентьевра то ли там не было, то ли он укрывался в спальне от бунтовщиков и не захотел говорить с настырным англичанином. Зато Маннерс заметил в холле отеля взъерошенного, перепуганного секретаря принцессы де Ламбаль, который чудом вырвался из Тюильри и теперь собирался сжигать компрометирующие родню своей госпожи документы. Этот объятый страхом человечек, еще вчера столь надменный, сообщил Джону, что принцесса де Ламбаль сопровождала Марию-Антуанетту в Манеж, под защиту законодательного собрания, и не имеет возможности покинуть королеву, наряду с другими придворными, как-то гувернантка королевских детей, Луиза-Элизабет де Кро де Турзель, ее дочь Полин де Турзель, мадам де Сен-Брис и еще несколько женщин. Секретарь посоветовал Маннерсу запастись терпением в надежде на то, что у принцессы, коль скоро она освободится, появится шанс заплатить долг и уехать с ним в Кале для путешествия в Англию, что в нынешних обстоятельствах представляется весьма разумным. Джон внимал французу с мрачным лицом, но показать пару пяток отборной французской сволочи, без должницы, принцессы де Ламбаль, он и в самом деле не мог. Париж, будь он проклят, не желал его отпускать. Второй совет секретаря, соблюдать осторожность, опасаться соглядатаев и припрятать долговые бумаги вместе с бумагами о вывозе товаров в Британию, Маннерс учел и запомнил. К обеду Джон и Питер вернулись в комнаты на рю де Тампль, перекусили и легли спать.
* * *
19 августа 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Август на севере Уэльса не бывает теплым и сухим. Одним словом, морось. Моросит и моросит, по ночам уже прохладно, небо в облаках и по настоящему солнечной погоды не дождешься, сколько не жди. Если не успеешь убрать урожай, все сгниет на полях и в огородах. Празднуемый первого августа Калам Ауст, с его ярмарками, весельем и пирогами, знаменует агонию лета, после него фермеры работают как проклятые. Можно порыбачить, побродить по округе с мушкетом в поисках дичи, но до дня святого Варфоломея неделя идет за неделей, скучно и однообразно. Смотришь в окно и говоришь себе, «морось».
Томас Мостин часто завидовал Джону Маннерсу и Уоткину Винну. Первый был убедителен и неотразим, а второй хитер и изворотлив. Том же в беседах с отцом и сестрами неизменно терялся, что-то бурчал, мычал и выглядел виноватым без вины. Но с него хватит, терпение лопнуло. Батюшке придется поубавить нравоучений и строгости. А общение с сестрами и вовсе переменится, эти старые девы прикусят свои ядовитые языки, когда он объявит им, что женится. Такая супруга как Гвенллиан Анвил сумеет приструнить любую мерзавку и горгулью. Ведь и самые наглые горничные ведут себя с экономкой Мостин-холла смирно и почтительно. Лишиться половины жалованья никому не вкусу.
Том не привык обдумывать свои желания и чувства. Спроси его кто-нибудь, что в миссис Анвил его пленило, он бы стушевался, но в глубине души знал бы, что она не столько привлекала его как женщина, сколько как человек, на которого можно опереться, который, возвысившись за счет супруга, будет ему обязан, но не воспользуется этим во вред мужу по причине благородства и честности. К этому следовало добавить, что у избранницы Тома была ладная фигура и блестящие темные глаза, соблазняющие своей незаурядностью. Такая хозяйка не даст супругу оплошать, но при этом и не станет его оплошностями попрекать, бранить и пилить. Общение миссис Анвил с горничными, уважительное и снисходительное, подсказывало Тому, что она не злобна, не вероломна, не ленива и не склонна к самолюбованию. Имея подобную жену, он не будет обременен сверх меры в делах поместья, а может и вовсе не будет ничем обременен. Разумеется, до него порой долетала болтовня служанок о том, что миссис Анвил — ведьма и язычница, поднаторевшая в волшебстве и древних валлийских обычаях, но служанки однажды болтали, не заметив присутствие Тома в спальне, что его в младенчестве уронили головой и он тугодум, но матушка назвала это враньем и чепухой. А кто врет, правду не привечает.
Когда кареты с родителями и сестрами подкатили к крыльцу Мостин-холла, Томас обретался в конюшне, надоедая конюхам советами по уходу за лошадьми. Грум крикнул, что пожаловали владельцы имения, все засуетились, а наследник сэра Роджера в волнении заторопился к крыльцу, страшась неминуемых объяснений с отцом по поводу миссис Анвил. Он сам открыл дверцу экипажа и помог отцу с матерью выйти, поцеловал матушку, выпорхнувших из кареты сестер, и пожал руку батюшке. Сэр Роджер и леди Маргарет были утомлены, бледны. Покидая экипаж, они кряхтели, охали, брюзжали, жаловались на колдобины, дорожные ямы и лихого кучера, который безбожно их тряс и мучил. Том решил, что послеобеденный час в библиотеке — наилучшее время для беседы, а пока надо держать ухо востро, чтобы не нарваться на неприятности.
За обедом Мостин-младший был сама предупредительность и лесть, он даже сделал комплименты сестрам, чем немало всех поразил. Чуть только батюшка, выйдя из-за стола, похлопал его по плечу и направился в кабинет, Томас засеменил за отцом, оттеснил лакея и услужливо распахнул перед родителем дверь столовой.
В кабинете сэр Роджер без сил плюхнулся в кресло за столом, с отвращением в лице полистал записки управляющего и изнуренно смежил веки. Том постоял с минуту молча, а затем доложил батюшке о своих впечатлениях об урожае и подготовке дома к зиме. При этом он пел дифирамбы экономке и упирал на то, что снять часть хлопот с уставших плеч родителя его долг и обязанность. Так, исподволь, он приблизился к интересующей ее теме и спокойным голосом промолвил. - Ради того, чтобы крепко стоять на ногах, мне и нашему роду, я решил остепениться, жениться и завести детей.
- Да? - встрепенулся баронет. - Ты подыскал себе невесту? Или это планы на будущее?
- Подыскал, - Томас вздернул подбородок под испытующим взором сэра Роджера. - Достойную нашей древней фамилии, из доброго и известного рода. Из Гриффидов с юга, батюшка.
- Гриффиды? - Мостин-старший жамкал губами. - Уж не о нашей ли экономке речь?
- О ней, - подбородок Тома приподнялся еще выше. - У вас будут возражения, отец? Для меня не тайна, что за миссис Анвил родня не даст крупного приданого.
- Они никакого приданого не дадут, - просипел баронет и откашлялся.
- Так вы возражаете? - сын с вызовом посмотрел на отца.
- Нет, - тихо, но внятно произнес сэр Роджер. - Ты не мот или повеса, тебе незачем остепеняться. Но жениться по зрелости ума, души и сердца мужчине не помешает. Твоя жена не должна быть неженкой, кокеткой или слабоумной. Тебе требуется супруга прочная в разных неурядицах и хозяйственная по натуре. Найти такую с большим приданым нелегко, если вообще возможно, посему женись на миссис Анвил, в ней бездна практичности и здравого смысла. Спроси для порядка о браке мать, но она ценит эту вдову из Гриффидов и не воспротивится. Заручишься благословением матери, делай оглашение или женись по лицензии. Но не распространяйся до поры о своей помолвке, чтобы соседи над тобой не потешались, слуги не злословили, а сестры не дразнили.
Томас слушал отца с ошалелым видом, словно перед ним разверзлась дверь, в которую он ненароком постучал, но не хотел входить. Мостин-старший же имел вид если не торжествующий, то удовлетворенный. Удовлетворенный смятением сына, затеявшего детский бунт, но столкнувшегося в итоге с отсутствием родительского отпора.
- Батюшка, вы здоровы? - засомневался Том.
- Да, - баронет почесал ляжку в шелковых бриджах. - Задай этот вопрос матери, она как занемогла с июля, так все и болеет. У нее в груди тяжко, давит на грудь.
- Спрошу, - Томас моргнул и проглотил ком. - Вы не шутили о моей женитьбе на миссис Анвил? По-вашему, она не стара для меня?
- Для тебя, мой милый, старая любая женщина, которой исполнилось двенадцать лет, - засопел сэр Роджер. - И я не шутил, такими вещами не шутят. Женись на миссис Анвил, она позаботится о том, чтобы твое имущество и средства не расхитили после моей смерти пройдохи вроде Уоткина. А теперь, поди, обрадуй свою невесту и пусть она после посетит мой кабинет.
* * *
19 августа 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Мостин-холл
Был полдень на излете лета и час отдыха от трудов. Она присела на подоконник в своей комнате, не по размерам именуемой «гостиной экономки», и смотрела в окно, на увядающий парк под серым, дождливым небом.
Если бы зимой или весной Гвенллиан сказали, что в Британии есть редкая счастливица, бедная экономка, которой предложил брак наследник баронета, она ответила бы, что никакая это не счастливица, а женщина, попавшая впросак. Дескать, согласись она на предложение, ее уволит и выгонит из дома хозяин поместья, баронет, а не прими предложение, ее тоже уволят. Либо сам баронет, на всякий случай и от греха подальше, либо его наследник, оскорбленный отказом, когда сделается баронетом. И самое печальное, добавила бы Гвен, что деваться этой «счастливице» некуда, ибо она прислуга, и заступиться за нее некому по той же причине.
Конечно, она хотела замуж, глупо было бы не хотеть. Посвятить себя чужому дому, заботе о чужих людях, детях, не имея ни собственного дома, ни своих детей? Разве это дорога к благополучной старости в окружении близких, любящих сыновей и дочерей, внуков, в своем жилище? Милость хозяев, будь она самой искренней и твердой, остается милостью посторонних. Как на это полагаться? Да и ради чего так жить? Но не всем женщинам дано иметь семью и детей, не для всех из них Бог расщедрился на красоту, обаяние и приданое. Кому-то суждено было родиться черноволосой, слишком высокой для мужчин, чересчур смуглой, чопорной, не умеющей подольститься к молодому состоятельному человеку, который может позволить себе жену и детей. С мужчинами также, кто-то является на свет Божий богатым, сладкоречивым и предприимчивым красавцем, как мистер Маннерс, кто-то хотя бы просто богатым, как баронет Харпур или мистер Мостин, а кто-то вынужден стать лакеем, или записаться на флот и в армию, пасти скотину и обитать в лачуге холостяком, едва сводящим концы с концами. Что только Господь не выдумает, дабы развлечься, наблюдая за смертными, и чувство юмора у Него присутствует.
Итак, Гвенллиан не выбирала. Она смиренно ждала своей участи, возвращения из Лондона сэра Роджера и леди Маргарет, с их дочерями-гарпиями, и беседы Томаса Мостина, которому не набивалась в невесты, с родителями. Отвергнуть его сходу было бы равносильно увольнению за поруганные чувства джентльмена, но и не отвергнуть было столь же опасно и чревато изгнанием из Мостин-холла. Любила ли она юного Тома? Это был нелепый вопрос, Гвен не верила в любовь. Любовь существовала в валлийских легендах, но не в действительности, и все мужчины в жизни Гвенллиан были сплошным разочарованием. Отец от нее избавился под надуманным предлогом продолжения рода Гриффидов, вовсе не вымирающего, муж использовал как служанку и забаву в постели на старости лет, а сын Брин… Сын Брин предпочел умереть и не страдать в этом мире, полном боли и тоски. Про Генри Харпура же и вспоминать не следовало, она прислуживала ему за тридцать пять фунтов в год, прислуживала на совесть, а он публично ее отругал и выставил из поместья. Вот она, милость хозяев, кушай и не подавись.
Стук в дверь и скрип дверных петель развеял задумчивость Гвен. Она обернулась, это был Том Мостин. Скованная улыбка тронула ее губы, он шагнул в комнату и щелкнул щеколдой.
- Я побеседовал с батюшкой, - в лице мистера Мостина было что-то хмурое и озадаченное. – Он благословил наш брак.
- Да? – удивилась Гвенллиан. – Без всяких оговорок? Не дожидаясь вашего совершеннолетия?
- Да, без всяких оговорок, - Томас и впрямь выглядел растерянным. – Он, как и вы, не возразил и ни минуты не спорил. Ей Богу, мне даже почудилось, что он рад этому известию.
- Странно, - Гвен подошла к тому, кого отныне могла называть женихом. – Я на это не рассчитывала.
- Как и я, - Том робко взял ее за руку. – Значит, мы помолвлены и вольны сделать оглашение или жениться по лицензии. Отец так и сказал. Делай, говорит, оглашение, или женись по лицензии. Я-то приготовился к ссоре, скандалу, нюхательным солям матушки, чуть ли не к побегу, а он меня огорошил, просто обезоружил. Может, батюшка заболел или ничего не соображает?
- Это вряд ли, - усомнилась Гвенллиан. – У него ясный ум и внятная речь. Дворецкому и лакеям от сэра Роджера сегодня изрядно досталось. Видимо, он намерен вас женить, и я почему-то устраиваю его, как сноха.
- Видимо так, - признал Томас. – И вот что я решил. Оглашение в церкви не по мне. Будем пока держать все в тайне, чтобы соседи и слуги не сплетничали и не смеялись надо мной. Мол, ребенок ребенком, увалень, не доучился еще, а уже женится на вдове, которая старше его. Отец и Уоткин посодействуют мне в получении лицензии, но не завтра, а как им будет удобно. Тогда и поженимся прямо тут, в Мостин-холле.
- Хорошо, - Гвен ощущала его холодные, дрожащие мелкой дрожью пальцы на своей ладони и испытывала непонятное облегчение от того, что оглашения в церкви не будет и брак случится не через три недели, а когда-нибудь. – Будем держать помолвку в тайне.
- Я вас поцелую? – Том несмело потянул ее за руку.
- Если вам угодно, - прошептала Гвенллиан.
- Мне угодно, - еще более смущенно произнес жених, рост которого был вровень с ростом невесты, подался вперед и тронул своими сухими губами ее губы. – Как вам это?
- Приятно, - солгала вдова. – А потом будет еще приятнее.
- Да, уж я постараюсь разжечь в себе страсть и в вас ее разожгу, - Томас отстранился. – Ладно, пойду в библиотеку, засяду за книги, пусть отец не воображает, что я несуразное дитя, Божий дурачок и простофиля.
- Вы не такой, Том, - Гвен сдержалась, чтобы не обидеть его смехом, и погладила жениха по волосам. – У вас мало опыта, но опытными и мудрыми не рождаются, а становятся. Вы ничем не хуже других джентльменов и много лучше большинства из них. Все придет, все будет несравненно.
- Ваши слова до Богу бы в уши, - он еще раз поцеловал ее, все так же осторожно, и заулыбался, как нашкодивший мальчишка.
Bernard:
» Часть 2 Глава 4
Глава 4
«Третье сентября»
2 сентября 1792 года
Тюрьма Пти-Форс, Париж, Франция
Принцесса де Ламбаль
Тюрьма Пти-Форс, место залючения принцессы де Ламбаль
Франция с ее дикими забавами, сидела у Джона в печенках, но уже на протяжении трех недель он терпеливо знакомился с властью орды бездельников и пустозвонов, уничтожающих все, что им чуждо. Вынужденный ожидать завершения истории с принцессой де Ламбаль, Маннерс бесцельно блуждал по Парижу. Он посещал выступления революционных ораторов, пытался понять их бредовые идеи равенства при врожденном людском неравенстве ума, физической силы и способностей, мнимой свободы в мире морали и законов, всеобщего братства там, где даже родные братья дерутся до крови. Это убедило Джона, что Франция заражена какой-то причудливой формой буйного сумасшествия и Англии придется этих буйных помешанных усмирять пулями и ядрами, если они не прикончат друг друга сами.
Сорок восемь секций Парижа, созданных учредительным собранием для нужд общества, были захвачены самыми крикливыми, самыми мерзкими отбросами этого самого общества, и как бесноватые творили ад на земле. Под лозунгами «слава нации», «отечество в опасности», «свобода, равенство, братство», дорвавшиеся до власти болтуны, которых жизнь выкинула на обочину из-за их лени и тупости, управляли уравновешенными, здравомыслящими, трудолюбивыми обывателями, а всякое слово против себя нарекали изменой, роялизмом и малодушием. Брызжущие слюной в спорах, неистовые и визгливые, «активные граждане» секций, чье место было в Бедламе, вознесли на пьедестал ничтожеств, мстительных и завистливых, а «революционная бдительность», которой они козыряли, стала у них орудием подавления инакомыслия. Максимилиан Робеспьер, Жорж Дантон, Жан-Поль Марат, Жак-Рене Эбер, Пьер Гаспар Шометт, Жан-Франсуа Варле, Камиль Демулен были их кумирами и вдохновителями, в то время как государство корчилось в муках смуты, стоимость продуктов росла с чудовищной скоростью, бумажные ассигнаты обесценивались, торговля и ремесла умирали, хлеб и мука исчезали из лавок.
Слева направо Максимилиан Робеспьер, Жорж Дантон и Жан-Поль Марат
Начались массовые аресты и облавы, тюрьмы переполнились. Революционная коммуна подчинила себе законодательное собрание и публиковала один безумный декрет за другим. Эти декреты вооружили лояльное революции население, конфисковали имущество тех, кто эмигрировал из страны, создали комитеты наблюдения в секциях для обысков и арестов «подозрительных», les suspects. Право приговаривать к казни без возможности обжалования было передано революционному трибуналу. От не присягнувших священников потребовали уехать из Франции, а Марат и вовсе призывал истреблять их поголовно. Монашеские ордена запретили, монастыри закрыли. До того, как добровольцы и санкюлоты уйдут на войну с австрияками и пруссаками, хотели то ли сжечь, то ли перерезать всех тех, кто был помещен в тюрьмы – аристократов, священников, швейцарских гвардейцев, «предателей родины» и даже мошенников и фальшивомонетчиков. Для этой грядущей «работы» спешно нанимали марсельцев, бандитов с Сицилии и из Италии, разное отрепье, уголовников.
Секретарь принцессы де Ламбаль подпитывал Маннерса надеждами и сплетнями. Мол, после событий десятого августа у Тюильри королевскую семью и ее окружение поместили в башню Тампль, но девять дней спустя, девятнадцатого августа, там оставили только Бурбонов, а всех других узников распределили по тюрьмам Парижа или освободили. Джон, впрочем, не слышал, что кого-то освободили, зато мимо его окон днем и ночью волокли куда-то арестантов. Принцессу де Ламбаль, а также гувернантку королевских детей, Луизу-Элизабет де Кро де Турзель, мадам де Сен-Брис, фрейлин и конфиденток королевы, даже тех, кто ускользнул из Тюильри в свои дома, заключили в женскую тюрьму Пти-Форс для разбирательства. Герцог де Пентьевр хлопотал о снисхождении перед прокурором Луи-Пьером Мануэлем, сулил тому огромную взятку в сто пятьдесят тысяч ливров за то, чтобы его сноху выпустили из тюремной камеры. Джон не верил, что при тяге революционеров к зверствам и насилию кому-то удастся покинуть тюрьму и Францию, но он не мог бросить женщину, в которой заинтересован Ричард Кроушей.
Маннерса тревожило то, что парижане, кроме всего прочего, были одержимы поимкой иностранных шпионов, англичан и пруссаков, «душителей революции». К счастью, хозяин комнат, которые они с Питером снимали, не знал, откуда они прибыли, но видел, как утром десятого августа его квартиранты шагали в колонне санкюлотов к Тюильри. Введенный в заблуждение прекрасным французским языком Джона, он посчитал своих жильцов уроженцами Бретани, «деревенщиной», поклонниками кордельеров и борцами с тиранией. Поэтому на них не донесли, не упрятали в тюрьму, и Маннерс, дабы и дальше поддерживать заблуждения гражданина Батиста, то и дело насвистывал на лестнице «Марсельезу», а однажды даже станцевал во дворе карманьолу с молочницей из соседнего квартала, которая щеголяла в полосатой юбке с артиллерийским тесаком, «sabre-briquet», на поясе. Слава Богу, что Питер Льюис тщательно уклонялся от встреч с домовладельцем, а Джон заделался тугодумом и молчальником, чтобы поменьше говорить, иначе беды было бы не миновать.
Дни текли, корабль в Кале ждал Джона и Питера не позднее двадцатого сентября, и постепенно становилось ясно, что ни возврата долгов принцессы де Ламбаль, ни ее освобождения не будет. Но Маннерс не привык сдаваться. Он раздобыл эмблему коммуны, фригийский колпак, и отирался в нем возле тюрем Гранд-Форс и Пти-Форс. Иногда, ему удавалось проникнуть внутрь, помогая затащить в кладовые корзины или бочки. В этих тюрьмах, к слову сказать, толпилась тьма посторонних. По сути, в них царил революционный хаос и повальное пьянство. Джон примелькался надзирателям, его называли Жак-бретонец и пускали в разные помещения, но не к арестантам, режим содержания и охрана которых были строже. Принцесса де Ламбаль сидела в одной камере с мадам де Кро де Турзель и ее дочерью Полин. Заведовала тюрьмой Пти-Форс мадам Анер, женщина угрюмая, но не злая. Она не была революционеркой и тот бардак, что учинили в Пти-Форс санкюлоты, раздражал мадам Анер.
Первого сентября 1792 года в Париже разразилась паника по случаю осады пруссаками Верденна. Ворота города, запертые для предотвращения побега «изменников», были открыты и начался подлинный библейский исход из Парижа тех, кто боялся за свою жизнь. Питер Льюис умолял Маннерса «рвануть в Кале», но тот медлил, так как развязка была близка. Накануне он заметил у Пти Форс марсельцев и уловил краем уха намеки на завтрашний суд в аббатстве Сен-Жермен.
Что это за суд Джон увидел воочию на следующий день из окна постоялого двора у аббатства Сен-Жермен. Туда привезли на четырех повозках две или три дюжины не присягнувших конституции священников. Одного из них зарубили саблями прямо у повозки за неподчинение, остальных загнали в аббатство к трибуналу секции «Четырех наций». На рассмотрение каждого «дела» тратили не больше минуты, пятерых les suspects каким-то чудом оправдали за их прошлую благотворительность. Среди них был аббат Рош-Амбруаз Кукуррон Сикар, руководитель двух школ для бедных глухонемых в Париже и Бордо, за которого громко заступались знавшие его санкюлоты. Всех других служителей церкви приговорили к казни и приводили приговор в исполнение без проволочек. Когда обреченных священников выводили из дверей Сен-Жермен, на них набрасывались с клинками разъяренные подонки, «виновных» разделывали как свиные туши, отрубленные головы насаживали на пики и под восторженный рев зрителей являли народу. Здесь же сновали оголтелые революционные гражданки и их жестокие дети. Они потешались над выражением лиц голов на пиках, таскали, как обезьяны, отрезанные руки и ноги, а какая-то растрепанная стерва утверждала, что сварит себе на обед филе священника и вдоволь насытится мясом.
Казни у аббатства Сен-Жермен 2 сентября 1792 года
Помимо привезенных для «суда» служителей церкви, по соседству с аббатством Сен-Жермен, в монастыре кармелитов, томились под арестом священники, швейцарские гвардейцы, офицеры национальной гвардии, не предавшие короля десятого августа, камердинер Людовика Шестнадцатого, барон Марк-Антуан Тьерри де Виль-д’Аврэ, а также министр Арман-Марк-Орелль де Монморен, аристократы, военные, и самые разные «подозрительные личности». К четвертому часу «суд», во главе с его председателем, Станисласом Майяром по кличке «тупица», переместился из аббатства к монастырю, и Джон пошел за санкюлотами и марсельцами, чтобы не пропустить каких-либо событий у тюрьмы Пти-Форс. В монастыре кармелитов революционеры забыли даже о видимости правосудия. За служителями церкви бегали с тесаками по всем этажам и подвалам, и резали их как баранов, хохоча, а телохранителей короля вытолкали на площадь и умертвили. Та же участь постигла Тьерри и Монморена, но их перед смертью изощренно пытали. Некоторые священники сумели выскочить через заднюю дверь и пробовали перелезть через ограду, но их преследовали и казнили. С особым изуверством был убит чернокожий иезуит и викарий архиепископа Эмбренского, гаитянин Жак Жюль Бонно, писавший памфлеты о порочности революции.
Убийства революционерами священников в монастыре Кармелитов 2 сентября 1792 года
До тюрем Пти-Форс и Гранд-Форс второго сентября изуверы не добрались, ибо стало смеркаться, и они утомились от своих «трудов». Джон, потрясенный всем тем, что он наблюдал в течение дня, вернулся на рю де Тампль и велел Питеру подготовиться к отъезду. Маннерса мутило от жутких зрелищ, но ему надо было испить эту горькую чашу до дна и убедиться, что спасти принцессу де Ламбаль нельзя, либо же изловчиться и доставить ее в Кале, а оттуда в Англию. Льюис ворчал, что это страшный риск, что Париж надлежит подвергнуть бомбардировке и сжечь дотла те предместья, где свили гнездо санкюлоты, а затем всех их повестить, что ни за какие деньги он не пересечет Ла-Манш в будущем. Джон отлично его понимал, перспектива быть растерзанным сворой скотов его тоже не радовала.
К десятому часу вечера палачи Станисласа Майяра все еще зверствовали в Сен-Жермен, а Маннерс пошел в Пти-Форс и выяснил, что там все спокойно. Он заглянул на тюремный двор, послушал беседы надсмотрщиков и уже хотел возвратиться в комнаты к Питеру, как неожиданно к нему, стоящему у бочек с водой, приблизился незнакомец средних лет. Он смерил Джона странным взором и тихо шепнул. - Vous êtes anglais, Monsieur?
Маннерс похолодел и никак не отреагировал на слова незнакомца.
- Si vous êtes anglais, faites-moi une faveur (Если вы англичанин, месье, окажите мне услугу), - продолжал мужчина. - Entrez par la porte derrière votre dos, soulevez le paquet de vêtements féminins dans le tiroir à gauche de la porte, roulez vers les cellules des détenues, marchez jusqu'au bout du couloir et placez le paquet sur la table de la cellule dont la porte n'est pas verrouillée. Après cela, quittez la prison et éloignez-vous d'elle demain. Ne bougez pas. (Зайдите в дверь за вашей спиной, поднимите сверток женской одежды из ящика слева у двери, сверните к камерам арестанток, пройдите до конца коридора и положите сверток на стол той камеры, дверь в которую не заперта. После этого покиньте тюрьму и завтра держитесь от нее на расстоянии. Не мешкайте).
Джон лихорадочно думал. Незнакомец говорил по-французски, но у него была правильная речь и приличная одежда. В случае разоблачения, с ним не беседовали бы с глазу на глаз, а взяли бы под арест и заставили давать показания. Да и в комнатах на рю де Тампль давно устроили бы обыск. Значит, это какая-то интрига, а где интрига, там возможность. С этой мыслью Маннерс, не произнося ни слова, развернулся на каблуках, прошествовал в дверь, сунул подмышку сверток из неглубокого ящика у двери, и как ни в чем не бывало шмыгнул в коридор для заключенных, на входе в который вместо охранника стоял пустой табурет. Коридор освещался свечой в настенном подсвечнике, и Джон сразу увидел незапертую дверь. Это была дверь в крошечную камеру без арестантки. Маннерс быстро положил сверток на стол и почти бегом вернулся во двор. Однако, незнакомец уже исчез куда-то, и Джон счел разумным воспользоваться его советом. Он покинул тюрьму Пти-Форс и очень скоро обсуждал это необычное происшествие с Питером Льюисом. В полночь они легли спать, предварительно закрыв дверь на улицу на засов.
* * *
3 сентября 1792 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Августа Маннерс не была сентиментальной или наивной. Ее мать Корбетта, дочь аптекаря из Шрусбери, отличалась практичностью и упорством, а отец, второй сын герцога Ратленда, промышлял карточной игрой. Семья, в которой родители даже не состоят в браке, а все десять детей, хоть и признанные отцом, незаконнорожденные, не может позволить себе наивность и сентиментальность. Посему Августа, когда пришел ее черед выбирать, выйти ей замуж беременной за старика, готового мириться с такими обстоятельствами, или рожать со скандалом без супруга, выбрала второе и не пожалела об этом. Единственно, о чем она жалела, было то, что ей удалось родить лишь одного ребенка. Она любила Джона всем сердцем, но иногда хотелось иметь и дочь. Впрочем, Августа надеялась на внуков и внучек, и то, что сын относительно рано женился, укрепляло эти надежды. Как теперь стало понятно, совершенно зря.
Что ж, больная и слабая сноха, неспособная сохранить плод чрева, это беда. Но Августе и не требовались внуки и внучки от больной снохи, она желала получить их от сына. И раз Элизабет не может дать Джону потомство, необходимо найти женщину, которой это по силам. И уговорить сына пойти на такое, а сноху принять его дитя как свое. Августа думала о подобном решении целый год и аккуратно подводила Элизабет к этой идее. В Ратленд-хаусе и Бельвуаре она приглядывалась к служанкам, кухаркам, горничным. К девицам, достаточно красивым, статным, сообразительным и нуждающимся, чтобы согласиться на столь серьезный шаг и за деньги произвести на свет здорового, умного и приятного малыша для мужчины, который не может жениться на матери своего ребенка, но может взять его, растить и воспитывать как рожденного в законе и браке. Но пока приемлимая для целей Августы девушка ей не подвернулась, да и Джон ничего об этих планах матери не знал.
Теперь он уплыл во Францию, и сообщения из Парижа были тревожными. Французское государство то ли погибло, то ли погибало, а ее мальчик скупал там что-то за бесценок для Ричарда Кроушея. Еще до убытия в Париж сын предупредил, что не будет писать, и сейчас Августа догадалась, почему. Он делал для Кроушея какую-то грязную работу, а не грузил на корабли чушковый чугун и медные слитки. Догадавшись об этом, она направила в Хирваун три письма, но в ответных посланиях Ричард уверял ее, что миссия Джона не связана с сомнительными сделками или политикой, что в Кардифф и Мертир приходят его товары и отчеты, что не позднее двадцать пятого сентября он возвратится в Англию. Это немного успокоило Августу, и она занялась домом.
Этапы постройки замка Кэндлстон
Поместье, древний замок Кэндлстон в дюнах, на побережье Мертир-Мор в Гланморгане, Джон арендовал весьма дешево у родственников баронета Харпура, Гревиллов. Лорд Джордж Гревилл, граф Уорик, брат леди Френсис Харпур, тяготился этим владением и охотно сдал его другу племянника. Замок был возведен в 1320 году семейством Кантилупов на землях лордов Сент-Квинтин из Талифана и Лланбледиана. За полукруглой стеной размешался длинный дом, в последующем расширенный дополнительной высокой башней, а позднее и надстроенный до двух этажей с мансардой. К началу сего века в доме было три крыла и башня с парапетом, передний и задний дворы с садом, конюшня и все та же стена, защищающая имение от наползающих с дюн песков.
У Джона были предложения и лучше, но не дешевле, и не ближе к заводу в Сайфартфе. Уезжая в Дувр, сын попросил Ричарда Кроушея отвезти Августу и Элизабет в их новое место жительства. Тот отнесся к поручению с размахом и доставил в Кэндлстон не только женщин, но и изящную мебель, кухонную утварь, современную печь, уголь, дрова, стальной резервуар для воды, медные трубы для водопровода, ванну, белье, ковры, гору книг, экипаж и лошадей. От Сафартфы до Кэндлстона всего тридцать миль, поэтому Кроушею было не трудно позаботиться о семье своего «капитана». И он позаботился на совесть за исключением одной, очень важной детали. Слуги.
Экономка, миссис Элис Кэрью, живущая в Кэндстоне, была ни на что не способной, вороватой каргой, заядлой сплетницей, лентяйкой и замарашкой. Гревиллы десятилетиями не наведывались в поместье и это страшилище с гнилыми зубами, в засаленной юбке и черном чепце припеваючи обитало в двух комнатах первого этажа, не поддерживая в остальном доме никакого порядка. Она сама себе варила, жарила и стирала, но Гревиллам докладывала о расходах на повариху, прачку и горничную, своих родственниц, которые числились в имении, но не показывались в нем, а жалованье делили с миссис Кэрью. Самым огорчительным было то, что соседняя деревня не могла похвастаться расторопными женщинами или девушками, готовыми прислуживать в доме джентльмена, а на роль экономки Кэндлстона и вовсе никто не годился. Когда Августа столкнулась с этой неувязкой, она привлекла к поискам слуг Кроушея, но в Хирваун и Сайфартфу нанимались рабочие, а не слуги, и дело застопорилось. В итоге Элизабет и Августа терпели омерзительную стряпню миссис Кэрью, ее бездонное любопытство, а также криворукую горничную, кузину сплетницы Элис, вечно сонного конюха, брата этой кузины и подслеповатого лакея пятидесяти лет, уволенного из Кардиффского замка за пристрастие к бутылке. Кроушей обещал что-нибудь предпринять, но как подозревала Августа, тянул с этим до возвращения Джона. Дворецкого в Кэдлстоне не было, его обязанности возложили на лакея, и он ими благополучно пренебрегал.
Третьего сентября Августа поднялась рано, в седьмом часу, умылась и зашла в спальню Элизабет, проверить сноху. Та не спала и листала альбом Джона с гравюрами Каналетто о достопримечательностях Венеции. Элизабет выглядела не слишком бодрой, но собиралась позавтракать в столовой и посидеть в саду. Они обсудили возможное переселение в Лондон на зиму и спустились в столовую почти одновременно. Миссис Кэрью подала на стол вареные яйца, бекон, хлеб и фрукты. Эти продукты было нельзя испортить и с момента заселения в Кэндлстон «столичные штучки» требовали у экономки к завтраку именно их. После трапезы женщины сели в саду на принесенные лакеем кресла. Погода была ветреной, но не холодной и не дождливой, из-за облаков частенько показывалось солнце. Оно заливало сад теплым дополуденным светом, но потом опять пряталось в облаках.
- Я намедни читала книгу Бытия и отыскала в ней главы об Иакове и Рахили. Как Иакова обманом женили на старшей сестре Рахили, Лие, и тот ждал еще семь лет, чтобы жениться на Рахили, - начала издалека Августа. – Ты помнишь их историю?
- Не особо помню, - призналась Элизабет, щурясь на солнце. – Иаков был отцом Иосифа, это я не забыла.
- Да, - продолжила Августа. – Но я не об Иакове и Иосифе толкую, а о вашей с Джоном семье. О том, чтобы тебе не страдать, но при этом подарить мужу ребенка. Мы уже касались этой темы.
- Касались, - Элизабет бросила на свекровь пытливый взор. – И что там с Иаковом и его женами?
- Рахиль, которую Иаков обожал, долго была бесплодна, - пояснила Августа. – Она видела, как ее сестра Лия рожает Иакову детей и стала действовать, дабы не потерять мужа.
- И что же она сделала? – сноха потупила взгляд.
- Я тебе прочту, - свекровь взяла из корзины с вышиванием Библию и открыла на закладке. – Вот что тут написано. «И увидела Рахиль, что она не рождает детей Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей, а если не так, я умираю. Иаков разгневался на Рахиль и сказал ей: разве я Бог, Который не дал тебе плода чрева? Она же сказала: вот служанка моя Валла, войди к ней, пусть она родит на колени мои, чтобы и я имела детей от нее. И дала она Валлу, служанку свою, в жену ему, и вошел к ней Иаков. Валла зачала и родила Иакову сына. И сказала Рахиль: судил мне Бог, и услышал голос мой, и дал мне сына. Посему нарекла ему имя: Дан».
Иаков, Рахиль и Валла
- Я понимаю, - вздохнула Элизабет. – И это для меня допустимо. Но знает ли Джон об этой возможности?
- Нет, Господь с тобой, - покачала головой Августа. – Прежде чем заводить с ним этот разговор, нужно твое благословение. И женщина, которая отважится на такое.
- Кто же на такое отважится? – грустно улыбнулась сноха. – Разве что за большие деньги.
- Которые у вас есть, - свекровь захлопнула Библию. – Но одних денег мало. Это должна быть женщина многим вам обязанная, не безобразная и умная, чтобы не хлебнуть горя с ее детьми. Когда такая найдется? И найдется ли?
- Я ее искать не буду, - откинулась на спинку кресла Элизабет. – Но и возражать не стану. Дети, хоть и не мои, но принятые мной, могут утешить Джона.
- Да, это неоспоримо, - Августа прикоснулась к бледной руке снохи. – Они и тебя могут утешить, моя дорогая.
* * *
3 сентября 1792 года
Париж, Франция
За постой было заплачено, вещи собраны, документы зашиты между двумя слоями кожи седельной сумки, лошади напоены и отведены в отель Тулуз под присмотр конюхов герцога Пентьевра.
Интерьер отеля Тулуз
На рассвете секретарь убеждал Джона, что волноваться не о чем. Герцог подкупил прокурора Луи-Пьера Мануэля, и тот отрядил в тюрьму Пти Форс трех своих комиссаров: Дюваль-Дестена, Трюшона и Арди. Эта троица должна вызволить из камеры принцессу де Ламбаль и проводить ее к свекру. Дескать, зачем иностранцу испытывать судьбу? Он и Льюис могут дождаться завершения дела под крышей герцогского дома.
Но Маннерс никому не доверял во Франции и хорошо изучил повадки революционеров. На улице было безопаснее, чем в этой позолоченной мышеловке. Он рассказал секретарю о встрече в Пти Форс с таинственным незнакомцем. Тот в ответ улыбнулся и сообщил англичанину, что человеком, попросившим его отнести сверток с крестьянской одеждой в камеру, был комиссар прокурора Мануэля, Жан Арди, торговец обувью с улицы Клош-Перс, который всю прошлую ночь потихоньку освобождал из камер женщин-заключенных. Мол, в Париже есть неравнодушные люди с тугими кошельками. Их много, герцог Пентьевр не один беспокоится о близких. Таким образом, с помощью смотрительницы тюрьмы и пары надзирательниц, Арди спас дочь гувернантки королевских детей, мадмуазель Полин де Турзель и горничную принца Людовика, мадам Сен-Брис. Джон полюбопытствовал, почему герцог не освободил в первую очередь свою сноху. Как оказалось, Арди тем вечером и ночью несколько раз пересекал тюремный двор под пристальными взорами санкюлотов, отметившихся убийствами в аббатстве Сен-Жермен и монастыре кармелитов. За один заход он брал с собой одну переодетую женщину и уповал на то, что ее не узнают. Принцессу де Ламбаль, даже переодетую крестьянкой, узнали бы обязательно и это стоило бы жизни как ей, так и Жану Арди. За подругой королевы следили строже, число ее недоброжелателей было велико. Возразить на это было нечего, но сидеть в отеле Тулуз, надеясь на случай, Джон не желал. Священники в монастыре кармелитов тоже сидели и надеялись на случай. Он сказал секретарю, что сегодня же убывает в Кале, с принцессой или без нее, а если герцог считает, что во Франции ей ничто не угрожает, то он не в своем уме. Секретарь ответил, что его светлость послал к Пти Форс лучших.
Маннерс и Льюис в девятом часу утра пошли из отеля Тулуз к перекрестку улиц короля Сицилийского и Балет, в сторону мужской тюрьмы Гранд Форс. У Гранд Форс уже было столпотворение, санкюлоты осаждали выход, а в Пти Форс был настоящий ажиотаж. Революционеры просочились из Гранд Форс в женские помещения через дверь в стене, разделявшую тюрьмы, отнимали у надзирательниц ключи от камер, врывались в них, пялились на арестанток, настаивали на продолжении вчерашнего «правосудия». Председателем на утреннем заседании трибунала был глава комитета Жак-Рене Эбер. Его подручные, завсегдатаи Пти Форс, имена которых Джон нередко слышал во время разговоров санкюлотов, вчера бесчинствовали в монастыре кармелитов, а нынче пожаловали сюда. Это были барабанщик Шарло по кличке Шарлатан, бывший жандарм Бадо с улицы Сен-Поль, мясник Гризон, мулат-исполин Гийом Делорм из колоний и Ренье по прозвищу «Гран Николя». В зале консьержей также присутствовала любовница Ренье, Анжелик Вуайер, беспощадная истязательница, выступающая, как она утверждала, от имени всех честных женщин Парижа. До этого Джон видел, как эта фурия, вся в крови, отплясывала на груде трупов священников и аристократов, потешая чернь. Весь тюремный двор был завален пустыми бутылками, в коридорах стоял запах перегара, пота и рвоты.
Вид на вход в тюрьму Гранд Форс с улицы Балет в Париже
Жак-Рене Эбер
Слуги герцога Пентьевра, его камердинер, грум и порученец Жак Пуантель, как и Маннерс с Льюисом, слились с толпой у Пти-Форс и наблюдали. Эта вооруженная толпа, пара сотен «патриотов», национальных гвардейцев и хмельных горлопанов, гудела как пчелиный улей. У Джона под плащом был заряженный пистолет и клинок в ножнах, у Питера второй пистоль, дубинка и нож в сапоге. В половине десятого им удалось пробраться во двор женской тюрьмы и затаиться в тенистом углу. Когда колокол пробил десять часов, из дверей Пти-Форс показалась процессия арестанток и их конвоиры. Две дюжины санкюлотов и семь женщин. Женщины сели на лавку во дворе. Они плакали, прощались друг с другом и молили о милосердии. Джон сразу узнал принцессу де Ламбаль. На ней было грязное белое платье и чепец. Без пудры и румян бледное лицо подруги Марии-Антуанетты производило гнетущее впечатление. Она о чем-то совещалась с гувернанткой королевских детей, мадам де Турзель, которую Маннерс тоже запомнил по своему летнему визиту в Тюильри. Охрана, вероятно, ждала приказа из Гранд Форс, где судили и казнили мужчин. В одиннадцать часов утра приказ поступил и шестерых женщин, не церемонясь, разлучили с принцессой. Женщины, таким образом, остались на лавке во дворе Пти Форс, а конвой и принцесса де Ламбаль удалились в сторону мужской тюрьмы. Джон кивнул Питеру, и они поспешили в том же направлении.
Зал консьержей Гран Форс был переполнен зеваками и разной швалью, которые распробовали вкус крови и жаждали пролить ее снова. Жак-Рене Эбер взгромоздился на помост и лихо судил, не обременяя себя записями судебной процедуры. Ни перьев, ни чернильниц, ни бумаги, ни книг по юриспруденции на его столе не было, зато на нем стояла кружка и бутыль с вином. На каждого «изменника» полагалась пара минут, не более. Если «подозрительных», les suspects, оправдывали, Эбер объявлял это словами «слава нации», и человека освобождали. Если же выносился смертный приговор, глава комитета произносил условные фразы «отпустите» или «ведите в аббатство», что означало «убейте как в Сен-Жермен». В этом случае жертву провожали к выходу из тюрьмы на улицу Балет, где с ней, по знаку охранников, разделывалась свирепая толпа.
- Кто здесь? - заметив в зале де Ламбаль, Жак-Рене Эбер оживился. - Пусть назовется.
Принцесса, едва держащаяся на ногах, стала сползать в обмороке на руки конвоиров.
- Какая нежная, - заголосила Анжелик Вуайер. – Когда она вылизывала прелести Марии-Антуанетты, эта шлюха не хлопалась на пол.
- Уймись, - «Гран Николя» Ренье цыкнул на любовницу. – Встряхните ее, ребята!
Комиссары прокурора Мануэля, Дюваль-Дестен и Трюшон, якобы подкупленные герцогом Петьевром, не без усилий, но все же привели де Ламбаль в чувство.
- Кто ты? – пробасил глава комитета.
- Мария-Луиза, принцесса Савойская, - пролепетала подруга королевы.
- И чем ты занималась во дворце? – нахмурился Эбер.
- Я суперинтендант дома ее величества, - принцесса в страхе дрожала.
- Суперинтендант, - хмыкнул «судья». – Ты участвовала в заговоре десятого августа, когда швейцарцы стреляли в наших героев, гордость нации?
Ответить на этот вопрос утвердительно могла либо самоубийца, либо идиотка.
- Нет, - де Ламбаль покачнулась. – Мне поручали хозяйство, праздники.
- Чертовы Бурбоны, - процедил сквозь зубы глава комитета. – Вся их жизнь была сплошным праздником. Ладно, поверю тебе. Но присягни свободе и прокляни короля с королевой, только так ты будешь цела.
- Я присягаю свободе, - промолвила принцесса. – Но не стану никого проклинать.
- Это ошибка, гражданин, - стоящий справа от де Ламбаль комиссар Трюшон сжал ее руку. – Она проклянет короля и королеву.
- Сука! Шлюха! Предательница! Мразь! – в зале поднялся ропот, и Джон мысленно выругался. Принцесса де Ламбаль, несомненно, была глупа как в делах, так и в трудных обстоятельствах.
- Она не так вас поняла, - второй комиссар прокурора Мануэля, Дюваль-Дестен, не на шутку всполошился. – Дайте ей минуту.
- Не сейчас, - Жак-Рене Эбер напряженно смотрел на сердитые лица санкюлотов. – Отведите ее в аббатство.
- Гражданин! – в отчаянии воскликнул Трюшон. – Она проклянет короля и королеву, мы ей все растолкуем.
- Ты нарываешься на неприятности? – глава комитета смерил комиссара строгим взором. – Что вам не ясно? Отведите мадам в аббатство.
Маннерс в этот миг решал, что предпринять. Достать клинок и пистолет, пойти впереди де Ламбаль и отгонять от нее убийц? Выстрелить в потолок и устроить переполох? Преградить комиссарам дорогу и затеять драку? Но пальцы Льюиса, проворные и цепкие, обхватили запястье Джона. Питер молча буравил напарника глазами и в этих глазах горело слово «нет». Отъявленный головорез трезво оценивал шансы пары англичан в этом вертепе французских выродков.
Между тем, Трюшон и Дюваль-Дестен не осмелились перечить Эберу в присутствии разгневанных революционеров. Они увлекли де Ламбаль к дверям и тем самым определили ее судьбу. Толпа расступилась, пропуская осужденную и комиссаров, а принцесса следовала за подчиненными прокурора Мануэля, так и не догадавшись, что делали на улице с теми, кого Эбер приказал «вести в аббатство».
Маннерс и Льюис были в семи-восьми шагах от нее, но с тем же успехом они могли быть в отеле Тулуз или в Англии. Вмешаться в грядущую казнь, не заплатив за это жизнью, не представлялось возможным. Тем не менее Джон держал руку под плащом на эфесе клинка и надеялся, что произойдет чудо.
У крыльца Гран Форс колыхалось море красных фригийских колпаков, курток карманьоль, полосатых штанов, юбок и блуз, копий, шестов, топоров, тесаков, трофейных армейских шпаг и алебард. Вся копившаяся столетиями ярость этого моря, назревшая и перезревшая месть, вот-вот должны были обрушиться на голову безоружной, ненавистной фаворитки, обреченной немного утолить эту месть и сгинуть в вихре этой ярости.
Принцесса де Ламбаль шагнула с крыльца и узрела изуродованные тела тех, кто вышел через эту дверь до нее.
- Фи, ужас! – она отпрянула, но Трюшон и Дюваль-Дестен не позволили ей вернуться в тюрьму. – Я пропала!
Джон работал локтями, протискивался к крыльцу. Тем временем Шарло, нареченный санкюлотами Шарлатаном, попытался поддеть чепец принцессы наконечником своей пики. Де Ламбаль шарахнулась от наконечника, он ранил ей лоб, и в этот момент она получила удар дубиной по пояснице от мясника Гризона. Женщина вскрикнула, застонала, упала на колени. Пять копий вонзились в ее грудь, а спину рассек палаш. Принцесса, скорее всего, даже не успела осознать, что умирает и скончалась очень быстро.
Гибель принцессы де Ламбаль
«Свободные граждане» верещали от восторга, Анжелик Вуайер снимала с де Ламбаль шелковую юбку, а девочка лет пятнадцати расшитые золотом туфли. Это почти языческое жертвоприношение, неукротимые революционные сатурналии, совершались французами без угрызений совести и душевного трепета. Точно так же двести лет назад, в Варфоломеевскую ночь, они резали и топили гугенотов в этом самом городе, на этих самых улицах.
Маннерсу потребовалось полторы минуты, чтобы пробиться к ступеням крыльца, но за эти полторы минуты санкюлоты уже раздели принцессу донага, затащили ее труп на кучу покойников и лупили покойницу палками, древками пик, пинали тело деревянными башмаками. Мулат Гийом Делорм, встав на колени, вытирал ветошью кровь с живота де Ламбаль, прикладывал к нему свою темную руку и радостно орал, «смотрите какая белая кожа!» Мясник Гризон смеялся, намеревался «выпотрошить тушу» и «добыть ее черное сердце», а некий Перно был не прочь «попробовать сердце принцессы на зуб». Эти бесы, демоны ада, среди которых были дети и подростки, поволокли убитую к столбу на улице Балет. Там Гризон обезглавил ее под громкий рев и улюлюканье. Шарлатан же, войдя в раж, насадил сердце и голову принцессы на две пики. Питер Льюис, немало повидавший на своем веку, стоял на крыльце Гран Форс и таращился на происходящее так, как истовый англичанин таращится на буйство островитян-дикарей, будучи не в состоянии постичь их первобытную природу.
- Питер, на том дворе женщины, - Джона тошнило, но он наклонился к напарнику и прошептал. – Ее не спасли, идем на тот двор.
Маннерс и Льюис стали пятиться, чтобы возвратиться в зал консьержей, а оттуда в женскую тюрьму Пти Форс. Но в зал уже вводили гувернантку королевской семьи, Луизу-Элизабет де Кро де Турзель. Джон увидел ее от дверей, а вместе с ней того самого незнакомца, торговца Жана Арди, которому он помогал с побегом арестанток прошлым вечером. Арди был растерян и опасливо озирался по сторонам.
- Сюда! Сюда ее! – распоряжался «Гран Николя» Ренье. – Поближе к нам, комиссар!
- Назови себя, - Жак-Рене Эбер поманил гувернантку к помосту. Он продолжал играть в «суд». – Говори громче.
- Луиза де Кро де Турзель, - запинаясь, сказала женщина.
- Еще одна смотрительница дворца и устроительница праздников? - сыронизировал глава комитета. – И никто из них, как они божатся, не натравливал швейцарцев на парижан. Ты не натравливала?
- Нет, - отрицала свою вину гувернантка.
- И не бежала с королем в Варенн? – прищурился судья.
- Я обещала исполнить свой долг и была в Варенне при его детях, - опустила глаза де Турзель. – Детям нужен уход. Это долг няни и гувернантки. Я – наставница.
- Наставница, - глава комитета был язвителен, забава его порядком утомила. – И кого же ты наставляла? Бурбона и швейцарцев против народа?
- Детей! – Джон, стоявший в первом ряду, не стерпел и закричал по-французски. – Она служанка и наставница детей. Простая служанка. Снисхождение, гражданин! Окажите снисхождение. Слава нации!
- Так и есть, простая служанка, – Жан Арди, будто очнувшись, повторил как попугай. – Слава нации, гражданин!
Луиза-Элизабет де Кро де Турзель
Перстень с переплетенными волосами королевы Марии-Антуанетты и принцессы де Ламбаль
- Ого, сколько голосов в ее оправдание, - устало пробормотал Эбер. – Что ж, я не глух к мнению людей, как королевские прокуроры. Гражданка Турзель, присягни свободе, прокляни врагов революции, и будешь цела.
- Присягаю и проклинаю, - де Турзель коснулась груди ладонью.
- Слава нации, - судья был удовлетворен. – Кто там у тебя еще, Арди?
- Горничные из Тиюльри, - деловито доложил тот. – Мадам Наварр, горничная принцессы Елизаветы, мадам Базир, горничная буфета, мадам Тибо, горничная королевы, и иные. Все они служанки. Добрые француженки, гражданин.
- Давай их сюда скопом, - приказал глава комитета и не поскупился на совет. – Обеспечь гражданке Турзель защиту на улице. Но ей надо поклясться на крови. Ты знаешь, о чем я и чего захотят граждане.
- Да, знаю. Лабр, Гремет, будьте за спиной гражданки Турзель, - Арди сжал губы и встретился взглядом с Манерсом. – Вы поможете, гражданин?
Джон закивал, и они с Питером, отделившись от санкюлотов, прикрыли гувернантку спереди и слева. У дверей Льюис скорчил жуткую физиономию, распахнул плащ, вынул дубинку и нож из сапога.
- Слава нации! – хором возвестили Маннерс и Арди с крыльца, после чего француз вежливо попросил убийц освободить путь.
- Сначала клятва, - заупрямился мясник Гризон, пику которого венчало сердце принцессы де Ламбаль. – Она поклянется на крови, вон у тех тел.
- Она уже поклялась Эберу, - угрожающе засопел Джон. – С дороги.
Тон и сноровка, с которой Маннерс извлек из-под плаща обыкновенный, но весьма качественный клинок, охладили санкюлотов. Впрочем, один лишь вид Питера Льюиса был способен охладить даже самых горячих изуверов. Толпа отхлынула и Арди указал на экипаж, ждущий в отдалении. Джон, дабы мадам де Турзель не увидела растерзанный труп принцессы де Ламбаль, загородил его собой и обменялся с Арди красноречивыми взглядами. Все шестеро стремительно прошествовали к карете. Арди и Льюис помогли гувернантке забраться в карету, внутри по бокам от нее сели Лабр и Гремет.
- Месье, - «простая служанка», Луиза Элизабет Франсуаза Арманд Анн Мари Жанна Жозефина де Кро, дочь герцога Гаврского, маркиза де Вайи и графа Фонтенуа, супруга Луи-Франсуа дю Буше де Сур, маркиза де Турзеля, графа Монсоро и великого ректора Франции, судорожно хватала Маннерса и Льюиса за руки. – Благодарю вас, благородные месье. Моя дочь спасена. Я еду к дочери, а потом покину Францию. Все, что мне нужно, это ваши имена, чтобы молиться за вас ежедневно, до самой смерти.
- Джон, - смутился Маннерс. – А он – Питер.
- Месье Арди, храбрые месье, - де Турзель заливалась слезами. – Да пребудет с вами Господь.
- Вам пора, - Арди улыбнулся. – А у нас тут срочные дела, мадам. Ваши подруги во дворе.
- Да, поторопитесь, - гувернантка смахивала слезы платочком. – Во имя всего святого, поторопитесь.
Картина «Смерть принцессы де Ламбаль» художника Леона Эжена Максима Фавра
* * *
3 сентября 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Мостин-холл
Есть старая валлийская легенда о том, как дьявол задумал погубить жителей деревни Пентрекверт. Для этого он взял лопату проклятой земли и понес к реке Тейфи, чтобы соорудить на ней запруду и затопить поселение. Но нечистому повстречался старьевщик, скупающий и продающий стоптанную обувь. На его шесте висела дюжина пар башмаков и туфель. Старьевщик опознал дьявола и спросил врага рода человеческого, для чего ему земля на лопате. Сатана, запыхавшийся и уставший, поделился своими черными замыслами, а так как он был не местный, то решил выяснить у старьевщика, далеко ли ему еще идти. Старьевщик ответил, что очень далеко. «Насколько далеко?» поинтересовался нечистый. «Видишь всю эту обувь? Я стоптал ее, пока брел оттуда», схитрил старьевщик. Дьявол огорчился, плюнул на свою затею и бросил землю с лопаты прямо у дороги. Так возник холм Коэд Фоэл.
Разумеется, никакому старьевщику не обмануть дьявола. Лукавого кличут лукавым неспроста. Кто такой старьевщик в сравнении с сатаной? В сравнении с сатаной старьевщик все равно что недотепа Том Мостин в сравнении с ним, Винном.
Сквайр чувствовал, что обитатели Мостин-холла хранят какую-то тайну. Общение Томаса с отцом и матерью изменилось. Они стали с ним мягче, добрее, словно он как-то заслужил их одобрение, но причину этого не разглашали. Уоткин же рассматривал каждую чужую тайну как источник денег для себя. Он рыл и копал, как крот, улавливал намеки и слова, вел наблюдение, прикидывался участливым и готовым помочь. Но Мостины, отец, мать и сын, молчали как рыбы, а две сестры, Элизабет и Энн, были не посвящены в их тайну. Что ж, значит придется выпытать секрет у Мостина-младшего, развязать ему язык чем-нибудь крепким и забористым.
Третьего сентября сэр Роджер уехал во Флинт с ночевкой и Уоткин, по окончанию ужина, предложил Тому отдохнуть в библиотеке за драм-стаканом бренди. Томас был из тех юнцов, которые даже от запаха горячительного косели, совели и начинали откровенничать. Но напоить Мостина-младшего было сложно, ибо он не любил надираться. Винн заверил его, что ему пить необязательно и достаточно будет посидеть у камина за компанию. В результате Том сперва пригубил, чтобы согреться, а вслед за тем отхлебнул и разговорился. Они обсудили лондонские сплетни, мужа Шарлотт, Свиммера Чейни, собак и лошадей. Том размяк, и сквайр приступил к делу.
- Итак, приятель, отчего ты вторую неделю ходишь довольный? – он «прощупал почву».
- Взрослею, - невнятно протянул Томас. – Через год ты удивишься моему преображению. И позавидуешь. Да, позавидуешь.
- Неужели? – скептически усмехнулся Уоткин. – Отец что-то тебе посулил?
- Мне? Посулил? – Мостин-младший ткнул себя перстом в грудь. – Я в поместье без пяти минут хозяин. И хозяйка у меня будет что надо.
- Какая-нибудь соседка воспылала к тебе страстью? – Винн покачивал ногой. – Что за девица?
- Не девица, а женщина, - хохотнул Том. – Стану я возиться с девицей! Для чего? Чтобы в бирюльки с ней играть? У моей невесты кое-какой опыт имеется. Я ее не из классной комнаты умыкнул.
- Правда? – сквайр насторожился. – Так ты жених? Была помолвка?
- Вообрази, была, - Мостин-младший зевнул. – А ты что же, ребенком меня почитал? Я умею ладить с женщинами. Не вчера родился.
- Но кто она? – тайна была почти раскрыта, Уоткин подался к собеседнику и подмигнул. – Не томи, друг. Мы же родня!
- Батюшка запретил упоминать о помолвке, - Томас сморщил нос. – Ты не разболтаешь?
- Я? – вздернул брови сквайр. – Я что же, болтун?
- Нет, - признал Том. – Но никому ни слова. Никому, в том числе Энн Мэри. Я женюсь на миссис Анвил. Она – моя валлийская принцесса. Древний род. Кровь Гвенллиан Ферх Гриффид и Гриффида ап Кинана. Породниться с такой кровью и английскому королю не зазорно.
- Да уж, - Винн был озадачен. – Новость так новость.
- Я предвидел твое потрясение, - произнес Мостин-младший с торжествующей улыбкой. – Отец с матерью меня благословили. «С такой женой не пропадешь». Это слова моей матушки, Уоткин. О какой девушке в округе она могла бы сказать такое по совести? А? О какой?
- Ни о какой, - сквайр погладил щетину на подбородке. – А сэр Роджер? Он не против? За этой женщиной не дадут приданого, она же вдова.
- Отец спишется с ее отцом, - отмахнулся Томас. – Но не это главное, кузен. Для жениха с деньгами важно не сколько невеста ему принесет на свадьбу, а сколько сбережет в браке. Батюшка мне это подробно растолковал. Моя Гвен будет меня опекать. Она не транжира и не безмозглая кукла. Все горничные, да и дворецкий с лакеями, у нее в кулачке. И дети у нас будут, потому что Гвенллиан уже рожала, но ее сын умер от простуды. Сын, Уоткин! Та, что родила сына однажды, родит и дважды, и трижды.
- Пожалуй, что родит, - Винн, не имеющий ни сыновей, ни детей вообще, ощущал досаду. Баронет Мостин был старой развалиной, а его женушка то и дело болела. Сколько они могли прожить? Два-три года. У сквайра были планы относительно состояния Мостинов и теперь эти планы летели ко всем чертям. Мало того, что дурень Том собрался жениться, так он, сукин сын, хочет сочетаться с браком с экономкой, у которой ума в заднице больше, чем в голове у жениха. Рассчитывать на то, что Гвенллиан Анвил даст Уоткину залезть в карман мужа, не приходилось.
- Не бойся, я буду нем как могила, - сквайр потрепал юношу по плечу. – И когда же знаменательный день?
- Батюшка выправит лицензию, - речь Томаса звучала несвязно. – Я созрею, решусь, и выправлю лицензию. Точнее, отец ее выправит. Как только я созрею.
* * *
3 сентября 1792 года
Париж, Франция
Танцы санкюлотов с головой принцессы де Ламбаль у тюрьмы Гран Форс
Третье сентября никак не заканчивалось, и Джон уже сомневался, не спит ли он и не видит ли кошмарный сон. Лютая жестокость французов, которых Маннерс всегда воспринимал как цивилизованный и культурный народ, вызывала у него брезгливость. Нужно было «отряхнуть пыль со своих ног» и спешить на корабль в Кале, но паутина зловещих событий и незавершенных дел не давала ему покинуть город. Он будто был похищен из круга фей, о котором рассказывала миссис Анвил, и перенесен из мира обычных людей в мир мести и насилия, пропитался воздухом этого мира, жил по его законам.
Жан Арди, как это ни странно, к третьему часу добился освобождения всех горничных и фрейлин со двора тюрьмы. То ли эти женщины действительно не представляли никакого интереса для санкюлотов, то ли палач Эбер устал обрекать людей на смерть, но после казни принцессы де Ламбаль у Гран Форс убивали исключительно мужчин, а женщин, под крики «слава нации!» выпроваживали на улицу и отпускали. Так были спасены мадам де Септей, супруга королевского камердинера, Жана-Батиста Турто, барона де Септей, а также фрейлины и горничные дворца, мадам Мари Анжелик де Макко, мадам Наварр, мадам Базир и мадам Тибо.
Слуги герцога Пентьевра ждали подходящего момента, чтобы забрать из кучи трупов обезглавленное, выпотрошенное тело его снохи, но никак не могли улучить этот момент. Чернь плясала карманьолу возле покойников, глумилась над ними, а Шарлатан с сообщниками потрясал копьем, на котором была насажена голова принцессы, и упивался сиюминутной славой.
От бессилия Джон был в бешенстве. Третьего сентября ему не дано было знать, что вскоре, дабы избежать обвинений в убийстве принцессы де Ламбаль, Шарлатан запишется добровольцем в армию и будет убит сослуживцами за свои преступления. Не знал он также, что других убийц принцессы, мясника Гризона и мулата Гийома Делорма, гильотинируют за расправы над невинными, и эта же учесть ждет главу комитета коммуны, Жака-Рене Эбера. При этом, истинные революционеры, такие как Дантон, Робеспьер и Демулен, пойдут под нож хоть с каким-то достоинством, а вот Эбера, хнычущего, обмочившегося от страха, и молящего о пощаде, потащат к гильотине самым унизительным способом. Судьбу не обманешь. Большая часть санкюлотов и фанатичных революционеров сгинет в пасти той самой революции, которая их возвысила. К 1795 году мало кто из них будет жив. Но Маннерс, как было упомянуто, этого не знал. Он терзался гневом до тех пор, пока порученец герцога Пентьевра, Жак Пуантель не заметил, что англичанин все еще у тюрьмы, и не попросил его о помощи. Его светлость снабдил своих слуг пачкой бумажных денег, ассигнатов, и приказал им, если с принцессой де Ламбаль случится что-то плохое, позаботиться об ее останках. Это была неприятная и трудновыполнимая задача, но Джон не отказался. Тем не менее, у него возникли подозрения, что герцог догадывался, а то и твердо был уверен в том, что было уготовано его снохе.
А что же убийцы? Убийцы, опьяненные безнаказанностью, устроили прогулку по Парижу с головой и сердцем принцессы де Ламбаль на пиках и ее оскверненным телом на лошадиной попоне. Они сколотили отряд и двинулись к тюрьме Тампль, где томилась в заключении королевская семья, дабы предъявить Бурбонам «плоды революции». Путь этого отряда от тюрьмы Гран Форс пролегал по улицам Франк Буржуа и Рю-де-ла-Кордери. Но сначала Шарлатан и Гризон наведались в лавку, торгующую париками, и потребовали, чтобы владелец помыл волосы де Ламбаль, сделал ей модную укладку и накрасил губы. Продавец париков не осмелился спорить. У стен Тампля Шарлатан подносил голову принцессы на копье к каждому окну, чтобы Мария-Антуанетта увидела то, что осталось от ее подруги. Ту стали убеждать не глядеть в окно и сказали, что за предмет на пике у революционеров. Королева сей же миг потеряла сознание. Но этим убийцы не ограничились. Посовещавшись, они пошли по бульварам к отелю Тулуз, «порадовать» герцога Пентьевра, и не забыли кузена Людовика Шестнадцатого, зятя герцога Пентьевра, бывшего герцога Филиппа Орлеанского, а ныне примкнувшего к революционерам гражданина Филиппа Эгалите. Новоявленный гражданин Эгалите жил в Пале-Рояль, неподалеку от отеля Тулуз. Впрочем, ни в Пале-Рояль, ни в отель Тулуз живодеров не пустили и они, под аплодисменты зевак, вернулись к тюрьме Гран Форс по улице Сент-Оноре. В этом квартале убийцы какое-то время кружили, пели веселые песни, а затем кинули тело де Ламбаль на попоне в груду трупов замученных аристократов, швейцарских гвардейцев и прочих «изменников» у громады Шатле.
Сцены второго и третьего сентября 1792 года в Париже. В центре толпа несет голову и сердце принцессы де Ламбаль на пиках и тащит ее тело на попоне. За процессией наблюдают из Тампля король Людовик Шестнадцатый и королева Мария-Антуанетта. Внизу изображены убийства священников в монастыре кармелитов второго сентября.
Джон, Питер и слуги герцога следовали за этой чудовищной процессией на расстоянии, надеясь, что убийцам надоест их шабаш и они по привычке засядут в каком-нибудь трактире. В итоге так и вышло, но мирно отобрать останки не получилось, а тело и вовсе было потеряно у Шатле. Люди герцога, боясь упустить голову, намеревались возвратиться за телом позже. Но, когда они возвратились, трупы уже увезли для захоронения в общей могиле.
В восьмом часу Шарлатан, Гризон, Анжелик Вуайер и «Гран Николя» Ренье завалились в питейное заведение у дома нотариуса на улице Балет, а голову принцессы доверили охранять нескольким санкюлотам снаружи. Питер Льюис, которому не терпелось на корабль в Кале, посчитал, что удобный момент настал. Он подал знак слугам герцога, подошел к дверям трактира, молча взял пику, снял с нее голову и сунул в мешок, протянутый Жаком Пуантелем.
- Эй, здоровяк! - молодой санкюлот с рыжими волосами изумленно взирал на «грабеж». – Ты кто такой?
- Приказ Эбера, - Джон приблизился к рыжему с другого бока. Он держал руку под плащом, чтобы по мере надобности использовать клинок или пистолет. – Мне поручено отнести голову в Шатле.
- Это наша голова! - возмутилась девушка лет шестнадцати в юбке из разноцветных лоскутов. – Мы продадим ее Пентьевру, когда наиграемся. Я позову Шарлатана.
- Позови, - в голосе Маннерса прозвучали стальные нотки. – Иди, оторви его от пойла.
Питер при этом безмолвно кивнул в сторону темной улицы Фурси, Джон кивнул в ответ. Англичане, без всякого сопротивления, скорым шагом достигли этой узкой улицы, ведущей к Сене, и лишь тогда молодой санкюлот и девушка устремились за ними вдогонку. Когда они углубились в переулок справа, Жак Пуантель с мешком и два лакея герцога уже сворачивали к улице Тирон, а Маннерс и Льюис прикрывали их отступление.
Акт о передаче Жаком Пуантелем в комитет госпиталя «Пятнадцать на двадцать» головы принцессы де Ламбаль для захоронения.
- Стой! – рыжий, путаясь в ножнах, на бегу обнажил трофейный тесак. - Стой, а то пожалеешь! Говорю же, это наша голова.
Девушка наклонилась к горке мусора и подняла увесистый булыжник.
- Если тебе дорога жизнь, проваливай домой, - Джон решительно встал к санкюлоту лицом и обнажил клинок. Питер тоже остановился, он прятал за спиной пистоль. В глазах санкюлота на миг мелькнул ужас, но парень не мог спасовать перед девушкой и устремился к Маннерсу не столько для нападения, сколько для переговоров. Джон, бравший уроки фехтования у лучших мастеров Лондона, сделал молниеносный, резкий выпад и вонзил острие клинка под подбородок врага, до самого мозга. Рыжий даже не успел пискнуть и махнуть тесаком. Он рухнул как подкошенный.
- Мама! – взвизгнула девица и попятилась, чтобы удрать. Льюис отреагировал без раздумий, прицелился и выстрелил. Девушка закричала, упала на спину, ее белая блуза окрасилась кровью.
- А теперь в отель, - рявкнул великан, схватил напарника за локоть и подтолкнул к улице Тирон. – И прощай Париж.
Bernard:
» Часть 2 Глава 5
Глава 5
«Веселая серая Мэри»
Полтора месяца спустя, 14 октября 1792 года
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
Плас-Мостин в Мостин-холле в 1793 году
Леди Маргарет Мостин старалась не пропускать воскресные службы даже в болезни. Родовая церковь Мостинов, названная в честь ее небесной покровительницы, святой Маргариты, была в миле от Мостин-холла, рядом со сторожкой Драй-Бридж. Раньше, при хорошей погоде, летом, когда дорога высыхала, семья баронета шла до церкви пешком в окружении прислуги и эти прогулки были запоминающимися, приятными, полными самых разных впечатлений. Но нынче, в дождливое осеннее воскресенье, леди Маргарет с трудом дышала от тяжести за грудиной и о воскресной службе надлежало забыть. Таких дней, щедрых на боль и одышку, было в ее календаре все больше, а тех, что без боли и одышки, все меньше. Она не жаловалась домочадцам, не часто тревожила докторов, не сетовала на плохое здоровье. Будучи по натуре немногословной и терпеливой, хозяйка Мостин-холла верила в судьбу и осознавала, что никакие микстуры английской медицины не способны возвратить ей молодость и крепкое сердце. Но сегодня за грудиной сжимало особенно сильно, посему леди Мостин окликнула камеристку, потребовала к себе мужа, дочь Лиззи и миссис Анвил.
леди Маргарет Мостин, в девичестве Винн
Сэр Роджер был из тех джентльменов, что любят свою жену не напоказ и не всплесками, а сдержанно и ровно. Но его любовь была подлинной и леди Маргарет научилась ее ценить и понимать, что для пылких чувств супруг просто не создан, а значит и обижаться на их отсутствие глупо. Войдя в спальню жены, баронет мгновенно сообразил, как ей дурно, и велел стоящей в дверях экономке послать за доктором. Миссис Анвил, сосредоточенная и спокойная, что очень нравилось в ней леди Маргарет, исчезла в коридоре и оттуда тотчас раздались ее короткие, ясные распоряжения лакею. Тот умчался вниз по лестнице, а экономка направилась в буфет и кухню, приготовиться к визиту врача.
Дочь Элизабет суетилась у кровати больной, сэр Роджер сел на край постели и с тихой улыбкой пожал супруге пальцы. Леди Мостин обсуждала свою хворь с докторами в Лондоне и Уэльсе и слышала от них одно. Это, если использовать латынь, «"angina pectoris", то есть «сжатие груди», или по-английски "breast pang", «грудная спазма». Лечению подобная болезнь не поддается, иногда, при боли, помогает опиум, лауданум, но он снимает боль на время и не лечит.
- Лиззи, отмерь мне той настойки из пузырька на столике, но прибавь четверть или треть, а то мне что-то скверно, - прошептала мать.
- Это не чересчур, маменька? – нахмурилась Элизабет.
- Нет, в самый раз, - вздохнула леди Маргарет. – Знатно давит, не помереть бы.
- Ты это прекрати, - баронет тряхнул головой. – Гони эти мысли.
- Что толку их гнать? – возразила хозяйка Мостин-холла и прикрыла веки. – Дайте мне настойку и поезжайте в церковь.
- Я никуда не поеду, пока тебе не полегчает, - отрезал сэр Роджер. – Господь и викарий обойдутся без меня в это воскресенье.
- Не говори так, папенька, Бог не одобрит дерзкие речи, - Лиззи возилась с пузырьком опиумной настойки. – Миссис Анвил нас напугала. Якобы, от этих капель какой-то конюх в Калк-эбби уснул и не проснулся. У него зуб болел, он пил и пил эти капли, а утром его не разбудили, преставился во сне. Может не прибавлять?
- Нет, прибавь, - превозмогая боль, ответила мать. – Преставиться во сне – не самый худший конец. Я ее приму, а ты приведи Тома.
Десять минут спустя, выпроводив Элизабет из спальни, леди Мостин вглядывалась в озабоченное лицо сына и молилась в душе о его благополучии. Опиум туманил ей разум, навевал сон.
- Матушка, доктора вот-вот привезут, - Томас кусал губы. – Я ему все выскажу, отрину вежливость. Когда уже он займется вашим лечением усерднее и добросовестнее? Не может же не быть в мире средства от этой болезни!
- Его нет, Том, иначе оно было бы в этой комнате, - сэр Роджер заметно волновался.
- Сынок, - леди Маргарет говорила едва различимо. – Если я этот день не переживу, не откладывай свадьбу. Ты два месяца помолвлен, не тяни время, выправи лицензию и женись.
- Я женюсь, - покраснел Мостин-младший. – Непременно женюсь, и вы не умрете. Эта настойка вас усыпляет и слабит, но к вечеру вам разнеможется.
Баронет при этом покосился на сына и с сомнением хмыкнул.
Дворецкий Мостин-холла, лично взявшийся поторопить доктора, нещадно хлестал лошадей и прибыл в поместье в обществе местного «эскулапа» через пятьдесят пять минут. Но он мог бы не спешить, потому что вмешательство врача уже было не нужно. Леди Маргарет умерла за пятнадцать минут до того, как экипаж остановился у крыльца имения. Умерла во сне, как конюх Калк-эбби, лечивший лауданумом зубную боль.
* * *
25 ноября 1792 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Ранние сумерки в английской глубинке, как известно, вынуждают людей собираться вместе при свечах и общаться в тесном кругу гостиных, посещать соседей, принимать гостей. Что касается гостей издалека, они забредают в сельские поместья редко, но, если уж забредают, им оказывают самый радушный прием. Потому что такие гости – это свежие сплетни, новые темы для бесед, возможность рассказать о своих достижениях и принарядиться.
Семью Харпуров из Калк-эбби называли в округе семьей затворников, но это было несправедливо, так как отчуждение с местным дворянством седьмого баронета началось не с его подачи, а с подачи тех, кто осуждал связь сэра Генри и мисс Энн Хокинс, а также ее происхождение, оскорбляющее тех заносчивых особ, которым представляли эту женщину, как ровню. Впрочем, баронета Харпура и его супругу не заботили ярлыки затворников. Сэр Генри не имел ничего против затворничества и по-прежнему чудил. Он обращался к своим слугам в письменной форме, охотился в одиночестве со сворой собак, месяцами не наносил никому визитов и не участвовал в совещаниях джентльменов по делам графства. Но богатым такие чудачества позволительны. Каждый землевладелец знает с детства, что допустимо не уважать человека в мыслях, но положено уважать его титул, состояние, имение и связи на словах, если не хочешь однажды оказаться в неловкой ситуации просителя у того, над кем ты публично смеялся.
9 октября 1792 года в Калк-эбби произошло знаменательное событие. Леди Энн Харпур разрешилась от бремени и родила мальчика, наследника, нареченного Генри, как и его отец. Это был второй ребенок супругов и первый их законный младенец. Соседям, конечно же, не оставалось ничего другого, как поздравить баронета и обеих леди Харпур с этой великой радостью. Нэнни торжествовала. Она утвердилась в доме и семье, подарила мужу сына. Прошлые огорчения и терзания были преданы забвению, а приехавшие через две недели Джон Маннерс, Уоткин Винн и Томас Мостин подчеркнули ее триумф и то, что Харпуры вовсе не затворники. Леди Френсис к приезду гостей хотела даже устроить осенний бал, но она не была уверена в успехе своего предприятия, и хозяйки Калка сочли, что ужин с приглашением соседей будет уместнее.
Ужин, слава Богу, получился роскошным и грандиозным, изобилующим деликатесами и модными блюдами. За столом было двадцать четыре человека, дюжина мужчин и дюжина женщин. Куверты из тончайшего фарфора, хрусталя и великолепного серебра вызывали зависть. Французская сервировка и обслуживание, внедренные в Калк-эбби предыдущей экономкой, миссис Анвил, отличались безупречностью. Первая перемена, с супами, рыбой, мясом, овощами, разными рагу и маринадами, была немного тяжеловата, но вторая перемена с жареной дичью и экзотическими фруктами, оживила стол. К десерту гости и хозяева мило болтали и обменивались любезностями. Все приглашенные воздали должное мастерству повара и оригинальным идеям обеих леди Харпур, завязались светские разговоры. Из этих разговоров стало ясно, что мистер Джон Маннерс совершил путешествие во Францию и несколько месяцев жил в Париже этим летом. То, что писали английские газеты о бесчинствах бедноты и новоявленной французской власти, откровенно пугало аристократов, джентри и дворян Британии. Поэтому многих разбирало любопытство. Люди желали услышать о парижских событиях от очевидца. Но Джон Маннерс был замкнут, рассеян и слегка угрюм. Те, кто его знал, отметили, что этот учтивый, предупредительный джентльмен помрачнел и растерял часть своей обходительности. На вопросы о Франции он загадочно изрек, что побывал в аду и сыт французами по горло. Сэр Генри, тонко чувствующий настроения друга, перевел беседу на иную тему.
Кровать леди Энн Харпур в китайском стиле в Калк-эбби
Ближе к ночи, когда гости покинули Калк-эбби, четверо мужчин уединились в библиотеке с графином бренди. Сквайр Винн уселся на длинный дэйбед с мягкой обивкой, мистер Томас Мостин, с позволения баронета, расположился за хозяйским столом, а Маннерс и Харпур заняли два кресла у камина.
- Я вижу по тебе, Джон, что во Франции Бог весть что творится, - Уоткин понимающе вздохнул. – Расспрашивать не буду. Какие-нибудь гадости? Зверства? Кровожадные забавы черни? Что еще ждать от этого племени? Родиться французом – это болезнь, которую исцеляет могила и ничто кроме могилы.
- Да, бесспорно, - согласился Маннерс. – Не будем об этом. Как дела в Мостин-холле?
- Моя мать умерла в том месяце, - Мостин, до этой минуты взиравший на драм-стакан с бренди с колебаниями, отпил залпом половину стакана.
- Прими мои соболезнования, - Джон поморщился. – Твоя матушка была добрейшей из женщин.
- Да, это разорвало мне сердце, - в глазах Тома сверкнули слезы. – Я думал, она проживет еще лет двадцать, будет нянчить внуков и внучек, моих детей.
- И это было не за горами, - намекнул сквайр.
- Вот как? – удивился баронет. – Ты женился и не пригласил нас на свадьбу, друг?
- Я помолвлен, - смутился юноша и укоризненно посмотрел на Уоткина. – Ты поклялся молчать, кузен.
- А что я сказал? – усмехнулся Винн. – Какие тайны открыл?
- Ладно, - махнул рукой Томас и опрокинул в глотку вторую половину стакана бренди. – От вас у меня секретов нет. Хотя тебе, Генри, мой выбор придется не по душе.
- Чушь, - замотал головой Харпур. – Это твоя жизнь, приятель. Кто я такой, чтобы порицать твою невесту?
- Это миссис Анвил, - медленно произнес Том. – Миссис Гвенллиан Анвил, твоя бывшая экономка, которую ты уволил в прошлом году.
- Боже, - баронет был поражен. – Да ты и впрямь сорванец, раз сумел завоевать эту женщину и заручиться благословением отца. Он же тебя благословил?
- Благословил, - молвил Мостин уныло. – Признаться по чести, я ее не завоевывал. Увлекся от безделья, и предложил брак как-то сумбурно, наобум. А она ответила, что будет моей женой, если мой батюшка не возбранит это. Потом то я понял, что вряд ли у нее имеются чувства ко мне. Но куда ей было деваться? Отказать? Она лишилась бы должности. Отец же, когда я поведал ему о помолвке, меня ошарашил. Он не запретил, не разгневался, не заявил, что миссис Анвил – экономка. Огласи, говорит, в церкви, или женись по лицензии. Я-то готовился бунтовать, ругаться. А батюшка ни в какую, просто срезал, выбил почву из-под моих ног.
- Да уж, - на лицо Маннерса вдруг набежала тень. – Она же старше тебя, Томас. А еще прозаичнее и практичнее. Как ты с ней уживешься?
- «Прозаичнее и практичнее», - повторил Мостин. – К чему эта деликатность? Так и скажи, что миссис Анвил умнее меня и будет в нашей семье верховодить.
- А она не будет верховодить? – Джон смерил юношу циничным взглядом прожженного дельца.
- Будет, - не стал лгать Том. – Но я помолвлен. Сам, будучи трезвым, просил руки порядочной вдовы из хорошего валлийского рода. Что мне теперь, пойти на попятную? Это будет скандал, позор.
- Речи влюбленного жениха, - рассмеялся сквайр. – Не горюй. Я могу посулить ей отступные, кузен. Она отменит помолвку, и ты соскочишь с крючка. Кто ее осудит, она же экономка.
- Это подло, гнусно, - вспыхнул Томас. – Не вздумай, Уоткин!
- Не горячись, - сэр Генри пригубил бренди. – Ты сожалеешь о своем предложении? Миссис Анвил тебе не нравится?
- Нравится, - Мостин почесал переносицу. – У нее отменная фигура, волосы темные, как крыло ворона, а глаза как черные угли. В Гвинеде такая внешность – редкость. Наши старики в Уэльсе считают, что до римлян и саксов древние валлийцы были черноволосые и темноглазые, и что такая же порода есть в Ирландии, которая близка нам по крови. Меня это завораживает. Она как испанка. И этот голос, пение, знание всех обычаев и традиций. Слуги ее боятся, и я порой тоже боюсь. Но это же нелепо, бояться свою невесту.
- Нэнни верит, что миссис Анвил – ведьма, - «подлил масла в огонь» баронет. – Но не волнуйся, это будет твоя собственная ведьма, Том, посему падеж скота, нашествие крыс или град в поле тебе не грозят. Все это будет у соседей, а Мостин-холл обойдет стороной.
- Как смешно, - скорчил гримасу Томас.
- Миссис Анвил – не ведьма, - Маннерс потянулся и подавил зевок. – Но может, ты взял ношу не по спине, Том? Она – женщина с характером, такую под себя не вылепишь, не укротишь и не поколотишь, а если попробуешь, отхватишь по физиономии.
- Может и так, - юноша развел руками. – Но ноша уже на спине, я сам постелил себе кровать, мне в ней и спать. Даже если ноги торчат из-под одеяла.
- Кроушей не ворчал, что ты задержался во Франции? – полюбопытствовал Винн у Джона.
- Нет, он же сам меня туда послал улаживать дела, - Маннерс поставил на каминную полку стакан с бренди, к которому так и не притронулся. – Что-то мне удалось, что-то нет. Мы не в накладе, потому что я купил товары весьма дешево на много тысяч фунтов у должника Кроушея с отсроченным расчетом в Англии, но этот должник за деньгами уже не придет. К январю надо прокопать Гламорганский канал до Пулливайада, если Дэдфорд ускорит своих землекопов. Сэр Ричард намерен через год вывести канал к Кардиффу, сплавлять грузы по воде и отказаться от лошадей. Том, твой отец обдумал предложение Кроушея о продаже или аренде ваших шахт? Когда канал соединится с морем, мы должны владеть месторождениями угля и свинца не только на юге, но и на севере. Тот, кто продаст их нам, пока сэр Ричард в этом заинтересован, неплохо обогатится.
- Он размышляет над этим, - Мостин пожал плечами. – будь моя воля, вы бы получили эти шахты.
- Я заеду в Мостин-холл в январе, дабы побеседовать с сэром Роджером с глазу на глаз, - Джон взглянул на Харпура. – Твой сын меня покорил, Генри. Нэнни – превосходная мать, а ты – счастливчик.
- Лестно это слышать, - баронет расцвел от удовольствия. – Кому подлить?
* * *
27 декабря 1792 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Замок Кэндлстон
Рождество в Уэльсе отличается от английского Рождества, это всякий знает. Например, где в Англии встретишь на Рождество Мари Лвид Лоуэн, «Веселую серую Мэри»? Джон до своего первого рождественского праздника в Гламоргане и не знал, что такая существует, и представляет собой череп лошади на шесте, украшенный лентами. Рождественским утром, перед церковной службой, этот шест с черепом носил по деревне Мертир Мор какой-то долговязый парень в белой накидке до щиколоток, а за ним, с песнями шествовали деревенские жители. Увидев это зрелище, Маннерс побледнел. Он вспомнил Париж, толпу санкюлотов и голову принцессы де Ламбаль на пике негодяя Шарлатана. Много ночей парижская процессия являлась Джону во сне, заставляя в ужасе проснуться, но он никак не ожидал, что встретил нечто подобное наяву в Британии.
Уоткин Винн частенько делился с Джоном валлийскими обычаями, да и Генри мог о них порассказать со слов двух своих бывших экономок, миссис Гриффид и миссис Анвил. Сама же Гвенллиан Анвил излагала валлийские легенды с поистине театральным талантом и неподражаемо пела. Это было красиво, не скучно. Но в Кэндлстоне и Мертир Море Маннерс столкнулся с простонародным Уэльсом, абсурдными суевериями и курьезными традициями, смысл которых сводился к тому, что любое событие или явление имеет мистическую природу. Приметы, феи, призраки, ведьмы, обереги, заклинания, сглаз, глупые ритуалы, языческие обряды. Череп лошади, которую зовут «Веселая серая Мэри», на шесте в Рождество? Как можно так оскорблять Богородицу и быть при этом христианином? Уму непостижимо.
Мари Лвид Лоуэн, Веселая Серая Мэри в Рождество в Уэльсе
Двадцать седьмого января в Кэндлстон пожаловали в одном экипаже два человека, каждый из которых мог быть отцом Маннерса. До этого мистер Ричард Кроушей принимал мистера Джона Уилкинсона в Сайфартфе и Хирвауне. Они, наверное, делили барыши или подводили итоги французских дел, после чего вознамерились навестить того, кто помог им распутать сложные французские узлы и не потерять большие деньги. Старый замок Кэндлстон Уилкинсона не впечатлил. Зубчатая башня, древняя кладка стен, дюны и свежий морской воздух были для «железного безумца» заурядным поместьем, слишком удаленным от литейных цехов и паровых машин. Вот если бы Джон поселился с женой и матерью в черном от копоти кирпичном домике между двумя печами Сайфартфы, это было, по мнению Уилкинсона, мудро и удобно. А что не так? Встал на рассвете, откашлял угольную пыль, перекусил, кое-как оделся и через три минуты ты в цеху. Но Маннерс был из другой, аристократической породы, потомок герцога Ратленда, поэтому он и тянулся к чуждым торговому сословию сельским пасторалям, где нет ни печей, ни шахт, ни заводского шума.
Обед, приготовленный экономкой Кэндлстона, миссис Кэрью, и ее кузиной-кухаркой был отвратительным набором несъедобных блюд, на что обратили внимание даже выросшие не в дворянских домах промышленники. Терпение Джона лопнуло, он отлучился в кухню, не повышая голоса, но сурово, отчитал неумелых старух, и дал себе зарок избавиться от них, полностью сменить прислугу, не позднее дня святого Давида, первого марта. Мать советовала ему сделать это до Рождества, но он предоставил миссис Кэрью шанс, попросил пожилую женщину лучше вести хозяйство, и теперь жалел об этом. «Ленивого не замучаешь работой». Так иногда говорил Кроушей и не ошибался.
«Железный безумец Джек», промышленник Джон Уилкинсон
По завершении обеда Элизабет велела подать чай и вино в гостиную. Августа рассадила гостей в кресла, лакей добавил угля в камин и беседа пошла о делах, Гламорганском канале и водяной помпе, которую проектировал инженер Сайфартфы, мастер Джордж. Эта помпа была нужна для перекачки воды с Мелингриффитского жестяного завода в канал. Без воды из шлюза завода канал мог пересыхать летом, что грозило задержками в переправке грузов.
Когда деловые вопросы обсудили, дамы попеняли мужчинам на то, что те говорят о делах в их присутствии. Мужчины дружно извинились за нарушение этикета. Августа Маннерс осведомилась у Ричарда Кроушея о семье. Кроушей, как всегда, тут же посетовал на «выкрутасы» сына Уильяма, а Уилкинсон, в свою очередь, стал бранить брата, «никчемного предателя» и бездетную жену Мэри Ли, «упрямицу и нахлебницу». Будучи дважды женат, но не имея наследников, он в каждой молодой женщине, состоящей в браке, но не родившей мужу детей, видел паразитку. При этом «железному безумцу Джеку» ничего не стоило прилюдно упрекнуть в этом кого угодно, ему были несвойственны ни такт, ни чуткость. Что он и продемонстрировал, обратившись к Элизабет. - А тебе, моя милая, пора прекратить отлынивать он женского долга и взяться за ум, - Уилкинсон улыбнулся жене хозяина дома. – Сколько вы в браке? Три года уж как? У тебя не супруг, а клад. Осчастливь его сыном, или дочерью. По мне нет никакой разницы, будет это мальчик или девочка. Все они прелестны, особенно маленькие.
Веки Элизабет, и без того наполовину опущенные, закрылись от обиды.
- Джек, неуклюжий дурень, где твоя совесть? – одернул Уилкинсона Кроушей. – Ты что же, не знаешь, что она больна? Будь это ей под силу, она рожала бы Джону по ребенку в месяц.
- Я не знал, ей Богу, не знал, - «безумец» вскочил и залепетал оправдания. Лиззи, впрочем, быстро его простила, а Августа заставила сесть обратно. Джон наблюдал за этой сценой с раздражением. Недавний спор с матерью, в котором она убеждала сына обзавестись бастардом и навязать его жене как законного младенца, не выходил у него из головы. Ведь мать уверяла, что Элизабет не против такого шага, раз уж ее болезнь неизлечима и опасна для беременных. Но это было вульгарно, унизительно, да и какая приличная женщина согласится на подобную махинацию? Будет ли Лиззи любить чужого ребенка? Она вся в искусстве, литературе, театре, а кроме того разбирается в политике, философии и истории. Разговоры с ней – это пир для души. Но дети? Материнская ласка? Семейные хлопоты? Элизабет далека от семейного быта и относится к материнству как к обременительной обязанности брака.
- Я буду молиться, чтобы вы выздоровели, - Уилкинсон, между тем, все сглаживал свою оплошность перед той, которая не стала родительницей по причине болезни, а не из-за праздности. – Один доктор растолковал мне, что человеческое тело стремится к исцелению. Бывает, оцарапаешься и ничем себе не поможешь, а кровь сама запечется, и царапина заживет. Стариков, правда, дряхлость одолевает, но вы же молодая, вам ли поддаваться хворям? Кушайте печенку, в том числе рыбную, но не переваривайте и не пережаривайте ее. В печенке великая польза, она изгоняет немощь.
- Благодарю за совет, мистер Уилкинсон, - Лиззи устала и откинулась на спинку канапе.
- Господа, - Августа заметила усталость снохи и внесла предложение. – Почему бы вам не оценить кабинет Джона? Там очень уютно.
- Да, идем в кабинет, - хлопнул себя ладонями по бедрам «железный Джек». – Наша братия половину жизни проводит в кабинетах, а вторую половину на заводах.
- В самую точку! – поддержал Уилкинсона Кроушей. – Вся суть нашего ремесла в одной фразе. Скажи лакею, чтобы отвел нас в кабинет, мальчик мой, а сам позаботься о жене. И не торопись к нам, старикам, мы выпьем по стаканчику и поболтаем.
- Так я и поступлю, сэр, - Маннерс поднялся со стула и поклонился. – Но сначала лично удостоверюсь, что вы устроились как надо.
* * *
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
16 января 1793 года
Полный год. Она прожила в Мостин-холле год и всецело освоилась в роли экономки этого дома. Второго дворянского дома ее послужного списка.
Экономка в 18 веке
Пятую зиму вдовства Гвен встретила в Уэльсе, как и первую, а три зимы между ними зимовала в Дербишире, Калк-эбби. Ей двадцать два года, но по жизненному опыту она гораздо старше. В том декабре, до дня святого Стефана и скандала с Энн Хокинс, Гвенллиан казалось, что она сидит в Калке как белка в дупле, и просидит так до старости, превзойдя в этом тетю Мэри. Но вот события закрутились и уже год вокруг нее другие люди, другие комнаты, лестницы, вещи. Чужие вещи, потому что собственный мир Гвен умещался в сундуке крошечной гостиной экономки.
Она изредка писала родным, имела приятельниц, но не подруг, и посвятила себя комфорту хозяев. Господи, неужели наступит день, когда сэр Роджер станет ее свекром, а не хозяином, а Том Мостин мужем, а не сыном хозяина? В день Подарков баронет Мостин вручил ей сорок фунтов. Гвенллиан смутилась, неловко было брать жалованье у человека, которого вскоре придется называть отцом. Но сэр Роджер отмел возражения будущей снохи и объяснил это тем, что текущее жалованье, на самом деле, выплачивали ей баронет Харпур и мистер Маннерс. Такова была договоренность между Томасом и двумя этими джентльменами в том году. А он, дескать, будет исправно выплачивать жалованье пока еще миссис Анвил с января и до самой свадьбы, когда бы она не случилась. Ведь Мостины носили траур по леди Маргарет и Том молчал о том, сколько траур продлится. Гвен было неприятно быть чем-то обязанной Генри Харпуру, а еще меньше Джону Маннерсу, каждый взгляд которого пробуждал в ней женщину и давно похороненные девичьи мечты о красивом мужчине, сердце которого она похитит навсегда.
Между тем, он снова здесь, в Мостин-холле. Прибыл вчера в экипаже, одетый по моде, уверенный в себе, богатый и представительный. В холле, в то время как лакей возился с его багажом, Маннерс внезапно подмигнул ей, стоящей рядом, и улыбнулся мальчишеской улыбкой. Гвенллиан растерялась, но он изобразил перстом круг и тихо молвил. – Круг фей, миссис Анвил. Я до сих пор не украден феями и не знаком с их патриархом.
- Это отложено, но не отменено, мистер Маннерс, - пригрозила она менторским тоном и была, как дурочка, рада тому, что весной на огороде он запомнил ее слова.
Накануне вечером гость и баронет заперлись в библиотеке и обсуждали покупку Ричардом Кроушеем законсервированных шахт по добыче угля и месторождений свинца у баронета Мостина. Томаса они не позвали, и он был зол по этому поводу, отыскал ее и излил невесте свое недовольство. Гвен попыталась успокоить жениха. Сказала, что сделку проще обговаривать вдвоем, а не втроем, и вряд ли мистер Кроушей разрешил Джону Маннерсу вмешивать в это родственников продавца. Торговые вопросы бывают секретными. Том неохотно угомонился и опять затянул старую песню про то, что их брак по лицензии сейчас сочтут скандальным, а делать оглашение в церкви в траур – неуважение к памяти матери, почти кощунство. Гвенллиан согласилась с ним в этом, она чувствовала неуверенность в его речах, а бегающие глаза жениха подтверждали ее догадку. Так или иначе, если он раздумал жениться на ней, пусть сам расторгает помолвку.
В результате, как потом ехидничал Томас, сделка с шахтами сорвалась. Сэр Роджер, в его преклонных годах, не нуждался в срочных деньгах и не желал продавать что-либо из наследства сына. Том же был бы не прочь продать шахты, но он не распоряжался этими шахтами и не мог положить деньги от их продажи в свой карман. Сквайр Винн по этой причине суетился, надеясь нажиться на посредничестве или взять в долг у Мостина-младшего, если тому что-то перепадет. Гвен сердила алчность сэра Уоткина, и она думала на тем, как после свадьбы выдворить мота и дармоеда из дома без шума и ссоры. Утром, за этими мыслями, она руководила уборкой немного рассеянно и горничные не преминули воспользоваться ее рассеянностью. Они вяло копошились в гостиной, салоне и кабинете, болтали, хихикали и задержали обслуживание второго этажа, покоев и гардеробных. Гвенллиан пришлось их «пришпорить» и поучаствовать в уборке самой. Таким образом, как вдова и экономка, она очутилась перед дверью спальни мистера Маннерса и постучала.
- Войдите, - его голос звучал приглушенно, как будто он был в гардеробной. Гвен открыла дверь и шагнула в комнату. Маннерс стоял у зеркала одетый, но без фрака и шейного платка. Гость пробовал завязать платок, но окна в его спальне давали мало солнечного света, а единственная свеча не улучшала освещение.
- Миссис Анвил, доброе утро, - джентльмен смотрел на нее в отражении зеркала. - Что-то у меня кисти замерзли, не гнутся совсем. Вам не попадался на глаза камердинер сэра Роджера?
- Доброе утро, сэр, - ответила Гвенллиан. - Попадался, он у хозяина. Вам помочь?
- А вам это по силам? - приподнял брови Маннерс.
- У моего отца с возрастом закостенели пальцы, - пояснила Гвен. - Я с детства завязывала ему платки, застегивала пуговицы и кое-как справлялась.
- Не прибедняйтесь, - Джон протянул ей платок. - Во всем, что касается домашних дел, вы - непревзойденная мастерица. Или это не так? Вы утратили детский навык?
- Узнаете, - в шутку, со зловещими нотками, произнесла Гвенллиан, встряхнула платок и выпрямила воротник белоснежной рубашки гостя. – Не бойтесь. Лакеи и мистер Томас Мостин не жалуются.
- Мистер Томас Мостин, - Маннерс впервые так близко изучал ее черты и темные, бездонные глаза. - Миссис Анвил, если я спрошу о вашей помолвке с неким молодым джентльменом, вы не удавите меня шейным платком?
- Это зависит от вопроса, - Гвен неторопливо вязала идеально ровный узел.
- Вы были счастливы услышать предложение о браке от юнца, стремящегося досадить своему отцу? - он задал вопрос и ни единый мускул на лице гостя не дрогнул.
- Я выгляжу несчастной? - парировала Гвенллиан.
- Нет, - хмыкнул Маннерс.
- Вот вам и ответ, - Гвенллиан похлопала подушечками пальцев по узлу и разгладила складки. - Женщины, у которых на плечах голова, а не кочан капусты, понимают, что джентльмены, особенно юные, делают им брачные предложения не каждый день. Отказывать при этом легкомысленно. Иных предложений может не быть. Но юному джентльмену не следовало разглашать тайну, которую он сам умолял меня хранить.
- Вы убийственно практичны, - посетовал гость.
- Кто бы говорил! Человек дела, чья практичность безгранична, - заметила она. - Как проповедовал Иисус в Евангелие от Матфея? «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата».
- Боже, у меня есть брат с сучком в глазу? Или это сестра с сучком? - он криво усмехнулся и вдруг, без всякого предупреждения, коснулся указательным пальцем ее скулы.
- Мистер Маннерс, - Гвен никак не ожидала подобного от этого мужчины. У нее задрожали колени и побежали мурашки по спине. - Что это вы делаете?
- Почему меня влечет к вам как к никакой другой женщине? - Маннерс прищурился. - Это колдовство?
- Мистер Маннерс, я помолвлена, а вы женаты, - процедила она сквозь зубы, отстраняясь.
- Верно, - он убрал руку. - Извините, миссис Анвил. Это было непростительно.
- Да, именно так, - Гвен метнула взор к его умывальнику и постели. - Я зайду позже или пришлю горничную.
- Миссис Анвил, мой вам совет, - Маннерс взял фрак с одеяла кровати. - Не выходите замуж ради удобства или выгоды за джентльмена ниже вас умом.
- Совет пострадавшего? - Гвенллиан сняла с пояса ключи и развернулась к двери. - Приберегите советы для тех, кому они требуются. Мне неведомо, о чем по-дружески сообщил вам мистер Мостин. Но если жених понял, что ошибся, ему надо сказать об этом невесте самому, а не через друга.
- Я дал вам совет не по поручению мистера Мостина, - Джон сухо поклонился. – Тысячу извинений.
- Сэр, вы не должны извиняться перед экономкой, - Гвен кивнула. –Мы проветрим вашу комнату и наведем в ней порядок к вашему возвращению с завтрака.
Bernard:
» Часть 2 Глава 6
Глава 6
«Партия в фаро»
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
16 января 1793 года
Ворота Мостин-холла
Когда молодой дворянин, наследник своего состоятельного отца, чье скромное содержание не позволяет ему садиться за карточный стол, долгое время наблюдает за игрой других, у него может сложиться впечатление, что он уловил суть, изучил правила и повадки игроков. Изучил настолько, что легко одолел бы самых именитых соперников. Ради денег, спросите вы? Всеконечно ради денег, но и ради самоутверждения, чтобы доказать себе и окружающим, что он не глуп, не труслив, не беден и способен на смелый жест.
В жизни Томаса Мостина наступала пора, когда юноша превращается в мужчину, а эта пора всегда сопряжена с риском опростоволоситься, поскользнуться, не удержать штурвал судьбы. Сэр Роджер прививал сыну бережливость, осторожность, меркантильность, хозяйственность. Потому что баронет Мостин был бережливым, осторожным, меркантильным и хозяйственным. Он желал видеть своего ребенка похожим на себя. Но если ум этого ребенка устроен иначе, попытки навязать наследнику свои ценности и черты характера зачастую не приносят плодов, а то и вызывают бунт. Некий всплеск, болезненный и неприятный для всех.
У Джона Маннерса были деньги, как свои, так и Ричарда Кроушея. Не просто большие деньги, а гора денег. Правнук герцога Ратленда выглядел, держался и одевался так, что не завидовать ему мог только лишенный всякого честолюбия и тщеславия юноша. Но у Томаса Мостина в душе, спрятанные от зоркого ока отца, бурлили и тщеславие, и честолюбие. Да, они были придавлены, но не зачахли от нотаций родителя. А еще Джона считали непревзойденным мастером карточной игры, хранителем секретов его деда. Том осознавал, что «побить» такого «врага», преобразившись внешне, в манерах, будет сложно. Да и на каком поприще? В битве за женщину? Маннерс за ними не волочился. Но вот разгромить его в карты и сорвать куш не составит труда, полагал юноша. Ведь Томас видел сотни чужих партий и считал, что поднаторел в игре, не играя.
Второй день пребывания в Мостин-холле, перед отъездом в Сайфартфу, гость Мостинов посвятил конной прогулке с сквайром Вином и Томом, рыбалке с сэром Роджером, дрессировке домашней собачки в обществе мисс Элизабет и мисс Энн, и посещению могилы леди Маргарет. Вечер не сулил никаких сюрпризов, но после ужина баронет, утомившись, пошел лечить распухшее колено, дабы затем сразу лечь спать, а три друга, Томас, Джон и Уоткин расположились в библиотеке. Винн, как обычно, захотел сразиться с Маннерсом в пикет, но тот уклонялся от игры с настырным сквайром в долг, потому что друзья, которые тебе должны, это не совсем то, что друзья без долгов. Сей мудростью в детстве поделился с внуком дедушка Уильям и Джон ее ценил. В качестве утешения Маннерс был согласен поиграть в пикет без ставок или «по маленькой», но Винн воспринимал карты не как развлечение или умственное упражнение, а как способ быстро разбогатеть, и не видел в этом смысла. Пока они пререкались, Мостин-младший выпил драм-стакан бренди, воодушевился, встал из кресла, приблизился к Джону и, беспечно молвил. – Вечно ты отговариваешься играть. Я не намерен слушать эти отговорки. «По маленькой?» При твоем то годовом доходе? Какой вздор! А что если тебе попробовать заполучить аренду на наших шахтах в партии фаро?
- Шахты? В фаро? - Джон нахмурился. - Они принадлежат твоему батюшке, а он, как мне известно, осуждает игру в карты на деньги и имущество семьи.
- Они мне пока не принадлежат, с этим не поспоришь, - признал юноша. - Но будут принадлежать, когда мой отец умрет или одряхлеет. Он прискорбно стар, старше матери, а она уже лежит в могиле. Давай условимся. Если я выиграю, ты заплатишь. Если же проиграю, аренда шахт отойдет на сто лет тебе или мистеру Кроушею в тот день, когда я начну распоряжаться нашей собственностью.
- Том, это безумие, - Маннерс покачал головой. – Какой у тебя опыт за столом? Ты играл с сестрами. С моей стороны, это будет грабеж.
- Кто заявлял мне, что в фаро шансы у «банка» и игрока чуть ли не равны? - отмахнулся Томас. - Не ты ли? Мистеру Кроушею нужен уголь с наших шахт? Но он же может подождать год или два? Докажи свое умение. А я докажу, что наблюдатель не хуже бывалого игрока. Разобью тебя в пух и прах, и разживусь деньжатами.
- Кроушей может подождать год или два, но не десять или пятнадцать лет, - пробормотал Джон. - Твой батюшка не при смерти. Ему под силу прожить лет десять, а то и двадцать. Да и кто поручится, что мы будем ждать, а сэр Роджер не продаст эти шахты или не начнет сам их разрабатывать, добывать уголь?
- В этом случае, при вступлении в наследство, я выплачу тебе за них всю ту сумму, за которую вы намеревались приобрести минеральные права, - предложил Мостин-младший.
- Всю? - Маннерс извлек из кармана фрака письмо, развернул его перед Томом и ткнул пальцем в одну из строчек. - Эту сумму?
- Господи, - юноша на миг опешил, но быстро оправился. - А и черт с ним! Я выплачу ее, клянусь, слово джентльмена. Но теперь не смей увиливать, приятель.
- Ладно, - Джон с неприязнью в лице откинулся на спинку кресла и спокойно убрал письмо. – Я тебя предупреждал. Одна партия в фаро. Но при моем проигрыше ты станешь богаче не на всю эту сумму, а на ее половину. Так будет справедливо, поскольку мы соглашаемся на долгую отсрочку в получении угля с шахт и можем его в итоге вовсе не получить из-за разных обстоятельств. Кто сказал, что ты переживешь отца? Если же выиграю я, ты напишешь расписку на имя Ричарда Кроушея, и обязуешься либо передать ему в аренду на сто лет шахты, в которых ничего не будет добываться с этого января, либо деньги, и не позднее чем через три месяца после вступления в наследство.
- Да уж, выворачивать к своей выгоде ты горазд, - засмеялся Том. – Но я не проиграю, а ты будешь посрамлен.
- И в какой роли ты себя видишь, друг? – поинтересовался Маннерс. – В роли тайлера или понтера?
- Не в роли тайлера, - Томас нетерпеливо потер руки. – Я – игрок. Хладнокровный и беспощадный. Ты будешь удивлен. Пойдем в гостиную? У Уоткина там доска для фаро.
- Хорошо, пойдем, - Джон поднялся из кресла и одернул фрак. – Но сперва обсудим правила. Простые правила. Играем «от колыбели до могилы». Ты – понтер, я – тайлер, Уоткин - круп. Я тасую, ты снимаешь, я разыгрываю купы. Двадцать пять купов и «хокли». Винн записывает очки и держит «могилу». Никаких пароли, пасов, «масок», «пли», «фигурок» «крестов» и «ромбов». Выигрывает тот, кто наберет больше очков.
«Пароли» - ставка с удвоением, «углом»
«Пакс» - защищенная «мостом» ставка
- В самый раз, - азартно произнес юноша. – Это будет мой триумф.
- Триумф? – Маннерс указал на пустой драм-стакан на столе. – Откажись, Том. Весь твой триумф на дне этого стакана.
- Никогда, - буркнул Мостин-младший. – Что мне эти шахты? Для чего, по-твоему, я следил за игроками три года? От безделья? Нет, я готовился.
- Что ж, поспешим в гостиную, - сквайр Винн, глаза которого горели в предвкушении возможного «куша» у кузена, распахнул дверь. – Ей Богу, это будет зрелище.
Игра в фаро, или «фараон», появилась в Англии лет сто назад, а придумали ее французы. Для дам или «зеленых» игроков фаро была привлекательна относительно равными для них в сравнении с опытными игроками шансами на выигрыш. Чтобы понтировать требовалась доска, на которой были нарисованы или приклеены в два ряда тринадцать карт пиковой масти, ливрет. От старшей карты, короля, до младшей, туза. Ведущий игру тайлер, он же «банкир», тасовал колоду, а понтер – игрок, ее «снимал». В дальнейшем понтер не прикасался к колоде. За соблюдением правил следил круп, он же считал выигрыши и проигрыши в купах. Нижнюю карту колоды – «могилу», тайлер по снятии показывал понтеру, а круп был вправе затем напомнить ему ее достоинство. Понтеры, игроки, перед розыгрышем пар карт, купов, делали ставки на выигрыш на одну из тринадцати символических карт доски, или ставили на «оппоз», карту против «банка». После этого тайлер поочередно, пара за парой, разыгрывал купы. Первую карту пары, «свою», он открывал направо от колоды, а вторую, карту понтера, налево. Если правая карта тайлера совпадала по достоинству с той картой, на которую сделал ставку понтер, игрок проигрывал куп и терял текущую ставку. Если же карта, открытая налево, совпадала с картой понтера, то есть он ее угадал, куп выигрывал игрок. При дуплете - выходе двух карт одного достоинства в купе, половина ставки понтера была за «банком». Если же понтер делал ставку не на свой выигрыш, а на «оппоз», против карты тайлера, и угадывал ее, куп проигрывал тайлер. Так, пара за парой, разыгрывались двадцать пять купов. Какие-то ставки выигрывал понтер, при его проигрыше ставку забирал тайлер, либо же все оставалось без движения, с сохранением ставки до следующей пары. Понтер, после розыгрыша купа, был волен переместить сохранившуюся ставку на другую карту ливрета, или сделать ставку против следующей карты тайлера, и игра продолжалась. В конце, когда двадцать пять пар были сыграны, наступал «хокли» - венец игры. Предпоследняя, правая карта, могла обеспечить выигрыш тайлера, если она соответствовала конечной ставке игрока. Игроку запрещалось менять конечную ставку за шесть карт до «хокли». Последняя карта, «хокли», «могила», не разыгрывалась.
Таким образом, тайлер, «банкир», если он не жульничал, никак не влиял на игру и был в ней пассивен. От него, в сущности, ничего не зависело. Эти особенности «фаро» давали шанс на победу тем, кто не привык корпеть над сложными, напряженными комбинациями, а именно начинающим игрокам и женщинам, среди которых было великое множество поклонниц «фаро». Этих женщин окрестили в Англии «дамами Фараона», высмеивали и нещадно ругали за расточительность на карточных вечерах. Джентльменов, швыряющих на ветер в фаро целые состояния, при этом никто не высмеивал и не ругал.
Доска и принадлежности для игры в фаро
Когда мужчины перекочевали из библиотеки в гостиную, Томас был взбудоражен грядущим «сражением». Маннерс, раздосадованный этим его возбуждением и недобрым стремлением причинить ему ущерб, вновь пожелал отменить игру. Дескать, для столь серьезных ставок нужна «свежая» колода, а ее нет. Однако, Винн окликнул лакея и велел ему принести нераспечатанную колоду карт для гостей из кабинета сэра Роджера. Но лакей опасался шарить в кабинете сам и позвал экономку. Слухи о том, что миссис Анвил — невеста мистера Мостина, гуляли по Мостин-холлу с подачи болтливого сэра Уоткина. С точки зрения лакея, ее бы не стали бранить за визит в святая святых баронета.
Игра в фаро
Миссис Анвил пожаловала в гостиную незамедлительно. Она вмиг оценила взъерошенный вид и хмельную речь жениха. У нее возникло искушение разбудить сэра Роджера, и экономка полюбопытствовала, что происходит. В ответ сквайр Винн взял ее под руку, вывел в коридор и проводил до кабинета за колодой, по пути притупляя бдительность будущей родственницы враньем, остротами и всякой чепухой. Вернувшись, сэр Уоткин вручил колоду Маннерсу, притворил дверь в гостиную и сел крупом-наблюдателем к ломберному столу.
Первый куп был благоприятен для Мостин-младшего. Он сделал ставку на восьмерку, выиграл ее, улыбнулся и присвистнул от удовольствия. «Новичкам везет», шепнул ему Уоткин и ободряюще подмигнул. На второй паре, впрочем, чуда не случилось, и партия потекла рутинно, куп за купом. Томас, представлявший себе свой триумф как захватывающую борьбу, в которой он то пафосно выигрывает, то трагически проигрывает, но в итоге героически побеждает, столкнулся с тем, что большинство купов разыгрывается вхолостую, без выигрыша или проигрыша тайлера и понтера. Мысли юноши путались, ладони и лоб вспотели, карты мелькали, и какие из них вышли, а какие еще в колоде, было ему невдомек, он начисто забыл это от волнения. Винн мрачнел, сопел, записывал очки и обреченно вздыхал.
Игра в фаро, фото 19 века
Джон видел, жертвой каких заблуждений стал Томас Мостин. Этого великовозрастного ребенка, который следил за игрой картежников, но не вникал в нее, прельстила мнимая простота фаро. Он вообразил, что понтер либо угадывает карту, либо нет, и на этом все зиждется и крутился. Но тайлер, «банкир» фаро, не делая ставок, играл против понтера своими «правыми» картами и имел преимущество в случае выпадения двух одинаковых карт, дуплетов, так как забирал на них половину ставки понтера. Кроме того, по мере розыгрыша купов и уменьшения колоды, вероятность побед в купе тайлера росла, а понтера снижалась. Это была безыскусная математика, подкрепленная запоминанием и скоростью мышления. Бывалые игроки знали, что ставка на карту, вышедшую дважды, разительно отличается по вероятности успеха в купе от ставки на карту, вышедшую трижды или единожды. Что эти расчеты постоянно меняются и расчет при пятидесяти двух картах в колоде совсем не такой, когда карт в колоде осталось двадцать или восемь. Что надежда на удачу без стратегии, с дырявой памятью – самая глупая из надежд.
На семнадцатом купе Том умудрился сделать ставку на шестерку, при том что все шестерки вышли и Маннерс понял, что Мостин-младший «плывет», совсем не помнит карт. Он обратился к нему и предложил разойтись миром, бросить игру. Но в Томаса словно вселился бес, он взвился, заголосил и потребовал продолжать. К «хокли», предпоследней карте, юноша взял лишь тот единственный выигрыш на восьмерку в первом купе, а проиграл четыре ставки. Это был разгром, и покинуть стол, не уронив своей чести, для Тома уже не допускалось приличиями. Предпоследнюю карту «хокли» Мостин-младший тоже проиграл.
- Дьявол! Чертовщина! – завопил наследник баронета на всю гостиную, при том, что стрелки часов стояли на десяти и за окном было темным-темно. - Ужас! Почему я так оплошал?
- Да, кузен, по-другому и не скажешь, - хохотнул Винн. – Кто тебе внушил, что ты понтер? С твоими навыками на помочах ходить надо, азбуку учить, и к картам на пушечный выстрел не приближаться.
- Подурачились, и хватит, - миролюбиво изрек Маннерс. – Это была шутка, баловство, нелепица, забудь и ляг спать.
- Никаких шуток, - простонал Томас. – Я джентльмен и напишу расписку сейчас же.
В эту минуту скрипнула дверь и мужчины обернулись. На пороге гостиной, с подсвечником, стояла настороженная, угрюмая Гвенллиан Анвил. Она с подозрением разглядывала сцену за карточным столом. – Мистер Мостин, что здесь творится? Отчего вы кричали?
- Это не женское дело, - Том, и без того чувствовавший себя набедокурившим дитятей, от строгого тона экономки тут же ощетинился. – Джентльмены тешатся, и только.
- Ужель? – миссис Анвил проигнорировала его замечание, прошагала к столу и посмотрела на сквайра. – Что случилось, сэр Уоткин?
- Ваш жених проиграл семейные шахты мистеру Маннерсу, - Винн покосился на Джона.
- Семейные шахты? – Гвен обомлела. – Сэр Роджер разрешил играть в карты на шахты Мостинов?
- Я его наследник и отдам их мистеру Кроушею при вступлении в наследство, - Томас спрятал лицо в ладонях. – Иди к себе, Гвенллиан.
- Вот уж нет, - экономка воинственно подбоченилась. – Мистер Маннерс, как вы смели играть с мистером Мостином на то, что ему не принадлежит? Верните ваш выигрыш или откажитесь его принять, пока я не осерчала и не разбудила сэра Роджера. Это возмутительно.
- Я вижу, что вы возмущены, - Маннерс, задетый за живое, раздраженно постучал пальцем по столу. – Но это действительно мужское дело, миссис Анвил. Будите кого угодно, я не вор и не мошенник. Кто вы такая, чтобы меня упрекать? Моя мать? Моя супруга? К вашему сведению, игру затеял не я, все было чисто, при свидетеле. И сделайте милость, усвойте одну нехитрую истину. То, что проиграно в карты или пари джентльменом джентльмену, можно отыграть или выкупить, но нельзя даром вернуть. Так заведено у джентльменов, это кодекс чести. Посему, либо отыграйте потерянное, либо купите, либо примите совет жениха и ступайте в свою комнату. Третье предпочтительнее всего.
- Еще чего! – фыркнула Гвен и участливо наклонилась к Тому. – Мистер Мостин, у меня накоплены сто фунтов. Я принесу их. Полагаю, ста фунтов для мистера Маннерса будет довольно, чтобы это недоразумение было исчерпано.
- Сто фунтов? – Джона разозлила ее назойливость и бесцеремонность. Он встал со стула и усмехнулся. – Миссис Анвил, на сто фунтов можно купить на зиму угля для имения, но никак не минеральные права и не шахту. Для выкупа такой потери этого мало. Мистер Мостин отлично знает, что со ставками по сто фунтов вам и ему нужно будет обыграть меня в карты многократно и ни разу не ошибиться. Посему не тратьте попусту свои деньги.
- Это мои деньги, на что хочу, на то и трачу, - прошипела как разъяренная кошка Гвенллиан. – Кто сказал, что можно отыграться? Вы сказали! Я сама сяду с вами играть, несносный вы человек!
- Неужели? Сядете играть? – Маннерс, откровенно потешаясь, скрестил руки на груди. – Похвально. Но не со ста же фунтами, уважаемая экономка. Если вы отважно вторгаетесь в мужские дела и за карточный стол, повысьте ставку до приемлемой.
- До приемлемой? – переспросила она, сбитая с толку. – До какой же?
- Три тысячи фунтов, - жестко отчеканил Джон.
- Что? – экономка выпучила глаза. – Три тысячи фунтов?
- На кону шахты с углем, а не серебряная табакерка, - промолвил Маннерс. – Три тысячи фунтов или что-то столь же ценное для вас, миссис Анвил. Предлагайте, а я решу, годится ли ваша ставка.
- У меня нет ничего настолько ценного, - Гвен опять наклонилась к Томасу. – Мистер Мостин, что вы молчите? Вас дразнили, вынудили играть?
- Никто меня не вынуждал, - выдавил из себя Том. – Говорю же, Гвенллиан, уходи и закрой дверь.
- Боже, – она резко выпрямилась и встретилась с гостем взглядом. – У вас что-то на уме, это очевидно. Какую ставку вы хотите?
- То, что ценно для вас, - повторил он лениво, желая урезонить и наказать строптивую женщину. – К примеру, ваша помолвка и должность, миссис Анвил.
- Моя помолвка и должность? – изумилась Гвен. – Как это?
- А так, - Маннерс с жалостью смотрел на раздавленного проигрышем Томаса. – Если выиграете вы, мистер Мостин возвращает свою собственность. Но если выиграю я, вы расторгнете помолвку, никогда не выйдете замуж за мистера Мостина, уволитесь из Мостин-холла и найметесь экономкой в поместье моей матери и жены за сорок фунтов в год с обязательством отработать три года. У нас в Кэндлстоне беда со слугами, знаете ли. При ничейном результате партию не переигрываем. Вы теряете свою ставку, а я свою.
В гостиной воцарилось гробовое молчание. Сквайр Винн, наблюдая за перепалкой злобной мегеры и властного гордеца, загадочно улыбался. Томас Мостин малодушно безмолвствовал. Джон Маннерс был спокоен, непоколебим и настроен проучить дерзкую, боевитую невесту Тома. Гвенллиан Анвил потрясенно обдумывала услышанное.
- Язык проглотили, миссис Анвил? Или набрали в рот воды? – ехидно ухмыльнулся гость. – Куда подевалось ваше крикливое нахальство и бесшабашная храбрость, которые вы являли нам нынче и в том году в Калк-эбби, нападая на баронета Харпура?
- Издеваетесь надо мной, - она была в гневе, и не спрашивала, а утверждала. – Моя храбрость при мне. Будь по-вашему, сыграем. Ставка на ставку. Помолвка, должность и работа на вашу мать в случае моего поражения. Шахты в случае вашего поражения.
- Гвенллиан, - Том сжал губы. – Я не дозволю такого скандала. Ты не будешь с ним играть.
- Буду, - упрямо произнесла Гвен. – Это моя помолвка, моя должность и моя жизнь. Богу известно, на чьей стороне правда. Я у него выиграю, и ты меня поблагодаришь.
- Гвенллиан… - в голосе Мостина-младшего прозвучали угрожающие нотки. – Ты что, оглохла? Мы сами во всем разберемся. Это мужское дело.
- Сэр Уоткин, - экономка пропустила слова жениха мимом ушей. – Объясните мне правила.
- Правила объясню я, - вмешался Джон и выдвинул для женщины стул. – Присаживайтесь, миссис Анвил. Это доска для фаро, или «Фараона». Выбирайте, в какой роли вы будете. В роли «банкира», разыгрывающего пары? Или вам по душе понтировать, рисковать, ставить на карты в течение всей партии? «Банкир» держит колоду и открывает двадцать пять пар карт. Открывает в каждой паре одну карту для себя, а вторую для игрока. Если карта игрока совпадает с той, на которую он поставил, игроку очко. Если совпадает с картой «банкира», очко «банкиру». Игроку важно считать и помнить карты, которые вышли из колоды, а для «банкира» ничто не важно, он в руках судьбы. Каков ваш выбор?
- Двадцать пять пар? – поморщилась Гвен. – А сколько карт?
- Пятьдесят две, - уточнил Маннерс. – Предпоследняя карта завершающей пары, «хокли», за «банкиром», если совпала со ставкой. А последняя карта – «могила», не разыгрывается.
- Понятно, но не все, - Гвенллиан вдруг испугалась и проглотила ком. – Я буду «банкиром», мистер Маннерс. Для меня это проще. А сэр Уоткин позаботится о соблюдении правил.
- Безусловно, - кивнул он и сделал знак Винну проверить число карт в колоде.
- Том, ты можешь сыграть за меня, - дала жениху последний шанс Гвен. – Будешь играть? Понтировать? Или мне играть за «банкира?»
-Я выразился по поводу этого, - Мостин-младший обижено отвернулся. - Позорная, оскорбительная ставка. Какой стыд. Твоя помолвка и верность нашей семье не могут стоять на кону. Делай что хочешь. А о тебе, Джон, я был лучшего мнения.
- Пятьдесят две, - выдохнул сквайр и сунул колоду в ладонь экономки. – Тасуйте тщательно, миссис Анвил. Потом мистер Маннерс ее снимет, и вы покажете нижнюю карту, «могилу».
Для Гвенллиан три тысячи фунтов были равны ее жалованью за семьдесят пять лет. Поэтому, тасуя колоду, она испытывала трепет и странное, пьянящее чувство прыжка в пропасть. Без сомнения, в случае проигрыша, ей не придется расстаться ни с тремя тысячами фунтов, ни с тремя тысячами пенсов, но для дочери викария, воспитанной в отвращении к азартным играм, это был шаг в неизведанное. В мире слуг, которых кормят, одевают и обувают хозяева, стул за ломберным столом воспринимался как предмет мебели, не более. Иногда, шаля и ерничая, лакеи и горничные, пока господа не видят, усаживались вокруг зеленого сукна, паясничали, кидали на стол воображаемые карты, обмахивались воображаемыми веерами, нюхали воображаемый табак. Тасовать настоящую колоду в карточной партии, где ставка – угольные шахты баронетов Мостинов, скромная английская экономка могла исключительно во сне. Но это был не сон.
- «Могила» - девятка треф, - провозгласил Винн и у Гвен затряслись поджилки. – Первый куп, миссис Анвил. Не мешкайте.
Дальнейшее было как в тумане и все, что Гвенллиан удавалось, это выкладывать купы, а также следить за счетом очков на листе сквайра и сосредоточенным, серьезным лицом Джона Маннерса. Томас, что удивительно, к середине партии оживился и, не скрывая любопытства, наблюдал за игрой.
- Двенадцать карт в колоде, - как гром среди ясного неба пробасил сэр Уоткин и Гвен, уставившаяся на листок с двумя своими очками и двумя очками соперника, вздрогнула. – Ставка?
- Оппоз на короля, - Маннерс положил медную монету на старшую карту. – Если ваша правая карта будет королем, миссис Анвил, я возьму очко. Это «оппоз», противоположная ставка.
- Да, законно, - прокомментировал Винн и Гвенллиан, кивнув, разыграла куп. Выпали король и семерка.
- Вам очко, Джон, - сквайр начертил третью палочку под именем Маннерса. У Гвен все внутри похолодело, но она не порадовала понтера кислой или удрученной физиономией.
- Десять карт, - вслух рассуждал внук матерого лорда-картежника. – Все просчитано, взвешено и брошено на весы Господа Бога. Не вышли десятка, шестерка, плут, двойка, три пятерки, туз, тройка и король. На что же мне поставить перед «хокли?» На десятку? На плута? На двойку?
- Я еще не проиграла, - нашла в себе силы сказать Гвенллиан. – Не томите, мистер Маннерс. Ставьте и покончим с этим.
- Ставка на пятерку, - Джон осторожно осуществлял задуманное.
Гвен вскрыла куп. Направо плута, налево двойку.
- Тайлер трепыхается, - хихикнул Уоткин. – «Хокли» близко, дамы и джентльмены. Ставка не меняется. До «могилы» это пятерка.
Джон, не любивший фаро из-за примитивности этой французской игры, мог и имел все основания низвергнуть Томаса Мостина в ад, как в эпической музыкальной коде, поставив не на пятерку, коих не вышло целых три, а на плута, двойку или иную карту, оставшуюся в колоде в одиночестве. И «трепыхания тайлера», то бишь попытки Гвенллиан Анвил спасти своего жениха от ярости отца, скорее всего, оказались бы тщетными. Но друзей, даже сопливых, пьяных и докучных, нельзя пинать ногами и лишать мужского достоинства, как бы двусмысленно и смешно это не звучало. Ставка на пятерку утраивала шансы тайлера в предпоследней карте «хокли», правой карте против понтера. Выигрыш ставки тайлером на пятерке означал ничью. По сути, даже при провале конечной ставки на пятерку, Джон утром отыскал бы способ объявить свой выигрыш ничтожным, а всю эту историю нелепым фарсом. И Том, протрезвев, сумел бы такое унижение проглотить. Но юноша не заслуживал эту женщину и она, воцарившись в Мостин-холле, превратила бы его в своего раба. Досадная ошибка в «хокли?» С кем не случается. Но преднамеренная, вычурная ошибка, чтобы Том смекнул, что это не улыбка фортуны и не повод сыграть новую партию, в которой ставка – все те же шахты Мостинов, возвратившиеся под сень фамильного древа.
- «Хокли», - Маннерс ослабил шейный платок, брата-близнеца платка, завязанного экономкой на рассвете. – Карту, миссис Анвил.
- Пятерка, - Гвен, судя по ее прищуренным глазам, раскусила его маневр.
- Ничья, - хлопнул в ладоши Маннерс. – Моя ставка вам, ваша ставка мне. Бывают же подобные чудеса, миссис Анвил! Итак, наш уговор будет исполнен?
- Да, - насупилась экономка и с неохотой обратилась к Томасу. – Мистер Мостин, я покидаю ваше поместье и расторгаю все соглашения, которые между нами были.
Том не ответил. От согнул пополам благословенную пятерку, вернувшую ему шахты, как «пакс», которым понтеры в фаро защищали ставку от выигрыша тайлера. Винн, удовлетворенный исходом поединка, тихо посмеивался.
- Вы будете готовы уехать к полудню, миссис Анвил? – спросил Джон.
- Буду, - устало произнесла Гвенллиан. – Соберусь и сдам дела. Много времени это не займет.
* * *
Мостин-холл, Флинтшир, Уэльс
17 января 1793 года
Это было утро всеобщего облегчения. Точнее, почти всеобщего.
Сэр Роджер Мостин, баронет, испытал облегчение, вдоволь наоравшись на сына, после того как сквайр Винн изложил ему вечернее происшествие за карточным столом. Слава Богу, угольные шахты, наследство Мостинов, остались в семье, а потеря предполагаемой снохи, хоть и толковой, была во сто крат терпимее потери столь ценного имущества. То, что поместье лишилось трудолюбивой экономки, было огорчительно, но с учетом возможной утраты шахт и эта утрата не выглядела смертельной. Фразы «ты обязан извлечь урок» и «тебя бы выпороть», брошенные баронетом наследнику на излете нравоучений, были сказаны сурово, но с явным облегчением.
Сэр Уоткин Винн, сквайр из Пенверн-холла, испытал облегчение, схватив удачу, как кролика, сразу за два уха. Во-первых, шахты Мостинов, на которых он в будущем планировал нагреть руки, не умыкнули Кроушей и Маннерс. А во-вторых, Уоткин избавился от Гвенллиан Анвил, особы мелочной, прижимистой и неготовой мириться с его мужскими слабостями. Перспектива породниться с женщиной, которая без зазрения совести выдворит кузена-нахлебника из Мостин-холла и не будет давать в долг, не способствовала душевному покою Винна.
Мистер Джон Маннерс, благородный джентльмен, испытал облегчение, выскользнув из порочных обстоятельств причинения вреда другу, возомнившему себя карточным гением. Кроме того, он обрел достойную замену мерзкой миссис Кэрью, никудышной экономке и неряхе. Помимо этих соображений, мистер Маннерс расстроил помолвку Тома Мостина и ощущал из-за этого радость. Мысль о том, что Гвенллиан Анвил, которую он годами не мог выкинуть из головы, будет чьей-то женой, грызла Джона несколько месяцев. Раньше он корил себя за то, что отговаривал Тома от женитьбы, дабы черноокая, темноволосая валлийка ему не досталась. И вот она не невеста, не экономка Мостин-холла и едет с ним в Кэндлстон. Да, его мотивы, в глазах того же Винна, были если не прозрачны, то подозрительны. Тем не менее, дело сделано и отныне Джон мог иметь не только портрет Гвенллиан Анвил на чердаке в замке Ратлендов, Бельвуаре, но и саму миссис Анвил в своем имении. К чему это приведет? Джон не знал. Интрижки, супружеские измены и все то, что разрушает семьи, плодит на свет бастардов, таких как он сам, Маннерс искренне ненавидел. Но выиграть в карты женщину, которая ему нравится, было недурно. Да что там недурно, великолепно!
Мистер Томас Мостин, благородный джентльмен, наследник баронета Мостина, тоже испытал двойное облегчение, как и сквайр Винн. Это было подло, но освободившись от помолвки, он едва не пустился в пляс. Предложение о браке назло отцу вело его к алтарю, а очутиться у алтаря в действительности ему вовсе не хотелось. Гвенллиан Анвил, пожалуй, стала бы Тому хорошей женой, однако жениться так рано он не торопился и оказался втянут в помолвку из-за собственной глупости. Другое же облегчение, связанное с возвращением проигранных шахт, было еще сильнее облегчения от расторжения помолвки. Все это Томаса не красило, но утешало.
Так кто же, спросите вы, не испытал облегчение в Мостин-холле утром семнадцатого января? Этим человеком была Гвен. До того, как сесть в карету мистера Маннерса, она с тоской собирала свой скарб и проклинала себя за то, что вошла в гостиную прошлым вечером. Какое невезение! Длинный язык и привычка таскать для слабых, безвольных людей каштаны из огня стоили ей места в Калк-эбби и замужества с молодым богатым джентльменом. Хвала Господу, в этот раз ее хотя бы не уволили. Гвенллиан, припоминая события минувшего дня, даже грешным делом подумала, не сговорились ли мужчины заманить доверчивую экономку к карточному столу, чтобы без скандала выгнать из Мостин-холла и вынудить отменить помолвку? Странная партия в карты, разыгранная как по нотам, оставила с носом одну Гвен, больше никто не пострадал. Если это была ловушка, если мужчины сочли, что она не годится в жены мистеру Мостину и обвели ее вокруг пальца, они заслуживают виселицы за такое надувательство! И что теперь будет? Как ей ужиться с женой и матерью Джона Маннерса? Миссис Элизабет Маннерс больна, а Августа Маннерс, насмешливая леди, напоминала Гвенллиан волчицу, оберегающую своего волчонка, единственного сыночка. Почему мистер Маннерс решил расстроить ее брак? В своей спальне он к ней прикасался и смотрел так, словно хотел сгрести Гвен в охапку и учинить какое-нибудь неприличие. Это и пугало и привлекало. Неужто она что-то для него значит? Видимо значит, коль скоро он поставил на кон шахты за три тысячи фунтов, чтобы Гвенллиан отменила помолвку и поехала с ним. И как не поехать? Обязана ли женщина, на манер джентльменов, исполнять условия карточной ставки в случае проигрыша? У Гвен не было ответа на этот вопрос. Том с ней не объяснился, а сэр Роджер сухо поблагодарил за службу и напутствовал каким-то латинским изречением.
Памятная табличка о бегстве Генри Тюдора, будущего короля Англии через окно в Мостин-холле
Отъезд из Мостин-холла задержался на час из-за дождя. Современная и удобная карета мистера Маннерса – берлина с крепкой рамой, железными рессорами и ступицами, стальными пружинами, среднего размера колесами и укороченным, закругленным на углах кузовом, имела две пассажирские лавки-визави. Четверка выносливых лошадей позволяла этой берлине кататься по дорогам Англии и Уэльса с немыслимой для старых экипажей скоростью. Джон Маннерс ценил свое время и комфорт. Его возница и слуга, устрашающего вида великан, некий Питер Льюис, забросил ветхий сундучок Гвен в багажное отделение как невесомое перышко. В прошлые визиты мистера Маннерса в Калк-эбби на козлах старой кареты из каретного сарая Ратлендов сидел такой же старый, как и сама карета, кучер по имени Дик. Новый возница, гигант Льюис, был незнаком Гвенллиан.
Мостины и Винны вышли проводить гостя на крыльцо, но среди них не было мистера Томаса Мостина. Мисс Элизабет и мисс Энн взволновало то, что домовитая экономка, миссис Анвил, рассчиталась за один день, но они умерили свое любопытство. Сэр Уоткин и его жена, вертлявая миссис Энн Мэри Винн, напрашивались в Кэндлстон на Пасху и Джон Маннерс их со всей вежливостью пригласил. Сэр Роджер, в свою очередь, пожелал путешественникам доброго пути, но без сердечности. История с игрой в карты на шахты Мостинов подорвала его уважение к мистеру Маннерсу, а увольнение экономки создавало массу неприятностей.
Сев в карету на мягкое, обитое коричневым бархатом сиденье, Гвен осмотрелась и поняла, что попала в мир роскоши. Никакой тесноты, спертых запахов, жестких сидений и грязи. Горячие кирпичи для ног помещались в особые поддоны-клетки, обивка и кожа были вычищены щетками, легкий парфюм успокаивал. Берлина тронулась без скрипа и качки, как новая лодочка в штиль, и лошади повлекли ее к сторожке Драй-Бридж, границе владений баронета Мостина.
Берлина
Гвен удивилась, что Джон Маннерс усадил ее на лучшую лавку, а сам расположился напротив, спиной к вознице. Вероятно, после событий за карточным столом в гостиной, она не излучала дружелюбие и через пару минут поездки хозяин берлины первым завязал беседу. – Миссис Анвил, умоляю, не дуйтесь. Примите проигрыш как перст судьбы, прекратите терзаться, и простите меня, жестокого зверя, который вверг вас в море бед.
- Мистер Маннерс, - она встретилась с ним глазами. – Я ваша экономка, служанка. Вам нужно мое фальшивое прощение?
- Да, - просто ответил он.
- Вы его получите, если поклянетесь, что мистер Томас Мостин не подговорил вас играть со мной в карты на отказ от брака. И добавите к этому, зачем я вам понадобилась в вашем поместье. Англия, да и Уэльс, доверху набиты женщинами, мечтающими работать не посудомойками и не горничными, а экономками, - молвила Гвенллиан.
- Что ж, - вздохнул Джон. – Я клянусь, что мистер Мостин не строил козней против своей невесты и не просил меня помочь порвать с вами. А относительно того, зачем мне в Кэндлстоне ваша персона, вы сами это поймете, прибыв на место. Довольно дикое и малолюдное место, надо заметить, где выбор для найма прислуги крайне скудный. Миссис Кэрью, доставшаяся нам от Гревиллов экономка, древняя, глухая, тупая, ленивая и вороватая. Все слуги в доме – ее родня. Кухарка – ходячий кошмар. Конюх опасен для животных. Лакей – круглый дурак с деревенскими замашками. Я же видел, как вы управлялись с Калком и Мостин-холлом. Для чего нанимать неизвестно кого, когда есть миссис Анвил?
- И чтобы нанять миссис Анвил, вы избрали весьма надежное средство, - со скепсисом произнесла Гвен. – Разлучили ее с женихом, а также вынудили уволиться. И расстались ради этого с собственностью стоимостью три тысячи фунтов. Это что, какой-то каприз?
- Миссис Анвил, - Маннерс, не пользующийся париками, откинул волосы со лба. – Вы любите честность? Скажу честно, я и сам в недоумении, зачем выиграл вас в карты. Не знаю, не допытывайтесь. Когда узнаю, и вы это узнаете. Да, ставка, которую я вам навязал, была гадкой. Любая женщина послала бы меня к черту и осталась помолвленной. Любая, кроме миссис Анвил, она приняла вызов. Мистер Кроушей поручил мне купить минеральные права в шахтах Мостинов, а не добиваться их в карточной игре. Я приехал в Мостин-холл для сделки. Томас Мостин выпил, надумал «пощипать» друга и проявил ослиное упрямство, а я опрометчиво уступил. Мог ли он победить в фаро? Это вряд ли, при том что фаро – игра на удачу, в которой мастерство вторично. Но и ошибаться в фаро нельзя, а Том ошибался. Вы свели партию вничью, потому что таким способом я вернул Мостинам шахты, не проиграв своих денег. Разорять друзей не в моих привычках. Если бы в «хокли» не вышла пятерка, я уладил бы это дело с сэром Роджером, уничтожил при нем расписку и принес извинения.
- Ясно, - Гвенллиан была поражена его откровенностью, но не удовлетворилась этим и спросила. – Мистер Маннерс, я интересую вас как женщина? Как любовница?
- Интересуете, - он не стал лгать и выкручиваться. – Однако, обманывать жену не по мне. Так что вы в безопасности, я на вашу добродетель не посягну.
- Ладно, - она покраснела и закусила губу. – Сменим тему. Для меня, как экономки, будут полезны некоторые сведения о доме и поместье. Вы готовы их сейчас предоставить? И вам не мешало бы нанять часть слуг с рекомендациями в Кардиффе или Бридженте, после собеседования и моего одобрения.
- Берете быка за рога? – Джон усмехнулся. – Неплохое начало дня.
- Я не привыкла даром есть свой хлеб, - Гвен кивнула на свою сумку с книгами по домоводству Сары Харрисон, Элизабет Раффальд, Ханны Гласс и Энн Кук. – В этой сумке четыре тома по домоводству. Руководство Сары Харрисон мне подарила тетя, труды Элизабет Раффальд и Ханны Гласс пылились на полке в Калк-эбби, а пособие Энн Кук я откопала на чердаке Мостин-холла, в ящике с бумагами. Четыре года назад Мэри Коул издала книгу по кулинарии. Которой у меня нет. О ней лестно отзываются. Мне бы она пригодилась.
- Если в Англии есть хоть один непроданный экземпляр, он будет ваш, - улыбнулся Маннерс. – Или я украду его у Харпура, в Бельвуаре, где увижу.
- Неплохое начало дня, - повторила за ним Гвенллиан и приступила к расспросам о Кэндлстоне.
Bernard:
» Часть 3 Глава 1
Третий дом, 1793-1799 годы
Глава 1
«Преисподняя»
23 января 1793 года
Завод Сайфартфа, Мертир, Гламорганшир, Уэльс
Завод семьи Кроушеев Сайфартфа в Мертире в 19 веке
Гвенллиан никогда не была на заводах, подобных Сайфартфе, и не могла вообразить, что это не постройка, и даже не город, а маленькая страна, государство в государстве. Горы угля и шлака, закопченные трубы, огромные печи с шумными цехами делали Сайфартфу похожей на преисподнюю. И в этой преисподней ее новый хозяин, мистер Джон Маннерс, был одним из старших подручных «князя тьмы», Ричарда Кроушея.
То, что он человек не бедный, деловой и умный, Гвен слышала и прежде, однако лишь в Мертире и Хирвауне она осознала, что его власть, доходы и размах деятельности воистину велики. Оказывается, мистер Маннерс был жутко занятым и влиятельным. А кем была она? Заурядной экономкой. Впрочем, шесть дней назад Гвенллиан об этом не догадывалась и, путешествуя с ним в экипаже, не принижала себя, была словоохотливой, общительной, немного ироничной. Они болтали о всякой ерунде, обсуждали благоустройство замка Кэндлстон, обменивались историями из детства. Особенно ошеломляющим был его рассказ о революции во Франции, штурме дворца Тюильри и смерти принцессы де Ламбаль, которую ему поручили вывезти в Англию, но это не удалось. Упоминание о том, что благородную даму, принцессу, запросто судили и убили за дружбу с королевой, породило у Гвен вопросы. Она насела на собеседника с этими вопросами, и была потрясена, когда он, не вдаваясь в подробности, сообщил, что голову принцессы де Ламбаль палачи носили по Парижу на пике и ему, вместе с Питером Льюисом, стоило немалых хлопот отвоевать эту голову у убийц, дабы передать свекру покойной. Боже! Джон Маннерс говорил о своих французских приключениях без эмоций, но чего ему это стоило, что скрывалось за его бесстрастностью? Каково это, участвовать в таком? Рисковать в хаосе беспорядков, маршировать в колонне бунтовщиков, чтобы найти совершенно чужую для него женщину, ждать у тюрьмы, куда ее заперли, и в итоге наблюдать, как она гибнет, быть не в состоянии вмешаться, изнывать от беспомощности? Когда он завершил эту печальную повесть, Гвен сумела промолвить только «сочувствую», и на долгое время деликатно умолкла.
Четыре дня в пути. Они сидели бок-о-бок в берлине, ночевали в соседних комнатах на постоялых дворах, завтракали, обедали и ужинали за одним столом, и не ощущали неловкости. Она перед ним не пресмыкалась, он не подчеркивал ее положение. Экономка и хозяин. Столь разные люди с разной жизнью, хотя Гвенллиан тогда и не понимала, какая разная у них жизнь. Но, невзирая на совместную поездку и беседы почти на равных, все эти четыре дня мистер Маннерс оставался могущественным «капитаном» Ричарда Кроушея, а она не очень-то успешной, рано овдовевшей дочерью викария из Миддфей.
Сайфартфа все расставила по своим местам. И суток не прошло, как Гвен смекнула, насколько Джон Маннерс могущественен и важен. Ему подчинялись беспрекословно, любой приказ этого джентльмена исполняли незамедлительно. Каждый человек на заводе старался угодить «капитану» Маннерсу. Гвенллиан делила с ним кабинет, проводила собеседования с людьми, в прошлом служившими в поместьях, составляла списки необходимых покупок для дома, полагаясь на то, что узнала о Кэндлстоне в дороге. И невольно становилась свидетельницей того, как он руководил, какие решения принимал, какими суммами распоряжался. Прокладка Гламорганского канала от Мертира к побережью оценивалась в десятки тысяч фунтов! У Гвен открылись глаза на мистера Маннерса и с этим наступило понимание собственной ничтожности, а также того, что те приятельские отношения, которые сложились у них в пути, были самонадеянностью с ее стороны и впредь ей надо вести себя с хозяином почтительнее. То, как она спорила с ним в гостиной Мостин-холла до игры в фаро, было абсолютно недопустимо.
Двадцать третьего января, переночевав в одной из «капитанских» спален гостевого дома Сайфартфы и позавтракав там же, Гвенллиан была вынуждена удалиться на улицу из кабинета. Мистер Ричард Кроушей примчался из Хирвауна, собрал «капитанов», учинил нагоняй цеховым мастерам, потребовал отчеты. К обеду он так же стремительно покинул завод, а Гвен возвратилась в кабинет. Каково же было ее изумление, когда, войдя в дверь кабинета, она узрела в углу большую, явно недешевую арфу. Двое рабочих, мальчик лет четырнадцати, и пожилой формовщик, сворачивали на полу упаковку инструмента из холста.
- Мистер Маннерс, Джимми весь светился от счастья, пересчитывая ваши денежки, - хихикал подросток. – Его жена, которая играла на этой арфе, померла, и никто эту махину не покупал. Кому нужна арфа?
- Мне, - Джон заметил у двери миссис Анвил. – И моей экономке, как я смею думать. Что сказал Джимми? Арфа настроена?
- Я его не спрашивал, - растерялся мальчик. – Их что же, настраивают?
- Конечно, - ответил Маннерс. – Миссис Анвил, я избавил одного здешнего торговца от этой штуки. В Кэндлстоне нет ни клавикордов, ни арфы. Вы не обидитесь, если я попрошу вас проверить инструмент?
- С чего бы мне обижаться? - Гвен протиснулась в кабинет мимо сидящего на корточках формовщика. – Она закреплена?
- Да, - отозвался мастер. – Кое-как закрепили, не упадет. Чарли, придвинь-ка табурет для дамы.
Ребенок вскочил на ноги, сбросил с табурета на подоконник папку отчетов и поставил табурет около арфы. – Прошу, мадам. Вы нам сыграете?
- Сыграю и спою, - Гвенллиан улыбнулась живчику Чарли, лицо которого было усыпано веснушками. – О чем мне спеть?
- О нашей жизни, - нетерпеливо воскликнул он. – О заводе! О Сайфартфе!
- Такие песни мне неизвестны, - покачала головой миссис Анвил. – Правда, у нас в Миддфей пели песню о шахте, но она грустная.
- И пусть, - согласился подросток. – Вокруг Сайфартфы много шахт и шахтеры вечно грустные.
- Значит, спою о шахте, - Гвен села, пару минут пробовала струны, приноравливалась, потом заиграла, подобрала мелодию, исполнила ее от начала до конца, и лишь повторяя, запела:
«Один красивый парень со мной в детстве рос,
Я полюбила Кейна за мёд его волос,
За очи голубые, за чистый звонкий смех,
Но счастье ожидает возлюбленных не всех.
В тринадцать лет на шахту увел его отец,
И сладким моим грезам в тот день пришел конец.
Ох, как он изменился, как за год постарел,
Глаза его потухли, а волос потемнел.
И побледнела кожа, и голос грубым стал,
Он перестал смеяться, петь песни перестал.
Женился Кейн в шестнадцать на девке разбитной,
Пил, дрался и бранился, все дни ходил смурной.
И как-то в пьяной ссоре схватился Кейн за нож,
Был приговор суровым, закон не проведешь.
В колонии сослали красавца моего,
И я теперь работаю на шахте за него».
Музыка стихла. Двое мужчин и мальчик смотрели на певицу и арфу, как завороженные.
- Это было чудесно, миссис Анвил, - похвалил экономку Джон. – Мне придется увеличить ваше жалованье, чтобы вы пели нам иногда.
- Благодарю, сэр, - потупилась Гвенллиан.
- У вас ангельский голос, - старый формовщик смахнул с щеки слезу. – И мне была знакома девушка с такой судьбой.
- Вы могли бы зарабатывать хорошие деньги пением, - добавил Чарли.
- И везде носить с собой эту громадную арфу? – пошутила миссис Анвил. – Зря вы сворачиваете ткань. Мы возьмем инструмент с собой в поместье, мистер Маннерс?
- Да, разумеется, - Джон все еще был под впечатлением ее голоса и чарующих звуков арфы. – Возможно, вы споете или сыграете что-нибудь позже, а завтра Чарли и Алан ее упакуют?
- Как пожелаете, - Гвен вытерла пальцы платком. – Это восхитительный инструмент.
* * *
25 января 1792 года
Бриджент, Гламорганшир, Уэльс
Бриджент – город у брода через реку Огмор в Уэльсе, славится своими лавками, ремесленными мастерскими и бумагопрядильной фабрикой. Искать слуг для поместья на металлургическом заводе можно долго, и есть даже вероятность найти кого-то, но в конторе по найму персонала торгового городка, в который сходятся дороги графства, сделать это проще и быстрее.
На рассвете двадцать пятого января хозяин Кэндлстона, его экономка и возница выехали из Сайфартфы по направлению к Бридженту. В Бридженте, на постоялом дворе, они услышали, что в Париже был казнен на гильотине король Франции Людовик Шестнадцатый. Эта новость всколыхнула Лондон, да и всю Британию, но Джон подозревал, что так оно и будет, а посему его она не впечатлила. К обеду Питер Льюис сторожил берлину и вещи, предназначенные для замка, мистер Маннерс навещал какого-то землевладельца, связанного с Ричардом Кроушеем обязательствами аренды, а Гвенллиан проводила собеседования с мужчинами и женщинами, претендующими на должности дворецкого, лакея, конюха, горничной и поварихи. Часть этих вакансий она заполнила за час до полудня, затем перекусила холодным цыпленком и хлебом, взятыми в Сайфартфе, и пригласила в комнату того, кто хотел быть главной фигурой мужской половины прислуги замка Кэндлстон.
- Добрый день, присаживайтесь, - Гвен пристально изучала лицо мужчины средних лет с тщательностью ученого, нависшего с лупой над неизвестным науке насекомым. – Это ваша рекомендация?
- Добрый день, - мужчина сел на край стула. – Да, моя. Почерк в ней не слишком разборчивый, но написано справедливо. С душой написано.
- Мистер Арон Паркер, - с расстановкой произнесла Гвенллиан. – Редкое имя. А меня зовут миссис Анвил. Я приступаю к обязанностям экономки замка Кэндлстон. Хозяин замка – мистер Джон Маннерс, намерен сменить слуг, и у него пока нет дворецкого.
- Мистер Маннерс доверил вам выбор дворецкого для своего имения? – осведомился Паркер. – Это честь для экономки. Вы давно знакомы с мистером Маннерсом?
- Четыре года, - Гвен утром прочла рекомендацию Паркера и была ей удовлетворена, но «бумага все стерпит», и одних рекомендаций для нее было недостаточно. – Расскажите о себе. Какие у вас способности, в чем вы не сильны, раскройте мне свои пожелания в службе.
- Способности у меня средние, - Арон нахмурился. Тут, однако, правильнее сказать «еще больше нахмурился», потому что между бровями мужчины с годами залегли две глубокие складки, навсегда придавшие его лицу хмурое выражение. – Какие недостатки? Кое в чем я медлителен, особенно когда сомневаюсь, что от меня требуется. Но с дисциплиной лакеев и всех иных мужчин-слуг у мистера Маннерса со мной сложностей не будет. Дисциплину подчиненных я обеспечиваю неукоснительно и свято. Учтивость к визитерам и гостям хозяев тоже мне свойственна. Я не грубый дворецкий, а ведь попадаются и такие.
Арон Паркер
- И часто, - кивнула Гвенллиан. – Медлительность? Вы тугодум? Мистер Маннерс – джентльмен выдающегося ума, тугодумы его утомляют. Письмо? Чтение? Счета?
- Я не глуп, читать и писать умею, - Паркер не оскорбился. – Хотите проверить мои навыки?
- Да, но не в том смысле, что вы будете по заданию читать текст или писать записку, а в форме заочного общения с мистером Маннерсом, - объяснила Гвен.
- Заочного общения? Как это? – поразился Арон.
- На этих пяти листах пятьдесят вопросов, - миссис Анвил подняла со стола стопку листов. – Некоторые вопросы и не вопросы вовсе, а изложение некой вымышленной ситуации, случая в доме, где вам надлежит принять решение, как дворецкому. Вы будете читать вопросы и писать на них ответы, для этого оставлены пустые места. Мистер Маннерс, по возвращению из поездки в четвертом часу, прочитает ваши ответы и сделает вывод, нанимает он вас, или нет.
- С таким я не сталкивался, - в глазах мужчины не было испуга, но он удивился подобному экзамену. – Мне начинать, или я могу высказать пожелания к службе?
- Пожелания? Вне всяких сомнений, - вспомнила о своих словах Гвенллиан. – Что за пожелания?
- Выплата жалованья без задержек, - пробормотал Паркер, запнулся и продолжил. – И чтобы мистер Маннерс меня не бил. Я служил у военного, который напивался и имел скверную привычку колошматить всех кулаками при любой оказии.
- Бил вас? Мистер Маннерс? – теперь уже пришла очередь Гвен удивляться. – Упаси Бог. Мистер Маннерс – образцовый джентльмен, трезвенник и человек, не склонный к ярости. Он щедрый, порядочный и платит вовремя.
- Это обнадеживает, - Арон скупо улыбнулся. – Дайте мне перо, чернила и ваши листы, миссис Анвил.
* * *
24 января 1792 года
Бриджент, Гламорганшир, Уэльс
Джон не выспался и, пробегая глазами ответы мистера Арона Паркера, кандидата на должность дворецкого, то и дело зевал. Он был в комнате один, а за стеной Гвенллиан Анвил готовилась представить ему тех женщин, которых она наняла в Кэндлстон, и тех мужчин, которых ему предстояло одобрить. Маннерс полагал, что миссис Кэрью правильно истолковала его слова перед отъездом в Мостин-холл и не затеет скандал из-за своего увольнения. Ее преклонный возраст, наличие собственного жилья в деревне и возросшие обязанности в замке способствовали тому, чтобы она не противилась отставке и уговорила родственников покинуть Кэндлстон, так как никто из них не был годен для службы. В конце концов, если кто-то заупрямится, есть Питер с его красноречивыми взглядами и грозным сопением.
Из письменных ответов на разные, в том числе каверзные вопросы, Джон сделал вывод, что Арон Паркер – скучный, дотошный, педантичный малый без чувства юмора. Что ж, для дворецкого это, пожалуй, неплохо, ему не коротать вечера у камина в компании с этим занудой, для тет-а-тет есть мать, Лиззи, друзья, соратники из «капитанов». Джон вышел в коридор и распахнул дверь в маленький зал слева.
Гвенллиан сидела за длинным столом. Сбоку от нее, на стульях, расположились претенденты на должности в замке. Миловидная толстуха лет сорока. Повариха? Твердолобого вида мужчина в парике, должно быть Паркер. Долговязый парень с широкими плечами и глуповатой физиономией. Лакей? Сутулый жилистый работяга, явно конюх. Некрасивая девица с лицом как у гончей. Горничная? И некое щуплое существо лет тринадцати с тонкой кривой шеей, такими же руками-веточками, лицом перепуганной мышки и мышиного цвета волосами под стареньким чепчиком, в перешитом выцветшем платье.
- Мистер Маннерс, - Гвен поднялась со стула и бросила взор на мужчину с сердитым лицом. - Вы приняли решение по дворецкому и конюху? Я готова познакомить вас со слугами.
- Добрый вечер, сэр, - человек в парике поспешно встал и поклонился. За ним последовали другие кандидаты в слуги.
- Добрый вечер. Мистер Паркер, - Джон заложил руки за спину. – Я доволен вашими ответами. Надеюсь, в должности дворецкого вы будете действовать так, как написали. Ваши условия, поданные для найма, меня устраивают. Это же касается остальных. Миссис Анвил, начинайте.
- Мистер Арон Паркер, дворецкий, - заговорила Гвенллиан. – Его рекомендацию вы читали. Сорок фунтов в год и вайлс, «крошки», на двадцать фунтов. Миссис Мередит Филипс, кухарка с хорошими рекомендациями, которая уже порадовала меня своей стряпней три часа назад. Ваши любимые блюда для нее не в новинку. Девятнадцать фунтов в год и вайлс не менее чем на семь фунтов в год, с правом продавать отходы. Мистер Рис Пью, конюх. Ваш слуга, мистер Льюис, поддержал его кандидатуру. Восемнадцать фунтов в год и «крошки» на шесть фунтов. Плюс продажа навоза. Олифер Нэш, служил лакеем шесть месяцев, ищет место, его хозяева разорились. Пятнадцать фунтов и вайлс на семь. Мисс Морвен Парри, работала горничной в семье Воганов, рекомендация имеется. Десять фунтов в год и «крошки» на пять.
- Распрекрасно, миссис Анвил, - Джон поочередно кивал своим будущим слугам. – Уладьте формальности и позаботьтесь о всем необходимом, в том числе о ливреях. Не мне вас этому учить. И вот еще что. Кажется, вы забыли познакомить меня с одной из служанок.
- Верно, - Гвен слегка смутилась и повернулась к девочке-подростку с мышиного цвета волосами, робко спрятавшейся за кухаркой. – Это Мэри. Мэри Сили. Она будет мне помогать, выполнять мои поручения. Как помощница горничной. Пять фунтов в год.
- На минуту, миссис Анвил, - Маннерс жестом пригласил экономку выйти за дверь. Они зашли в соседнюю комнату, Джон посмотрел на Гвенллиан с сомнением и скептически выгнул бровь. – Этот тощий ребенок с кривошеей вам для чего-то нужен?
- Ее родители умерли, она совсем одна и голодает, - Гвен кусала губы. – Это покладистая, порядочная девочка, мистер Маннерс, я ее откормлю и приведу в надлежащий вид. Мэри Сили отработает каждый пенни, полученный от вас.
- На завод мы таких не берем, - хмыкнул Джон.
- Да, это бы ее убило, - Гвенллиан заглянула ему в глаза. – Мне ей отказать?
- Нет, миссис Анвил, - усмехнулся Маннерс. – Но вы отныне моя должница.
- До гробовой доски? – прошептала она и благодарно улыбнулась.
- Сняли с языка, - он тоже улыбнулся и пропустил ее в коридор.
* * *
7 апреля 1792 года
Калк-Эбби, Тикнелл, Дербишир, Англия
Леди Энн Харпур, урожденная Хокинс хотела побыть одна, но у церкви, сразу после воскресной проповеди, это было неосуществимо.
Викарий церкви Сен-Джайлс, с его слов, написал эту проповедь еще до Пасхи, и всю пасхальную неделю, с тридцать первого марта, «шлифовал» текст. Проповедь была посвящена сошествию Иисуса в преисподнюю после воскресения и начиналась с цитаты Спасителя из Евангелия от Матфея, «как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи». Далее священник говорил о том, зачем, для каких благих целей Христос посетил ад, и какую надежду это дало человечеству. «Отворялись ли для Тебя врата смерти, и видел ли Ты тень смертную?» торжественно возгласил викарий и, порассуждав об этом, добавил «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?» Под конец он, к сожалению, совсем запутался. Преподобный заявил о том, что Господь сокрушил врата преисподней, попрал этими вратами дьявола и освободил из заточения души Адама, Евы, библейских патриархов, пророков и иных людей. Но тут же сообщил, развивая эту мысль, что ад и адские муки при этом существуют, и будут существовать до Страшного суда, ибо тому способствуют те, кто отринул Божью благодать. Энн была сбита с толку. «А как же невинные души? Что с душой ее бедного, маленького Генри? Где он сейчас?»
Генри Харпур, младенец, единственный сын и наследник седьмого баронета Харпура из Калк-эбби, покинул сей мир двадцать пятого марта. Его унесла лихорадка, а Нэнни осталась с незаконнорожденной дочерью и глубокой раной в сердце. Неужели это кара за годы прелюбодеяния в коттедже? Неужели нельзя было возложить на нее более милосердное наказание? Она молилась Богу о выздоровлении своего дитя и, на пределе отчаяния даже порывалась поставить Ему условие — сохранение жизни сына в обмен на сохранение ее веры в Творца. Но что-то удержало Энн от этого опрометчивого шага, а Генри-младший той же ночью скончался. С февраля леди Харпур опять была беременна. Грядущие роды, с одной стороны, внушали ей надежду, а с другой стороны пугали. Вдруг и этот ребенок погибнет, как бедняжка Генри?
Сошествие Иисуса Христа в ад
Нэнни брела мимо могил по кладбищу, а муж, Джон Маннерс, его супруга и мать неторопливо шли за ней. Маннерсы ехали в Лондон на сезон, но перед этим наведались в Калк. Августа Маннерс жаждала увидеться с подругами, в том числе леди Френсис Харпур, и настояла на том, чтобы сноха и сын ее сопровождали. Для Джона это было не хлопотно, он регулярно отлучался с завода в Сайфартфе для деловых переговоров в столицу, а вот Лиззи, с ее переменчивым параличом и характером домоседки, не желала уезжать из Кэндлстона ради городских развлечений. Все что ей требовалось, это книги, умные беседы и немного музыки. Книги она получала в избытке по подписке, своим собеседником и собеседницами сделала мужа, свекровь и экономку, которая, при случае, к тому же услаждала слух больной игрой на арфе.
К счастью для Энн, экономка Маннерсов, бывшая экономка Калк-эбби, миссис Анвил, в Лондон через Дербишир не поехала и была к Кэндлстоне. А что если колдовские чары этой женщины утянули малыша Генри в царство мертвых? Насколько сильны проклятия валлийских ведьм, о которых сама Гвенллиан Анвил когда-то зловещим голосом рассказывала горничным, не подозревая, что Нэнни эти рассказы подслушивает? Нет, это нелепое суеверие, муж не раз бранил ее за подобные глупые опасения. А то, что миссис Анвил, посетив коттедж в день Подарков, взирала на новорожденную дочь Энн застывшим, пристальным взглядом, Генри и мистер Маннерс еще тогда объяснили тем, что сын экономки умер младенцем и вид ребенка напомнил вдове об этой утрате. Теперь, тоже потеряв сына, Нэнни лучше понимала миссис Анвил, холодную печаль в ее черных очах и скорбную линию рта. Каково было ей лишиться мужа, сына и дома викария одновременно? Наверное, ужасно. Но она не была готова встретиться с бывшей экономкой, хотя и осознавала, что именно скандал, случившийся по ее вине, вынудил Генри жениться на ней.
- Нэнни, осторожнее, там лужа! – Генри окликнул свою близорукую супругу. – Обойдем справа.
Энн замерла в ожидании. Хозяин Калк-эбби и гости догнали безутешную мать в пяти шагах от места захоронения ее сына. Элизабет Маннерс посмотрела на указанный баронетом могильный холмик и зашептала молитву. Ей было не суждено дать жизнь трем, потерянным до родов детям, посему ее горе не могло сравниться с горем Нэнни или миссис Анвил, но все же это было горе. А где горе, там сочувствие.
Через десять минут они направились к дому. По дороге речь шла о планах на лето, Гламорганском канале стоимостью сто тысяч фунтов, который не позднее весны 1794 года должен был достичь побережья в Кардиффе, и поведении прислуги, наглеющей день ото дня. Августа Маннерс предположила, что английские слуги не устроят того, что стряслось во Франции потому, что они и без революции считают дома своих хозяев своими собственными домами и пользуются ими без зазрения совести. Генри Харпур возразил, что это преувеличение, пусть порой у владельцев поместий и возникает ощущение самовольства лакеев, экономок или горничных. Дворецких и управляющих баронет не причислял к истинной прислуге и считал скорее советниками, как солиситоры или банкиры.
- А как ваши новые слуги? – поинтересовалась Нэнни у Лиззи. – Миссис Анвил не прибавила вам забот?
- Ничуть, - ответила Элизабет. – До Гвенллиан Анвил Кэндлстон представлялся мне холодным, продуваемым всеми ветрами, сырым, грязным недоразумением и я была убеждена, что это никак не исправишь. Но Гвен все исправила за неделю. Бог свидетель, я не имею нареканий ни к ней, ни к миссис Филипс, поварихе, ни к дворецкому Паркеру. Все налажено как часы.
- Вы зовете ее Гвен? – удивилась леди Харпур.
- Да, так короче и удобнее, - кивнула Лиззи. – Этому, кстати, я научилась у слуг. Моя экономка не против того, чтобы к ней обращались по имени. Даже ее воспитаннице, девочке-горничной, это не запрещается. В Уэльсе народ проще, чем в Англии, и обычаи отличаются от английских. Приметы, песни, разные бытовые ритуалы, вера в волшебство и нечистую силу. Кроме того, если Джон вырос в Бельвуаре и других поместьях Ратлендов, усвоил тот стиль общения со слугами, который присущ для аристократов, то у меня такого опыта не было, мы жили иначе.
- Стиль аристократов? – возмутилась Августа Маннерс. – Я заносчива со слугами, как аристократка?
- Нет, вы то с ними слишком фамильярны, - произнесла Лиззи. – Но у Джона есть замашки аристократа, прислуга его побаивается.
- Еще бы, - усмехнулся Маннерс, покосившись на жену. – Я уволил всех их предшественников, дорогая.
- Как там у вас весело, - заметил баронет. – У нас и в половину не так забавно. Не продешевил ли дядя, сдав вам такое веселое имение?
- Сказал чудак, который пишет слугам записки, - засмеялся Джон. – Нэнни, я не чванливый индюк. Миссис Филипс, наша кухарка, меня безбожно балует, а миссис Анвил иногда играет мне на арфе. Чванливый хозяин о поблажках от слуг и не мечтал бы. Да, я бываю надменным с дворецким, но только потому, что Паркер – сухарь, и ему такой тон нравится. Мой напыщенный слог убеждает его в том, что он прислуживает важной персоне. Это для него принципиально, так он утверждается в собственной значимости.
- Не оправдывайся, - изобразил шутливую гримасу Харпур. – Твоя напыщенность, кичливость и барские манеры известны. Мы все от них страдаем, но помалкиваем.
- Кое-кто уже не помалкивает, - ухмыльнулся Маннерс. - Леди Френсис поселится в Лондоне на все лето? Нас пригласили в Ратленд-хаус по торжественному поводу, и вас вскоре тоже пригласят. Ты пожертвуешь своими раскопками и биологическими изысканиями по такому случаю, Генри?
- Выкрою время, - баронет протянул ладонь. На нее упали две дождевые капли. – Будет дождь, продолжительный и сильный. Лиззи, мне сбегать за лакеями и носилками в дом?
- Нет, моя слабость сегодня не столь изнурительна, - вздохнула Элизабет Маннерс. - Давайте поспешим.
* * *
Четыре месяца спустя, 8 августа 1793 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Песчаные дюны Мертир Мор в окрестностях замка Кэндлстон
Это было идеально. Песчаные дюны, морской бриз, тихое захолустье Уэльса. Очень недалеко от тех мест, где Гвен родилась и выросла, но все же достаточно далеко, чтобы не сталкиваться на каждом шагу с чем-то, навевающим неприятные воспоминания.
Размеры Кэндлстона тоже были идеальными. До него, огромный дом и штат прислуги Калк-эбби выматывали Гвенллиан, а нагромождение построек и нехватка рабочих рук Мостин-холла угнетали. Кэндлстон — маленький замок с небольшим количеством слуг, дарил покой и уют. Еще важнее было то, что каждого слугу Гвен выбрала сама, руководствуясь собственным опытом, интуицией и симпатией. Работы хватало, но прислуга в ней не захлебывалась. Это отвлекало от интриг, не давало ни переутомиться, ни маяться от безделья.
Единственно что тревожило, так это недостаток вайлс, традиционной прибавки к жалованью слуг в Британии, которая складывалась из того, что удавалось выручить за отходы, огарки свечей, остатки продуктов, излишки урожая, вознаграждения от гостей и хозяев за усердие или дополнительные обязанности. Без этих «крошек» прислуга рано или поздно начинала роптать, ибо они воспринимались как законная часть жалованья. Но в Кэндлстоне редко кто гостил, а затраты на продукты, сад, огород, конюшню, покупки у лавочников, уголь и свечи не могли сравниться с Калком и Мостин-холлом. И поскольку нанимала всех в Кэндлстоне Гвенллиан, претензии к концу года неизбежно возникли бы к ней, а не к мистеру Маннерсу или его хозяйкам.
Гвен пробовала деликатно побеседовать об этом с Джоном Маннерсом, но он, вымотанный в поездках, вечно что-то пишущий, не понял ее намеков. Сказал лишь, чтобы она занималась мелочами сама, и что денег на текущие расходы он выделяет ей немало. Все так, средства выделялись, но просто брать эти деньги и делить их между слугами в качестве вайлс не полагалось ни в одном поместье, это могли расценить как воровство. Нужно было либо обговорить прибавку к жалованью, либо обсудить, как будут выплачиваться заранее озвученные при найме «крошки», если слуга их не получит. Попытки Гвенллиан поднять эту тему с Августой Маннерс и Элизабет тоже ни к чему не привели. Августа молчала, а Элизабет, по ее словам, была далека от «нелепой ерунды», как она назвала недобор «крошек». В итоге, помолившись и намекнув Арону Паркеру, откуда возьмутся вайлс, Гвен не встретила с его стороны ни малейших возражений и в июле запустила руку в шкатулку с деньгами на текущие расходы. Она раздала «крошки» и в душе попросила у мистера Маннерса прощение за свое самоуправство. Для него, с доходом семь или восемь тысяч годовых, эти суммы были сущим пустяком. Для слуг же, которые копили на старость или помогали родне, вайлс были необходимы.
Июль и август, как обычно, принесли связанную со сбором урожая суету. В доме царило оживление, беготня, шутливые перебранки. Хозяева обретались в Лондоне и не путались под ногами, что радовало всех, кроме дворецкого, чахнущего и хиреющего без поместных условностей и церемоний.
Третьего августа, к неудовольствию Гвенллиан, пришло письмо из столицы, что Маннерсы возвращаются в имение, а седьмого числа берлина привезла их, утомленных и сонных, в Кэндлстон. Что ж, грех жаловаться, бывают хозяева и похуже.
Восьмого числа миссис Филипс на рассвете завела Гвен в кухню и излила на нее все свои страхи относительно приготовления домашнего вина и пива для прислуги. Что если леди Августа нагрянет к ней и увидит кастрюли, бутыли, мешок сахара и прочие свидетельства того, что кое-у-кого «рыльце в пушку?» Гвенллиан сомневалась, что пожилая дама ни с того ни с сего заявится во владения поварихи, но приказала накрыть бутыли мешковиной, а сахар спрятать.
«Леди Августа». Слуги называли так Августу Маннерс потому, что она, будучи не замужем, имела сына, и обращаться к дочери лорда и внучке герцога «мисс» или «миссис» было, во-первых, не солидно, а во-вторых чревато тем, что она сочтет эти обращения оскорбительными. «Леди Августа» или «леди Маннерс» были предпочтительнее.
- Гвен, а нас не заругают за то, что мы накупили малагского изюма для вина? – шептала как заговорщица Мередит. – Им то его не пить.
- Отчего же не пить? – Гвенллиан перебирала ключи на связке. – Прикажут налить, мы нальем. Да только у них вина благородные, а у нас что? Нашим вином их вкусам не потрафишь. Я в книгу запишу, что вино из малагского изюма для воскресных ужинов слуг хранится в погребе.
- Коль так, хорошо, - успокоилась миссис Филипс. – Напомни-ка мне рецепт.
- У тебя этого изюма пятьдесят фунтов, - повторила Гвен. – Удали плодоножки, нашинкуй его помельче и замачивай в больших кастрюлях по кварте воды на каждый фунт. Настаивай десять дней под крышками и пусть Рис и Олифер эти кастрюли пару раз на дню за ручки взбалтывают. Через десять дней процеди все и помести в веффели, добавь чайную ложку мускатного ореха и снова настаивай две недели. Когда настоится, наполняй бутыли, но без осадка. Будет как херес.
- Все то ты знаешь, - засмеялась кухарка и в этот миг на стене зазвонил колокольчик из комнаты Августы Маннерс. - Проснулась. Иди, а я укрою бутыли и засуну в шкаф сахар.
Экономка подмигнула товарке и прошествовала к лестнице на второй этаж.
Мередит Филипс
Комната Августы Маннерс была самой теплой комнатой дома из-за кухонного очага внизу, но в нее, по общей трубе, неизбежно проникали запахи с кухни. Впрочем, мать хозяина это не смущало, она не отличалась чувствительным обонянием. Постучавшись и приоткрыв дверь, Гвенллиан шагнула в спальню. Августа уже была одета. Горничная Морвен возилась в углу с мокрыми полотенцами, бельем и кувшином для умывания.
- Доброе утро, миледи, - промолвила Гвен. – Вам удалось выспаться?
- О да, - без светской прически и в сорочке Августа выглядела старше, чем всегда. – Воздух побережья этому способствует. Морвен, закончишь позже, нам надо поболтать.
Горничная кивнула и покинула комнату, притворив за собой дверь. За следующие пять минут экономка и хозяйка обменялись новостями, планами на неделю, утвердили меню до завтрашнего вечера.
- Присядь, - внезапно Августа указала Гвен на стул. – Хочу посвятить тебя в наши семейные дела и прочесть отрывок из Библии, чтобы ты на досуге над ним поразмышляла.
- В самом деле? – экономка покорно села. – Прилично ли посвящать меня в ваши семейные дела? Или я могу вам в них чем-то помочь?
- Можешь, - властно изрекла внучка герцога Ратленда, грациозно опустилась в кресло и по закладке нашла ту страницу в Святом писании, которую однажды уже читала снохе. – Но до того спрошу тебя о том, что ты знаешь о болезни супруги моего сына.
- О ее болезни? – наморщила лоб Гвенллиан. – Мистер Маннерс в том году упомянул, что это паралич. Я не сильна в медицине. В нашей деревне был разбитый параличом скорняк. Его левая рука висела как плеть, а нога была напряжена и выпрямлена, из-за этого он хромал.
- Это не такой паралич, как у стариков, - отмахнулась Августа. – Паралич Элизабет протекает иначе, мешает дышать и расслабляет ей все мышцы, даже на лице. И внутренние мышцы тоже. Поэтому она трижды зачинала детей, но доносить их не сумела, выкинула, а в последний раз чуть не умерла. Но ты никому этого не разглашай.
- Господи, - ужаснулась Гвен. – Как это огорчительно.
- Огорчительно и тяжко для семьи, - закивала Августа. – Некоторые семьи в схожих обстоятельствах рушатся, поскольку мужчины ищут утешения и продолжения рода в иных местах. Ведь мы живем по примеру Адама и Евы. Потомство для нас – заповедь Божья, без него люди вымрут за сотню лет. Мой Джон безумно любит малышей.
- Вы могли бы усыновить сироту или ребенка из родни, - робко посоветовала Гвенллиан.
- Да, но это не потомство, а сын не бесплоден, - многозначительно произнесла хозяйка и постучала пальцем по книге. – Здесь история Иакова. Ты – дочь викария и обязана ее знать. Я освежу тебе память, слушай. «И увидела Рахиль, что она не рождает детей Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей, а если не так, я умираю. Иаков разгневался на Рахиль и сказал ей: разве я Бог, Который не дал тебе плода чрева? Она же сказала: вот служанка моя Валла, войди к ней, пусть она родит на колени мои, чтобы и я имела детей от нее. И дала она Валлу, служанку свою, в жены ему, и вошел к ней Иаков. Валла зачала и родила Иакову сына. И сказала Рахиль: судил мне Бог, и услышал голос мой, и дал мне сына. Посему нарекла ему имя: Дан». Ну как? Помнишь эту историю?
- Определенно помню, - Гвен улыбнулась. – У этой Валлы были и другие дети от Иакова. Трое или четверо. Помимо Валлы Иаков наделал детей сестре Рахили, Лие, и служанке Лии, Зелфе. Спал со всеми подряд, якобы по наущению Бога, а история эта мужчинами написана. Так что просила Рахиль мужа блудить со служанкой, или нет, доподлинно неизвестно. В Британии ныне Иакова судили бы, как прелюбодея и многоженца, и ославили, как потаскуна, но в Библии он – высокочтимый патриарх и праведник.
- Не исключено, - Августа была в смятении от осведомленности экономки. Она надеялась, что на нее отрывок из Святого писания подействует так же, как на сноху. – Но суть не в этом, а в том, что у моего сына нет потомства, а между тем, жены его сверстников, друзей, родили кто по одному, кто по два, а кто и по три ребенка. Элизабет – добрая и щедрая душой супруга. Она не против признать своими мальчика или девочку, произведенных на свет какой-нибудь женщиной от ее мужа. Но Джон страшно привередливый, да и Элизабет разборчива. Он не согласится на такое, если не будет уверен в родильнице, какое у нее происхождение, задатки, достоинства, характер. Тут требуется не случайная, а знакомая и симпатичная ему женщина, которую он уважает.
- Погодите, - Гвенллиан была обескуражена. – Не обо мне ли этот разговор?
- О тебе. Тебя мой сын ценит и уважает, - глаза Августы смотрели на экономку не мигая. – И Элизабет считает, что это было наилучшее решение.
- Боже, - Гвен побледнела. – Так мистер Маннерс отнял меня у мистера Мостина для этого? Чтобы я родила ему дитя? Он просил вас побеседовать со мной?
- Нет, избави Бог, клянусь, - хозяйка приложила ладонь к сердцу. – Джон учинил бы мне скандал, если бы я об этом заикнулась.
- И это немудрено, - покачала головой Гвенллиан. – Подобное и вообразить нельзя.
- Так уж и нельзя? – губы Августы дрогнули. – Заклинаю тебя, Гвен, не горячись, не отказывайся сразу, погляди на это как на возможность. Ты будешь матерью, останешься при своем ребенке или детях, вырастишь их и воспитаешь. Элизабет больна и не вступит с тобой в соперничество на этом поприще. Тебе не придется круто менять свою жизнь, чтобы получить то, о чем многие женщины вроде тебя, экономки и гувернантки, смеют лишь мечтать. Это же не прелюбодеяние, не порочная связь за спиной чьей-то жены, а достаток, собственное дитя и дом, обеспеченная старость. Пример Авраама и Иакова для кого пример? Для христиан или нехристей? Я богата, владею долями в прибыльных предприятиях, и поделюсь с тобой своим богатством. Время, которое дается женщине для материнства, не бесконечно. Учти это и тщательно все обдумай.
- А если я все же откажусь? – поинтересовалась Гвен. – Что будет с моей работой в этом доме?
- Ты не потеряешь должность, - ответила хозяйка, но не преминула посеять семена смятения и опасения. – Однако, мы все равно станем искать какую-то женщину. И эта женщина поселится в нашем доме как няня. В приходской книге матерью ребенка будет числиться Элизабет, но у нее нет сил для детей при ее то болезни. Уживешься ли ты с этой новой женщиной? Как вы поладите? Не захочет ли она вести хозяйство сама?
- Ясно, - по спине Гвенллиан побежали отвратительные мурашки, горло словно сдавило.
- Не соверши ошибку, Гвен. Ребенок, надежный кров, состояние, доля в прибыльном деле. И всего этого можно достичь, не вручая себя и свою судьбу мужчине. Посуди сама. Я же не вручила себя мужчине, не стала чьей-то собственностью, родила сына и не жалела об этом ни единого часа, – голос Августы звучал вкрадчиво и заманчиво. - Ты обещаешь не принимать опрометчивых решений?
- Обещаю, - во рту у Гвен пересохло, живот скручивало, сердце колотилось. – Но я отвечу не сегодня.
- Да, не торопись, - хозяйка водрузила Библию на подоконник. – И не забывай, мой сын в это не посвящен. Обращайся ко мне, а не к Джону.
- Да, обязательно, - экономка встала. – Мне надо работать, миледи.
- Непременно, - Августа изучала ее растерянное лицо, и была довольна собой. – Не перетрудись.
Bernard:
» Часть 3 Глава 2
Глава 2
«Искушение и грех»
12 августа 1793 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Гвенллиан Анвил, в юности наделавшая ошибок, одинокая, зависимая, со скудными средствами, без собственной крыши над головой, испытывала большое искушение принять предложение Августы Маннерс. Гвен рано вышла замуж по воле отца, ее сын и муж умерли. Целых четыре года, заперев свое сердце от чувств, она боролась за право прислуживать богатым людям в их поместьях и преуспела в этом. Так жила тетя Мэри, так надлежало жить и ей. В Калк-эбби, впрочем, Гвенллиан не задержалась, и в Мостин-холле тоже. Кэндлстон вроде бы, был поспокойнее, но вот опять, едва она в нем обосновалась, судьба привела ее на распутье с двумя дорогами, по первой из которых до нее ушла тетя Мэри, а вторая таила в себе искушение и, как сказала Августа Маннерс, возможность. Возможность вновь стать матерью, доказать самой себе, что она не неудачница, не бесплодная ветвь на древе, не сломленная смертью сына Брина трусиха, удел которой – обеспечивать комфорт хозяев. Да, вторая дорога не сулила замужества и была чревата разными бедами, но от первой дороги Гвен порой становилось тошно и хотелось выть. Кроме того, ее любовником, поддайся она искушению, должен был сделаться не покойный муж, старый викарий Эван Анвил, а молодой и красивый мистер Джон Маннерс. Связь с таким мужчиной не вызывала бунта в душе Гвенллиан.
Руины замка Кэндлстон в 21 веке
Восьмого августа, выскользнув за дверь спальни хозяйки, Гвен негодовала. Девятого августа она мысленно искала изъяны в планах пожилой женщины и находила их дурацкими. Десятого августа Гвенллиан остыла и начала задаваться вопросом «что если?» Одиннадцатого августа размышляла, какие преимущества и уязвимости будут у нее, роди она Джону Маннерсу ребенка. Двенадцатого августа, после ночных бдений, Гвен решилась и к полудню постучала в комнату той, которая ввергла ее в искушение.
- А, это ты, - Августа Маннерс сидела у туалетного столика с косметикой, гребнями для волос и украшениями. – Моя камеристка в деревне. У тебя какое-то дело?
- То самое дело, - покраснела экономка. – Я все обдумала.
- Правда? – вздернула брови хозяйка. – И каков твой ответ?
- Прежде чем ответить, могу я спросить? – Гвенллиан старательно отводила глаза.
- Все что угодно, - улыбнулась Августа, встала и приблизилась к Гвен. – Ты чем-то встревожена?
- Откуда мне знать, что мистер Маннерс не выгонит меня и не разлучит с моим ребенком сразу после родов? – выпалила экономка. - Что ему помешает избавиться от навязанной ему женщины?
- Слово джентльмена, мои личные тебе гарантии и какая-нибудь бумага о том, что у него есть перед тобой обязательства, при нарушении которых ты сможешь требовать от моего сына крупную сумму денег, - разъяснила хозяйка. – Третье имеет смысл, если слово джентльмена и мои обещания для тебя - пустой звук. Итак, каков ответ?
Туалетный столик дамы 19 века
- Я согласна, - пробормотала Гвен. – Согласна помочь вашему сыну и миссис Маннерс.
- Восхитительно, - Августа прикоснулась к холодной руке Гвенллиан и сжала ее пальцы. – С Джоном сложностей не возникнет. Я вижу, когда мужчина хочет женщину. Мне будет легко убедить его, тем более что мы затрагивали эту тему, и он протестовал не слишком бурно.
- Но все же протестовал? – насторожилась экономка.
- Речь шла не о тебе, а о некой незнакомке, совершенно ему чужой, - улыбнулась хозяйка. – Не волнуйся, к ужину Джон, скорее всего, согласится или откажется, но при отказе и обсуждать нечего, все останется как было.
- Это может его обидеть, - Гвен кусала губы. – Что он подумает обо мне?
- О тебе? – изумилась Августа. – Это моя затея и мой сын давно не мальчик. Ему известно из своего опыта, как я давлю на людей и склоняю их к тому, что мне выгодно. Выбрось это из головы, ступай в кладовую, прачечную или на кухню. Я обо всем позабочусь.
- Воля ваша, миледи, - Гвенллиан потянулась к дверной ручке и через минуту уже была во дворе.
* * *
12 августа 1793 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Заявив экономке, что она не ждет протестов со стороны сына, Августа Маннерс, тем не менее, не была в этом уверена и направилась в его кабинет, предварительно заручившись, в очередной раз, поддержкой снохи. У Элизабет, в сущности, было два условия проживания под одной крышей с будущей любовницей мужа. Первое условие она не скрывала и потребовала, чтобы отношения супруга с экономкой продлились только до того дня, как она зачнет ребенка мужского пола. Если родится девочка, допускалась вторая попытка. Другим условием согласия снохи, судя по ее витиеватым фразам, было пожелание не иметь интимной близости с мужем до тех пор, пока он состоит в связи с Гвенллиан Анвил. Августе же показалось, что Элизабет была бы не прочь избегать плотской стороны супружества и в дальнейшем. Свекровь не стала спорить, но подумала, что Джон - здоровый мужчин, не монах, он вряд ли прекратит отношения с любовницей, если жена будет бесконечно уклоняться от супружеского долга под предлогом болезни.
Зайдя в библиотеку, где хранилось очень мало книг и очень много деловых бумаг и отчетов, Августа крепко заперла дверь, подошла к столу и села в обитое серым бархатом мягкое кресло в шаге от Джона. Им предстоял серьезный разговор, который не должны были подслушать слуги.
- Плетешь интриги? – шутливо заметил «капитан» Ричарда Кроушея, безошибочно читающий лица собеседников. – Что тебя так воодушевило?
- Есть кое-какой результат в моих усилиях по спасению твоего брака, - осторожно «забросила удочку» Августа. – В части детей.
- Да? Вы с Элизабет все ищете простофилю, которая родит мне ребенка за мою больную жену и ничего не попросит взамен? – полюбопытствовал Джон. – Мать моих отпрысков должна быть не слабоумной, и не алчной, а в наших обстоятельствах она будет либо дурой, либо охочей до денег негодяйкой. И зачем мне ребенок от подобной женщины?
- Мы учли твое мнение об этом и все переиграли, - Августа пристально следила за реакцией сына. – Тебе окажет помощь порядочная женщина с благородной кровью, дочь джентльмена. И повода привередничать у тебя не будет. Я на это надеюсь.
- Неужели? – Маннерс отложил перо. – Что за маневр? Кто она?
- Наша экономка, - она не сводила с него глаз. – Я убедила миссис Анвил, что такая услуга хозяину упрочит ее позиции в доме. Элизабет не против, посему решать тебе.
- Миссис Анвил, - вздохнул Джон. – Мне стоило догадаться, мама, куда приведет тебя твой пытливый ум и любовь к авантюрам. И что же наша экономка? Она будет согревать мою постель, забеременеет, выносит дитя, родит и отдаст нам с Лиззи младенца? И все это ради верности нашей семье? Эта вдова, видимо, глупее, чем я предполагал.
- В этом ты заблуждаешься, - парировала мать. – Гвенллиан Анвил сделает все вышесказанное тобой в том случае, если ей позволят растить и воспитывать своего ребенка как няне, не выгонят из дома и позаботятся о ней в будущем. Помнишь, ты восхвалял ее практичность? Доказательство практичности миссис Анвил перед тобой. У нее нет жениха и поклонника, шансы на брак с годами тают. Зачать и родить от покровителя, который позаботится о ней и потомстве, не так почетно, как брак, но явно лучше, чем ничего.
- Господи, мама! – устало застонал Маннерс. – Что ты ей посулила? Золотые горы?
- Нет, Бог с тобой, - запротестовала Августа. – Я сказала, что если не она нам поможет, так другая, и кто знает, какая плата за услугу устроит эту другую? Вдруг это будет должность экономки в придачу к должности няни? Тот отрывок из Библии про Иакова…
- Мама, это шантаж! – перебил ее сын. – Низкий шантаж, и когда уже ты перестанешь цитировать всем вокруг историю Иакова, который не пропускал ни одной юбки?
- Эту историю я цитировала тебе, Элизабет, миссис Анвил и никому более, - прошипела Августа. – И не смей меня перебивать. Я все уладила, дело за тобой. Мне передать Гвенллиан Анвил, что ты уходишь в монастырь, молиться об исцелении жены и укреплять себя постом? Святая Анна родила на пятидесятом году супружества, ты к этому стремишься?
- Я не отвергал твоих планов безоговорочно, - зашептал Джон, оправдываясь. – Но миссис Анвил, мама! Эта женщина, между прочим, не лезет за словом в карман и бывает задиристой. Тебе ее не подчинить.
- А мне и не надо подчинять Гвен Анвил, - возразила мать. – Я хочу внуков, а не клевретов или конфиденток. Супруга тебя благословила на это. И что тебе еще нужно, что ты ожидаешь от брака? Единения души и тела, вечного блаженства, в том числе в раю? В раю, мой дорогой, нет ни жен, ни мужей, так в Евангелие написано. И так говорит викарий.
- Викарий! – фыркнул сын. – Знаешь стишок Александра Поупа на это место о браке из Евангелия? Про Сильвию?
- Нет, - сжала губы Августа. – Что еще за стишок?
- Прочту, но не точно, а близко к тексту, - Маннерс откинулся на спинку стула и с усмешкой продекламировал. - Спросила Сильвия попа: - «Как так? Если церковь освящает брак, почему в раю, по мнению Христа, браков нет?» – «Святая простота!» - засмеялся поп, - «Причина в том, что в раю нет женщин, а потом, и мужчин там тоже не сыскать, так что нечего о браке вспоминать». И ответ был Сильвии суров: - «Слава Богу, нет там и попов».
- Какой бред! – мать постукивала пальцем по столу. – У меня есть для тебя иное четверостишие Поупа, мой милый. «Он тщетно в лоб стучал перстом, забыв названье тома. Но для чего стучаться в дом, когда нет жителей у дома?»
- Хорошо, я болван, - рассмеялся Джон. – Теперь то ты уйдешь?
- Уйду, - Августа приподнялась в кресле. – Но скажи сначала, как быть с миссис Анвил. Ей не оставлять дверь в комнату открытой? Ты отклоняешь ее помощь?
- Нет, я этого не говорил, - сын покачал головой.
- Определись наконец, - мать вновь села. – Так ей ждать тебя ночью?
- Мама, - с укором произнес Маннерс. – К чему это представление?
- Чтобы услышать «да» и передать миссис Анвил, - Августа протянула руку и потрепала сына по волосам. – Сегодня ночью? Или завтра?
- Сегодня, - он с досадой отвернулся и посмотрел в окно.
* * *
12 августа 1793 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
В Кардиганшире есть легенда о том, как враг рода человеческого, дьявол, надумал завладеть душой доброй христианки, старушки Меган Лландунак, и перенес ее корову на другую сторону ущелья, до которой в обход было час пути. Меган, в поисках коровы, добрела до обрыва, увидела свою корову Бог весть где, и стала сокрушаться о том, что через ущелье до сих пор не проложен мост. Тут-то дьявол и явился старой женщине. Он предложил ей за минуту возвести мост, но с условием, что душа того, кто первым пересечет по нему ущелье, попадет в ад. Меган, за которой от дома семенил шелудивый пес, согласилась с этим условием и спустя минуту, как и было обещано, чудесный каменный мост возник прямо из воздуха. Дьявол же уселся на парапет моста с лукавой ухмылкой, поглядывая то на корову, то на старуху. Но миссис Лландунак была не менее хитра. Она вынула из кармана юбки хлебную корку и швырнула ее на мост как можно дальше. Собака это заметила, перебежала мост и схватила корку. Так был посрамлен сатана, получивший вместо души доброй христианки душу шелудивого пса. Меган же осенила себя крестом, прошествовала по мосту и вернулась домой с коровой.
Гвен Анвил
Гвен, кутаясь в шаль, смотрела в окно. Она бы многим пожертвовала, чтобы кто-нибудь, а не она, был сейчас в этой спальне. Но дьявол не предлагал такую сделку, и рядом не было никакой женщины, готовой, как шелудивый пес в легенде, оказать ей услугу и зачать ребенка от Джона Маннерса этой ночью.
Погода испортилась, чайки летели от воды на сушу, да и воронье днем парило не высоко, а близко к земле. Приметы ненастья. Начинался дождь, затяжной ливень, с порывистым ветром и штормом в море. Прескверная погода для того, чтобы отдаться мужчине без любви и брака. Вечером она вымылась в прачечной и посчитала дни регул.
Капли барабанили по жестяному отливу. Он прокрался по коридору тихо и до того, как отворилась дверь, Гвенллиан не слышала его шагов. Когда хозяин замка проник в спальню и задвинул щеколду, Гвен, стоящая спиной к двери, испуганно вздрогнула.
Джон Маннерс
- Это я, - Маннерс держал в руке подсвечник. – Не бойтесь.
- Я не боюсь, - пискнула она, но это прозвучало лживо. Каждый ее нерв был натянут как струна.
- Поговорим? – Джон все еще топтался у двери.
- Не сейчас, вдруг кто-то не спит? – шепот Гвенллиан был едва различит. – Завтра. Вы не передумали?
- А вы? – ответил Маннерс вопросом на вопрос.
- Нет, - Гвен сняла чепец. – Мне лечь?
- Погодите, - Маннерс осмотрелся и сел на кровать. Он был в этой комнате, но до заселения в Кэндлстон. Крошечная и тесная коморка. Постель, сундук, маленький столик, не внушающий доверия стул, кувшин с водой на подоконнике, крюки с вешалками на стене. Даже шкафа нет. – Я должен к вам привыкнуть.
- Привыкнуть? – удивилась Гвенллиан.
- Именно, - на нем не было шейного платка и фрака. Его белоснежную рубашку и бриджи синего цвета Гвен собственноручно гладила утюгом накануне. – Подойдите и сядьте мне на колени.
Печь с утюгами и прачечная с машиной для отжима белья 18-19 века
- На колени? – тупо повторила она, но покорилась, отошла от окна и неловко села ему на колени. Все тело Гвенллиан было напряжено, все мышцы будто окаменели.
- Посидим, помолчим, - Джон обнял ее и легонько похлопал по спине. – Расслабьтесь.
Она не понимала этого мужчину, но не стала возражать. Покойный супруг, Эван Анвил, совокуплялся с ней быстро, в кромешной темноте, задрав сорочку и вдавив в матрац всем своим весом. Это была пытка. Мучительная, но недолгая.
Они сидели в безмолвии и тишине, слышали дыхание друг друга и через какое-то время Гвен успокоилась, расслабилась, как он и велел, обняла его в ответ. Маннерс размеренно дышал ей в грудь, перебирал пальцами ее черные волосы. Минуло, пожалуй, четверть часа, а то и больше, и Гвенллиан поняла, что значит «привыкнуть». Она привыкала к телу и запаху чужого человека, с которым общалась раньше, но не была близка. И впервые за многие годы кого-то обнимала.
- Неплохо, - буркнула Гвен в конце концов, и он тотчас пошевелился, принуждая ее встать.
- Да, неплохо, - Маннерс выпрямился, еще раз огляделся и взял со столика свой подсвечник. – Не будем делать этого нынче ночью. Я приду, когда вы меня пригласите.
- Завтра, - Гвенллиан благодарно улыбнулась. – По дням моим регул нам стоит сделать это завтра.
- Согласен, - Джон нежно потрогал ее лицо. – Вы красивая женщина, миссис Анвил. И коль скоро нам суждено познать близость, пусть это будет приятная близость, а не прискорбная обязанность.
- Пусть так, - она покраснела. – Но мой опыт в этом скуден и прост.
- Такой опыт можно наверстать, если не спешить, - он задул свечу на подсвечнике. – Как-нибудь доковыляю наощупь, чтобы меня никто не видел.
- Доброй ночи, сэр, - усмехнулась Гвенллиан и почувствовала, что тугие узлы в ее животе и груди развязываются.
- Гвен Анвил, - Маннерс тоже усмехнулся. – В этой комнате называй меня либо Джон, либо «ваша светлость». А я буду звать тебя Гвен.
- Как скажете, ваша светлость, - пошутила напоследок экономка.
И он ушел, растворился во тьме коридора, как валлийский призрак давно умершего хозяина этого древнего замка. Гвенллиан же вернулась к окну, но теперь она взирала на заливаемый дождем двор без горечи. Ее мысли, бурные, как шторм в море за дюнами, потекли плавно и степенно, словно штиль в ясный день. И будущее уже не грезилось полным невзгод и опасностей. Она зевнула, прикрыла рот ладонью и ощутила росточек счастья где-то на дне своей окутанной мраком души.
* * *
Два месяца спустя, 22 октября 1793 года
Замок Кэндлстон, Мертир-Мор, Гламорган, Уэльс
Старинные замки, при всей их оригинальности, не очень-то удобны в быту и холодны, как кладбищенские склепы. Во второй половине октября в Уэльсе, при северном ветре, бывают студеные ночи и, если вечером поленишься топить камин, к утру можно так закоченеть, как не замерзнешь и зимой.
Джон проснулся часа в четыре утра и сообразил, что он все еще в спальне Гвен. Было зябко. Видимо, они уснули после бурной страсти. Любовница, однако, успела облачиться в сорочку и накинуть на него одеяло. Маннерс укрыл им Гвенллиан, понюхал ее черные волосы, от которых пахло мылом и какими-то травами, сел в кровати и протер глаза.
Вчера за ужином он, Лиззи и мать обсуждали смерть на гильотине в Париже королевы Марии-Антуанетты. Ей отрубили голову шестнадцатого октября и новость об этом намедни достигла Британии.
Казнь Марии-Антуанетты в Париже 16 октября 1793 года
Джон не удивлялся французским зверствам, в том числе казням женщин. Но Элизабет это событие потрясло сильнее, чем рассказ мужа о смерти принцессы де Ламбаль в сентябре прошлого года. Она возмущалась бездействию английского военного ведомства. Англия и Франция были в состоянии войны с февраля, но никаких значительных успехов, кроме захвата Тулона и французского флота, англичане не достигли. По мнению Лиззи, разгромить армию босяков и санкюлотов, осадить и штурмовать Париж следовало весной или летом, пока революция была слаба. Теперь же, как полагала жена, подходящий момент был упущен. Мать сочла это разумным, но заметила, что Франция чересчур крупная страна для оккупации ее Англией. Джон решил узнать, что по этому поводу думает дворецкий и поинтересовался у Арона Паркера, как надлежит поступить с французским народом и революцией. Тот в ответ безапелляционно заявил, что французы – отпетые мерзавцы, но валлийские, английские и шотландские парни не обязаны гибнуть в Голландии за королеву-австриячку, погрязшую в излишествах и роскоши. Посему усмирение Франции надо поручить Пруссии, Австрии, Испании и России, а Англия может вредить торговле французов на море, где у нее превосходство. Что ж, мистер Паркер был педантом и чудаком, но мыслил здраво.
Гвен пошевелилась и Маннерс, наклонившись, поцеловал ее в плечо, поправил одеяло. Строгая экономка, уважаемая слугами и деревенскими жителями миссис Анвил, была пылкой и щедрой на ласки любовницей. Первые несколько ночей близости она боролась со своей застенчивостью, а затем стала отвечать на его прикосновения и поцелуи. И как отвечать! По этой причине за семьдесят дней их любовной связи Джон сделался домоседом. Он провел на заводе в Сайфартфе всего десять дней, столько же на строительстве Гламорганского канала, а в Лондон не ездил вовсе. Мысли и желания Маннерса в августе, сентябре и октябре сосредоточились на Гвенллиан, этой комнате и гибком женском теле, которое ему удалось изучить как свое собственное. Он с ужасом ждал той минуты, когда она сообщит о зачатии и им нужно будет прекратить ночные утехи, как требовала Элизабет. Мать, по этому поводу, уже приготовила хитроумный план. До того, как беременность Гвен станет заметной, она хотела поведать слугам о деликатном положении хозяйки поместья и ее убытии в Лондон, поближе к столичным докторам. В это грядущее путешествие миссис Маннерс будут сопровождать свекровь, экономка и воспитанница экономки, преданная ей младшая горничная, Мэри Сили. На самом же деле Лиззи и матушка намеревались пожить в Бельвуаре, у герцогини Ратленд, а миссис Анвил и Мэри отправить в Крокстон-парк, поместье дедушки. У покойного лорда Уильяма Маннерса был там комфортный коттедж, скрытый от любопытных глаз в удаленной роще. В этом коттедже Гвен поживет до родов, родит под присмотром надежной повитухи, и оттуда поедет в Лондон с младенцем, где встретится с ним, матерью и Элизабет. Ребенка окрестят в Ратленд-хаусе или приходской церкви как дитя мистера и миссис Маннерс.
Все это казалось простым, но Джон подозревал, что для слуг его связь с Гвенллиан не тайна, как и то, что в спальню жены он по ночам не ходит. К счастью, прислуга Кэндлстона мало общалась с деревенскими, боготворила экономку и сплетни о ней вряд ли бы возникли. Что не отменяло неизбежности разрыва с Гвен, скорого и тягостного.
- Не шуми в коридоре, - сонно пробормотала Гвенллиан, едва он начал одеваться.
- Я что же, неуклюжий медведь? - Джон пощекотал ей ребра и Гвен задергалась, протестуя.
- Ты Гвиберод, а не медведь, что гораздо хуже, - заворчала экономка. - Перестань меня щекотать, безжалостное чудовище.
- Гвиберод? - повторил за ней Джон. - Это что за тварь?
- Коварный виверн-переросток с крыльями, - пояснила валлийка. - Кожа, кости и сердце у Гвиберода каменные, только на брюхе, где пупок, мягкая плоть, и кишки обыкновенные. Сражаясь с ним, воины метят Гвибероду в брюхо. У баронета Харпура в Калк-эбби были громадные каменные позвонки, добытые из глубокого оврага с глиной. Это точно позвонки Гвиберода.
- Обманщица! - улыбнулся Маннерс. – Генри откопал эти позвонки во владениях моего кузена, герцога Ратленда, подарил мне один из них и никакого Гвиберода не упоминал. Он утверждал, что они принадлежат животным размером со слонов, вымершим тысячи лет назад. Потому их кости и окаменели. У нас в Сайфартфе, в угольных шахтах, под землей, находят окаменевшие растения. Харпур говорит, что за сотни лет плодородный грунт увеличивается на дюйм, а эти растения и кости покоятся под десятками футов грунта, глины и породы. Значит, им тысячи лет.
Окаменевшие ископаемые останки ихтиозавра, найденные на территории Ратленд-Уотер в Англии. В 17-18 веке их кости считали костями драконов и исполинов
- Генри Харпур — ученый человек, но Гвиберод не вымер и шкура у него каменная, — заупрямилась Гвен.
- А ты сама то видела этого летуна? - со скепсисом произнес Джон.
- Я не видела, но лет сорок назад на реке Тейфи, у города Эмлин, Гвиберод обитал в руинах замка. Как-то на ярмарке у этих развалин он выполз из руин, взлетел на стропила и дико визжал. Сотни людей стали тому свидетелями, - Гвенллиан схватила любовника за пальцы. - Хватит меня щекотать!
- Я не щекочу, а ищу мягкое место у пупка Гвиберода, как храбрый валлийский рыцарь, - рассмеялся Джон. - Не мешай мне, визгливое крылатое создание.
- Ты дождешься, я завизжу и переполошу весь дом, - пригрозила она ему. Вслед за этим ее ладонь легла на его грудь. - У меня для тебя подарок, Джон Маннерс. Через семь месяцев, если все пройдет гладко, ты будешь отцом. Посему, хоть это и печально, нам пора заканчивать грешить по ночам.
- Это может быть не точно, - вздохнул он. - Задержки регул у женщин — не редкость. Для надежности лучше погрешить до декабря.
- Скажи это жене, - хмыкнула экономка. - Она терпеливая и понимающая супруга, добрая ко мне и к тебе, но терпение женщин имеет предел, а ревность беспредельна.
- Я приеду в Крокстон-парк, - Маннерс не сдавался. – И ты меня не прогонишь, валлийская колдунья.
- Прогоню, ваша светлость, даже не сомневайся, - Гвенллиан убрала пальцы с груди Джона. Иногда, желая подразнить или осадить своего любовника, она называла его «ваша светлость». - Если я тебе не надоела, молись, чтобы родилась девочка. В этом случае будет вторая попытка и несколько недель греха.
Памятник виверну Гвибероду у города Ньюкасл-Эмлин в Уэльсе, 21 век
* * *
Полтора месяца спустя, 21 декабря 1793 года
Крокстон-парк, Лестершир, Англия
Давнее, но не совсем забытое чувство новой жизни в утробе, в отличие от первой беременности, не доставляло Гвен никаких хлопот. С десятого декабря ребенок зашевелился и был в меру подвижен. До этого ее не тошнило, не кружилась голова, не одолевала слабость. Будучи беременной сыном Брином, Гвенллиан часто мучилась от слабости, целыми днями лежала. Теперь же, думала Гвен не без иронии, она носила дитя за Элизабет Маннерс, а та страдала за нее от слабости.
Крокстон-парк, имение герцогов Ратлендов в Лестершире, в пяти милях от их замка Бельвуар, служило местом обитания наследников и младших сыновей рода в течение всего этого века. В нем, в разное время, жили лорд Уильям Маннерс, сын второго герцога и отец Августы Маннерс, а также маркиз Грэнби, лорд Джон Маннерс, прославленный герой войны и генерал, умерший до обретения герцогского титула. Четвертый герцог, лорд Чарльз Маннерс, скончавшийся молодым, был его первенцем. Пятый герцог, пятнадцатилетний Джон Маннерс, в Крокстоне не показывался, а его мать и Бельвуар то не жаловала, не говоря уж о маленьком Крокстон-хаусе. Кроме того, третий герцог Ратленд, тоже Джон Маннерс, годами держал в коттедже Крокстона семью своей любовницы, и с тех пор наведываться в этот уголок герцогских владений для герцогинь было не то, чтобы зазорно, но неудобно.
Крокстон-парк-хаус в 1792 году
Обосновавшись в коттедже и получив от Августы Маннерс разрешение обследовать чердаки и сундуки Крокстона для поиска годных младенцу вещей, Гвен взялась за это сразу по приезду. Выяснять у прислуги, что где лежит, и лазить по чердакам с огромным животом Гвенллиан не желала. В результате, с помощью Мэри Сили, в ее комнату перекочевали охапки качественного детского белья, стопки пеленок, а в добавок к этому три простеньких платья горничных большого размера, чулки, перчатки и накидка. Старую женскую одежду хозяек Крокстон-парка Августа позволила брать и использовать, подгонять и перешивать во что-то более современное, но корчить из себя знатную даму Гвен не помышляла, такие наряды и ткани были ей не по чину.
Помимо одежды, белья и тряпья, на чердаке дома и коттеджа обнаружились связки бумаг. Расходные книги, журналы, газеты, календари скачек, счета, дневники гувернанток и заметки наставников школ, письма и детские рисунки. Личную переписку Маннерсов Гвен не трогала, но кое-какие счета, дневники и заметки прочла, с любопытством вникая в методу воспитания маленьких аристократов. Это увлекательное чтение было для нее познавательным. Она многое поняла о семье Августы, ее отце, лорде-картежнике, и матери, дочери аптекаря, которые никогда не состояли в браке, но родили десяток детей. В итоге Гвенллиан пришла к выводу, что у Августы судьба сложилась не блестяще, а из всех мальчиков и девочек, выросших в Крокстоне, ее любовник, Джон Маннерс, был самым смышленым, уравновешенным и покладистым ребенком. Гвен подробно изучила его школьные работы и наброски, включая рисунки из Франции и Италии. Потом она порылась в комоде, отыскала игрушки раннего детства, привела их в порядок и спрятала в свой сундук.
Коттедж, в котором они с Мэри поселились, стоял на отшибе, и Гвенллиан, дабы не давать герцогским слугам пищу для слухов, вежливо, но настойчиво убедила горничную Крокстона вернуться в замок и заглядывать в коттедж лишь по мере надобности. От стирки, уборки и готовки прислуги Бельвуара гостьи из Уэльса отказались.
Мэри Сили
Природа Крокстона привлекала Гвен своей необычностью и первозданной красотой. Тут были рощи и лесополосы, обширные заброшенные луга, пруды и болотца. Луговые травы, произрастающие на песчаных почвах и глинах, не отличались густотой и высотой, да и зима какие-то из них усыпила до весны, а какие-то превратила в сухостой. На прогулках Гвенллиан попадались хохлатка, овсяница, вереск, чистотел, щавель, а в заболоченных низинах тростник и полевой камыш. Из кустарников и деревьев преобладали боярышник, дубы и ясени. Что касается лишайников, они просто захватили этот край. В декабре люди и звери забредали к коттеджу изредка, поэтому птицы гнездились в Крокстоне в изобилии. Из тех, что не улетели южнее, встречались бекасы, ржанки, дятлы, кряквы, пастушки, чижи и черноголовки. Наблюдать за ними и подкармливать эту шумную братию было сплошным удовольствием.
Где-то рядом, по словам егеря из Бельвуара, располагались угодья Ратлендов для охоты на лис, но Гвен не слышала выстрелов и не видела охотников или лисиц. По всем меркам Крокстон считался несусветной глушью, что было на руку женщине, собирающейся родить без мужа, при пикантных обстоятельствах.
Кряква
Бекас
Мэри старалась угодить своей покровительнице, суетилась и топила камины, как одержимая. Она не была болтушкой, что особенно нравилось Гвенллиан в этой тихой, некрасивой девочке. По вечерам Гвен читала ей книги, что-нибудь познавательное или связанное с домашним хозяйством. Они обсуждали достоинства блюд и напитков, тонкости их хранения, пробовали в деле новые кулинарные рецепты. «Плохо, что здесь нет вашей арфы», сетовала Мэри, и тогда Гвенллиан пела без музыки эпические валлийские баллады, оды и песни о любви. Так они и жили до двадцать первого декабря 1793 года.
Берлина Маннерсов подкатила к коттеджу в одиннадцатом часу утра. Гигант Питер Льюис, узрев на крыльце высокую фигуру миссис Анвил, приветливо помахал ей рукой. Джон, без парика, в элегантном синем пальто, бриджах и модных сапогах, покинул карету самостоятельно и помог выйти матери. Августа Маннерс, одетая не по погоде легко, поправила на шее пестрый шарф, поздоровалась с Гвен и впорхнула в дом. Путешественники ночевали у герцогини в Бельвуаре и сообщили о посещении Крокстон-хауса запиской. На задней полке для багажа Гвенллиан приметила нечто упакованное в скатерть, по форме напоминающее арфу. Была ли это арфа из Кэндлстона или инструмент из замка Ратлендов, оставалось только догадываться.
В прихожей Мэри Сили приняла у визитеров верхнюю одежду, а Гвен на крыльце растолковала Льюису, как проехать к каретному сараю. Через пять минут Маннерсы расположились в креслах в гостиной, а миссис Анвил и ее подопечная, не привыкшие сидеть в обществе хозяев, стояли у камина, испытывая определенную неловкость.
- Гвен, ради Бога сядь, - велела Августа. - А ты, Мэри, позаботься о чае.
Горничная поспешно удалилась в кухню. Гвенллиан, чувствуя себя не в своей тарелке, подчинилась, села на краешек стула и скрестила руки на коленях. - Благодарю, миледи.
- Дорогая, ты в этом доме не экономка и не служанка, отбрось свою стеснительность и чрезмерную почтительность, - произнесла пожилая дама. - Расскажи, как твое здоровье, чем ты занимаешься в нашей родной глухомани. Я в юности ненавидела Крокстон-парк, его пейзажи нагоняли на меня тоску.
- Мы не тоскуем, а отдыхаем, - улыбнулась Гвен. - Не болеем, не хандрим, ребенок с неделю уже толкается и сучит ножками.
- Это безболезненно? - поинтересовался Джон.
- Да, - ответила экономка. - Иногда замираешь, когда это внезапно, но боли нет.
- Ее светлость узнала, что ты бесподобно играешь на арфе, и приказала привезти тебе один из инструментов Бельвуара, - Августа поглаживала свою меховую муфту. - Элизабет осталась в замке, сегодня ее слабость сильнее, чем всегда. Доктор герцогини намерен дать ей ценные советы. Ты успела обследовать наши чердаки? Мы пробудем в Бельвуаре до середины января и мне хотелось бы понять, в чем ты и ребенок будете нуждаться.
- Поблагодарите герцогиню от моего имени, - поморщилась Гвенллиан. - Я напишу список необходимого для младенца. И перешью для себя несколько платьев горничных с чердака.
- Мама, не вызвать ли нам сюда портниху? - предложил Маннерс.
- Мне не требуется новая одежда, сэр, - смутилась экономка.
- Не думаю, что портниху стоит посвящать в семейные тайны, - промолвила Августа. - Моя камеристка снимет с Гвен мерки, отошлет их портнихе, а та поработает иголкой у себя в мастерской. Не волнуйся, дорогая, каждый предмет гардероба, фасон и ткань, ты утвердишь сама. Никаких вычуров я не допущу, наша помощь не поставит тебя под удар домыслов и сплетен.
- Спасибо, миледи, - Гвен решила, что препираться с ними глупо, но никакой дорогой одежды, выделяющей ее из слуг Кэндлстона, она носить не собиралась.
Августа, дабы до подачи чая не возникло тягостных пауз, начала излагать лондонские новости, то и дело спрашивая у экономки ее мнение об этих новостях. Это было настолько странно для Гвенллиан, что она лепетала какую-то несуразицу и кляла себя за оплошности. Джон, между тем, посматривал на любовницу, но лицо Маннерса было непроницаемым и Гвен еще больше терялась. «Небось, раскаивается в том, что связался со мной», с горечью думала экономка. «Куда мне до его начитанной жены».
Возвращение Мэри Сили с кухни прекратило мучения Гвенллиан. Она ринулась к подносу как к спасательной шлюпке при кораблекрушении и Августа невольно улыбнулась тому, с каким облегчением Гвен занялась устройством чаепития.
1 2