1 2
Кейт Уолкер:
Приветствую! Поздравляю с регистрацией на форуме и с первой темой!
Хорошо написано, легко и образно. Фэнтези - редкий гость здесь, на Леди. Вспоминается сейчас разве что "Тайна поместья Эль Фарион" автора natallisha. У нас есть автор, который пишет в жанре научной фантастики - Наталья Жарова. Но это всё-таки совсем разные вещи. Я как-то пыталась писать фанфик о Гарри Поттере Джоан Роулинг, там есть, кстати, новые герои. Но для меня это исключение из правил, ведь больше я ничего фантастического не писала. Мне ближе всё-таки другие жанры. Но я искренне восхищаюсь теми, кто пишет в жанре фэнтези. На мой взгляд, он очень сложный, ведь здесь важны не только герои и сюжет. В первую очередь, нужно придумать свой собственный неповторимый мир, где будет происходить действие. P.S. Иллюстрации и в самом деле не помешают, будем ждать.
K-S Northwood:
» Глава 8
Дверь в его малую гостиную закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая последние отголоски праздника. Комната была невелика, полупуста, в ней пахло воском, кожей и дымом добротного дерева, горящего в камине. Низкие, массивные своды потолка давили ощутимым, хоть и иллюзорным, весом. Стены из грубого серого камня, несмотря на толстые гобелены с выцветшими сценами охоты и шкуры диких зверей на полу, источали глухую, вековую стужу. Огромный камин, целая пещера в стене, пожирал ароматные сосновые поленья, но его жар бился в холодную каменную плоть комнаты как в глухую стену, одерживая лишь локальные, временные победы.Мебель здесь не стремилась к изяществу, а утверждала свою незыблемость: дубовый стол, потемневший от времени и воска, тяжелые кресла с высокими спинками, обитые потрескавшейся, но очевидно дорогой кожей. На столе стояли простой глиняный кувшин с водой и оловянный кубок — ничего лишнего, ничего, что говорило бы о привычках или вкусах временного обитателя. Даже свет был чужим и функциональным: массивные железные светильники с жирными свечами, чьё пламя отбрасывало гигантские, пляшущие тени на своды, а не мягкое сияние домашних лампад. Пламя отбрасывало живые тени на стены, местами обитые тёмным дубом, и на несколько потертых, но дорогих кожаных кресел.
Арне прошёл к камину, скинул расшитый камзол и остался в простой тёмной рубашке. Движения его были теми же — экономичными, точными, — но их природа изменилась. Не было больше той раскованной лёгкости, что двигала им в танце. Теперь каждое действие было сдержанным и четко выверенным. Катриона уже успела заметить, что он в совершенстве владеет своим телом.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, не оборачиваясь, голосом, в котором почти не было прежней напевности. Он был ровным, низким, лишённым богатых интонаций.
Катриона медленно опустилась в кресло у огня, чувствуя, как тепло камина бьёт в лицо, но внутри остаётся холодная, настороженная пустота. Она наблюдала за ним. Он не смотрел на неё, разглядывая пламя, и в профиле его не было и тени той душевности и легкости, которые он разрешил себе там, на пиру. Линии лица заострились, став похожими на резьбу на древнем клинке. Это был тот же человек, но будто сдвинутый с привычной оси — не чтобы показать ложность прежнего, а чтобы явить иную сущностную грань.
Арне наконец повернулся, опёрся о каминную полку, свет огня позади него создавал нимб вокруг фигуры, оставляя лицо в полутьме. Только глаза ловили отсветы — их зелень исчезла, уступив приглушенному мерцанию полированного камня.
— Театр окончен, — начал он, и это не было вступлением. Это была констатация. — Теперь нам нужно обсудить факты. Вы здесь по воле традиции. Я здесь — по воле долга. Оба эти понятия предполагают определённые... действия сегодняшней ночью.
Катриона молчала, поэтому он вкрадчиво произнес:
— Только не говорите мне, что для вас нормально быть отданной в пользование, простите уж за грубость, чужому мужчине, в обход брачной церемонии и вообще каким бы то ни было приличиям.
Катриону поразила та непоколебимость, с которой он говорил о приличиях, принятых, как видно, в его стране, и та уверенность, что то, что ему предлагают здесь – губительно для нее, а что еще важнее – ее и его гордости. Она сдержанно улыбнулась грозному мужчине напротив:
— Простите меня, герцог, но я отвечу вам так: я не ставлю под сомнения традиции моей родины, я следую им всю свою жизнь. Меня растили с мыслью, что традиции – это верно, важно и ценно. Понимаете?
Он молча кивнул, а она продолжила:
— Я здесь в первую очередь – ваш переводчик. Вы знаете несколько языков, но не наш, я права?
— Четыре языка, кроме родного, если быть точным, - охотно ответил он не ослабляя внимания. Катриона снова заговорила:
— Я также здесь – ваш проводник в нашей культуре, обычаях, предрассудках, суевериях. Поверьте мне, народ здесь доверчивый. Дикий, как говорят ваши спутники. Также я проводник по этой местности – по замку, городу, окрестностям. Я хорошо знаю местных жителей, в том числе вельмож и чиновников, и могу рассказать вам, чего можно от них ожидать. Я - ваша собеседница за ужином после трудного дня, я – ваш маленький оркестр, если захотите, я – литературный критик, я могу почитать вам вслух вечером, а также…
— Согреть мою постель, — перебил он ее, глядя ей прямо в глаза. Катриона снова отметила его стремительность и нетерпеливость, как у норовистого жеребца, но все же он хорошо владел собой: голос его оставался ровным, а взгляд твердым.
— Да, - просто ответила она и замолчала, будто тут больше нечего было обсуждать. Арне проговорил, снова сверля ее своим зеленым взглядом:
— У вас много…талантов, мейри. Мой советник, граф Рао, говорил мне, что выбор девушки – ярре – зависит от степени уважения вашего народа к чужаку, пришедшему к власти на вашей территории. Чем глубже уважение – тем выше по статусу и краше ярре. Глядя на вас я понимаю, что по какой-то причине я заслужил глубочайшее уважение Совета двенадцати.
Катриона была смущена его пристальным взглядом и ловко завуалированным комплиментом ей. Чтобы не смотреть на Аннели девушка принялась разглаживать несуществующие складки на подоле платья.
— Вас уважают за ваш талант полководца, за высокие представления о чести и за вашу человечность.
— Лестно, - лишенным эмоций голосом обронил Арне и сел напротив. Катриона, заметив его интонацию, улыбнулась своим мыслям.
— В своем неприятии нашей традиции, по которой меня предложили вам в качестве ярре, вы правы в одном – моя девичья скромность, несомненно, пострадает, так как вы – первый мужчина, кроме родственников, с которым я общаюсь так близко и так откровенно. Но я это переживу, так как наша традиция говорит – я нужна вам.
Арне долго в задумчивости смотрел в сторону, а она смотрела на его четкий профиль, подсвеченный пламенем камина. Она признала, наконец, что она в опасности – благородный и красивый мужчина напротив был для нее угрозой. Катриона не успела отвести от него взгляд, когда герцог повернулся к ней и с легкой улыбкой признал:
— Пожалуй, так оно и есть – вы нужны мне. Но для чего вам нужен я? Что хочет знать Совет, подкладывая вас в мою постель?
Катриона не дрогнула, кажется, она уже начала привыкать к его прямолинейности.
— Мне это не известно,- честно сказала она.
Он долго вглядывался в ее глаза, но, видимо, не найдя в них и тени лукавства, сдался.
— Это я, пожалуй, выясню без вашего участия. Что ж, сейчас не время и не место для упражнений в искусстве дипломатии. Будем говорить прямо.
Голос его был тихим, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. Никаких намёков, никаких двусмысленностей. Катриона сжала руки на коленях, но не опустила глаз. Её собственный голос прозвучал неожиданно чётко в тишине:
— Я понимаю, что от меня ожидают.
Он кивнул, коротко, без одобрения или порицания — просто как подтверждение понимания.
— Ожидания окружающих — наименее важный фактор в этом уравнении, — сказал он. — Гораздо важнее — что будет после. Традиция видит в вас временное утешение. Долг видит в вас инструмент. Я же предлагаю взглянуть иначе.
Он оттолкнулся от камина и сделал несколько шагов по комнате, не в нервной проходке, а как полководец, обдумывающий диспозицию на карте.
— Вы — моя проводница в культуру, которую я обязан понять, чтобы управлять. Вы — потенциальная союзница, чья лояльность может быть бесценной. И вы — женщина, чьё добровольное расположение в будущем могло бы значить больше, чем вымученное подчинение сейчас, — он остановился и посмотрел на неё прямо.
— Насилие над вами, даже облачённое в ритуал, уничтожит все эти возможности. Оно сделает из вас испуганного заложника, из меня — тюремщика, а из нашего союза — фарс. Я не собираюсь так бездарно транжирить ресурсы.
Катриона слушала, и её ум, отточенный годами жизни в суровом краю, где ценность человека измерялась его полезностью, быстро анализировал. Страх отступал, уступая место холодному, почти отстранённому расчёту. Он говорил не как соблазнитель и не как тиран. Он говорил как управляющий, оценивающий активы. И в этой беспристрастной прагматичности была пугающая, но кристальная честность.
— Что же вы предлагаете? — спросила она, и её голос звучал так же ровно, как его.
— Сговор, — ответил он без колебаний. — Мы создадим видимость исполнения традиции. Для слуг, для двора, для истории. Вы останетесь в Асадалуре под моей защитой, получите статус и влияние, но ваша личная неприкосновенность будет нерушима. На публике мы будем играть роли, которые от нас ждут. Наедине... — он слегка развёл руками, — здесь мы будем вести переговоры. Вы будете моим проводником. Моей советницей по вопросам вашего народа. А со временем, если между нами родится нечто большее, оно будет основано на выборе, а не на принуждении.
Катриона в страхе воскликнула:
— Вы не можете говорить всерьез! Вы...должны следовать традиции!
— Мой долг — побеждать в битвах и управлять завоеванным. Не насиловать девушек, которых подсовывают мне в качестве трофея. Есть вещи, которые не входят в долг солдата.
Его голос прозвучал устало, но Катриона не сдавалась:
— Так вот как все таки вы меня видите? Трофеем? Вещью?
— А как вы себя видите? Добровольной жертвой? Готовы лечь под меня, потому что так велел папа?
Ее бьет его прямотой, как обухом. Катриона поднялась с кресла и дрожащим от сдерживаемого гнева голосом проговорила:
— Вы не можете так со мной говорить!
— Могу, – спокойно возражает Арне и тоже встает. Теперь они стоят лицом друг к другу в узком пространстве между двух кресел. – Потому что через час мы будем в одной постели, если не найдем другого выхода. И мне не все равно, что вы будете при этом чувствовать. А вам?
Он подходит вплотную, но не пытается ее запугать. Он пытается до нее достучаться. Он говорит тише, почти шепотом:
— Я смотрю на вас и вижу умную, гордую женщину, которую загнали в угол. Я не хочу быть тем, кто этот угол для вас запечатает. Я предлагаю вам... коалицию.
Катриона глянула на него с вызовом, все еще задетая его словами о трофеях:
— Коалицию? Против кого? Против моего отца? Совета?
— Против абсурда. Против этой дурацкой традиции, которая превращает нас в животных. Мы можем их обмануть. Всех.
Он смотрел на неё, ожидая. В его позе не было ни мольбы, ни требования. Было предложение делового партнёрства. Он признавал её ценность — не как тела, а как личности, как источника знаний и потенциального союзника.
Катриона горько рассмеялась:
— Обмануть? Как? Они будут ждать доказательств. Утром за мной придет нянюшка... будут смотреть на простыни...
Арне настаивал на своем, своей уверенностью стараясь сломить ее сопротивление:
— Значит, нам нужно сыграть спектакль. И сыграть его гениально. Мы не будем лгать о том, чего не знаем. Мы узнаем друг друга. Достаточно, чтобы обман стал правдой для посторонних.
Он отступает, давая ей пространство, и указывает жестом на два кресла у камина.
— Присядьте. Позвольте мне изложить свой стратегический план. Вы — эксперт по местным обычаям. Скажите, где слабые места в их наблюдении.
Он говорит с ней не как с женщиной, а как с союзником. Это подкупало больше, чем любая лесть.
— Слуги... они заметят, если между нами не будет... легкости. Если я буду выглядеть слишком напуганной или вы — слишком равнодушным.
Арне кивает:
— Значит, нам нужно создать иллюзию близости. На людях. Легкие прикосновения. Взгляды. Шутки, которые понятны только нам двоим. Мы должны стать актерами, играющими пару.
Катриона посмотрела на него с новым, жгучим любопытством:
— А за кулисами? Ночью?
— За кулисами — перемирие. И обучение. Мы будем говорить. Узнавать привычки друг друга. Мелочи, из которых складывается правда. Давайте заключим сделку, мейри Катриона, – Арне протянул ей руку ладонью вверх. – Я даю вам защиту и обещание, что не трону вас против вашей воли. А вы даете мне свои знания и помощь в этой игре. Мы становимся... партнерами по преступлению.
Катриона смотрит на его руку, потом в его глаза — ясные, зеленые и полные решимости. Она видит не похоть, а уважение. Она кладет свою холодную ладонь в его.
— На каких условиях, мой лорд?
Пальцы Арне мягко смыкаются вокруг ее руки:
— На условиях полной честности — между нами. И безупречной лжи — для всех остальных.
Слабая улыбка тронула ее губы:
— Звучит... как самый честный обман, на который я когда-либо соглашалась.
Большой палец Арне непроизвольно провел по костяшкам ее пальцев в бессознательной ласке:
— Тогда начинаем нашу первую репетицию. Расскажите мне о себе, Катриона. Что пугает вас больше всего в этой ситуации? Кроме очевидного.
Прежде чем ответить, Катриона неловко высвободила руку из его хвата, слишком взбудораженная его прикосновением. Она снова уселась в кресло, прямая и напряженная, Арне тоже сел, упершись локтями в колени, сокращая таким образом расстояние между ними.
— А если меня сочтут... несостоявшейся? — спросила она, уже мысля категориями этой новой, странной игры.
— Никто не посмеет, — его ответ прозвучал как аксиома. — Ваш статус будет зависеть от моего к вам отношения. А я буду относиться к вам с предельным уважением — на людях в том числе. Этого хватит, чтобы заткнуть любые рты. Сомневающихся ждёт беседа со мной. И я не склонен к долгим дискуссиям на эту тему. Что-то еще?
Катриона неуверенно помедлила – она ожидала обсуждения тактики, а не чувств. Вопрос касался слишком личного. Она долго молчала, Арне неподвижно ждал. Катриона понимала, что заслужить доверие этого человека можно только прямотой. Никакого лукавства. Собравшись с духом, она все же ответила:
— Я боюсь, что стану вам противна. Что мой страх, моя неопытность... вызовут у вас отвращение. И тогда ваша защита сменится брезгливостью, и я останусь совсем одна. Врагом для своих и обузой для вас.
Это была голая, детская правда, вырвавшаяся наружу. Она сказала это и тут же пожалела, представив, как он усмехнется. Но он не засмеялся. Он внимательно смотрел на нее, потом заговорил, его голос потерял всю вкрадчивость, став простым и усталым:
— Я командовал людьми, которые неделями не мылись, тонули в грязи и крови, кричали от ужаса и боли. Я видел, как мужчины плачут, как их рвет от страха перед битвой. Человеческая слабость не вызывает у меня отвращения, Катриона. Она вызывает... усталость. А ваш страх... он чистый. Он не от подлости, а от беспомощности. С ним можно справиться.
Он говорил не как соблазнитель, а как хирург, констатирующий факт. И в этой странной профессиональной отстраненности было больше уважения, чем в тысяче комплиментов.
Глубоко вздохнув, она спросила:
— А вас? Что пугает вас в этой... коалиции?
Арне на секунду застыл, будто вопрос застал его врасплох. Он отхлебнул вина, покупая время.
— То, что я могу не рассчитать силу. Что в пылу этой игры я... забудусь и причиню боль. Не физическую. А ту, что похуже. Нечаянным словом. Неверным взглядом. Я не дипломат, как Рао. Я привык ломать сопротивление, а не обходить его.
Катриона неожиданно для себя самой предложила:
— А если... я скажу вам, когда вы будете не правы? Как партнер.
Он поднял на нее взгляд, в его глазах мелькнуло удивление, а затем – редкое, почти незаметное облегчение.
— Вы бы решились? Указывать Первому рыцарю на его ошибки? Это опасно.
— Вы только что предложили мне участвовать в государственной измене и обмане всего двора. После этого критика ваших манер кажется мне не такой уж рискованной авантюрой, мейр Аннели.
Уголки его губ дрогнули. Он пытался скрыть улыбку, но не смог. Это была не та ямочка-искушение, с которой он флиртовал в зале, а настоящая, мягкая улыбка.
— Что ж, тогда я принимаю ваши условия. И в ответ требую того же. Если мои действия или слова причинят вам дискомфорт – вы скажете. Сразу. Без упреков и истерик. Мы решим это как тактическую задачу.
Катриона кивнула, чувствуя, как лед внутри нее начинает таять.
— Согласна. Тогда... мой первый отчет как партнера. Фраза «без упреков и истерик» звучит уничижительно. Она предполагает, что я склонна к истерикам. Я – нет.
Арне замер, затем медленно кивнул, как ученик, принявший указание.
— Приму к сведению. Хм...и что же подкупило гордую дочь Асадалура в завоевателе?
Катриона подхватила игру снова:
— Ну... вы впечатлили меня своей эрудицией. На пиру вы цитировали Марка де Лавьера.. Это неожиданно для воина.
Арне откинулся на спинку кресла, в его глазах опять вспыхнул огонек:
— А! Вы заметили. Отлично. А я... был очарован не вашей красотой, а тем, что вы предпочитаете уединение и интеллектуальный труд. Итак, наша легенда – взаимное уважение интеллектов. Это куда прочнее, чем история о внезапной страсти...А теперь – практика. Расскажите мне три вещи, которые я должен о вас знать, чтобы наш обман был убедительным. Что вы любите. Что ненавидите. Чего боитесь. Я начну. Я ненавижу, когда мне лгут из трусости. Люблю запах дождя в хвойном лесу. И боюсь... стать таким же циником, как мой друг Рао. Ваша очередь.
K-S Northwood:
» Ответ
Кейт Уолкер писал(а):
Приветствую! Поздравляю с регистрацией на форуме и с первой темой!
Хорошо написано, легко и образно. Фэнтези - редкий гость здесь, на Леди. Вспоминается сейчас разве что "Тайна поместья Эль Фарион" автора natallisha. У нас есть автор, который пишет в жанре научной фантастики - Наталья Жарова. Но это всё-таки совсем разные вещи. Я как-то пыталась писать фанфик о Гарри Поттере Джоан Роулинг, там есть, кстати, новые герои. Но для меня это исключение из правил, ведь больше я ничего фантастического не писала. Мне ближе всё-таки другие жанры. Но я искренне восхищаюсь теми, кто пишет в жанре фэнтези. На мой взгляд, он очень сложный, ведь здесь важны не только герои и сюжет. В первую очередь, нужно придумать свой собственный неповторимый мир, где будет происходить действие. P.S. Иллюстрации и в самом деле не помешают, будем ждать.
Хорошо написано, легко и образно. Фэнтези - редкий гость здесь, на Леди. Вспоминается сейчас разве что "Тайна поместья Эль Фарион" автора natallisha. У нас есть автор, который пишет в жанре научной фантастики - Наталья Жарова. Но это всё-таки совсем разные вещи. Я как-то пыталась писать фанфик о Гарри Поттере Джоан Роулинг, там есть, кстати, новые герои. Но для меня это исключение из правил, ведь больше я ничего фантастического не писала. Мне ближе всё-таки другие жанры. Но я искренне восхищаюсь теми, кто пишет в жанре фэнтези. На мой взгляд, он очень сложный, ведь здесь важны не только герои и сюжет. В первую очередь, нужно придумать свой собственный неповторимый мир, где будет происходить действие. P.S. Иллюстрации и в самом деле не помешают, будем ждать.
Спасибо за обратную связь! Наверное, все же у меня не то фэнтези в привычной нам форме, без драконов, волшебства и прочего ) Но это все же целый выдуманный мир, от того труднее некоторые вещи, например, разные культурные отсылки - они вообще невозможны, а порой так нужны! Ну а раз уж мы на Леди, то на первом плане все же самое важное - любовь )
K-S Northwood:
натаниэлла писал(а):
Мне нравится! 
Читаю. Скоро напишу о впечатлениях.
Иллюстрации - огонь!
Читаю. Скоро напишу о впечатлениях.
Иллюстрации - огонь!
Спасибо, так радостно читать все сообщения ) Нейронка - очень крутая штука, с первого раза точно попала в моих персонажей. Читайте, мне очень это нравится )
K-S Northwood:
» Глава 9
Они проговорили несколько часов кряду. Но долгая беседа смолкла, упёршись в практический, неизбежный вопрос. Арне откинулся в кресле, пальцы сомкнулись в замок. Его взгляд стал ещё более собранным, если это было возможно.— ...Начнём с самого очевидного, — проговорил Арне, и его взгляд стал изучающим, оценивающим. Он медленно обвёл глазами её лицо, замершее в ожидании, и задал вопрос с прямотой, лишённой всякой игривости:
— Вы понимаете, что предстоит делать? Не в ритуальном, а в физическом смысле. Что от вас будет требоваться?
Катриона почувствовала, как кровь бросается в лицо. Она кивнула, но затем, встретив его непоколебимый, требующий честности взгляд, покачала головой.
— Я… видела, как это бывает. В конюшнях. На пастбищах, — выговорила она тихо, глядя куда-то мимо его плеча. Её голос звучал смущённо, но без стыда — это был просто факт её жизни. — Я знаю механику. Но я понимаю, что у людей… всё иначе. Не может быть так же грубо и… быстро.
Арне слушал, не перебивая, и его лицо не выразило ни удивления, ни насмешки. Он лишь слегка кивнул, как если бы получил важную разведывательную информацию.
— Да, иначе, — подтвердил он. Он поднялся с кресла и сделал несколько медленных шагов, не к ней, а к камину, словно собираясь с мыслями, как объяснить сложный манёвр новобранцу. — Механика — лишь каркас. Всё остальное — это намерение, заключённое в прикосновении.
Он остановился у её кресла, но не нависая над ней. Его рука легла на резную дубовую спинку.
— Есть разница между прикосновением хозяина к вещи и прикосновением мужчины к женщине, — начал он, и его пальцы медленно провели по шероховатой поверхности дерева, не как по предмету, а как по чему-то, чью форму нужно ощутить и запомнить. — Первое — прямое, целевое. Взять, переместить, использовать. Второе… — его рука замерла, а затем кончики пальцев снова начали движение, теперь уже плавное, почти ласкающее дерево, — …ищет отклика. Оно задерживается. Запоминает форму. Оно говорит не «я беру», а «я познаю».
Он посмотрел на неё, и в его зелёных глазах не было ни страсти, ни смущения — только ясная, сосредоточенная серьёзность учителя.
— Если мне когда-либо придётся поправить прядь твоих волос, мой палец должен скользнуть по ней до самого конца, ощущая её вес и текстуру. Если я обниму тебя за талию — а рано или поздно, для видимости, это случится — моя ладонь ляжет не как захват, а так, чтобы чувствовать под ней движение каждого твоего вдоха, каждый поворот корпуса. Это не страсть, Катриона. Это — внимание. Максимально возможная фокусировка на другом человеке. Согласна?
Она застыла, слушая. Его слова не были похожи на пошлые намёки или романтические бредни. Они были… техническими. Как инструкция к сложному, но тонкому инструменту. И в этой техничности было что-то неожиданно успокаивающее. Это была не стихия, которой нужно бояться, а навык, который можно понять.
— Внимание, — повторила она, пробуя это слово. — А… а если отклика нет? Если женщина… не отвечает?
— Тогда прикосновение остаётся просто прикосновением, — ответил он просто. — Вежливым, необходимым, но пустым. Как рукопожатие с незнакомцем. В нём нет ошибки, есть лишь… отсутствие диалога. Наша задача сейчас — научиться этим прикосновениям-вопросам. Чтобы, когда придёт время их изображать, они выглядели правдоподобно. Чтобы моя рука на твоей талии не заставляла тебя замирать как испуганную лань, а твоё прикосновение ко мне не было похоже на осмотр коня на продажу. Мы учимся языку, на котором нам предстоит лгать всем остальным.
— Вы говорите об отклике. Как я должна... откликаться? Если я не знаю, как это делается. Мои реакции могут быть... неправильными. Слишком робкими или, наоборот, наигранными.
— Самая частая ошибка — думать, будто «правильно» — это страстно. Это не так. «Правильно» — это естественно. Для начала достаточно двух вещей: не отстраняться и... копировать. Если я коснусь твоей руки, замедли дыхание. Если посмотрю в глаза — задержись в этом взгляде на секунду дольше, чем позволила бы вежливость. Это уже создаст иллюзию глубины. А позже... мы добавим детали.
Катриона надолго замолчала, испытывая неловкость и неуверенность. Арне не прерывал ее раздумий. После долгой неподвижности девушка медленно выдохнула:
— Есть кое-что..., – она замолчала, не сумев заставить себя сказать. Арне и так все понял.
— Существует традиция, — начал он сам без предисловий, голосом, лишённым всякой личной окраски. — Которая предписывает вам, как хозяйке и представительнице дома Асада, совершить ритуал омовения для гостя, воина и наместника короны. То есть для меня. Её нельзя игнорировать. Слишком много глаз.
Катриона молча кивнула. Она знала об этом. Знала и боялась этого момента больше, чем всего остального. Это был акт предельного подчинения, смирения, почти служения. И он был неизбежен.
— Однако, — продолжал Арне, и в его тоне появился знакомый оттенок стратега, перекраивающего правила, — любой ритуал — это рамка. Содержание мы можем наполнить своим смыслом. Я не намерен быть просто мраморной статуей, которую вы должны обтереть. Это бесполезная трата времени для нас обоих. Я предлагаю использовать этот обряд для нашей цели. Для… ознакомления.
Он выбрал слово тщательно, сухо, как термин из военного устава.
— Вы будете выполнять предписанные действия. Но вместо молчаливого унижения — задавайте вопросы. Считайте это… полевой разведкой. Изучением территории, на которой вам предстоит действовать.
Катриона встала, вдохновленная его прагматизмом:
— Купальня рядом, — сказал она, – я покажу дорогу.
Арне молча взял подсвечник и вышел в тёмный коридор. Катриона, сжав холодные пальцы, последовала за ним.
Следующая дверь открылась в иную реальность. После грубого камня коридоров и строгой простоты его гостиной, купальня обволакивала их плотным, почти осязаемым покровом тепла и полумрака.
Каменные стены и пол, массивные и гладкие, были не холодными, а живыми — они долго вбирали в себя жар от печи, скрытой где-то в толще кладки, и теперь мягко излучали его, наполняя пространство ровным, глубинным теплом. Воздух был густым, как бульон, насыщенным парами и ароматами: преобладал чистый, смолистый запах кедрового масла, смешанный с горьковатой свежестью травяного мыла и первобытным дыханием влажного камня. Этот запах был одновременно простым и сложным, земным и церемониальным.
В центре комнаты, утопленная в пол, находилась большая каменная купель, больше похожая на небольшой бассейн или высеченную в скале природную ванну. Её края были сглажены временем и прикосновениями тысяч рук. Над водой клубился густой, молочный пар, который растворял резкие очертания предметов, делал свет плавящимся, а звуки — приглушёнными. Казалось, сама комната дышала.
Свет здесь подчинялся иным законам. Масляные лампы в железных бра на стенах давали неяркое, медовое сияние. Главными же светильниками были десятки толстых восковых свечей, установленных в нишах по периметру купели и в специальных медных плошках, плавающих на самой воде. Их пламя трепетало от малейшего движения воздуха, а их отражения в чёрной, почти непрозрачной от трав воде дрожали и множились, отбрасывая на стены и потолок живые, танцующие тени. Этот танец света и тьмы создавал ощущение движения, хотя в комнате царила истинная, почти священная тишина, нарушаемая лишь тихим, гипнотическим плеском воды, когда кто-то в неё погружался.
Это было пространство вне времени, вне суровых законов северной крепости. Здесь не было места показной роскоши, но была глубокая, почти языческая интимность. Пар служил одновременно и завесой, и проводником. Он скрывал смущение, но делал каждое приближение, каждый звук необычайно важным.
Арне, войдя, сделал паузу, давая ей освоиться. Его силуэт в дверном проёме на мгновение задержался, будто он и сам переключался в иной режим.
— Считайте это нейтральной территорией, — сказал он, его голос в густом воздухе звучал приглушённо, но оттого ещё более весомо. — Здесь действуют только правила нашего договора. И законы физики. По обычаям вашего дома, если женщина принимает воина... она помогает ему омыться. Смыть не только грязь. Прах битв. Дурные мысли. Это акт доверия. И, как вы верно заметили, удобный предлог для нашего... обучения.
Катриона наконец сделала шаг вперед, заставляя себя дышать глубже. Ее голос прозвучал слишком громко в этой тишине:
— Я видела, как купают жеребцов после тяжелой скачки. Там тоже есть своя процедура. Осторожность, четкие движения, разговор ровным голосом, чтобы не спугнуть.
Губы его дрогнули. Он не засмеялся, но в уголках глаз залегли мягкие морщинки.
— Сравнение, надо признать, отрезвляет. Надеюсь, я все же несколько сложнее жеребца. Но спасибо. Конкретика полезна.
— Возможно. Но базовые механизмы, полагаю, общие. Впрочем, я здесь не как конюх, а как стратег. И стратегу нужна информация. Если мы хотим, чтобы все поверили в нашу близость, мне нужно знать детали. Не поэтические метафоры, а... факты. Как это происходит у людей? Я видела только животных.
Арне на глазах становится серьезнее, садится на скамью у купели и начинает снимать сапоги.
— Факты... Хорошо. У людей, в отличие от животных, почти всегда есть речь. И согласие. Без него все остальное — насилие. С него все начинается. У людей есть неудобство, стыд и преодоление того и другого. И больше — нежности. Даже когда страсть остра.
— А боль? У кобылы видно, что ей больно. У людей тоже?
Очевидно, что Арне этот разговор нисколько не смущает. Он уже снял сапоги и расслабился на низкой скамейке:
— Может быть. Если все сделать плохо, в спешке, без внимания. Задача мужчины — свести ее к минимуму. Для этого нужна готовность женщины. Не только физическая... но и душевная. Ее тело должно принять его, а не сжаться от страха. Для этого — разговор, прикосновения, время. Иногда много времени. Поцелуи не только в губы.
Он повернулся к ней спиной, начал расстегивать вечерний жилет. Плечи его, обычно такие напряженные, теперь казались усталыми.
— Для чего? – последовал очередной вопрос.
— Для близости. Чтобы показать: «Я вижу тебя всего. И принимаю». Шрамы, родинки, все изъяны... они становятся своими.
Он смотрит на нее прямо:
— Тебе будет проще, если ты увидишь. Чтобы не строить догадок. И чтобы, если придется описывать «нашу ночь», в твоих глазах было знание, а не девичья фантазия. Мы говорили о теории. Теперь — практика. Самое сложное в любом знании — первый контакт с материей. Не бойся задавать вопросы. Даже самые... откровенные.
Катриона кивнула, слишком сосредоточенно и серьезно:
— Логично. Тогда покажи. Всё. Как есть. Я не испугаюсь. Видела жеребцов с куда более пугающим... оснащением.
Арне смотрит на нее, пораженный и восхищенный ее прямотой. Он снял жилет и рубаху одним плавным движением. Его спина предстала перед Катрионой не как соблазнительный вид, который она лицезрела впервые, а как факт. Холст, на котором жизнь выписала свою летопись узорами из шрамов — длинных, коротких, рваных, гладких. Мускулатура под кожей была мощной, но не напоказ — это была функциональная сила, ношенная, как добротный плащ. Он не оборачивался, давая ей время привыкнуть, изучить. Пар клубился вокруг его торса, смягчая очертания.
Катриона заставила свои глаза скользить по этим отметинам, как когда-то скользила по древним манускриптам. Внутри все сжималось от стыда и любопытства, сплетенных в тугой узел.
— А... это не причиняет неудобства? Быть всегда на виду? Как... экспонат? Даже сейчас.
Арне, все также не оборачиваясь, засмеялся, и смех его был теплым, бархатным.
— Милая Катриона, на войне ты либо труп, либо экспонат. Я предпочел второе. Со временем к этому привыкаешь. Тело становится... инструментом. Иногда орудием, иногда — щитом. Редко — храмом. А стыд... стыд — роскошь, которую солдат откладывает на потом. Иногда навсегда.
Он наконец разделся полностью и обернулся. Грудь, живот, мощные руки — все было открыто. Он не выпячивался и не прятался. Он просто был. В его позе читалось давнее, горькое примирение с собственной физичностью, со всеми ее нуждами, ранами и слабостями.
Арне подошел к купели и ступил в воду, скрывая нижнюю часть тела. Он сел на подводную скамью, вода дошла ему до груди. Он откинул голову на каменный край, закрыл глаза. Это был жест огромного доверия — быть уязвимым, с закрытыми глазами, в присутствии другого.
— Вот. Первый рыцарь короля, - хрипло произнес он, так и не открывая глаз. – Не статуя. Тело. Искалеченое, исцеленное, уставшее. Шрам на бедре — свежий, от стрелы. Шрам на ребрах — старый, ноет к дождю. Всё функционально. Ничего лишнего.
Катриона не отводя глаз, садится на край купели. Она изучает его, как анатомический рисунок. Она смотрит, но не прикасается, она застыла, не в силах отвести взгляд. Но не от стыда или отвращения, а от ошеломляющего понимания. Цены. Цены, что он платит за каждую победу, свою и короля. Арне открыл глаза, удивленный ее молчанием. Его голос нарушает тишину, он снова говорит деловым тоном, как полководец перед картой:
— Итак, самый скучный урок анатомии. Правило первое: никогда не проявлять жалости. Жалость для нас — яд. Вместо этого — любопытство. Вы можете спросить о любом из них.
Он поворачивается, показывая спину, иссеченную так же, как и грудь. Он указал большим пальцем через плечо на розоватый и гладкий шрам в виде звезды под лопаткой:
— Вот этот, например. От копья. Я тогда оступился. Глупо. Мальчишка-копейщик был так удивлен, что пробил мой доспех...Он погиб в бою. Не от моей руки.
Он поворачивается обратно и берет ее руку — теперь уже не для рукопожатия, а как проводник, прикладывает ее ладонь к шраму над своим сердцем — небольшому, но глубокому:
— А этот... едва не стал последним. Кинжал. Урок: никогда не доверяй красивым улыбкам за спиной союзника.
Его кожа горячая, живая. Под ее пальцами бьется его сердце. Ровно и сильно.
Катриона заговорила шепотом, почти не осознавая, что говорит:
— Они... все еще болят?
Арне мягко улыбнулся, его ямочка снова появилась.
— Только когда погода меняется, - он ведет ее руку к своему боку, к рваному шраму. — А вот этот — мой любимый. Мне его оставил медведь. Не метафорический, а самый настоящий, бурый. Мы с ним не поделили чернику. Я отделался парой швов, а он — ужином.
Он говорит это с такой комичной серьезностью, что Катриона издает короткий, сбитый смешок. И в этот момент напряжение окончательно рушится. Он не чудовище, не идол. Он — человек. Искалеченный, уставший, но нашедший в себе силы шутить над своими шрамами.
Арне отпустил ее руку, его взгляд стал теплее:
— Вот и все. Теперь вы знаете о моих слабых местах больше, чем кто-либо в этом королевстве, – он наклоняет голову. — Ваша очередь задать вопрос. Любой. Пока наше перемирие еще в силе.
Катриона смотрит на него, на это живое полотно из боли и стойкости, и понимает, что самый большой шрам на нем невидим. Это та усталость, что прячется в глубине его зеленых глаз. И она не знает, какой вопрос хочет задать. Она проводит рукой по белому шраму на его плече и, указав взглядом ниже пояса, произносит:
— Шрамы, шрамы... и... это. В состоянии покоя. Так я и предполагала. У жеребцов все гораздо... демонстративнее.
Теперь Арне рассмеялся по-настоящему, низко и глухо. И в этом смехе исчез последний налет неловкости. Ей удалось разрядить обстановку. Катриона уводит разговор подальше от его боли:
— Как... технически это происходит? Я имею в виду... момент. Как женщина понимает, что... что все идет правильно? Или неправильно?
Арне послушно идет за ней по тропинке этой беседы:
— По дыханию. По взгляду. По ответному движению, даже самому робкому. Если есть хоть тень страха, который парализует, а не волнует — все остановить. Это правило без исключений. А что касается «техники»..., – он посмотрел на нее поверх пара, взгляд его был спокоен и мудр. —
Это не фехтование. Здесь нет выученных приемов. Есть только внимание. К другому. К его телу, к его дыханию, к малейшему вздрагиванию кожи. Мастерство не в том, чтобы показать силу, а в том, чтобы почувствовать слабость другого и... не использовать ее. Оградить ее.
Он помолчал, затем мягко продолжил.
— Твое тело, Катриона, не враг, которого нужно победить или которому нужно подчиниться. Оно — союзник. Даже в страхе, даже в незнании. Твой стыд, твоя дрожь — они тоже часть тебя. И тот, кто рядом, должен принять их, как принимает шрамы на моей спине. Без восторга, но и без отвращения. Просто как факт.
Катриона вцепилась в край скамейки. Она чувствовала, как жар от пара и от его слов растекается по ее щекам.
— А... если факт этот отвратителен? Если неопытность отталкивает?
Арне сел прямо, вода с шумом хлынула с его плеч. Его лицо стало серьезным.
— Тогда это проблема того, кого это отталкивает, а не твоя. Неопытность — не порок. Это... чистый лист. На нем можно написать ужас. А можно — доверие. Все зависит от руки, которая держит перо.
Он вздохнул:
— Я устал от ужаса, Катриона. Я ищу доверия. Даже если оно начинается с лжи.
Неловкая, тяжелая пауза повисла в пару. Затем Арне сделал практический жест.
— Ты сказала, что помогала с лошадьми. Помоги и здесь. Дай мне скребок и мыло. И скажи, если мое присутствие станет для тебя невыносимым.
Катриона, движимая вдруг проснувшимся упрямством (она не отступит, не позволит страху победить!), взяла деревянный скребок и кусок душистого мыла. Рука ее не дрогнула, когда она протянула их ему. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — его, грубые и теплые, ее, холодные и гладкие.
— Я не сбегу. Мы заключили договор. И... баланс должен быть соблюден. Вы показали мне свои шрамы. Я... должна показать вам причину своего страха. Иначе это нечестно.
— Я не требую взаимности. Достаточно того, что я видел твои руки и шею. Я могу описать остальное по памяти, если придется. Или... можешь показать то, что считаешь нужным. Чтобы баланс сил в нашем сговоре был сохранен.
Не давая себе передумать, она отвернулась и начала расстегивать застежки платья. Пальцы путались, дыхание сбивалось. Она чувствовала его взгляд на своей спине — не жадный, а ожидающий. Платье упало на пол тяжелым шелковым облаком. Затем нижние юбки. Она осталась в одной тонкой льняной сорочке до колен, и то лишь потому, что сил снять последнюю преграду не хватило. Она стояла, повернувшись к нему лицом, обнимая себя за плечи, вся похолодевшая, кожа покрылась мурашками. Сорочка скрывала мало, она знала об этом.
— Вот. Катриона. Не ярре, не заложница. Женщина. Со своими шрамами от разрыв-травы... и полным невежеством во всем, что касается этого... ритуала. Но я быстро учусь.
Арне смотрит на нее без жадности, с глубоким уважением, почти благоговением перед ее мужеством.
— Этого... более чем достаточно. Теперь мы оба знаем, - он отводит взгляд к воде, давая ей приватность одеться.— Для легенды... мы скажем, что наша близость была такой. Без спешки. С разговорами и даже со смехом. С водой и неловкостью. Что я целовал твои запястья. Что ты мыла мне спину и спрашивала про шрамы. Это будет правдой. И это — лучшая ложь.
Это было не все. Катриона чувствовала, что должно быть что-то еще, но Арне почему-то не делает этого. Она смотрела сверху на него, на воду, напряжение в ней все росло. Она даже себе его не могла объяснить. Вода в купели казалась ей теперь не барьером, а последней чертой, которую нужно пересечь. Его слова о доверии висели в воздухе, сладкие и удушающие. Ожидание было невыносимым. Внутри Катрионы что-то оборвалось — не нить страха, а струна терпения. Терпения быть ведомой, изучаемой, осторожно направляемой. Гнев, острый и ясный, вспыхнул в ней — не на него, а на всю эту ситуацию, на свою собственную дрожь, на его спокойную, мудрую готовность ждать, пока она созреет. Мысль пронеслась, горячая и бесцеремонная: «Жди. Всегда жди. Всегда рассчитывай. А я устала ждать. Если это битва — пусть будет битва. Если это игра — я сделаю свой ход. Свой. Не тот, что ты предсказал».
Она не спустилась в воду. Она шагнула в неё, резко, с вызовом, подняв фонтан тёплых брызг. Вода захлестнула её с головой на секунду, и она, откашлявшись, встала перед ним, мокрая, с волосами, прилипшими к лицу, как морские водоросли. Она была на полголовы ниже, но сейчас казалась больше, заполнив собой всё пространство между ними.
Арне, застигнутый врасплох этой внезапной атакой, лишь приподнял брови. Он увидел в её глазах не робость, а тот самый стальной огонёк, который мелькал в них во время споров с придворными. Огонёк её истинного «я».
И тогда она нанесла удар.
Она не потянулась нежно. Она взяла. Её руки, холодные от воды, вцепились в его плечи — не для ласки, а для опоры, как якоря. Её пальцы впились в плотные мускулы, чувствуя под кожей живую, готовую к движению силу. Она подтянулась на них, встав на цыпочки на скользком дне купели, и всей тяжестью своего тела, всего своего отчаяния и ярости, притянула его лицо к своему.
Их губы столкнулись.
Это не был поцелуй. Это было столкновение. Налёт пирата на тихую гавань. Её губы были холодными, дрожащими от ярости и страха, неискушёнными и жёсткими. Она не целовала — она захватывала, прижималась, пытаясь в этом физическом действии уничтожить дистанцию, стереть роль ученицы, доказать что-то себе и ему. Зубы её стукнулись о его зубы, нос вмялся в его щёку. В нём не было ни грации, ни нежности — только чистая, животная попытка преодолеть барьер страха действием, пусть даже грубым, пусть даже неловким.
Арне замер. Его тело инстинктивно напряглось, готовое к обороне, но разум в долю секунды оценил ситуацию: это не агрессия. Это паника. Это атака загнанного в угол зверька, который внезапно решил, что лучшая защита — нападение.
И вместо того чтобы отстраниться или взять под контроль, он… подчинился. Он позволил ей хозяйничать в этом поцелуе-битве. Он расслабил губы, приняв её неумелый, почти злой натиск. Он почувствовал вкус страха на её губах — медный, как кровь. И солёный вкус воды… или слёз? Его руки, которые сначала повисли в воздухе, медленно опустились и легли ей на талию под водой. Не чтобы прижать, а чтобы стабилизировать, поддержать, дать ей точку опоры в этом бурном море её собственных эмоций.
Поцелуй длился несколько секунд, которые показались вечностью. Затем ярость в ней иссякла, как внезапно лопнувший пузырь. Дрожь вернулась, но теперь это была дрожь истощения, опустошения. Её хватка на его плечах ослабла. Она оторвалась от него, отпрянув назад, широко раскрыв глаза, как будто сама не веря в то, что совершила. Дыхание её было прерывистым, грубым.
Хриплым, срывающимся голосом она проговорила:
— Вот… вот так. Я не хочу ждать. Я не хочу, чтобы ты всё всегда предвидел. Иногда… иногда я хочу быть пиратом.
Он смотрел на неё, на её раздувающиеся ноздри, на капли, стекающие с подбородка, на губы, покрасневшие от жёсткого контакта. И вдруг он тихо рассмеялся. Не насмешливо, а с глубоким, беззвучным облегчением и странной нежностью.
— Чёрт возьми… Налёт удался. Гавань захвачена, – прошептал он сквозь смех.
Он выдохнул, и его руки на её талии осторожно привлекли её чуть ближе, уже без сопротивления с её стороны.— Ты права. Я всё предвижу. И это невыносимо утомительно. Спасибо, что устроила мятеж.
Он наклонился и на этот раз поцеловал её сам. Но это уже не был вопросительный или посвящающий поцелуй. Это было признание капитуляции. Поцелуй мягкий, влажный, безмятежный. Он запечатывал их новое, неожиданное перемирие, в котором у неё тоже была сила. Она ответила на этот поцелуй уже не с яростью, а глубоким, смиренным вздохом, позволив себе это маленькое удовольствие.
Арне закончил поцелуй мягко, но решительно. Он накинул на неё халат, и тяжесть бархата, внезапно обрушившаяся на плечи, стала последней каплей. Адреналин, подпитывавший её пиратский набег, иссяк мгновенно и полностью. Ноги, только что твёрдо стоявшие на скользком дне купели, вдруг стали ватными. Мир поплыл перед глазами.
Словно споткнувшись о собственное бесстрашие, она едва не рухнула, схватившись за его руку:
— Я… я…
Она не договорила. Колени предательски подкосились. Она не упала — он её не отпустил, — но грузно опустилась на маленькую дубовую скамеечку для полотенец, стоявшую у стены. Сидела, сгорбившись, укутанная в огромный синий бархат, из которого торчало только бледное, растерянное лицо с тёмными глазами. Дрожь вернулась, теперь уже от истощения и остаточного шока от собственной дерзости. Она попыталась приободриться в его глазах:
— Да... Это... не так страшно, как я думала.
Уголки губ Арне дрогнули в едва уловимой, настоящей улыбке:
— Страшно бывает потом. Когда понимаешь, что это может нравиться.
Катриона только судорожно вздохнула в ответ на его замечание, а он просто опустился перед ней на одно колено, его собственное тело всё ещё было мокрым и блестело в тусклом свете. Он внимательно посмотрел на неё, оценивая состояние, как оценивал раненого бойца на поле боя. Увидел не истерику, а глубокую, костную усталость.
Голосом тихим, ровным, без тени насмешки он сказал:
— Всё. Бой окончен, гарнизон капитулировал безоговорочно. Теперь — эвакуация раненого капитана.
Он не стал ждать ответа или протеста. Одним плавным, привычным движением, которое говорило о силе, скрытой в его теле, он просунул одну руку под её колени, другую — за спину, и поднял её. Она доверчиво прижалась к его груди, завернутая в халат, как в кокон. Её голова упала ему на плечо, волосы, пахнущие теперь его мылом и кедром, расплескались по его руке. Она была слишком утомлена, чтобы сопротивляться или стесняться.
Он отнёс её не в приготовленную для неё отдельную комнату, а в свою спальню — большую, аскетичную, с каменными стенами, огромным камином и широкой кроватью под тёмным балдахином. Рассудком он понимал: если утром служанки увидят её одну в её покоях, весь их спектакль пойдет насмарку. Но было в этом решении и нечто большее, чем тактика.
Он усадил её в глубокое кресло у уже почти догоревшего камина, бросил в огонь несколько поленьев и, пока пламя разгоралось, вернулся к ней. Стоя на коленях перед креслом, он осторожно, как с ребёнком, вытер её ноги, руки, лицо большим мягким полотенцем, смахнув влагу с ресниц. Его движения были не любовными ласками, а актами заботы, лишёнными какой бы то ни было чувственности. Затем он достал из сундука ещё одну, сухую и тёплую, сорочку из тонкой шерсти — явно свою, мужскую, — и помог ей надеть её, когда она беспомощно выпустила из рук халат. Ткань была грубой на ощупь и огромной, спадала с одного плеча и волочилась по полу.
— Мы… мы должны…, – сбиваясь, начала она.
— Спать, – решительно перебил ее Арне. — И спать будем здесь. Истинная или ложная, легенда требует, чтобы утром тебя нашли в моей постели. Это — следующий рубеж.
натаниэлла:
K-S Northwood, спасибо за выложенные главы!
Прочла с удовольствием. Значит, это все же любовный роман)) но написано хорошо, красиво.
Ломала голову после аннотации, против кого будут дружить главные герои - не угадала. Оказывается, реально против древней традиции.
Традиция и впрямь странная. Но Арно ведет себя хорошо)), наслаждается моментом. Зачем насилие, когда приятнее покорить вот так, по любви? Пока он побеждает, но это потому, что Катриона еще не начала по-настоящему.
Жду, когда она освоится с новой ролью, перестанет догонять партнера и поведет партию сама. Полагаю, что повести она сможет.
K-S Northwood:
» Ответ
натаниэлла писал(а):
K-S Northwood, спасибо за выложенные главы!
Прочла с удовольствием. Значит, это все же любовный роман)) но написано хорошо, красиво.
Ломала голову после аннотации, против кого будут дружить главные герои - не угадала. Оказывается, реально против древней традиции.
Традиция и впрямь странная. Но Арно ведет себя хорошо)), наслаждается моментом. Зачем насилие, когда приятнее покорить вот так, по любви? Пока он побеждает, но это потому, что Катриона еще не начала по-настоящему.
Жду, когда она освоится с новой ролью, перестанет догонять партнера и поведет партию сама. Полагаю, что повести она сможет.
Прочла с удовольствием. Значит, это все же любовный роман)) но написано хорошо, красиво.
Ломала голову после аннотации, против кого будут дружить главные герои - не угадала. Оказывается, реально против древней традиции.
Традиция и впрямь странная. Но Арно ведет себя хорошо)), наслаждается моментом. Зачем насилие, когда приятнее покорить вот так, по любви? Пока он побеждает, но это потому, что Катриона еще не начала по-настоящему.
Жду, когда она освоится с новой ролью, перестанет догонять партнера и поведет партию сама. Полагаю, что повести она сможет.
Спасибо! Так интересно читать Ваши размышления, я думаю, Выправы - Катриона сможет повести, как только освоится. С таким мужчиной рядом непросто )
K-S Northwood:
» Глава 10
Пока Катриона приходила в себя сидя на краю кровати в его просторной рубашке, Арне подошел к большому сундуку, достал оттуда свернутую волчью шкуру. Девушка с интересом наблюдала за ним: он вернулся к кровати и положил шкуру вдоль, создав символический, но очень заметный барьер.— Волчий хребет, — его глаза блеснули в полумраке, сейчас ей очень сложно было угадать, серьезен он или шутит. — Никто не пересекает его без формального запроса и обоюдного согласия.
Все же Катриона не могла не рассмеяться: это было так нелепо и в то же время так на него похоже — прямолинейно и практично.
— Самая надежная граница из виденных мною.
— Со стороны выглядит нелепо, признаю. Но психологически — работает безотказно.
— Она настоящая? – Катриона провела рукой по мягкой шкуре, вопросительно глядя на Арне.
— Да. Подарок одного из вождей с Северных Хребтов. Говорил, это дух зимы, который приносит мудрые сны. В моем случае он приносил в основном сны о метелях, но я не жалуюсь.
Наступила неловкая пауза. Они находились по разные стороны кровати, как два полководца перед решающим сражением. Арне первым нарушил молчание:
— Я сплю ближе к двери, ты – у стены. Это правило. И...я не знаю, как я сплю, не уверен, что должен тебя о чем-то предупредить.
Он погасил свечу на прикроватном столике. Комната погрузилась в интимный полумрак, освещенный только огнем камина. Катриона не знала как реагировать на его заявление, она сказала просто, вытягиваясь вдоль стены:
— Я... я обычно сплю очень спокойно.
Через мгновение он лег с другой стороны. Кровать прогнулась под его весом, и она невольно покатилась к центру, к тому самому «волчьему хребту». Она замерла, стараясь не двигаться.
— Тогда, я надеюсь, мы не будем мешать друг другу, – вздохнул он.
Они лежали молча, слушая, как трещат поленья. Было слышно его дыхание — ровное, глубокое. И ее — сдавленное, учащенное. Напряжение витало в воздухе, густое, как дым. Через несколько минут Катриона позвала его почти шепотом:
— Арне?
Он молча повернул голову к ней, только уловив движение и неизвестно как ощутив, что фокус его внимания сместился на нее, Катриона поняла – он ее слушает.
— А если... мне ночью понадобится встать? Как мне пересечь границу? Нужно ли предъявлять пропуск?
Арне фыркнул, и его плечи слегка вздрогнули от сдерживаемого смеха.
— В данном случае устав предусматривает устное уведомление. Или можешь просто перешагнуть. Волчий хребет не кусается.
Катриона с восторгом подумала, что он легко включился в ее шутливую беседу. Это обнадеживало.
— А если эта шкура ночью съедет? – не унималась она. Он снова фыркнул в ответ:
— Тогда, полагаю, нам грозит дипломатический инцидент. Но я уверен, она хорошо держит оборону.
Повисла еще одна пауза, но теперь уже более легкая. Девушка снова ощутила потребность нарушить тишину:
— Спасибо за... правила. Это помогает.
Арне повернулся на бок, лицо его было по-прежнему в тени, но в глазах отражались сполохи огня.
— Первая ночь всегда самая странная. Через пару дней ты привыкнешь к моему присутствию, а я перестану замирать, когда ты перевернешься. Ты не должна бояться, ни Совета, ни меня.
— Сейчас я не боюсь, – призналась Катриона и удивилась тому, что это действительно было правдой. — Мне... неловко. Из-за незнания, неизвестности.
Арне вздохнул:
— Знаешь, на войне самое тяжелое — это не бой. Бой — это просто действие, инстинкт. Самое тяжелое — это ночь перед ним. Когда ты сидишь в палатке с товарищами и ждешь. Вот тогда рождается всякая ерунда в голове. А здесь... здесь почти так же. Мы просто ждем утра.
Она придвинулась ближе к их импровизированной «границе»:
— А о чем ты думаешь? Перед битвой?
— О теплом хлебе. О запахе сена в Форчери. О том, как смеялся Роман, когда мы были детьми и я пытался научить его фехтовать, – искренне ответил он. — А ты? О чем думаешь, когда страшно?
Катриона притихла, пытаясь во мраке разглядеть свои руки.
— Я вспоминаю запах трав, которые сушила нянюшка Эдда. Ромашку, мяту. И представляю, что я — невидимка. Что я могу стать настолько маленькой, что меня никто не заметит, и я смогу пройти сквозь стены и уйти далеко-далеко.
— Хороший способ, – тихо одобрил Арне, - но мне мой нравится больше — я не умею становиться маленьким.
Он помолчал, затем спросил:
— Но знаешь, какой способ лучше?
— Какой?
— Знать, что ты не один в своей палатке. Что с тобой есть кто-то, кто смотрит в ту же тьму и слушает те же звуки.
Он нова перевернулся на спину и она теперь видела его профиль в отсветах огня — сильный подбородок, прямая линия носа.
— Спасибо, – прошептала она и увидела как он поднял одну бровь. Последовал короткий вопрос:
— За шкуру?
— За то, что не делаешь вид, что это легко. И за...шкуру тоже.
Он повернул голову и встретился с ней взглядом через темноту. В его глазах отражался огонь.
— Спокойной ночи, Катриона.
Он сказал это так просто, так по-человечески, без тени насмешки или формальности.
— Спокойной ночи, Арне, – ответила она, закрывая глаза и кутаясь в одеяло.
Он перевернулся на бок, спиной к ней, и кровать снова вздохнула. Теперь они лежали в одной лодке, плывущей в ночь, спиной к спине, разделенные лишь шкурой зверя, но связанные странным, новорожденным доверием. И через некоторое время ровный звук его дыхания и тепло, исходящее от его спины, показались ей не угрозой, а самым надежным укрытием за долгие годы.
K-S Northwood:
» Глава 11
Катриона проснулась от охватившего её всепоглощающего жара: казалось, она уснула не в постели, а на тлеющих углях камина. Девушка приподнялась на локтях повыше, одеяло соскользнуло с её плеч, и дышать стало легче. Слева от неё на белых простынях растянулся Арне, это его горячее тело и шкура волка грели её с левого бока, ноги же, как оказалось, утонули в шерсти куда более горячего существа, чем крупный мужчина рядом: в изножье постели спал то ли волк, то ли пёс. Почти в полной темноте – в камине едва тлели угли - различить, какому животному принадлежит густой мех, было практически невозможно. Катриону охватило беспокойство, она, ища защиты, неосознанно потянулась к Арне, и в тот момент, когда она коснулась рукой его плеча, животное стремительно бросилось к ней, одним прыжком преодолев расстояние от изножья кровати до изголовья. С коротким, но грозным рыком, оно замерло в паре сантиметров от её лица, щеки его приподнялись в недружелюбном оскале. Катриона перестала дышать, мысленно моля бога о том, чтобы её ярро проснулся. Через секунду она с облегчением услышала голос Арне:— Нет, Фа. Пойди прочь, - смуглая рука, не церемонясь, толкнула животное в грудь. Пёс недовольно, но вполне дружелюбно заворчал и вернулся восвояси, улегся в ногах и вперил в девушку настороженный взгляд.
Арне сел, сбросив с себя одеяло, Катриона в этот же момент сосредоточила свое внимание на бархатном пологе кровати. Она не увидела, скорее почувствовала на себе горячий взгляд Первого рыцаря, он коснулся рукой ее плеча, взяв ее за подбородок, повернул лицом к себе. Катриона не сопротивлялась и встретилась с ним глазами - так безопаснее, решила она.
— Испугалась? – участливо спросил Арне. Катриона бросила взгляд в сторону пса - он заинтересованно наблюдал за манипуляциями хозяина – и снова повернулась к своему ярро.
— Испугалась, - призналась она и спряталась под одеялом, высвободившись из его легкого захвата. – Вообще я не боюсь собак, я люблю животных, но Фа появился слишком неожиданно и застал меня врасплох.
— Прости, - в глазах Арне она читала неподдельное сожаление, - он не должен был здесь появиться раньше завтрашнего утра.
— Он защищал тебя, - она с улыбкой пожала плечами.
— Прости, — повторил Арне, и в его голосе прозвучала несвойственная ему нерешительность. Он не прикасался к ней больше, сидя на краю кровати, спиной к ней, его силуэт выделялся темным пятном на фоне едва заметного света от углей. — Его привезли с ночным обозом. Пёс должен был остаться у конюхов до утра.
Катриона молча кивнула, хотя он не видел этого жеста. Она сжалась под одеялом, чувствуя, как холодок неловкости разливается по коже там, где секунду назад было жарко от его тела и шерсти пса. Всё было слишком: слишком близко, слишком интимно, слишком по-настоящему после тщательно оговоренной лжи.
— Он просто не привык, — услышала она свой собственный голос, тихий и немного хриплый ото сна. — Видеть кого-то здесь. Рядом с тобой.
Арне обернулся. В полумраке его лицо было лишено привычной четкости, словно высеченное из теней.
— Да, — просто согласился он. Потом, после паузы, добавил: — Ему потребуется время. И… мне тоже.
Эти слова повисли в темноте, честные и оголенные. Они не были утешением. Они были констатацией нового, неудобного факта их существования.
Катриона видела, как Фа на другом конце кровати, уловив изменение в тоне хозяина, снова приподнял голову и уставился на неё. Но теперь в его взгляде читалось не столько недружелюбие, сколько напряженное любопытство.
— Как его полное имя? — спросила она, чтобы разрядить тишину.
— Фарангор. Но это слишком пафосно для пса, который вечно в грязи и любит воровать жаркое с кухни. Фа — достаточно.
Она невольно улыбнулась, представив этого громадного зверя, крадущегося за пирогами. Улыбка была слабой, но настоящей.
— Он похож на волка.
— Наполовину. Вторая половина — упрямство горной овчарки и аппетит гиены, — Арне провел рукой по лицу, и в этом жесте сквозь усталость проглянула какая-то обыденная, человеческая досада. — Он спас мне жизнь в лесу Гриммарки. С тех пор считает это индульгенцией на все шалости.
Он снова повернулся к ней, но не приблизился ни на дюйм. Его глаза искали её взгляд в темноте.
— Ты можешь снова заснуть? Или… позвать служанку?
В его предложениях не было галантности, только практическая забота, чуть скованная неуверенностью в том, что именно сейчас уместно. Это смущение, исходящее от него — человека, всегда знающего, что делать, — почему-то успокоило её больше, чем уверенные прикосновения.
— Нет, не нужно, — сказала Катриона, укладываясь на подушку и отодвигаясь к самому краю широкой кровати, давая ему пространство. — Я просто… я привыкну тоже.
— Понимаю, — тихо отозвался он. — Спи, Катриона. Еще рано.
Он медленно лег обратно, сохраняя дистанцию. Простыня между ними была холодной и не тронутой. Они лежали на одном огромном ложе, разделенные пустотой, и эта пустота гудела громче, чем горн на поле боя.
Только теперь Катриона осознала, что вся эта ночь — их договор, их притворство, эта внезапная встреча с частью его жизни в лице огромного пса — всё это было лишь преддверием. Преддверием долгого пути, на котором им предстояло заново узнавать правила, отмерять дистанцию и искать точки соприкосновения в реальности, а не в выдуманной легенде.
Она закрыла глаза, слушая, как его дыхание постепенно становится ровным и глубоким. Фа тяжко вздохнул и положил голову на лапы. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — не неловкой, а выжидающей.
«Спи, Катриона, — повторила она про себя его слова. — Ещё рано».
И правда, до рассвета было ещё далеко. До всего — ещё очень далеко.
Предрассветная мгла еще висела над Асадалуром, когда стук в дверь разбудил Казира. Это был юный Рон, личный оруженосец Арне, с безупречно скрытым волнением на лице:
— Его светлость просит вас в свой кабинет, мессир Казир. Немедленно.
В кабинете пахло воском, холодным камнем и терпкой полынью, которой натирали клинки. Арне стоял у узкого окна, впуская внутрь свинцовый свет утра. Он был безупречно одет и выбрит, но в его позе, в том, как пальцы сжимали край каменного подоконника, читалась не ночная усталость, а глубокая концентрация — как перед труднейшим переходом через горный перевал.
Казир вошел без стука. Он был очень просто одет, как будто хотел продемонстрировать Арне, что он не собирался так рано начинать свой день, лицо было бледным от сна, но в глазах — привычная, уже готовая к работе насмешка.
— Шесть утра по завоеванному времени, — произнес он, опускаясь в кресло. — Если бы я был суеверен, я бы сказал, что это дурной знак. Но я просто скажу, что ты выглядишь так, будто всю ночь составлял карту одного-единственного помещения. И не нашёл на ней ни одного слабого места, – он жестом попросил кувшин с водой, стоявший на столе. — Ну? Докладывай. Я готов услышать, как блестяще выполненный план обрёл идеальные завершающие штрихи.
Арне смерил друга прямым тяжелым взглядом.
— План выполнен. Но не так, как ты думаешь.
Легкая усмешка замерла на губах Казира.
— «Не так» — это как именно? Ты обнаружил, что у неё дурной почерк? Или она оказалась скучна в постели? — его тон был лёгким, но глаза уже стали острыми, сканирующими.
— Не было никакой постели, Казир, — голос Арне прозвучал тихо, но чётко, как удар клинком о латную перчатку. — Никакой близости. Традиция не соблюдена. Мы её… обошли.
В комнате повисла тишина, которую нарушал лишь далекий лязг металла со двора. Казир не моргнул. Он медленно поставил недопитый кубок.
— Объясни, — потребовал он. И в этом одном слове не было ни насмешки, ни дружеского участия — только холодный запрос стратега, чью операцию сорвали в самый последний момент.
— Мы заключили договор. Другого рода. Коалицию. На основе взаимной честности. Мы решили обмануть всех — и мейра Асада, и Совет, и столицу, и твоих шпионов, Казир. Представить видимость исполнения традиции, чтобы сохранить лицо города и дать нам обоим… пространство для манёвра.
Казир встал. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась сдерживаемая энергия.
— Пространство для манёвра. — Он повторил слова, как будто пробуя их на вкус и находя его отвратительным. — Ты заменил простой, понятный, пусть и неприятный акт на сложнейшую, многоходовую авантюру, которая будет висеть над нами как проклятие! Каждый взгляд, каждое слово, каждый жест теперь должны будут подтверждать эту ложь! Ты понимаешь масштаб риска? – его голос не повышался, но от этого становилось только неуютнее. — Это не дипломатия. Это фарс, который взорвётся в наших руках при первой же проверке.
— Проверки не будет, если мы сделаем её невозможной, — парировал Арне. Он не отводил взгляда. — Я уже начал. Прошлой ночью был ритуал омовения в большой купальне, мы исполнили его, обнажились друг перед другом. Видели шрамы. Говорили. Это было… достаточно, чтобы ложь стала правдоподобной изнутри. А потом…
Он сделал паузу, выбирая слова.
— А потом, ближе к полуночи, я вынес её из купальни. На руках. Она была завёрнута в мой халат. Нас видела служанка из домашней прислуги замка — та, что носит утреннюю и вечернюю воду в северное крыло. Она всё видела. И я оставил следы нашего совместного пребывания в купальне.
Казир замер. Его проницательный ум, уже начавший прокручивать варианты с купальней, получил новую, бесценную деталь. Гнев в его позе сменился напряжённым вниманием.
— Ты вынес её на руках… Завёрнутую в твой халат… И устроил свидетеля, — проговорил он медленно, собирая картину. — Значит, так: утомленные страстью, вы покидаете место её свершения. Ты — рыцарь, несущий свой трофей. Она — уже твоя, об этом кричит халат. Это… это уже не деталь, Арне. Это готовый миф. Живой и дышащий.
Он снова сел, и в его глазах зажёгся тот самый азарт стратега, перед сложнейшей задачей.
— Купальня, спонтанность, следы воды и страсти… а затем — этот финальный, демонстративный акт обладания на глазах у слуги. Это сработает. Это даже слишком хорошо сработает.
— Я хочу, чтобы все считали, что это случилось именно там. В купальне. Поэтому постель нетронута. Это не сокрытие — это следствие страсти, которая не стала ждать удобного ложа, — добавил Арне, видя, что Казир втянулся в решение головоломки.
— Недостаточно, чтобы все считали, — поправил его Казир, его пальцы начали отбивать быстрый, беззвучный ритм по ручке кресла. — Нужно, чтобы они знали. Мы возьмём в оборот эту служанку. Не запугаем — обласкаем. Через неё пойдёт история: не о том, что она подсматривала, а о том, что она увидела нечто прекрасное и тайное. Романтическую историю для кухонь. О великом полководце, который был так охвачен страстью, что пронес свою драгоценную добычу через пол-замка.
Он взглянул на Арне, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде усталого одобрения.
— Ты, чёрт возьми, уже начал строить легенду без меня. Почему? Из прагматизма?
Арне отвернулся к окну. Его плечи на мгновение сгорбились под невидимой тяжестью.
— Из прагматизма, Казир. Насилие рождает только тлеющий уголь будущего мятежа. Этот союз — пусть и ложный — даёт мне её искреннюю лояльность, а городу — сохранённое достоинство. Это прочный фундамент. Прочнее страха. Но чтобы он выдержал, нужна твоя стена — стена из правдоподобных деталей.
— Прочный, пока его не начали проверять на прочность, — пробормотал Казир, но уже без прежней ярости. Он вздохнул, потер переносицу. — Ладно. Допустим. Твоя внезапная… щепетильность оказалась тактическим ходом. Гениальным или безумным — покажет время. Я дострою твою конструкцию. Займусь служанкой и «вещдоками». Объясни своей невинной голубке все правила. Она должна играть свою роль безупречно: не жертву, но и не триумфаторшу. И скажи ей, чтобы не забыла покраснеть при виде той служанки утром.
Арне не позволил себе никакой реакции, кроме сухого кивка. Все же бывали моменты, когда от выражений и острот Казира хотелось закатить глаза. Сейчас был именно такой момент.
— И, Арне… — Казир уже был у двери, но обернулся. Его лицо в полумраке коридора казалось резким. — Власть требует крови. Ты просто нашёл способ заплатить другой монетой — не жестокостью, а хитростью. Но помни: ты взял в союзники не только её. Ты взял в союзники ложь. А её всегда приходится кормить новыми подробностями. Рано или поздно она проголодается.
Он вышел, оставив Арне в кабинете, где первые настоящие лучи солнца, наконец, пробились сквозь облака. Они упали на стол, освещая безупречные чертежи и отчётные ведомости. На этих листах всё ещё можно было что-то исправить. В новой, только что созданной ими реальности — исправлений уже не допускалось. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый слух теперь должен был подтверждать красивую, хрупкую ложь, начатую в купальне и закреплённую в предрассветном коридоре на руках у Первого рыцаря.
K-S Northwood:
» Глава 12
Рано утром, еще до завтрака, мейр Асад вошёл в кабинет Первого рыцаря с безупречным, холодно-вежливым поклоном. Арне, отложив отчёт о расквартировании войска, предложил ему сесть. Тишина между ними была не просто отсутствием слов — она была наполнена знанием, которое нельзя было высказать вслух. Асад держался с достоинством, но в его манере было что-то от человека, который пришёл проверить расчёт, где каждая цифра должна сойтись.— Ваша светлость, благодарю за то, что приняли меня в столь ранний час, — начал Асад, его голос был ровным, как поверхность озера в тихий безветренный день. — Я пришёл завершить формальности, связанные с соглашением между Асадалуром и короной. Традиция «ярре» — её ритуальная часть — должна быть задокументирована для городского совета и архива. Чтобы в будущем не возникало… разночтений.
Он сделал паузу, доставая из складок богатого одеяния, расшитого золотой и серебряной нитями, тонкий, пустой свиток. Жест был красноречив: место для записи фактов. Его взгляд, однако, не опустился на пергамент. Он скользнул мимо Арне, к дверям, ведущим в личные покои, и замер там на долю секунды. Этого было достаточно. Он знал о слухах. Он знал, что постель не использовалась по назначению. Этот взгляд был первым, немым вопросом.
— Понимаю, — кивнул Арне, его пальцы сложились в замок на столе. — Точность в таких вопросах предотвращает конфликты. Что именно требует ваш совет для архива?
Асад медленно развернул свиток, хотя писать было нечего. Это был театр формальности.
— Свидетельства. Конкретные, материальные. Согласно обычаю, после Ночи Единения… определённые предметы, — он тщательно подбирал слова, избегая вульгарности, — подлежат осмотру и ритуальному сожжению, скрепляя союз. Это финальный акт. Без него ритуал считается… незавершённым.
Он поднял глаза на Арне. В них не было вызова, лишь холодная, неумолимая логика договора:
— Мой долг перед советом — обеспечить их передачу.
Вопрос был задан. Не «где простыни?», а «где завершающие свидетельства ритуала?». Корректно, в рамках светских приличий.
Арне не торопился с фактами. Вместо этого он слегка наклонился вперёд, выражение его лица стало чуть более доверительным, как у человека, объясняющего тонкость, которую сухой закон не предусмотрел.
— Ваш долг понятен, мейр. И я уважаю строгость ваших обычаев. Именно поэтому я подошёл к их соблюдению с максимальной… тщательностью, – он сделал паузу, давая этому утверждению вес. — Иногда форма диктуется не правилом, а духом момента. Ритуал омовения — его сакральная сердцевина — оказался настолько интенсивным, что последующие формальности… сместились во времени и пространстве.
Асад не моргнул, но его брови чуть приподнялись. Он ждал продолжения, цепляясь за слово «сместились».
— Проще говоря, — продолжал Арне, и в его голосе появилась лёгкая, почти апологетическая твердость, — когда два тела и две воли встречаются в таком ритуале с полной отдачей, предписанная последовательность действий может быть нарушена спонтанностью. Традиция была исполнена в её сути — союз скреплён. Но её материальное свидетельство… осталось в купели, в виде всплесков воды и сломанного ритма дыхания, а не на холсте постели, - он снова пристально посмотрел прямо на Асада. — Неужели ваш совет сочтёт союз менее действительным, если его печатью стала не ткань, а сам элемент ритуала — вода? Разве дух обычая не важнее буквы?
Это был блестящий ход: Арне не отрицал факта, он возводил его в ранг более глубокого, почти мистического соблюдения традиции. Он предлагал Асаду не извинение, а новую, более возвышенную интерпретацию.
Асад замер. Его ум, привыкший к жёстким правилам, анализировал эту логику. С одной стороны — отсутствие ожидаемого доказательства. С другой — объяснение, которое не только не унижало традицию, а, напротив, возвеличивало её, делая акт более глубоким и менее механическим. Это была честь, а не пренебрежение.
— Вода… — медленно произнёс Асад, как бы обдумывая символику. — Элемент очищения и начала. Это… нестандартное толкование, — он отложил в сторону пустой свиток. Жест говорил сам за себя: записывать было нечего, но и протестовать было не о чем. — Совет может счесть это… необычным. Но если дух ритуала соблюдён, а союз признан обеими сторонами…, — он оставил фразу незаконченной, переводя взгляд на Арне, помедлил. — Вы официально подтверждаете, что условие «ярре» выполнено и скрепляет мир между нашими домами?
— Я подтверждаю это без каких-либо оговорок, — твёрдо сказал Арне. — И готов засвидетельствовать это перед любым собранием. Союз заключён. Асадалур выполнил свою часть с честью.
На лице Асада, наконец, появилось что-то, кроме расчётливой холодности — глубокая, стратегическая удовлетворённость. Он получил главное: официальное, публичное признание от победителя, что город не был унижен, а его традиция была почтена — пусть и в неожиданной форме. Отсутствие простыней становилось не скандалом, а деталью, почти поэтической странностью, которую можно было представить совету как знак особого внимания завоевателя к их обычаям.
— В таком случае, — поднялся Асад, — формальности можно считать исчерпанными. Архив будет содержать запись о соблюдении традиции и ваше личное подтверждение. Этого… должно быть достаточно, — он слегка склонил голову. На этот раз в поклоне было не только уважение к силе, но и признание ловкости, с которой Арне обошёл потенциальный кризис. — Благодарю за ясность, ваша светлость.
Когда дверь за хитрым лисом закрылась, Арне вздохнул, глядя на пустое место, где лежал свиток. Легенда, которую он и Казир создали, выдержала первую, самую опасную проверку — не со стороны сплетников, а со стороны строгого хранителя самой традиции. Он не просто обманул мейра Асада. Он предложил ему более красивую правду, и мейр, как прагматик, предпочёл её уродливому скандалу. Игра продолжалась.
K-S Northwood:
» Глава 13
Первые лучи солнца, пробиваясь через узкое стрельчатое окно, разрезали полумрак чужой спальни. Катриона открыла глаза и не сразу сумела понять, где она находится. Потом память услужливо подбросила ей образы: ночь, купальня, его руки, её безумный поступок… и долгий, глубокий, тревожный сон в этой огромной кровати, где она лежала одна.Не одна.
У края ковра, свернувшись пушистым серым клубком, спал огромный пёс. Фа. Верный друг Арне, с которым она имела удовольствие познакомиться этой ночью. Он открыл один глаз, янтарный и невозмутимый, посмотрел на неё, словно оценивая, и снова его прикрыл. Его присутствие было странно успокаивающим. Он был частью этого нового мира — мира Арне — и сейчас охранял его границы, а значит, и её.
Катриона села, сжимая в кулаках прохладный шёлк простыней. Она чувствовала себя так, будто её разобрали на мелкие винтики и собрали заново, но не совсем правильно. Всё внутри трепетало от странной смеси стыда, гордости, страха и лихорадочного возбуждения. Она солгала всему миру. Она поцеловала Первого рыцаря королевства Фальтенгароа. Она заключила договор с человеком, чья власть могла её уничтожить, и теперь они были связаны этой тайной.
Дверь слегка приоткрылась, а затем в комнату вошла Эдда. Не служанка с умывальником, а именно она — коренастая, с рыжими волосами с проседью, убранными в тугой узел, и руками, шершавыми от трав и настоек. Её мудрые и живые глаза сразу нашли Катриону. В них не было ни жалости, ни любопытства — лишь глубокая, сосредоточенная внимательность.
— Дитя моё, — произнесла она тихо, закрывая за собой дверь. Её голос, грубоватый и тёплый, был тем самым якорем в бушующем море девичьих чувств.
— Няня… — голос Катрионы предательски дрогнул. Она потянулась няне, как маленькая девочка, и Эдда, отложив принесённый сверток с чистой одеждой, подошла к кровати, села на край и взяла её лицо в свои натруженные ладони.
— Тихо, деточка. Тихо. Всё уже позади. Солнце взошло, птицы поют. Живёшь. Дышишь. Вот и хорошо, — она внимательно всматривалась в лицо воспитанницы, читая не сонную усталость, а бурю под тонкой кожей. — Больно где? Не томи.
— Нет… Не больно, — честно выдохнула Катриона, чувствуя, как краснеет. — Просто… всё внутри дрожит. Как струна.
— От страха или от чего иного? — спросила Эдда прямо, но без нажима, гладя её волосы.
Катриона задумалась, уткнувшись лбом в плечо няни, в привычный запах сушёной ромашки и дыма.
— Не знаю. Он… он не такой, няня. Совсем не такой, — девушка выговорила это с таким удивлением, что Эдда тихо фыркнула.
— А каким его ждали? С рогами и хвостом?
— Да… Нет…, — Катриона выпрямилась, её глаза загорелись. — Он… сдержанный. Но не холодный. Внимательный. Он слушал меня. И он… он весь в шрамах, няня. Как карта сражений. И ни одного — в спину, — она говорила быстро, сбивчиво, выплёскивая впечатления, которые некому было больше рассказать. — И когда он говорил о доверии… это было не как приказ. Как… предложение. Как договор между равными.
Эдда слушала, её лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз что-то менялось. Она видела не просто испуганную девушку, а человека, который пытается осмыслить встречу с явлением, не укладывающимся в привычные рамки.
— Шрамы спереди — честь воина, — заметила она практично. — Умение слушать — редкость для сильных мира сего. Что ещё, пташка?
Нянюшка знала, что главное — впереди.
Катриона замолчала, покусывая губу. Пёс Фа вздохнул во сне. Его спокойное дыхание было единственным звуком.
— Я… я сама его поцеловала, — выпалила она шёпотом, как признаваясь в страшном преступлении. — В купальне. Я не могла больше ждать, няня. Я не хотела больше быть ведомой. Я шагнула и… взяла. Это было некрасиво. Неровно. Мы стукнулись зубами..., — Катриона закрыла лицо руками, но няня в е голосе услышала не стыд, а смущённое, почти восторженное изумление перед самой собой.
Эдда медленно, с наслаждением протянула:
— О-о-ох… Ну, голубушка, ты выдала… , — в её голосе прозвучала смесь ужаса и гордости. — Сама Кречета… атаковала? Ну и храбрость же в тебе взыграла! — она потянулась к своему свертку, доставая маленький глиняный горшочек с мазью. — И что же он?
— Он… поддался. Сказал, что налёт удался. И потом… он был нежен, няня, — последние слова Катриона произнесла так тихо, что их едва было слышно.
Эдда кивнула, как будто что-то подтвердила для себя. Она взяла руку Катрионы и стала втирать в её холодные пальцы согревающую мазь с запахом имбиря и розмарина.
— Красив он лицом, силён душой, умен, да ещё и спокоен, когда его захватывают врасплох, — проговорила она нараспев, и в её тоне зазвучала не насмешка, а тяжёлое предостережение. — Очень уж он, пташка моя, хорош получается. Слишком хорош для нашего скудного мира. Ты смотри, не обожгись.
— Что ты хочешь сказать? — встрепенулась Катриона, чувствуя, как под тёплой ладонью няни её внутренняя дрожь понемногу утихает.
— Хочу сказать, что самые красивые цветы часто ядовиты, а самые глубокие колодцы — самые холодные, — отчеканила Эдда. — Он — человек из иного мира, Катриона. Мира власти, железа и далёких, чужих тебе законов. То, что ты увидела, — это капля. А за ней — океан, в котором такие, как мы, тонут, не успев и ахнуть, — она перестала массировать руку и посмотрела прямо в глаза воспитаннице. — Он может быть искренним в эту минуту. Но у таких людей, детка, искренность — роскошь, которую отбирает долг. И долг у него всегда будет на первом месте.
— Я знаю, — прошептала Катриона. — Он сам так сказал. Что он сначала — Первый рыцарь, потом — герцог, и только потом… сам по себе.
— Вот видишь, он умён. И сам все это прекрасно знает, — кивнула Эдда. — Так и ты держи это в своей светлой головушке. Пусть он красив и лицом, и сердцем. Пусть он вызывает в тебе чувства, от которых земля из-под ног уходит. Но не отдавай ему эту землю целиком. Оставь кусочек под своими собственными ногами. Для устойчивости. Потому что его мир может унести его от тебя в одночасье. И тогда тебе понадобится своя почва, чтобы стоять.
Она помогла Катрионе встать, и с напускной бодростью продолжила:
— А сейчас умойся, оденься. И запомни разговор наш. Не для того, чтобы охладеть. А для того, чтобы смотреть в оба. И чтобы, если что, у тебя был свой тыл — твоя собственная голова на плечах и мои советы в памяти.
Катриона обняла её, вдыхая родной, привычный запах.
— Спасибо, няня.
— Не за что, детка. Идём, — Эдда мягко подтолкнула её к умывальнику. — А пса этого не трогай. Он, вижу, свою службу знает. Сторожит.
Фа, услышав это, снова открыл один глаз и медленно вильнул пушистым хвостом, будто соглашаясь. В его янтарном взгляде читалась та же невысказанная мудрость, что и в словах Эдды: этот мир был сложен, опасен и прекрасен, и выжить в нём можно было только сохраняя бдительность — и частичку себя в неприкосновенности. Катриона смотрела в окно на просыпающийся Асадалур, и её смятение понемногу отступало, сменяясь новой, хрупкой, но твёрдой решимостью. Она сделала свой ход. Теперь предстояло не просто играть, но и помнить, на чьей территории идёт игра.
Солнечный свет, уже не робкий, а уверенный и плоский, заливал спальню, выхватывая из полумрака резные дубовые панели и тяжёлые ткани. Катриона стояла посреди комнаты, уже одетая в простое, но изящное платье серо-голубого оттенка, которое ей оставила Эдда. Её волосы были убраны в тугую, безупречную косу — работа нервных, но твёрдых рук. Внешне она была готова. Внутри же всё сжималось в холодный, тугой комок. Она слышала его шаги за дверью ещё до стука — тяжёлые, размеренные, не оставляющие сомнений в том, кто приближается.
Дверь открылась и вошел Арне. Он тоже был готов к дню — одет в строгий, тёмно-зелёный камзол, подчёркивавший ширину плеч, лицо свежевыбрито, сквозь густые волны волос поблескивает изумрудная серьга. В руке он нес маленькую, изящную шкатулку из тёмного дерева. Он остановился на пороге, его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по ней с головы до ног.
— Вы выглядите… собранно, — произнёс он. Голос был ровным, деловым, но без прежней ледяной отстранённости. В нём прозвучало тихое одобрение.
Катриона кивнула, не в силах вымолвить слова. Вся её уверенность, добытая в разговоре с Эддой, казалось, испарилась перед его сосредоточенной, спокойной силой.
Он закрыл дверь и сделал несколько шагов вперёд, но не приближаясь, давая ей пространство.
— Волнуетесь? — спросил он прямо.
— Да, — честно выдохнула она.
— Хорошо. Это значит, вы понимаете ставки, — он поставил шкатулку на сундук у стены. — Сегодня за завтраком будут ваш отец, члены Совета, Казир и мои офицеры. Цель проста: убедить их, что между нами ничего не изменилось. А точнее — убедить, что изменилось всё, что должно было измениться согласно обычаю. Мы — союзники. Мы — единый фронт. Нас будут изучать под микроскопом.
Он подошёл ближе, его глаза, зеленые и ясные, держали её взгляд.
— Вам не нужно играть влюбленность. Вам нужно играть… уверенность. Уверенность женщины, которая знает своё новое место и принимает его. Вы не рабыня. Вы — моя ярре. Мой выбор. И это даёт вам права. Запомните: вы не отводите взгляд первая. Вы не суетитесь. Вы не просите. Вы принимаете — моё внимание, мои жесты. Естественно. Как нечто само собой разумеющееся.
Он взял её руку — движение было неожиданным, но твёрдым и тёплым. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами, сомкнулись вокруг её запястья не как кандалы, а как подтверждение связи.
— Я буду направлять вас. Делайте то, что делаю я. Если я подам вам чашу — примите. Если я коснусь вашей руки — не вздрагивайте. Если я обращусь к вам — отвечайте спокойно, глядя мне в глаза. Мы разговаривали вчера вечером. Мы понимаем друг друга. Вот и вся история, которую мы им расскажем.
Он отпустил её руку и открыл шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежала простая серебряная булавка в виде пера, покрытая перламутром.
— Это не фамильная реликвия. Это...намек. На сегодня, - Арне приколол булавку к складке её платья у плеча. Жест был быстрым, точным, без намёка на фамильярность. — Чтобы они видели. Чтобы запомнили.
Катриона глубоко вдохнула, чувствуя холод металла сквозь ткань. Его слова, чёткие и лишённые паники, структурировали её хаос. Он не требовал невозможного. Он давал инструкции. И в этом был странный покой.
— А если я ошибусь? — спросила она тихо.
На его губах дрогнуло подобие улыбки — не той, что с ямочкой, а короткой, обнадёживающей.
— Тогда Казир начнёт говорить о погоде или цене на шерсть в южных провинциях. А я поправлю. Но вы не ошибётесь. Потому что мы — коалиция. И я на вашей стороне в этой комнате. Он отступил на шаг, окидывая её последним проверяющим взглядом. Готовы?
Она расправила плечи, почувствовав вес булавки. Страх не ушёл, но он был теперь не парализующим, а собранным, как энергия перед прыжком.
— Готова.
— Тогда идём. И помните — вы не одна.
K-S Northwood:
» Глава 14
Кофе в тот день казался Казиру особенно горьким. Не из-за обжарки, а из-за тяжёлого предвкушения. Он стоял у высокого стрельчатого окна, безмятежно любуясь пейзажем. Так это выглядело со стороны.Солнечный зал для завтраков был не просто наполнен светом — он был им выпотрошен. Лучи, словно щупальца безжалостных светских богов, ползали по мраморному полу, выискивая пыль на позолоченных рамах и малейшую трещинку в фасаде благополучия каждого присутствующего. Воздух пах воском, жареным миндалём, дорогими духами и… страхом. Казир заметил, что здесь всегда пахло страхом. Сладковатым, приторным, как запах слегка подгнивших персиков. Казир знал этот запах. Он жил в нём, как память.
Его взгляд, отточенный годами наблюдений за тем, как рушатся империи, скользил по собравшимся. Графиня де Ври нервно перебирала нитку жемчуга, и каждая жемчужина была похожа на крошечный череп. Маршал Дюпон держался так прямо, будто проглотил штандарт своей кавалерии. Молодые придворные, петухи в парче, перешёптывались, их жадные взгляды то и дело обращались ко входу. Они ждали зрелища. Падения. Весь зал был огромным, прекрасно натренированным зверем, готовым к кормёжке. И Казир был частью этой стаи. Только он один знал вкус мяса, которым их кормили, и этот вкус вызывал у него тошноту.
И вот они вошли. Сначала — гул. Изменение давления в зале. Арне не просто вошёл. Он вторгся, как в захваченную крепость. Его шаги были слишком тяжёлыми для паркета, слишком отмеренными. Он не кланялся, не улыбался. Его взгляд, холодный и лишённый сегодня даже намёка на усталую иронию, медленно обвёл зал, сканируя его на предмет засады. Он был одет с убийственной простотой. Это была униформа, почти мундир. «Ошибка, друг, — мысленно прокомментировал Казир. – Ты играешь полководца на балу. Они хотят увидеть в тебе человека. Хоть на мгновение».
И потом… она. Катриона появилась в проёме, за его плечом. Платье цвета утреннего тумана — ни траур, ни триумф. Умно. Но слишком тихо. Она не опустила взгляд, но несла его, как щит. Её лицо было бледной маской, на котором глаза горели лихорадочным огнем. Лицо заложника на переговорах. Казир заметил, как её пальцы, спрятанные в складках бархата, сжимались и разжимались. «Страх, — диагностировал он. – Но не панический. Страх солдата перед сложным боем. Интересно, увидит ли это кто-нибудь, кроме меня?»
Они заняли места. Арне отодвинул для неё стул с таким видом, будто откатывал камень от входа в пещеру. Акулы почуяли не кровь, а неуверенность. «Сделай же что-нибудь, — почти поморщился Казир (во всяком случае, он сделал это мысленно), наблюдая за этой ледяной пантомимой. «Хоть тень естественности. Они ждут крови, но ты можешь дать им хоть каплю меда. Хотя бы намёк, что вы вместе, а не два острова в одном море».
И будто услышав его безмолвную мольбу, Арне сделал нечто. Его рука, лежавшая на спинке её стула, замерла. Когда она начала садиться, он наклонился чуть ближе, чем того требовала формальность, и его губы почти коснулись её волос у виска. Его шёпот был настолько тихим, что услышала только она, но сам жест — интимный, доверительный — был замечен всеми. И случилось чудо: в ответ на его слова лицо Катрионы осветила непроизвольная, живая улыбка — не дежурная, не заученная, а настоящая, идущая откуда-то из глубины. Она села, и в её взгляде, брошенном на Арне поверх плеча, теперь читалась не только готовая к бою решимость, но и общий, спрятанный от всех секрет. Искра.
Казир почувствовал, как внутри у него что-то щёлкнуло, как защёлка на отпирающемся замке. «Браво, — мысленно восторжествовал он, мгновенно анализируя эффект. «Не объятие, не поцелуй — шёпот. Самый дефицитный товар при дворе — иллюзия избранности. И ты только что подарил её ей на глазах у всех. Черт побери, Арне, — пронеслось в голове у Казира с внезапной, почти отеческой гордостью. – Иногда ты берёшь крепости одним шёпотом лучше, чем целым легионом. Добро пожаловать в дипломатию, друг. Там, оказывается, тоже есть место для точечных ударов».
Этот один, почти небрежный жест и её искренняя реакция переписали всю картину. Строгая дистанция между ними мгновенно наполнилась смыслом — не отчуждением, а концентрацией на невидимом для других диалоге. Акулы в зале замерли, переваривая этот внезапный, неуловимый поворот. Графиня де Ври поднялась, её кринолин зашуршал.
— Ах, какая трогательная картина! — её голос звенел фальшью. — Наш суровый Кречет и его прекрасная… трофейная роза.
Казир едва не подавился кофе. «Идиотка. Но гениальная в своей идиотской прямолинейности». Он ждал, как Катриона будет извиваться.
Ярре не опустила глаз. Медленно отпила глоток воды. Изучила графиню взглядом, словно та была редким, не слишком умным жуком.
— Вы очень добры, графиня, — её чистый голос прорезал зал. — В Асадалуре розы не растут. Там растут полынь и чертополох. Они некрасивы, но их корни держат каменистую почву так крепко, что никакая буря не может их вырвать. Я надеюсь, что и я среди вас сумею пустить корни, пусть и буду выглядеть… несколько колючим сорняком на вашей изысканной клумбе.
В зале ахнули: она не приняла роль. Она переписала её. Арне повернул к ней голову. Казир увидел, как дёрнулся мускул на его щеке. Не гнев. Изумление. Блестящий манёвр, но она подставила фланг. Нужно было действовать.
Казир встал, поправляя манжет. Его голос зазвучал легко, будто он комментировал погоду.
— Браво! Вот оно — истинное лицо дипломатии. Графиня дарит поэзию, а леди Катриона отвечает ей… ботаникой высшей пробы. Вы, сударыня, только что сформулировали новую политическую доктрину. Доктрину чертополоха. Прочно, неприхотливо и… исключительно практично.
Он повернулся к Арне, его улыбка была язвительной, но только друг мог понять знак: «Я их отвлекаю, ты — прикрой её».
— Что скажешь, Арне? Не пора ли нам всем пересадить розы и засеять крепостные валы чертополохом? Он, говорят, отлично отпугивает незваных гостей и… мелких грызунов.
В зале раздался нервный смешок. Он перевёл остроту на абстрактный уровень и назвал её «сударыней». Арне кивнул, его взгляд на долю секунды встретился с взглядом Казира — в нём читалась благодарность.
А потом Арне посмотрел на Катриону. И произошло нечто еле заметное: уголок его рта дрогнул. В нечто вроде облегчённого понимания. Он медленно протянул руку через стол, взял блюдо с ароматными ванильными булочками и, не глядя, положил одну на край её тарелки. Жест был немым, лишённым театральности. Просто: «Ты, наверное, голодна. Ешь». И она, не глядя на него, отломила кусочек. Приняла знак.
В зале что-то изменилось. Напряжение спало. Это маленькое действие сказало им больше, чем тысяча речей. Оно говорило о молчаливой близости.
«Ну что ж, — подумал Казир, откидываясь на спинку стула. — Они оба ужасные актёры. Он — слишком честен. Она — слишком умна. Их легенда дырявая, как старый парус. Но чёрт побери… Кажется, они начали писать свою собственную пьесу».
Напряжение схлынуло, сменившись разочарованным недоумением. Акулы не получили зрелища. Они получили загадку.
Завтрак продолжился. Казир наблюдал. Арне теперь изредка бросал на Катриону короткие, оценивающие взгляды. Она же, разломив булочку, так и не ела ее, медленно сминая мякиш пальцами. Её лицо было обращено к графине, но взгляд — направлен внутрь себя. «Что с тобой происходит там, внутри, девочка-чертополох? — думал Казир. — Ты только что выиграла первый раунд, но выглядишь не победительницей, а потерянной».
Он отпил последний глоток остывшего кофе. Горечь теперь была иной. Не предвкушения провала, а осознания. Он только что наблюдал не за крахом аферы, а за рождением чего-то непредсказуемого. Эти двое инстинктивно изобрели свой собственный, шершавый язык. И это было опаснее любой выученной легенды. Потому что в этой непрофессиональной, искренней игре его лучший друг вдруг перестал быть просто уставшим героем. В нём проснулся интерес. А интерес — первый шаг к падению. Или к полёту.
И хуже всего было то, что, наблюдая, как взгляд Арне задерживается на её пальцах, Казир де Клермонт, профессиональный циник, почувствовал не злорадство, а что-то подозрительно похожее на надежду. Чёрт бы побрал этот завтрак, эту девчонку и её чертополох. Они портили ему всю безупречную горечь его отчаяния.
1 2