Слово джентльмена

графиня Бристоль:

Сестры Ярвуд не были проблемными. Но несмотря на
то, что сбыть с рук Крессиду будет сложнее, большее опасение у графини вызывала Миллисент. Этот красивый бутон был настолько же прекрасен, насколько жизнерадостный, что это граничило с неорганизованностью. Платье старшей было не тем,, но вполне подходило для похода по магазинам.
Графиня осмотрела подопечных :
- - Мисс Крессида, это протест или осознанный выбор? Я бы рекомендовала переодеться, но времени на это у вас практически нет.

Добравшись до Бонд- стрит, графиня решила позволить девушкам побаловать себя.
- Несколько лент, пару заколок, возможно шляпку, - предупредила она сестёр, - На большее сегодня не рассчитываете..
Не забывая, что лучше много раз повторить, чтобы вбить, лучше, чем потом исправить, заходя в магазин, добавила:
- Смотрите по сторонам и не забывайте, что первый шанс мисс Меллисент легко может стать и последним. А уж о мисс Крессиде и говорить не стоит - последний он и есть последний.

...

Джейн, маркиза Данмор:

После прогулки по парку, я поднялась в свою комнату и с помощью миссис Грейсон переоделась в легкое муслиновое платье, в голубую и шоколадную полосы, и направилась в свой кабинет — светлую комнату с видом на Парк‑Лейн, где на полках теснились книги, а на столе всегда лежали перья, чернила и стопки бумаги. В голове всё ещё звучали слова утренней беседы с Эдвардом о масках, которые все мы носим, так или иначе.
Сегодня я не изменила своему ритуалу последних недель, и в очередной раз устроила себе развлечение, читая слухи про саму себя в «Лондон Газетт». Моему тщеславию даже льстило внимание прессы, поэтому как и каждый раз после очередного бала, я находила презабавным узнавать о своей жизни больше, чем есть на самом деле.
Вот и в этот раз не обошлось.
“На вчерашнем балу у лорда и леди М. маркиза Д. неприлично долго разговаривала с виконтом Р. Он улыбался и даже поцеловал ей руку, на которой не было перчатки. Убеждены, что там была больше чем светская беседа. Наверняка они встречаются не только в официальной обстановке, чтобы предаваться грехам.”
Фантазия тех, кто сочиняет подобные опусы, меня не переставала удивлять. Мы с виконтом Риверсом лишь перекинулись парой слов, касающихся того, что наше общество давным-давно должно стать прогрессивным, коль уж мы называем себя цивилизованными, а также он поделился радостью, что его жеребец будет участвовать в скачках в Аскоте на днях. Но сплетникам неймется, им дай придумать историю попикантнее.
Отсмеявшись и покачав головой, я продолжила чтение. Но и дальше спустя несколько формальных новостей кого ещё видели на балу, сплетники вернулись к моей скромной персоне.
“На днях одна милая леди была свидетельницей шокирующего события. Прогуливаясь по улице мимо Ковент-Гарден, – интересно, что делала благовоспитанная милая леди возле королевского театра? – успела увидеть, как в карету с фамильным гербом маркизы Д. садится прима театра, а после экипаж скрывается в неизвестном направлении”
Ну-ну, конечно, в неизвестном. Все пути ведут в Рим, то есть в Данмор Мэншн. Мы тогда встречались с мисс Поуп для того, чтобы спасти и вывезти из Ист-Энда женщину с ребенком, которую избивал собственный муж, в небольшой приют, который помогал женщинам в самых сложных ситуациях. Но следующая статья мгновенно стерла улыбку с моих губ и заставила буквально задохнуться от ярости. Даже не статья, а так, небольшая заметка — будничная, почти небрежная, о некоем мистере Н., продавшем свою жену на рынке за два фунта и шесть шиллингов. Как будто речь шла о лошади или мебели! Статья сопровождалась насмешливым комментарием, будто это забавный курьёз, местная традиция.
– Право продажи жены… — я прошептала, сжимая кулаки. — Как можно считать это нормой? Как можно позволять такое в цивилизованном обществе?
В голове ещё мелькали картинки моей собственной “счастливой” семейной жизни, и с каждой минутой гнев всё сильнее поднимался в душе.
Не долго думая, у меня созрел план. Сначала я хотела сделать темой будущего салона исключительно лишь обсуждение “Орлеанской девственницы” Вольтера и её влияние на образ невинности женщины, но эта последняя заметка заставила меня резко пересмотреть тему вечера.
Я села за стол, взяла перо и начала писать. Сначала — черновик, торопливый, нервный, с зачёркиваниями и восклицательными знаками. Потом, успокоившись, переписала всё ещё раз аккуратно, придавая мыслям стройность и силу.

Достопочтенные леди и джентльмены!
Приглашаю вас в Данмор Мэншн завтра к семи часам вечера для участия в обсуждении насущных вопросов положения женщины в современном обществе.
Поводом послужила недавняя публикация в «Лондон Газетт», упоминающая так называемое «право продажи жены» — практика, которую многие до сих пор считают допустимой.
Мы поговорим о том, почему подобное возможно, какие законы и обычаи поддерживают это унижение, и что мы можем сделать, чтобы изменить ситуацию.
Также предлагаю обсудить необходимость расширения женского образования: разве достаточно учить девочек лишь вышивать и вести благопристойные беседы?
Разве не пришло время дать им возможность изучать науки, историю, философию?
Буду рада видеть вас среди гостей — тех, кто готов мыслить свободно и говорить откровенно.
С уважением,
Джейн Мюррей, вдовствующая маркиза Данмор

Перечитав текст, я осталась довольна. Он был достаточно вызывающим, чтобы привлечь внимание, но достаточно сдержанным, чтобы не отпугнуть осторожных гостей.
— Миссис Грейсон! — позвала я, когда камеристка вошла в комнату. — Приготовьте мои визитные карточки и конверты. Пришло время заняться нашей рассылкой.
Следующие несколько часов мы провели за столом, вписывая имена адресатов в заранее заготовленные шаблоны. Я тщательно отбирала гостей на вечер.
Когда последние конверты были запечатаны и переданы с посыльным, я откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно. Вечернее солнце уже золотило крыши домов, а в воздухе чувствовалась прохлада приближающейся ночи.
"Завтра будет непросто, — подумала я. — Многие осудят меня за такую дерзость. Но если не начать говорить об этом сейчас, то когда же?”
Я представила, как завтра в моей гостиной соберутся люди с разными мнениями — кто‑то поддержит меня, кто‑то будет спорить, возможно, даже возмущаться. Но главное — разговор начнётся. Впервые за долгое время я не просто бунтовала против правил, а пыталась изменить их.
В дверь постучали.
— Ваше Сиятельство, — доложил дворецкий Камбридж, — прибыл посыльный от леди Уэстбери. Он принёс ответ на ваше приглашение на завтрашнее собрание литературного салона.
Я улыбнулась.
— Впустите его. И распорядитесь, чтобы мне подали чай в малую гостиную.
Пока слуга накрывал стол, сервируя его фарфоровым чайным сервизом и серебряными щипцами для сахара, я вскрыла конверт. Леди Уэстбери писала, что с интересом примет участие в моём салоне и уже предвкушает «живую и смелую дискуссию».
"Отлично, — подумала я, откладывая письмо. — Первый союзник на подходе".
– Передайте леди Уэстбери мою искреннюю благодарность, – сказала я лакею Уэстбери.
– Будет исполнено, миледи, – он поклонился и покинул малую гостинную.
Я же подошла к столу, на котором был накрыт пятичасовой чай, и взглянула в окно, рассматривая улицу.
Лондон жил своей жизнью: кареты мчались по дороге и мостовой, дамы в шляпках и с зонтиками спешили по магазинам, мальчишки разносили вечерние газеты. А где‑то там, среди этих улиц, люди всё ещё считали нормальным продавать жён, как скот. Но завтра в Данмор Мэншн мы начнём разговор, который, быть может, когда‑нибудь изменит это.
В глубине холла часы пробили пять раз, а значит, совсем скоро мне придется снова собираться на бал. На этот раз в дом графа Стерлингтона в честь его младшей дочери Анабель, обвенчавшейся с лордом Кэмпбеллом.

...

мисс Фэйт Уортон:

- Фэйт, ты готова? – в проеме двери появилась Верити.
- Да, готова, - Фэйт поправила шляпку и взяла со столика перчатки.
В холле был отец. Кажется, он только что вернулся.
- Доброе утро, - поприветствовал дочерей виконт Уинчендон.
- Отец. Милорд. – Девушки произнесли это почти одновременно, делая книксен.
Виконт окинул обеих взглядом и улыбнулся:
- За покупками?
- Скорее за новостями, - улыбнулась Фэйт.
- Разумеется, - согласился отец. – Вас сопровождает брат?
- Увы, барон еще не вернулся, но мы надеемся, что он найдет нас на Бонд-стрит, - сказала Фэйт.
- Я отправлю ему записку, - кивнул виконт.
– Благодарю, - Фэйт снова присела, - Доброго дня, милорд.
Она коснулась щекой щеки отца и поспешила к выходу. Верити последовала ее примеру.

Бонд-стрит

В примерочной лавки модистки пахло свежим шелком, цветами и крахмалом. Тонкая занавесь отделяла ее от главной комнаты, где тихо шуршали ленты и ткани под руками расторопной помощницы.
Фэйт стояла на низкой деревянной подставке, пока модистка расправляла подол маскарадного платья. Белая ткань мягко струилась к полу.
- Чуть повернитесь, мисс, - сказала модистка. – Вот так. Прекрасно.
Верити сидела рядом на стуле и с искренним восторгом рассматривала платье.
- Фэйт, когда ты появишься в этом платье, половина джентльменов забудет, как говорить.
Фэйт на секунду стала серьезной – верный признак того, что сейчас последует шутка.
- Надеюсь, только половина. Остальные могут понадобиться для разговора.
Верити тихо рассмеялась. В этот момент из главной комнаты донесся звон дверного колокольчика, а следом голоса. Две молодые леди вошли с улицы и разговаривали достаточно громко, чтобы слова легко проходили сквозь занавесь.
- …я уверена, что барон Уортон будет на маскараде.
Верити мгновенно подняла голову. Фэйт чуть склонила свою, прислушиваясь, и попросила модистку не шуметь.
- Барон всегда там, где его компания, - продолжал голос. - Граф Хантингдон, виконт Риверс и, кажется, граф Кавендиш.
- Мне кажется, - продолжал второй голос, - граф Хантингдон относится к нему особенно хорошо.
- Они друзья и, кажется, вместе ездили в Европу, - в голосе девушки слышалась заметная мягкость.
- Да, - подхватила ее подруга, - у него безупречные манеры.
Фэйт медленно провела пальцами по краю перчатки, скрывая улыбку.
- Спокойные, - задумчиво повторила девушка за занавесью. – Не похожие на остальных.
Верити округлила глаза. Фэйт не обратила внимание, прислушиваясь. Голоса смолкли, послышался шелест ткани. Верити смотрела на нее с выражением восторженного ужаса.
- Фэйт… - шепотом, - Они обсуждают нашего брата так, будто он... особенный!
Фэйт повернула голову к сестре. В ее глазах плясали искры.
- В некотором смысле так и есть. – Фэйт провела рукой по воздуху. – Но барон об этом не догадывается.
За занавесью продолжали:
- А ты знакома с его сестрой?
- Со старшей? Я видела ее на балу – они совершенно не похожи!
Верити уставилась на Фэйт. Она медленно подняла бровь.
- Это звучит почти как обвинение, - тихо констатировала она.
Верити зажала рот ладонью. В главной комнате девушка продолжала рассуждать:
- Я думаю, если ты подружишься с мисс Уортон, все может получиться очень складно.
Фэйт задумчиво посмотрела на свое отражение в зеркале.
- Что ж, - произнесла она тихо, - по крайней мере, меня рассматривают как полезное знакомство.
- Готово, мисс, - сказала модистка, отступая на шаг. – Если позволите, я закреплю булавку.
Фэйт кивнула и еще раз взглянула на себя в зеркало. Платье сидело почти безупречно. Она медленно сошла с подставки. Модистка отдернула занавесь.

Главная комната лавки была залита мягким дневным светом. У прилавка стояли две молодые леди в шляпках, с коробками лент и кружевом перед собой. Они обернулись на звук шагов и замолчали. Фэйт подошла, под тихий шорох платья. На лицах девушек появилось то самое выражение, которое возникает, когда человек понимает, что сказал лишнее.
Фэйт остановилась рядом с прилавком и сделала книксен. Обе леди поспешно ответили реверансом.
- Мисс Уортон, - они переглянулись.
Фэйт чуть склонила голову, разглядывая их с вежливым интересом. Выражение ее лица было дружелюбным.
- Мне показалось, - сказала она мягко, - я слышала имя моего брата, барона Уортона.
Сестра за ее спиной задержала дыхание. Одна из девушек – та самая, в чьем голосе раньше звучала особенная мягкость при имени барона покраснела.
- Мы, кажется… говорили о лорде Уортоне.
- Тогда, - спокойно сказала Фэйт, - мы определенно говорим об одном и том же человеке.
В этот момент мягко звякнул дверной колокольчик. Все обернулись к двери. В лавку вошли леди Вестморленд и леди Клеманс. Графиня держалась с безупречным спокойствием, не допускающее неловкостей, а Клеманс, заметив знакомые лица, сразу оживилась.
- Мисс Уортон!
Фэйт повернулась к ним с безупречно светским выражением лица, словно разговор до этого не имел ни малейшего значения. Она сделала реверанс - сначала леди Вестморленд, затем Клеманс.
- Леди Вестморленд. Леди Клеманс. Как удачно, что вы здесь.
За ее спиной Верити присела в реверансе. Леди Клеманс перевела взгляд с Фэйт на двух других молодых леди и обратно, с любопытством, которое она была не намерена скрывать.
Леди Вестморленд, напротив, сразу почувствовала паузу и заметила выражения лиц, как и тот факт, что разговор был прерван.
- Надеюсь, мы не помешали, - учтиво произнесла графиня.
Фэйт склонила голову.
- Напротив, миледи. Вы появились в самый подходящий момент.
Она на мгновение перевела взгляд на двух молодых леди у прилавка и сказала без нажима.
- Мы как раз обсуждали, насколько легко в Лондоне оказаться услышанным.
Верити за ее спиной почти задохнулась от сдерживаемого смеха.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Заседание Палаты общин


Риверс ответил лёгкой улыбкой. Он коснулся пальцами подбородка, будто раздумывая, затем чуть наклонил голову в сторону. Жест был почти вежливым, но несколько человек на ближайших скамьях тихо усмехнулись. Вызов принят.
Он снова встал.

- Я должен признаться, господин спикер, что давно восхищаюсь уверенностью министров, - виконт легко улыбнулся. - Их вера в успех этой войны поистине трогательна.
Скамьи тори возмущённо зашумели.
- После поражений, после расходов, после всех бедствий, которые она принесла этой стране, - теперь он без тени улыбки обвёл глазами скамьи тори, - они продолжают утверждать, что победа находится всего в одном походе от нас.
Его поддержал одобрительный гул со стороны вигов.
За спиной Уортона со скамьи поднялся пожилой джентльмен.
- Почтенный виконт, по-видимому, считает поражением всё, что не является немедленной победой?
Риверс не задержался с ответом.
- Нет, сэр. – Он смотрел прямо, почти жёстко. – Я считаю поражением политику, которая требует всё новых армий, чтобы доказать, что предыдущие армии были отправлены не напрасно.
Палата зашумела.
- Сколько ещё армий мы должны отправить через океан, прежде чем признаем очевидное?
Уортон спокойно поднялся со своего места.
- Столько, сколько потребуется, чтобы убедить мятежников, что парламент – не предмет переговоров.
Виконт саркастически приподнял бровь и обратился к аудитории:
- Я восхищаюсь верой почтенного барона в эту войну. Она пережила больше поражений, чем большинство армий.
На стороне вигов раздался смех.
Уортон ответил не сразу. Он начал говорить только тогда, когда уже не нужно было кричать, чтобы быть услышанным.
- Виконт говорит так, словно поражение уже произошло.
Оукс шагнул в проход.
- Мы ведём войну против народа, который не желает быть нами управляем.
- Многие народы не желают подчиняться законам, - делая ответный шаг вперёд, парировал Уортон. - Это ещё не делает их правыми.
Виконт возвёл глаза и преувеличенно тяжело вздохнул.
- Я понимаю, почему почтенный барон так горячо защищает власть короны, - он повернулся к скамьям вигов, призывая их в свидетели. – Его семья слишком хорошо знает цену королевского недовольства.
Палата зашумела.
Кажется, только лицо Уортона осталось совершенно спокойным.
- История моей семьи известна. - Нужно отдать должное барону – его тон остался ровным и холодным. - Возможно, именно поэтому я ценю стабильность государства несколько больше, чем некоторые господа.
Риверс сделал ещё один шаг к барону. Теперь они стояли лицом к лицу, сверля друг друга взглядом.
- Эта война – величайшая ошибка правительства.

...

Эдвард Глостер, в-т Лайл:

На востоке чуть показалось солнце. Это был не первый его выход на поле боя, оттого и действовал он более осторожно, а не как его сослуживцы-новобранцы, которые ещё не нюхали пороха. А когда эти дураки бросились разглядывать дыни рядом с таверной, совершенно забыв о том, что они на военной операции Эдвард чертыхнулся про себя, очень расстроившись, что нельзя сделать этого громко и смачно, дабы не привлекать внимание янки. Глупые молокососы! Их командующий пытался сохранить строй солдат, призывая к порядку. Но было уже поздно. Со стороны противника раздались выстрелы.Один, два, три...Они как могли выстроили боевую линию, рядом с Эдвардом упал барон Монтегю, виконт пригнулся, ощущая как заходится сердце от страха и поступающего в кровь адреналина. Да он боялся, и считал, что не боятся только дураки. Умереть в 21 на поле боя совершенно не входило в его планы. Сжав ружье, он прицелился и выстрелил, он видел как упал солдат на той стороне, но он или кто-то другой попал в противника было совершенно непонятно в начавшейся суматохе. Рядом упал ещё один из своих, а потом ещё один. Эдвард целился, стрелял, заряжал ружье, пока не понял, что следующий выстрел он сделать не успеет. Проклятый янки бросился на него в рукопашную и виконт, перехватив ружье, воткнул штык в живое тело, наконечник легко вошёл в плоть, по пути разрывая материю формы, и так же легко вышел, издавая булькающий звук при рывке вверх. Острому оружию было совершено не важно простолюдин ты или великий пэр, кишки из вспоротого живота выпадали у всех одинаково. Удар и ещё один и так пока Эдвард не почувствовал, как тело противника обмякает и падает, не подавая признаков жизни. Куски рваной плоти и запах крови уже не смущали и не вызывали тошноты, как в первый раз. И пусть тот, кто говорит, что охота на лис и убийство человека мало чем отличаются, откусит себе язык. Эдвард уже знал, что это не так.Он был готов к встречи со следующим врагом, перехватывая штык ружья поудобнее. Занятый очередным выворачиванием нутра наизнанку, он не видел ни того, кто целился в него в этот момент, ни саму пулю. Даже боль, которую он ощутил, падая на землю, была очень кратковременной, хоть и мешала сделать следующий вдох....Паника... Страх... И темнота...
Резко открыв глаза, виконт Л' айл, проснулся. Лоб был покрыт испариной, пульс зашкаливал. Ему опять приснилось, как его убивают на войне. Сам сон и состояние, в котором Эдвард просыпался после него вызывали у мужчины бешенство и одновременно чувство бессилия. Он не хотел, чтобы он ему снился, не хотел испытывать это иррациональное чувство страха, но ничего не мог поделать. Его ранение было не смертельным и даже последствие в виде хромоты связаны с запоздало оказанной помощью, а не с тяжестью ранения. Но этот сон уже несколько лет преследовал его и не давал покоя. Заснуть больше не удавалось. Надо было пить больше виски в Уайте вчера, чтобы сон был крепче сегодня, подумал Эдвард вставая с кровати.
 За окном как и во сне светало, не очень заботясь о том, спит ли его камердинер, велел приготовить ему кофе и принести свежих газет. Надо было себя чем то занять до поездки в палату. 
Позавтракав и ознакомившись с Таймс, Эдвард закончил утренний туалет и велел подавать экипаж в Вестминстерский дворец. Захватив свою трость покинул дом.

...

барон Макбрайен:

Дом близ Вестминстера.

Карета остановилась у знакомого крыльца, и Дуглас, не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу, вышел сам. Ноги сами понесли его вперед – к тишине, к стенам, за которыми можно было, наконец, перестать взвешивать каждое слово и каждое движение, словно на весах правосудия.

Ангус Маккиннон стоял в дверях – невысокий, коренастый, с аккуратными манерами и цепким взглядом человека, который умеет предугадывать желания хозяина за минуту до того, как тот сам их осознает. Три года назад, когда Дуглас впервые собрался в Лондон, мать сказала: «Ты не можешь ехать один». И прислала Ангуса.
Ангус был дальним родственником, троюродным или четвероюродным. В Шотландии таких связей хватало на добрую дюжину. Главное, что он был свой. Знал, когда нужно молчать, когда – говорить, и никогда не задавал лишних вопросов. В Лондоне он стал камердинером, и лучшего трудно было пожелать.

– Как прошла прогулка, сэр?
Ангус встретил его в прихожей, принял шляпу, затем сюртук – осторожно, привычным жестом расправляя рукава, будто ткань была живой и могла обидеться на небрежность. Три года в Лондоне научили его понимать хозяина без слов.
– Оживленно, – Дуглас прошел в гостиную и остановился у высокого окна. – Как всегда в это время.
Ангус ждал.
– Письма есть? – спросил Дуглас, не оборачиваясь.
– Одно, сэр. От вашей матушки.
Ангус положил конверт на край стола. Дуглас взял его, узнал знакомый, чуть наклонный почерк, но вскрывать не стал. Просто скользнул конвертом во внутренний карман, туда, где уже лежало вчерашнее, еще не перечитанное. Два тихих послания из дома – как два теплых камня, спрятанных за пазухой в холодный день.
– Сегодня в Парламенте опять говорили о налогах? – Ангус подал чашку с чаем – крепким, почти обжигающим, именно таким, каким он должен быть после долгого утра.
– О налогах, о войне, о чести нации, – Дуглас сделал глоток, чувствуя, как горечь медленно разливается по языку. – Все, как всегда.
– И как вы проголосовали, сэр?
– Еще не голосовали. Но буду против.
Ангус кивнул, словно другого ответа и не ждал.
Дуглас присел в глубокое кресло у камина, поставил чашку на столик. Утренний круг по Гайд-парку был коротким – всего одна боковая аллея, - но один миг все же зацепился в памяти, как репейник за ткань.
Она стояла на другой стороне дорожки, в нескольких шагах. Темные волосы, открытое, красивое лицо. С ней была младшая девушка, похоже, сестра. Они смотрели в его сторону. Он поднял голову – и на мгновение их взгляды встретились.
Мисс Уортон, кажется.
Фамилия была знакома. Кажется, ее брат, барон Уортон, принадлежал к тори, выступал в Парламенте с горячими речами в поддержку правительства.
Все, что он знал о сестре барона, укладывалось в это короткое умозаключение. Ничего больше.
– Ангус, – сказал он после долгой паузы, – вечером бал у Стерлингтонов.
– Я помню, сэр. Приготовить темно-синий сюртук?
– Да. И серый жилет. Без лишних украшений.
– Как всегда, сэр.
Дуглас отошел от окна, прошелся по комнате и остановился у письменного стола. Взял письмо матери, сломал печать.

«Мой дорогой сын, пишу тебе с надеждой, что это письмо застанет тебя в добром здравии. Кэтрин шлет тебе поцелуи и просит передать, что выучила еще одну французскую песню. Она мечтает спеть ее тебе, когда ты вернешься…»

Он дочитал до конца, сложил лист и убрал в ящик стола. Сейчас не время думать о доме.
– Ангус, – сказал он, не поднимая глаз, – приготовь бумаги по налогу на зерно. Я буду работать до вечера.
– Слушаюсь, сэр.
Ангус вышел. Дуглас остался один. Он подошел к зеркалу, поправил манжеты, взглянул на свое отражение. Серые глаза смотрели холодно, спокойно, не выдавая ничего.
Он вернулся к столу, разложил бумаги и углубился в цифры. Вот о чем нужно думать. О том, как спасти арендаторов от разорения. О том, как удержать земли, когда война за океаном высасывает последние соки из страны.
В конце концов, ради этого он и приехал в Лондон. Не ради балов. Ради долга. Ради памяти тех, кто доверился ему.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Заседание Палаты общин


– Ошибка – подрывать армию в разгар войны.
Палата взорвалась голосами. Тори кричали «Hear him! Слушайте!», топали ногами и стучали тростями. Так громко, что любая попытка заговорить не была бы услышана.
Мы и не пытались. Я упрямо смотрел в глаза теряющему самообладание виконту, уже отпустив вспыхнувшую холодной яростью мысль: «Вы не имели право говорить об этом».
– Порядок! – резко сказал спикер. – Джентльмены будут обращаться к председателю, а не друг к другу.
Шум в палате немного стих. Вдруг с задней скамьи тори прозвучал сухой голос пожилого депутата:
– Молодой барон говорит опасно мало, – все стихли, признавая авторитет маркиза, – но, боюсь, слишком много правды.
Несколько человек тихо рассмеялись. Даже среди вигов прошёл едва заметный ропот. Не оборачиваясь, я чуть склонил голову в знак уважения маркизу.
Риверс бросил взгляд в сторону задних скамей. Посмотрел на меня внимательнее. Слегка поклонился в сторону спикера и направился к своему месту.
– Господа министры утверждают, что война ведётся ради принципа. – Он развернулся и посмотрел на ряды тори. – Я лишь хотел бы узнать, сколько миллионов фунтов стоит этот принцип?
Сторона вигов взорвалась смехом. Я подождал пока веселье утихнет.
– Я всегда восхищался уверенностью почтенного виконта, – заметил сухо, – она позволяет ему говорить о вещах, которые он, по-видимому, считает фактами.
Теперь смеялись на стороне тори.
– Мы посылаем британцев убивать британцев.
Тон виконта слишком холоден, и я отпускаю окончательно – его семья задета так же, как моя.
Поднялся небольшой шум.
– Господин виконт говорит так, словно никогда не видел войны.
Риверс посмотрел прямо на меня.
– Почтенный барон защищает эту политику с редким упорством – возможно, потому что ему не приходится платить за неё кровью.
Я ответил сдержанно:
– Я с большим уважением отношусь к таланту почтенного виконта, но должен заметить, что сегодня он использует его для украшения весьма слабого аргумента.
– Эту войну невозможно выиграть, – убеждённо сказал Риверс.
Я слишком хорошо понимал, и был бы рад не продолжать, но должен был оставить победу за собой.
Мой тон стал ледяным:
– Некоторые господа в этом доме говорят так, словно они представители Америки, а не Британии.
Поднялся невообразимый гул. Виги один за другим стали надевать шляпы, демонстрируя, что с них довольно. Несколько из них вскочили со своих мест.
Риверс взялся за край перчатки. Вызов за нанесённое оскорбление никого бы не удивил.
– Порядок! – Громко призвал спикер.
Я не сводил с виконта спокойного, внимательного взгляда. Он – с меня.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Они вышли из лавки не сразу. Графиня ещё задержалась у прилавка, словно что-то прикидывая, затем коротко кивнула и позволила себя проводить наружу. Торговец собственноручно донёс их свёртки до кареты, передав из рук на руки лакею, который держал дверцу открытой.

Улица встретила их тем же шумом, что и прежде, — только теперь он казался чуть более отдалённым, словно за тонкой завесой. Затор ещё не рассосался до конца, но пострадавший экипаж удалось отодвинуть в сторону, и движение уже понемногу восстанавливалось: кучера перекликались, кто-то нетерпеливо щёлкал кнутом в воздухе, стараясь подогнать лошадей.

Оставив свёртки в карете, женщины решили пройти пешком. Тем более, что до Бонд-Стрит было уже рукой подать. Клеманс шла рядом с матерью, осторожно придерживая юбку, чтобы не задеть подолом мокрый камень мостовой. Ридикюль покачивался на запястье, и она время от времени машинально касалась его, будто проверяя, на месте ли те волшебные золотые ленты.

— Ты довольна? — спросила графиня, с улыбкой глядя на дочь, и не особо ожидая ответа, так как мысли Клеманс были написаны на её лице.
— Да, мама. Очень. Ткань… она словно светится.
— Светится она потому, что хорошо соткана, — спокойно заметила графиня. — Но важно не это. Важно, как она будет лежать.

Клеманс улыбнулась, для хорошей модистки это же не проблема.

— Вы уже решили, кто будет шить?
— Разумеется. Миссис Хартли. У неё достаточно вкуса, чтобы не испортить вещь.
— Как вы думаете, мама, эти индийские золотые ленты, они подойдут для моего маскарадного костюма?
— Вот сейчас и спросим.

Они прошли мимо витрины с шляпками — одна из них, прелестная, с лёгкими голубыми перьями, привлекла взгляд Клеманс. Она замедлила шаг, но графиня уже шла дальше.
— Не задерживайся, — сказала она мягко, не оборачиваясь. — Мы и так потеряли достаточно времени.
Клеманс послушно ускорилась, но, поравнявшись, всё же шепнула:
— Эта шляпка, с перьями… она бы очень подошла к новому платью.
Графиня на мгновение взглянула в сторону лавки.
— Возможно, — сказала она. — Если к тому времени она там ещё будет.

Они свернули на Бонд-стрит, и шум Пикадилли остался позади. Здесь было спокойнее: экипажи проезжали реже, и голоса не отдавались эхом между фасадами. У дверей модистки уже стояла чужая карета. Лакей в чужой ливрее оглянулся на них, оценивая, но тут же отвёл взгляд, как только заметил, с кем имеет дело.
Графиня остановилась на мгновение.
— Надеюсь, нам не придётся ждать, — произнесла она вполголоса.
Клеманс чуть склонила голову, скрывая улыбку.
— Если придётся, — сказала она, — я не стану жаловаться.

Лакей уже распахнул дверь, и тёплый воздух, пахнущий тканями и чем-то сладким, вырвался им навстречу. Графиня первой переступила порог.
— Посмотрим, — сказала она, — что нам предложат на этот раз.



Увидев знакомые лица, Клеманс обрадовалась:
— Мисс Уортон, я так рада вас видеть! Вы тоже шьёте у миссис Хартли? Хотя это и не удивительно. Мама считает её лучшей в Лондоне. Мы заказали у неё костюм к маскараду. Я ещё даже не видела, что получается и безумно волнуюсь. И вы тоже? Какое совпадение!



Клеманс чуть наклонила голову, пытаясь считать намёк. Глядя на порозовевших девушек, отводящих глаза в стороны, ей показалось, что в общих чертах она поняла, что произошло.
— В Лондоне? — переспросила она с любопытством. — О да, здесь это происходит удивительно часто.
Она на мгновение задержала взгляд Фэйт и улыбнулась.
— Особенно когда говорят чуть громче, чем следует? — Легкая вопросительная интонация и едва заметное движение ресниц в ответ, убедили её, что она поняла ситуацию верно. — Я всегда считала, что в подобных местах лучше предполагать, что тебя уже слышат. Это избавляет от многих неловкостей.
И, переменив тему, достала из ридикюля золотое кружево.
— Вы только посмотрите, какую красоту мы нашли. — В ответ раздались восхищённые женские вздохи. — Я так жду этот маскарад. Я ещё никогда не принимала участие ни в чём подобном.

...

мисс Дафна Кросслин:

Октавия вернулась из граверной лавки с таким сиянием, что его хватило бы осветить половину Бонд-стрит. Она почти влетела в магазин мадам Ламбер, на мгновение, позабыв о всяких реверансах, и остановилась рядом с Дафной, едва сдерживая порыв схватить ее за руку, как делала когда-то в детстве, когда радость оказывалась слишком огромной, чтобы удержать ее в себе одной.
– Ну? – Дафна позволила себе легкую улыбку, хотя уже все поняла по пылающим щекам сестры, по блеску в глазах, по тому, как сестра едва дышала.
Октавия быстро оглянулась через плечо.
Леди Абернети входила следом – неторопливо, с тем спокойным, выверенным достоинством, которое не нуждалось в спешке. Она словно нарочно давала девушке несколько лишних мгновений, чтобы та успела собрать разлетевшиеся мысли, оставаясь при этом внимательной к каждому движению. У входа лорд Чедвик задержался, учтиво раскланиваясь с проходившей мимо дамой, и откланялся. Это короткое промедление позволило Октавии наконец выдохнуть.
– Он говорил о гравюрах, – выдохнула Октавия, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, и проваливаясь в этом намерении с первой же ноты. – О Неаполе, о Везувии, о том, что танец – это умение слушать музыку телом. Он сказал, что я легко двигаюсь. Сказал, что у меня… что у меня легкий шаг.
– Весьма проницательное наблюдение, – заметила Дафна, поправляя сестре сбившуюся ленту на шляпке. – Для джентльмена, который только что рассматривал извержение вулкана.
– Дафна! – Октавия прикусила губу, но улыбка уже расползалась, и остановить ее не было никакой возможности. – Ты не представляешь, как он смотрел. Не так, как другие. Он… он слушал.
– И это делает его почти опасным, – спокойно заметила Дафна, беря со столика голубую ленту и разглядывая ее на свет. – Мужчина, который умеет слушать, рано или поздно заметит больше, чем ему положено. Будем надеяться, он достаточно благоразумен, чтобы не злоупотреблять этим.
Она сказала это с легкой иронией, но в голосе ее звучало и нечто большее – удовлетворение от того, что сестра встретила джентльмена, который хотя бы делает вид, что ему интересны ее слова.
Леди Абернети подошла ближе, и Дафна почувствовала ее присутствие еще до того, как услышала голос - спокойное, надежное, как старая каменная стена, к которой привыкаешь настолько, что перестаешь замечать ее, пока она рядом.
– Лорд Чедвик проявил себя как истинный джентльмен, – произнесла компаньонка ровно, обращаясь к обеим. – Вы держались безупречно, дитя мое. Ваша мать была бы довольна.
В этих словах прозвучала тихая гордость, смешанная с едва уловимой грустью, ту, что Дафна уловила скорее по опыту, чем по интонации.
– Мадам Ламбер, – сказала Дафна, протягивая ленту портнихе, – и голубую тоже, если позволите. Для контраста к бальному платью.
Портниха приняла заказ.
Октавия перевела дыхание и, наконец, позволила себе улыбнуться, широко, открыто, с той благодарностью, которая не нуждается в словах. Она коснулась пальцами запястья Дафны, почти робко.
– Спасибо, – сказала она тихо, касаясь пальцами ее запястья. – За то, что…
– За что? – Дафна чуть склонила голову.
– За то, что отпустила меня. За то, что… за то, что ты есть.
Дафна ничего не ответила. Только сжала пальцы сестры – коротко, незаметно для посторонних и улыбнулась уголками губ.
– Пойдем, – сказала она. – Леди Абернети ждет.

Они вышли из лавки мадам Ламбер, и Дафна, мягко придержав сестру за локоть, направилась дальше по Бонд-стрит. Леди Абернети шла чуть впереди, ее фигура в темном платье задавала неспешный, достойный ритм прогулке.
Октавия наконец перестала оглядываться назад, словно оставляя позади только что пережитое чудо. Щеки ее все еще горели нежным румянцем, а глаза блестели так, будто в них отразилось все весеннее солнце Лондона.
– Ты заметила брошь у ювелира Грея? – спросила Дафна, кивнув в сторону витрины, где на темном бархате точно ночное небо, искрились сапфиры, холодные и глубокие, как горное озеро.
– Красивая, – рассеянно отозвалась Октавия, но тут же встрепенулась, словно очнувшись: – Ты хочешь ее купить?
– Нет. Я просто смотрю. – Дафна улыбнулась. – Иногда полезно смотреть на красивые вещи, не желая их иметь.
Сестры прошли мимо книжной лавки, где в окне были выставлены новинки – тяжелые тома в кожаных переплетах, золотое тиснение которых мерцало под лучами солнца. Дафна невольно замедлила шаг, скользя взглядом по корешкам, будто каждый из них шептал ей что-то на своем языке.
Октавия терпеливо ждала, прислонившись плечом к сестре, и в этом простом прикосновении было столько доверительной теплоты, что у Дафны на миг сжалось сердце.
– Мы могли бы зайти, – заметила она.
– В другой раз. – Дафна отвернулась от витрины. – Сейчас я хочу гулять.
Они двинулись дальше. Легкий ветер, пробежавший по улице, сорвал с каштана первые белые лепестки. Они закружились в воздухе – невесомые, почти прозрачные, словно снежинки, заблудившиеся в мае, и на мгновение повисли вокруг сестер, словно благословение весны, прежде чем мягко опуститься на мостовую под их ногами.
Дафна подняла лицо к небу, чувствуя, как один из лепестков коснулся ее щеки – прохладный, нежный, как поцелуй, которого она давно не ждала. На миг ей показалось, что весь Лондон дышит в такт их шагам: шум экипажей, приглушенный смех прохожих, запах свежей листвы и далекой реки.

...

мисс Фэйт Уортон:

Бонд-стрит
У модистки, миссис Хартли


- Волнуюсь? Нисколько, - Фэйт легко улыбнулась. - Как вы находите?
Фэйт сделала оборот вокруг своей оси, демонстрируя украшенный кружевом и искусной вышивкой наряд.

Фэйт взглянула на кружево, но ответила не сразу, дав себе время не на восхищение, а на оценку. Она подошла ближе и осторожно коснулась ткани кончиками пальцев.
- Как красиво. Это работа не лондонских кружевниц, - сказала она без зависти. - Слишком терпеливо сделано.
Верити наклонилась через ее плечо:
- Оно похоже на паутину.
Фэйт едва заметно улыбнулась, не отрывая взгляда от узора.
- Только если та знает, зачем её плетут.
Она подняла глаза на Клеманс.
- Для маскарада это почти слишком хорошо, - добавила она мягко. - Его заметят раньше, чем вас. - Фэйт выдержала паузу, отделявшую наблюдение от намёка. - Или в этом и состоит ваш замысел?
Она склонила голову, позволяя Клеманс самой оценить комплимент. По лицу леди Клеманс можно было предположить, что она замерла между удовольствием и сомнением. Фэйт слегка склонила голову и позволила себе добавить:
- Впрочем, это легко исправить. - Она как бы между прочим перевела взгляд на занавесь примерочной. - Маскарад прощает смелость, но не нерешительность.
Догадавшись, Верити тихо втянула воздух. Фэйт с невинной мягкостью посмотрела на Клеманс:
- Если вы хотите, чтобы вас запомнили, стоит убедиться в этом сейчас, а не в Воксхолле. Мне кажется, миссис Хартли не откажет нам в маленьком любопытстве.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Заседание палаты общин


Спустя несколько ударов тишины.
Майкл не отвёл глаз, но подтянул перчатку.
Барон кивнул и сел.
Несколько человек на ближайших скамьях обменялись взглядами. Палата всё ещё гудела, но теперь уже тише.
Дебаты длились ещё час, но так и не вылились в голосование.

Риверс и Уортон вышли из-под сводов церкви вместе. Давно перевалило за полдень, и все спешили: кто по домам, а кто – в клуб.
- Этот Уортон…
Виконт прислушался к голосам молодых депутатов за их спинами. Кто-то шикнул и мужчина понизил голос.
- Если он научится говорить чуть дольше, даже Фоксу будет трудно ему возражать.
Риверс посмотрел на барона. Уортон сделал вид, что не услышал.
Они прошли несколько метров нога в ногу.
- Вы имели в виду то, что сказали? – нарушил молчание Майкл.

Получив ответ, виконт кивнул и попрощался с Уортоном и нагнавшим их Уилтширом.

...

Алистер Беннет:

Вернуться в свет. Вернуться в свет оказалось занятием не из простых.
Первые недели ушли на то, чтобы научить Алистера всему, что должен уметь молодой джентльмен. Танцы, этикет, искусство легкой беседы ни о чём. Дед нанял камердинера и секретаря для внука и компаньонку для дочери. Смирившись с её возвращением, но в глубине души оставив обиду, он тем не менее ни за что не позволил бы позорить имя семьи. Всё должно было быть безупречно. И особенно у внука, который оказался именно таким, каким граф хотел видеть своего наследника: умным, целеустремлённым, сдержанным в проявлении эмоций. И хотя они часто спорили, и внук чаще, чем хотелось бы деду, оставлял за собой последнее слово, даже это фамильное упрямство очаровывало старого графа.

Первый прием устроили у давнего должника графа Дэнби, виконта Альбона, на который были приглашены только те, в чьём одобрении граф был уверен. Затем были другие приемы, выезды, визиты, и финальный бал, который организовал граф, дабы официально подтвердить возвращение статуса дочери и существование нового наследника. И хотя некоторые посчитали их выскочками, а кого-то оскорбляло дело, которым занимался новый наследник, в целом можно было сказать, что свет смирился с их существованием.

*******

- Знаешь, - как-то вечером признался Алистер компаньону, задумчиво глядя на огонь в камине их маленькой конторки, заваленной бухгалтерскими книгами и образцами стекла. - В свете оказалось много интересных людей...
- Вот это поворот! - рассмеялся Боб. - А ты все - "бездельники, бездельники"!
- Нет, там есть и такие, но в то же время есть люди, которые читают Вольтера, разбираются в химии, выступают в парламенте, - он поднял руку, прося друга не перебивать. - Я знаю, что ты скажешь - "болтовня", но нет. Дед как-то брал меня с собой и я увидел много умных людей, которым небезразлична судьба нашей страны. Барон Уортон, виконт Риверс....
- А сам не думаешь как-нибудь выступить? - заинтересованно спросил Боб.
Алистер покрутил в руках стакан с виски.
- Нет. Я пока ещё не изучал этот вопрос.

Они оба уставились на огонь, думая каждый о своём. Сколько раз они сидели так раньше, но сейчас кое-что изменилось. Боб немного завидовал другу, ведь самому ему не представлялась возможность поучаствовать в политике государства. С другой стороны: больше прав - больше обязанностей, а этого добра ему и в своём деле хватало.
А Алистер уже думал о другом.

- Дед считает, что мне надо жениться, дабы окончательно утвердить своё положение в обществе, - нарушил он тишину.
- Ну так женись, - Боб не понимал, в чём проблема.
Алистер иронично усмехнулся.
- Вряд ли кто-то из светских девиц захочет в мужья человека с въевшейся угольной пылью на руках.
Нет, он не стыдился своей жизни, и не собирался отказываться от прошлого, но в то же время чувствовал, что в обществе он чужой.
- Но ты же будущий граф, - фыркнул Боб, - к тому же неприлично богат.
- Будущий граф, да...
Алистер всё время об этом забывал.

*******

- Сегодня мы едем в Гайд-Парк, - оповестила сына Алисия Беннет, - Там будет моя давняя подруга, леди Боул. К тому же мы можем там встретить других нужных людей. Я слышала, графиня Бристоль будет там, - она задумалась на секунду, вспоминая кто и когда ей это сказал, а затем беззаботно махнула рукой:
- Хотя может я и ошибаюсь.
- Как скажешь, матушка, - покладисто согласился Алистер. Ему нравилось видеть её такой, взволнованной и счастливой, наконец-то, после стольких лет тоски и страданий. Она, кажется, даже помолодела. Уже за одно это он был благодарен высшему обществу.

Гайд-Парк.

В хорошую погоду Гайд-Парк многолюден. По главной аллее неспешно тянутся экипажи, дамы под зонтиками прогуливаются по тропинкам, сопровождаемые камеристками и дуэньями, няньки с детьми толпятся у Серпентайна, кормя уток крошками. То тут то там слышится звонкий смех и обрывки светских разговоров.

Предложив матери руку, Алистер повел её по тропинке вглубь парка, незаметно поглядывая по сторонам, изучая мир, к которому он ещё не привык.

...

мисс Крессида Ярвуд:

- Прошу прощения, миледи, - Крессида опустила голову, каясь, - Выбранное вами платье не успевали подготовить, и я сочла возможным заменить его на это, оно тоже красивое и подходит для прогулки.
Девушка не поднимала глаз. Увы, в их нынешнем выходе в свет были свои недостатки, помимо её неудачного возраста. Она была крайне благодарна графине Бристоль и баронету Чедли за предоставленный им с сестрой шанс, но после нескольких лет, когда Крессида была старшей сестрой, старшей дочерью, заменяла сестре мать, была в доме хозяйкой, а потом и вовсе была просто старшей и брала на себя ответственность за многие сферы их жизни, после всего это потерять всякую самостоятельность и покорно принимать решения, которые хоть и принимают ради её блага, но - и за неё, было непросто.
Сёстры обменялись улыбками. Несмотря на строгость, графиня всё равно была щедра и добра и была готова побаловать подопечных мелочами.
...Но и строга, безусловно. Хотя Миллисент и не помешает немного строгости, её легкомыслие стоит держать в узде. А вот в напоминаниях о своём последнем шансе Крессида не нуждалась, она и без того всё прекрасно понимала.
- Не волнуйтесь, миледи, - Крессида вежливо улыбнулась. - Мы всё понимаем и будем предельно вежливы и аккуратны, не правда ли, Миллисент? - она перевела взгляд на сестру.
- Да-да, Ваша милость, - с готовностью подтвердила младшая Ярвуд, в эту минуту искренне собирающаяся быть действительно такой. Впрочем, она на самом деле и была хорошей, вежливой и воспитанной, просто порой немного излишне порывистой и не обременявшей себя глубокими переживаниями и серьёзными размышлениями.

Бонд-стрит.
На Бонд-стрит всегда было многолюдно, словно все эти люди не по магазинам и лавкам ходят, а присутствуют на очередном затейливом светском мероприятии. Причём что на балах или ужинах, что на этих дневных прогулках находились одни и те же люди, разве что приглашений здесь не требовалось, эту роль выполняли деньги. И мужчин здесь практически не было, что не мешало знатным леди и мисс хвастаться своими нарядами и достижениями.

В шляпной мастерской мадам Бонур, где Миллисент перемерила, наверное, все шляпки, прежде чем остановилась на одной из тех, что примеряла в числе первых, а Крессида и леди Бристоль после нескольких примерок сочли, что не нуждаются в новых шляпках, светские сплетни принесли новость о помолвке одной из дочерей маркиза Вустера. Разумеется, это ещё считалось секретом, и оглашение помолвки только планировалось, но, разумеется, всем уже всё было известно.

В лавке, в которой девушки приобрели по паре новых лент, Миллисент пообещала один из танцев на балу у Стерлингтонов джентльмену, сопровождающего свою сестру этим утром. И, как порой бывало с некоторыми особо вежливыми джентльменами, он счёл себя обязанным попросить танец и у Крессиды. Честно признаться, на добрую половину танцев Крессиды была приглашена подобным образом - после россыпи комплиментов и согласия Миллисент джентльмены считали себя обязанными пригласить и старшую сестру Ярвуд. Что ж, учитывая то, что стоять у стенки или сидеть со старшими дамами, оставшись без внимания и приглашений, не считалось для леди почётным, это было совсем неплохо.

А у модистки, миссис Хартли, куда их маленькая компания зашла, потому что графиня желала посмотреть, как продвигается работа по вышивке её пояса к одному из платьев, они встретили сразу несколько знакомых дам.
- Леди Вестморленд, леди Кэмерон, какая приятная встреча, - графиня Бристоль и обе мисс Ярвуд поздоровались со свежевстреченными леди. - Мисс Уортон и мисс Уортон, - дамы поприветствовали сестёр Уортон, - рады вас увидеть.
- Какая красота и изящество, - заметила Крессида. - Это для маскарадного костюма?

...

леди Клеманс Кэмерон:

Клеманс уже рассматривала потрясающе красивое платье, восхищаясь изяществом и тонкостью отделки. Графиня тоже подошла ближе, одобрительно покачав головой.

— Оно восхитительно! — Клеманс легко коснулась пальцем кружевного рукава и со всей искренностью добавила: — Если моё платье будет хотя бы вполовину столь же прекрасно, я буду счастлива.

Услышав эти слова дочери, графиня нахмурилась, но промолчала. Если она что и хотела сказать, то скажет позже, вне всяких сомнений.



— Вы хотите посмотреть моё платье? — Клеманс нерешительно посмотрела на мать, но та лишь чуть заметно пожала плечами, словно говоря: «решай сама», и уселась за небольшой столик, куда ей уже принесли поднос с чаем и пирожными. — Я сама его ещё не видела, но почему бы и нет? Я буду рада, если миссис Хартли не будет против. Сейчас переоденусь.

Девушка скрылась за занавеской. Модистка с помощницами уже вынесли чехол с платьем, и когда его открыли, у Клеманс вырвался вздох восхищения.

Её платье не было «вполовину столь же прекрасно», как платье мисс Уортон. Оно было совершенно другим, ни на что не похожим — и совершенно сказочным.

Помощница модистки споро расшнуровала её платье, помогая снять его, и Клеманс нырнула с головой в облако сверкающей, как морская пена, органзы.

Бросив взгляд в зеркало, она задохнулась: платье прикрывало всё, что следовало, — даже поборницы строгих нравов не нашли бы к чему придраться, — и в то же время Клеманс чувствовала себя в нём… обнажённой.

И это было восхитительно.
Почти дерзко.
Даже немножко опасно.

Удивительный фасон и мастерство модистки сотворили настоящее чудо.

Собравшись с духом, Клеманс откинула занавеску.

— А вот и я!

Она шагнула в комнату и медленно повернулась, давая рассмотреть себя со всех сторон.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Я посмотрел на виконта и сказал совершенно спокойно:
– Нет, если вы о последнем замечании.
Оукс кивнул.
Спустя три года знакомства нам редко требовались объяснения.
Нас догнал Кавендиш.
– Должен признать, – сказал он с ленивой вежливостью, – я давно не видел, чтобы кто-то так изящно пережил попытку сделать разговор личным.
Он переведёл взгляд с меня на Риверса.
– Один сделал это намеренно, а другой не позволил этому иметь значение.
Он замолчал и, не получив возражений, закончил чуть насмешливо:
– В итоге палата получила прекрасное представление. Жаль только, что не все поняли, что именно видели.
Я кивнул, завершая тему парламента.
– Я собираюсь пообедать в «Уайтс». Составите мне компанию?
Риверс отказался, напомнив, что сегодня они дают бал. Уилтшир – согласился.

Клуб «Уайтс»

Снаружи клуб «Уайтс» на Сент-Джеймс стрит ничем не выделялся и выглядел почти сурово. Строгий фасад, высокие окна, тяжёлая дверь – здание, каких много в Лондоне. Внутри – совсем иначе. Здесь царила особая тишина, но не пустая, а наполненная приглушёнными голосами, шелестом газет и мягким звоном фарфора. В вестибюле пахло старым камнем, полированной мебелью и сигарами. Слуга бесшумно принимал пальто, шаги на толстых коврах становились почти неслышными. Клуб – место, где мужчина может отдохнуть от шума.
Главный зал был просторным, с высокими потолками и окнами на улицу. Днём через них падал холодный свет, а вечером комнату освещали свечи и огонь каминов.
Вдоль стен стояли тяжёлые диваны и глубокие кресла, обитые тёмно-зелёной тканью. На маленьких столиках лежали газеты – свежие номера «Таймс» и «Морнинг пост". В основном, их медленно листали, но иногда внимательно читали. В воздухе висел густой аромат табака, смешиваясь с запахом кофе и старой кожи.
Джентльмены разговаривали тихо, но именно здесь решались многие дела. Кто-то обсуждал парламентские новости, кто-то делал ставки, а кто-то наслаждался покоем у камина. Когда дверь открывалась, и в комнату входил новый посетитель, джентльмены поднимали головы, кивали или делали жест рукой, приглашая присоединиться.
В одном углу комнаты на специальной подставке лежала «книга пари». Возле неё почти всегда кто-нибудь задерживался, но сейчас её оставили в одиночестве и, возможно, именно поэтому мой взгляд задержался на ней дольше обычного.
– Я догоню вас, – обратился к Уилтширу.
Он понял просьбу оставить меня одного и прошёл дальше. Я снова посмотрел на книгу. Я редко – очень редко – участвовал в пари. Это было не в моём характере. И тем не менее я подошёл к книге и пробежался взглядом по последним ставкам. Задумался лишь на мгновение и написал:
«Барон Уортон ставит сто гиней любому члену клуба на то, что Фоксхилл выиграет дерби».
Тихо улыбнувшись, я на секунду закрыл книгу, словно запечатывая запись, и направился в столовую.
Тихие шаги за спиной говорили о том, что кто-то уже любопытствует на что поставил немногословный Уортон.

– Милорд.
Предупредительный голос слуги остановил меня на входе в столовую.
– Доставили для вас.
Он передал мне записку, поклонился и отступил, ожидая указаний.
Я прочёл записку и жестом отпустил слугу.
–Уилтшир, сожалею, но мне придётся оставить вас одного.

Бонд-стрит

Обнаружив фамильный экипаж у дверей модистки, я отпустил наёмный кэб.
Толкнув дверь, я услышал звон колокольчика и несколько удивился, увидев обращённые на меня несколько пар глаз.
Сняв шляпу, я вежливо поклонился хозяйке.
– Добрый день.
Модистка поспешно присела.
– Милорд.
Я поклонился графине Вестморленд и леди Клеманс.
– Прошу прощения, если помешал.

Поклон графине Бристоль:
- Миледи.
И короткий двум её подопечным.
- Мисс Ярвуд. Мисс Миллисент.
Я, с облегчением, заметил сестёр у прилавка.
- А, вот вы где.
Фэйт лишь немного повернула голову, словно ждала моего появления именно сейчас. Верити, напротив, выглядела смущённой.
- Я только хотел узнать, готовы ли вы ехать.
Я обратил внимание на то, что рядом с ними стоят еще две молодые леди. Учтиво поклонился им – как кланяются незнакомым дамам, не ожидая разговора. Обе девушки ответили реверансом немного излишне поспешным, и поплыли к двери. Я придержал дверь и коротко посмотрел вслед, пытаясь понять, чем заслужил столь поспешное отступление.
Не закрывая дверь, я снова повернулся к сёстрам.
- Я подожду на улице.

...