Слово джентльмена

Solnyshko:

 » Слово джентльмена

Лондон,
май 1781 года.

Дорогая кузина Элизабет,
Я пишу тебе дрожащей рукой, находясь все еще под впечатлением от моего представления при дворе! О, это был самый блестящий и утомительный день в моей жизни. Королева Шарлотта была величественна, а зал сиял от бриллиантов и свечей. Я так боялась, что мое тяжелое платье из белой парчи с фижмами, в котором я выглядела как изысканная фарфоровая куколка, запутается, когда я буду делать глубокий реверанс, но матушка была довольна мной.
Сезон обещает быть сумасшедшим. Эти балы, музыка и бесконечные визиты, каждый день расписан практически по минутам! Это немного утомительно, но и бесконечно упоительно! И я так счастлива.
Вчера на балу у графини А. я танцевала с баронетом Н., он показался мне довольно любезным, хотя матушка намекнула, что мне стоит обратить внимание на виконта К., с которым я тоже танцевала, хоть танец и не позволил нам обмениваться большим, чем короткими репликами.
Скорее пиши, как дела в деревне. Я скучаю по нашим прогулкам,
твоя кузина, Сара.


Место действия: Лондон, Англия
Время:1781 год, правление Георга III
Экшн: допустим
Рейтинг: NC-16
Продолжительность игры: 6 дней = 3 игровых суток
Растяжка времени: Да
Когда: с 28-го марта по 2-е апреля (включительно)

Заявки на участие в игре прошу присылать мне.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Ночь накануне

Игорный ад Сент-Джайлза – грязная дыра, пропитанная устойчивыми запахами дешёвого алкоголя, пота, сигарного дыма и проигрышей. Этим спёртым, кислым воздухом почти невозможно дышать. Несколько элегантно одетых молодых и не очень молодых лордов, вперемешку с представителями растущего среднего класса, под наблюдающими взглядами простолюдинов, сгрудились вокруг столов для игры в кости. Играли по-крупному, и с каждой партией атмосфера становилась всё более взрывоопасной.
Сэвидж вышел из игры некоторое время назад и, сидя в кресле немного позади меня, продолжал накачиваться лучшим бренди заведения, сравнимым разве что с помоями в Эксетер-Хаусе, и рассеянно следил за моей игрой. Я сегодня почти не пил и был намерен вытащить его из этой дыры, как только наберу десять тысяч очков. Хотелось надеяться, что это случится раньше, чем кто-нибудь из проигравших выйдет из себя.
От соседнего стола, где не играли, а выпивали молодые лорды, раздался взрыв хохота:
– Две тысячи тому, кто ею овладеет!
Я бросил короткий взгляд на сэра Эндрю. Его страсть к горячительным напиткам была так же широко известна, как тяга заключать пари.
– До сих пор никто не смог сорвать и поцелуй, – подняв кверху палец, заметил маркиз Тремонт. – Она ни за что не пустит мужчину в свою постель до свадьбы!
– Повысьте ставки и уступите дорогу! – Франт, чьё имя я не знал, встал и отвесил неуклюжий поклон, едва не упав при этом под стол. Пошатнувшись, он снова рухнул на свой стул. – Всего лишь наивная шотландская пташка, – фыркнул он презрительно. – Поспорю на что угодно, что до конца сезона она станет моей, даже не вспомнив, что я не сделал предложение!
– Уортон, как вам это удалось? – воскликнул лорд Бриггс, недоверчиво взирающий на комбинацию костей на столе.
– Понятия не имею, – я скупо улыбнулся. – Должно быть мне везёт. Но уже поздно, джентльмены, на сегодня хватит.
Я начал собирать выигрыш, заметив краем глаза, что Закери стал внимательнее прислушиваться к разговору за соседним столом. Причина была мне ясна и то, как будут разворачиваться дальнейшие события тоже, поэтому нужно было поторопиться.
- О ком они говорят? – подавшись ко мне, спросил Сэвидж.
В отличие от меня, он кажется не замечал жадные взгляды и ухмылки простолюдинов, следящих за каждым нашим движением.
– Не знаю.
– Да за две тысячи я сам уложу её на спину! К тому же она не дебютантка, – подключился к пари младший сын шотландского графа.
Поднявшись, Сэвидж сделал шаг по направлению к спорящим, но я решительно встал между ним и пьяной компанией и, толкнув друга в бок, задал направление к двери этого во всех смыслах презренного заведения.
– Способность без усилий очаровывать всех женщин, – значимо подчеркнул Сэвидж, обращаясь ко мне в полголоса, но всё же недостаточно тихо, – врождённое свойство мужчин нашего рода.
– Не стану спорить.
– Хотите принять участие в пари, Хантингдон? – раздался за нашими спинами насмешливый голос шотландца.
Мы развернулись одновременно. Ни я, ни Закери не были забияками, но сейчас стоя плечом к плечу и глядя на разгулявшуюся компанию, были готовы постоять за честь леди и свои принципы.
– Если речь идёт о вашей сестре, я подумаю, – холодно бросил Сэвидж, и все присутствующие безошибочно угадали в его тоне презрительные нотки Эксетеров.
Кто-то ударил ладонью по столу, другие – с возмущёнными восклицаниями, уставились на шотландца. Сэнди начал подниматься со своего места, но Тремонт его остановил.
Обведя присутствующих почти прояснившимся взглядом, Хантингдон повернулся к собранию спиной и прошествовал к выходу. Бросив последний взгляд на покрасневшего от злости шотландца, я последовал за ним.
Оказавшись на улице, я коротко улыбнулся и покачал головой:
– Сэвидж, обязательно нужно было дать ему оплеуху на прощание?
– Не выношу этого ублюдка.
Я согласно кивнул:
– Но дело не только в этом.
– Не только.
Мать Закери была шотландкой, и сколь бы мирным нравом ни обладал средний сын восьмого герцога Эксетера, он не мог оставить без внимания спор на честь «шотландской пташки». Мне же было просто жаль девушку, ставшую жертвой грязного пари. К тому же я брат двух незамужних девиц и, разумеется, не хотел бы, чтобы предметом спора стала честь одной из них.
– Давай убираться отсюда.
Я вставил пальцы в рот и громко свистнул. За дверью послышался шум отодвигаемых стульев и торопливые шаги. А мы, сначала просто прибавив шагу, перешли на бег. Из-за угла вывернул неприметный кэб. Мы, хохоча, запрыгнули в него на ходу, оставив посреди улицы охотников поживиться.
Здравомыслящие люди не отправятся в Сент-Джайлз даже в дневное время. Там так и кишит от карманников, грабителей и прочего отребья. Человек, отправившийся туда поздним вечером, рискует не только кошельком и часами, но и самой жизнью. И именно поэтому мы здесь. Иногда так приятно пощекотать себе нервы.
– Я сегодня собирался на приём к Мальтреверсам, – слегка заплетающимся языком поведал Сэвидж.
– Если бы собирался, то пошёл бы, – резонно заметил я, откинувшись на жёсткую спинку сидения.
– Надоели смотрины, – пожаловался Закери. – С момента оглашения помолвки Эдварда и женитьбы Хертфорда на Онории, все эти девицы и их мамаши переключились на меня.
Этот разговор заходил не впервые, и я, безусловно, верил, что быть сыном герцога не всегда легко. Я сам был не такой завидной партией, но, говоря по правде, никто не мог сравниться с потомками герцога Эксетера, состоявшим в родстве с ещё двумя герцогскими домами и в далёком прошлом с королевским. Но и мне грех жаловаться. У меня есть титул, земли, состояние и сноровка в ведении дел, перенятая у отца. Меня не презирают, как отца, когда он был в моём возрасте. Родитель вернул нашему роду не только титул барона Уортона, но, что важнее, уважение. Конечно, деяния деда не забыты, но отец сделал всё для того, чтобы доказать преданность Короне и восстановить честное имя Уортонов.
– Завтра бал у Стерлингтонов, – зевая, напомнил Закери. – Ты там будешь?
– Конечно, буду сопровождать сестру. Родители тоже там будут.
Закери кивнул:
– Постарайся не поссориться с Риверсом. Страшно утомляет, когда мои лучшие друзья ссорятся.
– Если бы он не был так настойчив в...
Хантингдон перебил, не дав закончить:
– Не каждый может позволить себе заявить: «Моих сыновей вы не получите!», как это сделал мой отец.
Да уж, что удавалось герцогу Эксетеру, не удавалось никому, и титул Закери – лучшее тому доказательство. Несмотря на то, что количество титулов герцога год от года росло, унаследовать все должен был его старший сын Эдвард, но Его Светлость, служивший своему королю верой и правдой, советом и делом, добился пожалования титула графа Хантингдона своему второму сыну – Закери. Редкий, но не беспрецедентный случай. Младший сын Эксетеров, Траэрн, наследовал титул виконта Глинкерика – своего деда по материнской линии. Таким образом, все трое получили положение, которое делало военную карьеру ненужной. И, как и предвещал герцог, Корона не получила на военную службу ни одного из его сыновей.
– Как ты знаешь, брат Риверса на войне, – продолжил Сэвидж. – Ценой жизни отстаивает идеалы, которые Оуксы не поддерживают. Постарайся его понять.
Я кивнул, соглашаясь, что мириться с подобным нелегко. И, пожалуй, впервые порадовался тому, что у меня нет младшего брата.

...

Александр Грейстоун:

Лондон, Март. 1781 год. Поздний вечер.

Дождь лил как из ведра, размывая границы между небом и землёй. Мостовые блестели в свете газовых фонарей, отражая дрожащие блики. Туман, пропитанный запахом угля и речной сырости, клубился между домами, скрывая очертания улиц и превращая знакомые кварталы в призрачные лабиринты.
У подъезда особняка на Гросвенор‑сквер остановилась карета — массивная, с гербом рода Грейстоунов на дверце. Кучер, закутанный в промокший плащ, спрыгнул с козел и постучал в дверь. Несколько мгновений спустя дверь приоткрылась, и на пороге появился дворецкий в строгом чёрном фраке. Он замер, вглядываясь в фигуру, выходящую из кареты.
Александр Сайрус Грейстоун, граф Карлайл, ступил на мокрую брусчатку. Вода струилась по его тёмному сюртуку, но он, казалось, не замечал непогоды. Высокий — почти два метра, статный, с атлетическим телосложением, он двигался с той особой уверенностью, что выдавала в нём человека, привыкшего к опасности и контролю над ситуацией.
Лакей бросился к нему с зонтом, но граф лишь отмахнулся. Он поднял голову, вглядываясь в окна своего лондонского дома — тёмные, безжизненные, будто особняк за пять лет отсутствия хозяина превратился в пустую оболочку.
— Милорд… — дворецкий склонился в поклоне, стараясь скрыть волнение. — Добро пожаловать домой.
Александр коротко кивнул и переступил порог. В холле зажглись свечи, разгоняя тени по углам. Граф снял промокший плащ, и лакей поспешил его принять. В свете пламени стало отчётливо видно его лицо: густые тёмно‑каштановые волосы, слегка влажные от дождя; пронзительные зелёные глаза с золотистыми крапинками — взгляд холодный, будто оценивающий, что изменилось за время его отсутствия; прямой нос, высокие скулы, волевой подбородок, лёгкая небритость, придававшая ему вид человека, которому чужды условности высшего общества.
Он сделал несколько шагов, прислушиваясь к звукам дома. Где‑то вдалеке слышались приглушённые голоса слуг.
— Все здесь? — коротко спросил он у дворецкого.
— Да, милорд. Персонал остался прежним, за исключением двух лакеев, которых пришлось заменить.
— Хорошо. Приготовьте мою спальню и разожгите камин. И пришлите ко мне с утра мистера Хартвелла — пусть принесёт последние письма и счета. У меня много дел.
Дворецкий поклонился и поспешил выполнять распоряжения. Граф же на мгновение замер, оглядывая холл. Взгляд задержался на портрете отца — Саймона Джозефа Грейстоуна, четвёртого графа Карлайла, умершего за два года до его отъезда. Затем он медленно провёл рукой по резному поручню лестницы, словно проверяя, всё ли осталось на своих местах.
В гостиной, куда он прошёл следом, царил полумрак. Александр подошёл к каминной полке и взял в руки небольшую бронзовую статуэтку — подарок Генри Мортимера. Пальцы на мгновение сжались, а затем он поставил её обратно.
Пять лет назад он сам принял решение уехать. Гибель лучшего друга, лорда Генри Мортимера, потрясла его до глубины души. Не в силах выносить удушающую атмосферу Лондона, где каждый уголок напоминал о потере, и не найдя ответов на мучившие его вопросы, он отправился в путь — искать истину, закалять волю, изучать мир.
Слухи, что ходили о нём за эти годы, были лишь отголосками его странствий: то он якобы плавал под чужим именем как капитан Алекс Грей в Генуе, то участвовал в захвате испанских галеонов, то имел связь с французской шпионкой… Он не опровергал их — порой молчание было полезнее слов.
Теперь он вернулся — не изгнанник, а человек, готовый взглянуть в лицо прошлому. Возвращение совпало со смертью старшего брата Ричарда, погибшего при загадочных обстоятельствах. Официальная версия — несчастный случай: утонул во время морской прогулки. Но Александр не верил в совпадения.
За окном всё ещё шумел дождь, но в доме постепенно становилось теплее. Слуги сновали туда‑сюда, зажигали свечи, растапливали камины. Кто‑то принёс горячий чай и сухое полотенце.
Граф сел в кресло у камина, вытянул ноги к огню и закрыл глаза на мгновение. Затем резко выпрямился, достал из кармана записную книжку и начал составлять список дел:
1. Получить доступ к архивам расследования смерти Генри Мортимера.
2. Выяснить все обстоятельства гибели брата Ричарда — официальная версия вызывала слишком много вопросов.
3. Навести справки о людях, с которыми Генри общался в последние дни.
4. Установить контакты с теми, кто мог что‑то знать о событиях пятилетней давности.
5. Возобновить утренние тренировки с рапирой — навыки не должны угаснуть.
Он отложил книжку и посмотрел на пламя. В голове уже складывался план первых шагов. Лондон встретил его дождём и туманом, но граф Карлайл знал: скоро эти улицы наполнятся новыми слухами. И на этот раз он не станет уезжать, пока не раскроет все тайны.

Солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы, заливая спальню графа Карлайла золотистым светом. Часы на каминной полке показывали половину шестого — время, когда аристократический Лондон ещё спал, а Александр Грейстоун уже начинал свой день.
Он поднялся с постели, быстро умылся холодной водой и переоделся в тренировочный костюм: облегающая льняная рубашка, кожаные бриджи и мягкие сапоги до колена. В оружейной комнате его уже ждала рапира — неизменный спутник утренних упражнений.
Тренировка проходила во внутреннем дворе особняка. Александр двигался с отточенной грацией хищника: выпады, уклоны, круговые движения — каждое действие было выверено годами практики. Рапира в его руке казалась продолжением тела, рассекая воздух с тихим свистящим звуком.
Граф отрабатывал комбинации ударов и защит, чередуя их с упражнениями на скорость и реакцию. Он выполнял серию быстрых выпадов, затем переходил к сложным защитным позициям, отрабатывая парирование воображаемых атак. Каждое движение было точным, рассчитанным — будто он сражался с призраками прошлого.
Особое внимание Александр уделил переходам между позициями: от агрессивной атаки к глубокой защите, от обманного манёвра к решающему удару. Он отрабатывал финты, заставляя клинок описывать замысловатые дуги, и отрабатывал работу ног — лёгкие шаги вперёд, скользящие перемещения в сторону, быстрые отступления.
Закончив тренировку, граф несколько минут стоял неподвижно, восстанавливая дыхание. Пот струился по вискам, но лицо оставалось спокойным. Он провёл рукой по лезвию рапиры, проверяя баланс, затем аккуратно вложил клинок в ножны. Утреннее упражнение не просто поддерживало форму — оно очищало разум, настраивало на предстоящие задачи, помогало упорядочить мысли.
После душа и лёгкого завтрака из тостов с мёдом и чашки крепкого чёрного чая Александр вызвал к себе мистера Хартвелла, своего поверенного. Тот явился ровно в восемь, с кожаной папкой в руках и выражением почтительного ожидания на лице.
— Доброе утро, милорд, — поклонился Хартвелл. — Вы хотели обсудить вопрос доступа к архивам?
— Именно так, — граф сел за массивный письменный стол из красного дерева. — Мне необходим доступ к материалам расследования гибели лорда Генри Мортимера. Пять лет назад дело закрыли как несчастный случай, но я в это не верю.
Поверенный осторожно кашлянул:
— Милорд, это может оказаться непросто. Дело находится в ведении Министерства внутренних дел, и доступ к подобным документам строго ограничен.
Александр откинулся на спинку кресла, его зелёные глаза с золотистыми крапинками сверкнули холодным огнём:
— Найдите способ. Используйте все связи, какие у вас есть. Если потребуется, намекните, что граф Карлайл готов оказать определённые услуги в обмен на сотрудничество. У меня сохранились кое‑какие контакты — возможно, их содействие ускорит процесс.
Хартвелл едва заметно кивнул, делая пометки в блокноте. В его взгляде промелькнуло понимание: теперь всё становилось яснее. Не просто граф, вернувшийся домой, — человек с определёнными полномочиями и связями.
— Я поговорю с сэром Реджинальдом Уэстли — он имеет влияние в министерстве. Возможно, удастся организовать встречу с кем‑то из следователей, занимавшихся делом.
— Отлично. И ещё одно, — граф достал из ящика стола блокнот с записями. — Составьте список всех, кто был близок к Генри в последние месяцы перед его гибелью. Особенно обратите внимание на его контакты с иностранцами. Моё владение несколькими языками может помочь проверить некоторые версии.

to be continued...

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Серое лондонское утро. Без дождя — уже большое одолжение со стороны Юпитера; впрочем, сильно полагаться на постоянность его благосклонности всё же не стоило. Грегори Джеймс Уилтшир, седьмой граф Кавендиш, отошёл от окна и дёрнул за расшитый шнур. Где-то в глубине дома прозвенел колокольчик, давая знать Хокинсу, что хозяин проснулся и желает бриться, одеваться, кофе, газету — и всё это сразу. И вообще, день сегодня намечается слишком напряжённый, и всем в доме следует пошевеливаться.
Лёгкий шум в коридоре отвлёк его от бездумного созерцания прохожих за окном, хотя вон тот всадник, точнее его конь, был очень даже неплох. Дверь в спальню распахнулась, и появился Хокинс в сопровождении мальчика, тащившего тяжёлый дымящийся кувшин.

— Доброе утро, милорд.
— Доброе, Хокинс? Ты почти заставил меня испытать нетерпение.

Мальчик выскочил из комнаты, словно за ним гнались; Хокинс же только и позволил себе, что едва заметную усмешку. Старик прекрасно понимал, когда его милость в самом деле сердится, а когда лишь делает вид.
Налив кипяток в таз, Хокинс погрузил туда полотенце и застыл в ожидании, пока Грегори займёт своё кресло.
— Прошу прощения, милорд.
Горячее полотенце закрыло лицо, приглушив слова и скрип бритвы о кожаный ремень. Некоторое время в комнате стояла тишина, прерываемая лишь редким звяканьем бритвы о край фарфорового стакана.
— Я приготовил вам чёрный сюртук на сегодня. И, как вы и велели, сказал оседлать Ромула.
— А я передумал. Не хочу сегодня ехать верхом. Пусть заложат экипаж. После заседания я поеду в Уайтс.
— Как скажете, милорд.

Когда с утренним туалетом было покончено, Грегори потёр рукой гладко выбритую щёку. Уже не в первый раз во время бритья он чувствовал, что рука старого камердинера стала дрожать, хотя тот и пытался скрыть это всеми силами. Сдаёт старик; впрочем, чему тут удивляться — он служил ещё его покойному отцу. Что делать, никто не вечен. Пора, пора уже подумать о замене. Ведь даже кувшин с кипятком он теперь велит тащить мальчику, а не несёт сам, как раньше. И хотя вряд ли Хокинс будет счастлив уступить кому-нибудь своё место, да ещё и поиски нового камердинера… Ладно, отложим этот вопрос до конца Сезона, а там будет видно. Где-то к лету он определит старика на какую-нибудь лёгкую должность в Кавендиш-холле. Хотя бы хранителем винного погреба. А что, звучит солидно. Не раз он уже думал о том, что если бы тогда, перед Рождеством, он не отправил Хокинса в экипаже с багажом… будь в том трактире с ним камердинер, этого бы не случилось.

К ночи мелкий снег превратился в настоящий буран. Ехать дальше верхом становилось всё труднее. В какой-то момент Грегори даже подумал, что сбился с дороги. Трактир на пути оказался почти случайно — потемневшая от времени вывеска, скрип двери, запах жареного мяса и дыма. Ничего из того, к чему он привык, но иного выбора не было.
Хозяин суетился, кланялся, уверял, что «лучшая комната для милорда сейчас будет готова». Грегори кивнул, почти не слушая.
Всё было… не так.
Не было Хокинса, который уже распорядился бы насчёт комнаты, проверил бы постель, отослал лишних людей, оставил у двери кого-нибудь из слуг. Здесь же — только чужие лица и чужой порядок.
Комната оказалась чистой, насколько это вообще возможно в подобном месте. Он мельком огляделся, снял перчатки и, не раздеваясь до конца, опустился на кровать.
За окном завывал ветер, кидая в стекло ледяное крошево. Он собирался лишь немного отдохнуть — час, ну два, не более. Его экипаж должен был вскоре нагнать его; не так уж сильно они и отстали.
Но усталость взяла своё быстрее, чем он ожидал.
Дверь он не запер.
Это было неосторожно, но дома за этим следил не он.
Когда в коридоре скрипнула половица, он уже спал.

Экипаж ждал его около крыльца.
— В Вестминстер.
Грегори занял место; лакей аккуратно притворил дверцу. Сегодня ожидался доклад одного из лордов казначейства, и это обещало быть довольно интересным. Эта затянувшаяся война с колониями истощала казну. И не в последнюю очередь потому, что среди тех, кто принимал решения, было слишком много людей, которым хотелось высказаться, и слишком мало тех, кто на самом деле понимал, о чём говорит.

Около Вестминстера уже собирались экипажи. Несколько кивков знакомым, приветствия на ходу. Грегори не задерживался: разговоры у входа редко были слишком интересными или приносили пользу — самое нужное и важное обычно говорилось внутри.

Зал был почти полон. Вопрос, вынесенный на обсуждение, выглядел безобидно — но только до тех пор, пока не вчитываешься в формулировки. Там, где кто-то видел лишь уточнение, другой прятал возможность перераспределить средства. Как и ожидалось, обсуждение затянулось. К полудню стало ясно, что то, что утром казалось уже вполне решённым, теперь определённо требовало пересмотра. Когда стало понятно, что окончательно решение уже точно будет приниматься не сегодня, Грегори поднялся и направился к выходу, не желая терять время зря. Тем более что его уже ожидали.

У ворот его догнал один из тех, кто выступал первым.
— Вы усложнили вопрос, милорд. Вы ставите под сомнение саму кампанию?
Грегори на мгновение задержал взгляд и пожал плечами.
— Отнюдь. Но преданность короне не освобождает от необходимости думать.

Тот усмехнулся, но дальше спорить не стал. Грегори же достал часы и не спеша направился в часовню Святого Стефана. Если Уортон ещё там, он с удовольствием понаблюдает за дебатами — и с особенным удовольствием, если там будет ещё и Риверс.

...

графиня Бристоль:

Сидя на своей кровати, графиня Бристоль приняла от Мэри, её такой же немолодой, как и она сама служанки, перчатки.
Леди Мари Луиза Пил с юности терпеть их не могла. Она любила ощущать пальцами, то чего касалась. Будь то нежность цветочного лепестка, гладкость шёлка, тепло кожи…
Сегодня она была в меланхолии. Она так давно обходилась без этого предметы гардероба, что совсем отвыкла.
Ей нужно было собраться. Не только одеть выбранный наряд. Благо её гардероб, как и гардеробы её подопечных, были пошиты согласно последней моде, точно не уступали другим.
Графиня многое могла себе позволить. Практически всё.
Грустно вздохнув, она вспомнила что в свои 60 она не может пробежаться по любимому лугу… Искупнуться в речке… Залезть на дерево. И даже беззаботно хохотать, устроив скачки по их лесу.

Не может обнять любимого мужа, подставить лицо под его поцелуи она тоже не могла. И пусть она не горела к Чарльзу такими же сильными чувствами, теперь это только добавляло к её грусти немного вины и сожаления.
Может тогда бы муж ещё был жив, ведь счастье продляет жизнь хотя бы в теории.
Ещё графиня не могла вернуть время вспять.
Дуть на сбитые коленки сына, прижимать его к груди, говорить как она его любит и гордиться им.

Выйти из дома без перчаток и пары про запас она тоже не могла.
Как и проиграть сейчас тоже не может себе позволить.
Значит, её подопечные должны удачно выйти замуж!

Положила перчатки на край, пытаясь набраться не смелости.
Этого добра у неё было в достатке и сейчас. А вот колени ныли. Потерев их пусть уже не молодыми, но ещё довольно красивыми и совсем неслабыми руками, она снова вздохнула.
- Лишь бы не на дождь…
Всё-таки в её руках сейчас было будущее двух молодых и вполне перспективных девушек, а это требовало усилий. А дождь это не то, что нельзя пережить, но то, что мешает хорошей прогулке по Бонд-стрит.

- Мне нужно вспомнить как взглядом заставлять цитировать самые страшные библейские стихи, - улыбнувшись самой себе, сказала уже собранная графиня Бристоль, выходя из своей комнаты, - И всё будет хорошо.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Я проснулась задолго до рассвета — то ли от лёгкого сквозняка, пробиравшегося сквозь неплотно закрытое окно, то ли от внутреннего нетерпения, которое в последнее время стало моим постоянным спутником. В воздухе уже чувствовалась близость лета: он дышал влажной свежестью, обещанием тепла и чего‑то нового. В июле мне исполнится двадцать пять лет — но, кажется, что именно сейчас я наконец начинала по‑настоящему жить.
— Миссис Грейсон, — окликнула я свою камеристку, едва та переступила порог спальни, — готовьте мою изумрудную бархатную амазонку. Сегодня я поеду кататься в Гайд‑парк на рассвете.
Она лишь вздохнула, привычно смиряясь с очередной моей причудой. Я почти слышала её мысли: «Опять маркиза нарушает приличия — леди не положено скакать в одиночестве, да ещё и в мужском седле». Но мне было всё равно. После пяти лет жизни под надзором Фрэнсиса, после той золотой клетки, в которой я задыхалась, я имела право на эти утренние часы свободы.
Вороной жеребец Арчер встретил меня в конюшне тихим ржанием. Он знал мой шаг, чувствовал, что сейчас последует — стремительный рывок вперёд, ветер в лицо, и земля, летящая из‑под копыт. К тому же он всегда знал, что я прихожу к нему не с пустыми руками. Сегодня, например, прихватила из кухни яблоко.
– Совсем застоялся, малыш, – погладив его по морде, я уступила место конюху, который и стал седлать коня. Я наблюдала, любуясь статью и породой жеребца. Это единственный подарок Френсиса, сделанный мужем на мой двадцатый день рождения, который доставил мне искреннюю радость. Наконец с седловкой было покончено и пришло время выпустить коня из денника.
Вырвавшись из ворот Данмор Мэншн, мы помчались вдоль пустынной улицы — ещё не проснувшийся Лондон казался декорацией к какому‑то таинственному спектаклю.
Гайд‑парк встретил нас туманом, стелившимся по траве. Только в это время тут можно было как следует разогнаться, словно и не в Лондоне, а в поле в графстве Сомерсет. Ранним утром слишком была мала вероятность, что меня заметят или я кого-то сшибу на полном скаку. Поэтому я и каталась лишь по утрам, позволяя себе эту слабость. Остановив Арчера у озера, я спешилась и подошла к воде. Ветра почти не было, поэтому поверхность воды напоминала зеркало. В его глади отражалось сине-фиолетовое с розовыми всполохами рассветное небо и моё лицо — лицо не того покорного создания, каким меня хотел видеть Фрэнсис, – а женщины с горящими глазами, с непокорной прядью золотистых волос, выбившейся из причёски при быстрой скачке.
- Ты свободна, — шепнула я своему отражению. — И ты больше никогда не позволишь кому‑либо захлопнуть клетку.
Мысли о прошлой жизни в “Золотой клетке” ненадолго захватили меня, возвращая воспоминаниями в то время, когда девичья наивность разбилась о суровую реальность. Женщина – лишь вещь мужчины, которой он хвастается перед своими друзьями, женщина не имеет права голоса и собственного мнения, если оно не совпадает с мнением мужа. Женщине дозволено дружить, жить и делать только то, что велит ей муж. Не знаю, сколько бы я выдержала ещё, если бы Френсис не отдал Богу душу. Возможно, ему и удалось бы сломать меня окончательно. Но огонь закаляет сталь. И я выжила в этом Аду, став лишь сильнее.
Пока я была погружена в воспоминания, над горизонтом уже начало восходить солнце, обещая, что сегодня погода побалует весенним теплом.
Я села на траву, не обращая внимания на утреннюю росу, и достала из седельной сумки томик Руссо — тот самый, который когда‑то в детстве читала тайком, пряча под подушкой. Теперь я могла держать его открыто, подчёркивать строки, а могла даже, – О, Боже! – спорить с автором вслух. Но вместо чтения я просто снова закрыла книгу, мысли крутились вокруг моей встречи с мисс Поуп.
С того места, где я сидела, было отлично видно, как солнце освещает золотом крыши домов, поднимаясь всё выше. Я прислушалась: где‑то вдалеке запела птица, зашуршали листья под лапами пробежавшего зверька, а с другой стороны парка донеслись голоса ранних прохожих и торговцев. Лондон начал просыпаться и готовиться к новому дню.
— Леди Данмор? — раздался вдруг знакомый голос.
Я обернулась. У тропинки стоял Эдвард Лейтон, молодой художник, которого я приглашала на свой последний литературный вечер. В руках он держал этюдник, а на непокорных рыжих кудрях едва держалась шляпа, ну и в глазах его — то самое восхищение, которое я научилась распознавать безошибочно.
— Мистер Лейтон, — я улыбнулась, поднимаясь на ноги и отряхивая от мелких листьев свою амазонку. — Вы тоже любите утренние часы?
— Они самые правдивые, — ответил он, приподнимая шляпу и осторожно приближаясь. — В это время мир ещё не надел маски. Как и вы, маркиза.
Я рассмеялась — громко, искренне, так, как не смеялась при Фрэнсисе ни разу.
А смеялась ли я вообще при муже? Сейчас в голову не приходил ни один эпизод из нашей совместной жизни.
— Вы опасный человек, мистер Лейтон, – искусство флиртовать было при мне всегда, и даже лорду Мюррею не удалось это загасить, хотя он и старался. – Говорите то, что думаете.
— А вы поощряете это, — он улыбнулся и кивнул на книгу в моих руках. — Не каждый аристократ позволит обсуждать Руссо в своём доме, да ещё и с такими… радикальными выводами.
— Возможно, именно поэтому мой дом всегда и полон гостей, — я поправила перчатки и подошла к Арчеру. — Кстати, завтра вечером я планирую новую встречу моего Литературного салона. Будет поэт из Эдинбурга, философ из Оксфорда…ещё несколько гостей. И, разумеется, я хотела бы видеть ваши картины. Принесёте что‑нибудь новое?
— Для вас — всё что угодно, — он поклонился с шутливой торжественностью.
Мы ещё немного поговорили — о живописи, о книгах, о том, как странно меняется Лондон: здесь, в столице империи, всё громче звучали голоса тех, кто хотел перемен. И пока народа на улицах не стало слишком много, я вскочила в седло, махнула Эдварду рукой на прощание и пустила Арчера лёгкой рысью вдоль аллеи.
Возвращаясь домой, я поймала себя на мысли, что впервые за долгие годы чувствовала себя… счастливой. Не благопристойно довольной, как полагается леди, а по‑настоящему, живо, до дрожи в пальцах и до смеха без причины. Словно мне опять тринадцать лет и я в родном поместье вместе с кузиной Грейс убегаем в лес от нашего учителя музыки.
У ворот Данмор Мэншн меня ждал лишь утренний почтальон с пачкой писем. Он почтительно поклонился и протянул мне конверт с гербовой печатью — приглашение на маскарад в Воксхолл-Гарденс от графа Хантингдона на послезавтра. Я улыбнулась, развернула бумагу и пробежала глазами строки. Да, это будет отличный вечер — ещё одна возможность показать всему этому чопорному обществу, что вдовствующая маркиза Данмор больше не намерена прятаться за фасадом благопристойности.
Поднимаясь по ступеням своего дома, я вдохнула полной грудью. Воздух пах влажной землёй, распустившимися листьями и… свободой. Да, весна действительно обещала быть интересной.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Карета катилась ровно, без спешки, чуть покачиваясь в общем потоке экипажей. Пикадилли, как обычно, была оживлённой: колёса глухо стучали по мостовой, лакеи перекликались, кто-то смеялся, кто-то раздражённо требовал уступить дорогу.

Леди Вестморленд расслабленно откинулась на подушки, тогда как Клеманс не отрывалась от окна, то и дело отводя шторку, чтобы взглянуть на витрины. Ткани, ленты, шляпки — всё мелькало и исчезало, не давая рассмотреть толком ни одной детали.

Вдруг карета резко замедлилась и остановилась. Леди Вестморленд выпрямилась, словно очнувшись от дрёмы, и опустила окошко.

— Что там, Стивенс? — спросила она, не повышая голоса, но лакей, сидевший на запятках, услышал и тут же соскочил.
— Сию секунду, миледи, я выясню.

Графиня чуть наклонила голову, прислушиваясь. Снаружи послышался шум — не обычный уличный гул, а более резкий, раздражённый. Лошади впереди переступали с ноги на ногу, кто-то громко бранился. Кучер что-то крикнул, и в ответ раздался недовольный голос другого.
Клеманс уже отдёрнула шторку полностью.
— Там что-то случилось, мама… — сказала она, вглядываясь вперёд. — Отсюда не видно, но там точно что-то случилось.
У дверцы возник лакей.
— Там затор, миледи. У кареты слетело колесо, и её развернуло поперёк улицы. Хорошо ещё, что не перевернулись.
— Спроси Джонса, он сможет развернуться?
— Нет, миледи, за нами уже тоже стоят.

Графиня понимающе кивнула. Что поделать, иногда обстоятельства бывают сильнее планов. Помолчав несколько секунд, она постучала тростью по стенке.
— Раз мы здесь надолго, — произнесла она спокойно, — то нет смысла сидеть. Мы выйдем, дорогая.

Лакей предупредительно распахнул дверцу и опустил ступенечку. С улицы сразу потянуло сыростью, лошадьми и горячим камнем, прогретым за день. Шум стал громче — голоса, стук, нетерпеливое ржание. В нескольких ярдах впереди действительно стоял экипаж, накренившийся на одну сторону. Лакеи суетились вокруг, пытаясь что-то подпереть, чтобы поставить колесо на место; лошади нервно били копытами, а за ними уже выстроилась целая вереница остановившихся карет.

Графиня сошла первой, аккуратно приподняв подол, и шагнула в сторону, к фасадам лавок. Над входами тянулись навесы, под которыми уже стояли несколько человек, пережидая задержку.
Клеманс последовала за ней, но почти сразу отвлеклась: в ближайшей витрине были разложены ткани — тяжёлые, переливающиеся, с узорами, которые хотелось рассматривать дольше, чем получалось из окошка кареты.
Графиня проследила за её взглядом.
— Любопытно, — сказала она, чуть прищурившись. — У них, кажется, есть что-то вполне достойное внимания.
Клеманс просияла, даже не пытаясь скрыть интерес.

Колокольчик над дверью тихо звякнул тем особенным чистым звоном, который свойственен только дорогим модным лавкам, когда они вошли внутрь, оставляя за спиной толпу и суету остановившегося потока. Внутри лавки было заметно теплее и тише. Шум улицы остался за дверью, приглушённый тяжёлыми шторами и плотным воздухом, пахнущим тканью, пудрой и чем-то пряным — то ли лавандой, то ли сухими травами.

Торговец возник почти сразу, словно ждал именно этого момента. Одним взглядом он оценил и наряды, и драгоценности неожиданных гостей, как и карету с гербом на дверце, стоящую прямо напротив, и поклонился с той степенью почтительности, которая не уделяется простым смертным.
— Мадам, могу ли я быть вам полезен?
Графиня на мгновение задержала взгляд на витрине, словно не спеша отвечать.
— Мы лишь укрылись от задержки на улице, — сказала она спокойно. — Но раз уж мы здесь… покажите, что у вас есть достойного внимания.
Торговец оживился едва заметно — только чуть быстрее двинулся к прилавку.
— Разумеется, мадам. Позвольте начать с новинок. У меня есть превосходный дама́ — тонкой работы, прямо с корабля.
Он уже разворачивал ткань — тяжёлую, с мягким блеском; узор проступал в свете, словно проявляясь из глубины самой материи.
Леди Клеманс подошла ближе, не скрывая интереса, и осторожно коснулась края ткани.
— Красиво. Но узор не крупноват ли, мама? — заметила она, чуть склонив голову, любуясь шёлковыми переливами.
— Для молодой особы, возможно, — с готовностью согласился торговец, уже потянувшись к другому свёртку. — Но есть и более изящные варианты.
Графиня не вмешивалась сразу. Она смотрела на ткань, затем на дочь и только после этого произнесла:
— Этот дамаск хорош по качеству, но рисунок действительно слишком тяжёл. Покажите что-нибудь с более мелким орнаментом.
Торговец мгновенно уловил тон — без спора, без лишних слов, лишь лёгкий поклон и готовность услужить.
— Как вам будет угодно, мадам.
Новая ткань легла на прилавок — светлее, с более тонким рисунком, который играл, но не давил.
Леди Клеманс невольно улыбнулась.
— Вот это уже гораздо лучше.
Графиня провела пальцами по поверхности, словно проверяя не только ткань, но и собственное ощущение от неё.
— Да, — сказала она. — В этом есть вкус. Подойди сюда, дорогая.
Она набросила отрез на плечо дочери и отошла на пару шагов, оценивая впечатление.
— Тебе к лицу. Думаю, мы возьмём этот шёлк.
— А Мерседес…
— И для Мерседес возьмём тоже, — леди Вестморленд улыбнулась снисходительно, её дочери не мыслили себя по отдельности друг от дружки, — только… у вас есть похожий шёлк, только в лавандовом оттенке?
Торговец, почувствовав, что эти две гостьи совершенно точно не из тех, кто заходят «только посмотреть», уже разворачивал следующий свёрток.
— Конечно, мадам. И лавандовый, и фисташковый. Возможно, мадам пожелает взглянуть и на отделку? У меня есть ленты, которые прекрасно дополняют этот шёлк…
Клеманс тут же повернулась:
— Ленты?
И в её голосе было уже не просто любопытство, а то самое живое нетерпение, которое ни одна графиня не стала бы одёргивать.
Леди Вестморленд лишь слегка улыбнулась.
— Покажите, — сказала она.
— У меня есть нечто совершенно уникальное. Только на днях мой агент привёз из Индии. — Торговец вытащил из-под прилавка тщательно упакованный свёрток и щёлкнул ножницами, разрезая шпагат. В лучах света, падающего из окна, заблестели золотые нити. Клеманс восхищённо ахнула, и даже графиня не смогла сохранить невозмутимость. — Это кайма для индийского наряда, мадам; её производят в мастерских при дворе, и обычным путём к нам ничего подобного не попадает…

И лавка окончательно стала не просто убежищем от уличной суеты, а местом, где можно было позволить себе немного больше, чем планировалось.

...

барон Макбрайен:

В зале заседаний было душно, хотя утро выдалось на удивление свежим – редкий подарок для города, который даже в лучшие свои дни не мог полностью избавиться от угольной мглы. Дуглас сидел на своем обычном месте: не в первых рядах, где любят красоваться те, кому важно быть замеченными, и не в-последних, где прячутся равнодушные, а ровно посередине – там, откуда удобно наблюдать за всем, не привлекая лишнего внимания.
Говорили о войне за океаном, о том, что Британия должна стоять до конца, о чести нации и прочих высоких материях, которые так удобно обсуждать тем, чьи сыновья не гибнут в американских лесах.
Дуглас медленно перевел взгляд на противоположные скамьи. Шотландских лэрдов сегодня было немного – сезон в самом разгаре, и многие предпочитали решать дела в тихих комитетах, а не слушать бесконечные речи. Маккензи, кажется, дремал – или делал вид, что дремлет, чтобы не ввязываться в этот спектакль. Лорд Драммонд яростно что-то записывал, хотя Дуглас готов был поспорить на свои лучшие часы, что эти записи никогда не будут прочитаны никем, кроме самого Драммонда.
– Милорд, – шепнул сосед слева, какой-то английский баронет, чьего имени Дуглас так и не запомнил, – вы слышали, что сегодня собираются обсуждать новый налог на зерно?
Дуглас повернул голову медленно, без лишней поспешности. Серые глаза остановились на лице собеседника с выражением вежливого интереса, за которым не было ровным счетом ничего.
– Я слышал только то, что соизволили сообщить нам с этой трибуны, – ответил он ровно. – А вы, судя по всему, располагаете иными источниками?
Баронет замялся. Ему явно хотелось поделиться сплетней, но под этим спокойным, почти ласковым взглядом слова почему-то застревали в горле.
– Нет-нет, что вы… просто слухи, одни слухи…
– Слухи, – повторил Дуглас с легким наклоном головы. – У них есть одно полезное свойство: они всегда доходят именно до тех, кто готов их слушать.
Он отвернулся к трибуне, давая понять, что разговор окончен. Баронет еще некоторое время посидел, переваривая сказанное, а потом незаметно пересел подальше.
Дуглас больше не смотрел в его сторону. Он смотрел на Фокса, но думал о другом. О налоге на зерно. Если его примут, удар придется не по лордам вроде него, а по тем, кто и так едва сводит концы с концами. По его арендаторам. По людям, которые доверились ему три года назад, когда он, едва успев похоронить отца, вступил во владение поместьем.
Он помнил тот день. Помнил, как стоял у окна родового замка, сжимая в руке письмо с черной печатью – сначала об отце, а спустя несколько месяцев… Он отогнал мысль. Не время.
Зерно. Нужно будет поговорить с Маккензи после заседания. И с Драммондом. Если шотландцы выступят единым голосом, возможно, удастся хотя бы смягчить этот закон.
– Милорд, – снова зашептал сосед, не выдержав долгого молчания, – а правда, что у вас в Шотландии теперь каждую десятину считают по-новому?
Дуглас посмотрел на него долгим, почти ласковым взглядом. Потом спросил тихо:
– Вы когда-нибудь держали в руках ретурн на землю? Со всеми его описательными и оценочными клаузулами, с расхождениями, которые могут стоить человеку права голоса?
Баронет моргнул.
– Н-нет…
– Я так и думал. – Дуглас усмехнулся одними уголками губ. – Если вам действительно интересно, как считают десятины в Шотландии, милости прошу в гости. Я покажу вам документы. Уверяю, это будет весьма поучительно.
Сосед быстро потерял интерес к разговору и уткнулся в свои записи.
Все, как всегда.
Когда заседание наконец закончилось, Дуглас не спешил покидать зал. Он дал толпе схлынуть, перебросился парой коротких фраз с Маккензи, тот подтвердил, что вечером тоже будет на приеме, и только потом вышел на улицу.

Карета уже ждала у входа.
– В Гайд-парк, – сказал он кучеру, садясь внутрь.
Ему сейчас необходим был простор, после тесных и душных стен Парламента.

Карета остановилась у кованых ворот, и Дуглас Макбрайен ступил на аллею, усыпанную свежим гравием. Гайд-парк в этот час уже жил полной жизнью. Экипажи медленно катили по Роттен-Роу, их обитатели высовывались из окон, обмениваясь поклонами и улыбками, полными тщательно отмеренной любезности. Всадники гарцевали на безупречно вычищенных лошадях, демонстрируя не столько выучку животных, сколько собственную осанку и умение держаться в седле. Пешеходы прогуливались чинно, дамы – под руку с кавалерами или в сопровождении горничных, мужчины – чаще небольшими группами, негромко обсуждая последние новости из Парламента или результаты скачек.
Дуглас шел не спеша.
Впереди показалась стайка дебютанток в сопровождении матерей. Девушки в светлых платьях, с розовыми и голубыми лентами в высоких прическах, щебетали громко и нервно, то и дело бросая по сторонам быстрые, жадные взгляды – смотрит ли кто, оценивает ли. Матери держались чуть позади, обмениваясь многозначительными взглядами и взвешивая проходящих кавалеров, словно лошадей на ярмарке.
Дуглас замедлил шаг, затем свернул на боковую аллею, подальше от этого потока лент, надежд и тщательно скрытого отчаяния.
Дебютантки.
Слово кольнуло под ребрами остро, как игла. Он не позволял себе думать об Алисии открыто – не здесь, не сейчас, когда вокруг столько чужих глаз. Но память все равно поднялась сама, без приглашения: другой сезон, три года назад, другая девушка в белом платье, которую вели под руку с тем же выражением – смотрите, как хороша, кто предложит лучшие условия.
Ее первый сезон. И последний.
Он помнил тот единственный танец, который она ему подарила по настоянию отца. Помнил ее улыбку – вежливую, но пустую, словно тонкий фарфор, готовый треснуть от малейшего давления. И как потом, уже в Шотландии, эта улыбка угасла совсем, оставив после себя лишь тишину и холод.
Я мог заметить раньше? Мог остановить?
Он отогнал мысль, как отгоняют назойливую мошкару. Три года. Ничего уже не изменить. С тех пор он научился обходить дебютанток стороной так же естественно, как обходил бы опасную тропу в родных горах.
– Барон Макбрайен?
Голос за спиной заставил его обернуться.
Молодая женщина в изящной темно-синей амазонке остановила лошадь рядом с ним. Он узнал ее сразу – леди Элеонора, жена графа Стенхоупа. Умная, острая на язык, одна из немногих англичанок, с которыми он мог говорить без внутреннего напряжения.
– Доброе утро, миледи, – Дуглас поклонился. – Погода сегодня поистине благосклонна.
– Более чем, – она слегка улыбнулась, придерживая поводья. – Вы решили не брать ни экипаж, ни лошадь? Роттен-Роу сегодня особенно оживлен.
– Я предпочитаю наблюдать, а не участвовать, – ответил он ровно.
– Мудрое решение, – леди Элеонора перевела взгляд на главную аллею, где дебютантки уже привлекли внимание нескольких молодых джентльменов. – Сезон в самом разгаре, как видите. Матери семейств уже расставляют свои сети.
– Я заметил, – сухо произнес Дуглас.
Она покосилась на него с легким любопытством, но не стала развивать тему. Она знала достаточно, чтобы не касаться больных мест.
– Если все же решите составить кому-нибудь компанию, барон, я буду рада, – сказала она, натягивая поводья. – Хотя, судя по вашему маршруту, сегодня вы предпочитаете одиночество.
– Только сегодня, – ответил он.
Она кивнула, принимая объяснение.
– Тогда до вечера?
– Возможно, – уклончиво сказал Дуглас.
Леди Элеонора улыбнулась, пришпорила лошадь и уехала, оставив его наедине с мыслями и легким ароматом своих духов.
Он пошел дальше, обходя стороной особенно шумные компании. Несколько раз ловил на себе взгляды.
На скамейке у старого дуба он присел, давая отдых ногам. Вдалеке мелькали зонтики дам, слышался детский смех с лужайки, гарцевали всадники. Мирная, почти идиллическая картина – если не знать, какая цена стоит за этой видимой безмятежностью.
Скоро сюда привезут и Кэтрин.
Мысль о младшей сестре пришла сама собой. Ей шестнадцать. Мать писала, что девочка рвется в Лондон, мечтает о балах, о поклонниках, о любви. Дуглас понимал ее нетерпение – сам когда-то был таким же. Но теперь он знал, чем это может кончиться.
«Я не допущу. Найду для нее достойную партию. Человека, которого она сможет уважать. И который будет уважать ее».
Это было обещанием. Себе. Ей. Памяти Алисии.

Он поднялся и направился к выходу из парка. Солнце поднялось выше, тени стали короче, толпа заметно прибавилась. Дуглас шел не торопясь, и думал о том, что скоро ему придется решать и свою судьбу. Наследник нужен роду. Мать не говорила об этом прямо, но между строк ее писем ясно читалось: «Когда же ты привезешь в дом новую хозяйку?»
Он не знал ответа. Не знал, как найти ту, которая не будет напоминать о прошлом, которая сможет стать опорой, а не новой раной.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Парламент. Заседание Палаты общин.

Палата общин заседала в бывшей часовне церкви св. Стефана, что на территории Вестминстерского дворца. Часовню переделали в парламентский зал ещё в XVI веке, но даже сейчас, спустя два века, архитектура осталась церковной. Узкое вытянутое помещение, разделял узкий проход, по обе стороны которого вытянулись длинные деревянные скамьи. Одну сторону занимали тори, другую – оппозиционеры – виги. Нам пошло бы на пользу преобразовать высоту помещения в ширину, потому что от высокого готического потолка пользы не было, а сидячих мест было слишком мало. Из более чем пятисот депутатов сесть могли только триста. Остальным приходилось стоять или сидеть на ступенях.
Я пришёл довольно рано. Часовня ещё только начала заполняться скрывающими зевки и качающими в руках чашки, а некоторые и бокалы вина, депутатами. Витражные окна крали большую часть солнечного света, и потому вход в зал горел особенно ярко.
Я занял место и стал ждать.
Джентльмены обсуждали политические слухи, ставки на скачках, пари и, конечно, делали новые на исход сегодняшнего голосования.
В залитом солнцем дверном проёме возникли две фигуры. Один из них – Оукс. Второй – Уилтшир?
- Уортон, - кивнули оба.
Я встал и кивнул обоим.
- Кавендиш. Риверс.
Мы сели и, на какое-то время забыв о политике, заговорили о завтрашних скачках в Аскоте. Риверс впервые заявил коня на скачки и сейчас не мог думать ни о чём другом. Я видел его Фоксхилла и считал, что конь имеет все шансы на победу, но сделал равнодушную мину, заверив, что собираюсь, как и в прошлый раз, поставить на Серебряного. Это стоило сказать, чтобы увидеть как помрачнеет Риверс.
В конце зала началось движение. Клерки выложили на стол бумаги, книги. Спикер занял своё кресло. Оставались считанные минуты, а потом на стол ляжет булава парламента и заседание будет открыто.

Спустя три часа мы обогатились чтением петиций и сообщений правительства; прослушали речь мистера Фокса. Ответ правительства дал лорд Норт. К тому времени, когда он закончил обвинять вигов в пораженчестве, палата гудела на обеих сторонах.
Перекрикивая депутатов, спикер назвал моё имя. Несколько голов повернулись. Я поднялся.
Я не люблю говорить долго. В палате есть люди, которые делают это красивее, но иногда молчание становится роскошью.
– Господин спикер.
Гул немного стих.
– Мы вновь обсуждаем стоимость войны в Америке. Суммы называют с таким выражением, словно сами цифры способны изменить природу происходящего.
Несколько вигов усмехнулись.
– Нам говорят, что война дорога. Это правда. Нам говорят, что она затянулась. Это тоже правда. – Я сделал паузу. – Но мне представляется, что сегодня обсуждается не стоимость войны. Сегодня обсуждается стоимость власти этого парламента.
В зале прошёл лёгкий ропот.
– Если каждая колония, недовольная налогом, может взять оружие и объявить себя независимой, то мы обсуждаем не Америку. Мы обсуждаем конец британского государства.
Кто-то крикнул:
– Нелепость!
Я даже не повернул головы.
– Я не отрицаю, что колонисты считают свои претензии справедливыми. Возможно, многие из них искренни. – Я бросил взгляд на вигскую скамью. – Но искренность никогда не была основанием для мятежа.
Голоса усилились.
– Господа из партии вигов говорят о свободе. – Я кивнул. – Прекрасное слово. Однако я позволю себе напомнить, что свобода без закона называется иначе.
На мгновение воцарилась почти полная тишина.
– А именно – анархией.
Скамьи тори зашевелились одобрительно. Кто-то крикнул:
– Слушайте! – призывая вигов к благоразумию.
– Если парламент уступит сегодня, он признает один простой принцип: что любое владение Британской короны может избавиться от своих обязанностей, просто подняв знамя восстания.
Я сложил руки за спиной.
– Джентльмены, империи редко гибнут от силы врагов. – Я чуть понизил голос. – Гораздо чаще – от сомнений в собственном праве существовать.
У входа кто-то вёл оживлённую беседу, но на несколько шагов вокруг меня царила тишина.
– Я не утверждаю, что война должна продолжаться вечно.
Несколько вигов внимательно слушали.
– Но я утверждаю, что переговоры возможны только тогда, когда мятежники признают власть короны. Пока этого не произошло, уступка будет не миром.
Я закончил спокойно:
– Она будет капитуляцией.
Я сел.

...

мисс Фэйт Уортон:

Гайд-парк

День выдался чудесным. Немного слишком теплым для конца апреля. Высокие кроны деревьев ловили солнечные лучи, а солнце словно встряхнуло в воздухе золотистую паутину. Подернутый дымкой и напоенный ароматом весенних цветов, Гайд-парк был почти театром: дорожки, экипажи, всадники и гуляющие составляли живую сцену.
Мисс Фэйт Уортон со своей младшей сестрой Верити неторопливо шли по аллее. Они не преследовали никакой цели и всякий раз дойдя до очередного перекрестка выбирали новую тропинку – будто играли в маленькую игру с самим парком.
Разговор их то и дело прерывался приветствиями. Знакомые джентльмены кланялись, леди обменивались реверансами, и Фэйт старалась отвечать каждому той благовоспитанной улыбкой, которая не обещает ничего, но оставляет приятное впечатление.
Верити держалась менее серьезно.
- Этот джентльмен сейчас поклонится еще раз, - прошептала она, едва скрывая смех, - только бы ты его заметила.
Фэйт раскрыла веер, чтобы скрыть улыбку.
- Он всего лишь старается быть учтивым.
Ах, насколько было бы веселее, если бы они обе уже выходили в свет. Но Верити предстояло быть представленной ко двору лишь в будущем году, и Фэйт невольно подумала, что к тому времени она сама, возможно, уже будет замужем. Эта мысль показалась ей одновременно смешной и немного досадной.
Впереди вдруг раздался легкий шум – несколько дам остановились у края дорожки и смотрели в сторону аллеи всадников.
- Что там? - Верити вытянула шею.
По дорожке легкой рысью приближалась всадница. На первый взгляд можно было подумать, что ничего особенного - темно-зеленое платье, шляпка, перчатки... Но эта женщина очень уверенно и прямо сидела в мужском седле. И вела коня так спокойно, словно парк принадлежал ей. Когда она приблизилась, Верити разглядела то, что Фэйт уже знала.
- О… - выдохнула сестра.
Фэйт чуть приподняла бровь.
- Это маркиза Данмор.
Всадница проехала мимо. Ветер слегка тронул светлые волосы под шляпой, а на ее губах играла ленивейшая улыбка человека, прекрасно осознающего произведенный эффект.
Несколько пожилых дам отвернулись с явным неодобрением. Один молодой офицер, напротив, смотрел с откровенным восхищением. Верити почти благоговейно прошептала:
- Она едет в мужском седле.
- Верити...
- Но ведь это правда!
Фэйт уже не смотрела вслед удаляющейся всаднице - она смотрела на дам, которые делали вид, будто не смотрят.
- Маркиза Данмор вдова, - спокойно сказала она. - Вдовы иногда позволяют себе больше, чем общество считает разумным.
- Я бы тоже хотела позволять себе больше.
- Подожди хотя бы до вдовства, - улыбнулась Фэйт.
Верити рассмеялась.
Они свернули на другую дорожку, где было меньше экипажей и больше тени. Несколько всадников медленно проезжали вдоль аллеи. Верити вдруг коснулась локтя сестры.
- Фэйт, посмотри.
На другой стороне дорожки стоял высокий мужчина. Солнце падало на его плечи, играло в светлых волосах. Весь его вид - высокий рост, открытый взгляд и спокойная неподвижность - резко отличался от легкой суеты парка.
Фэйт узнала его сразу.
- Да, это он.
Она встречалась с ним в гостиных и на балах. Он всегда появлялся ненадолго, говорил мало, редко задерживался и почти не танцевал.
Верити разглядывала мужчину с любопытством.
- Он выглядит так, будто сошел со страниц романа.
- Скорее с гор, - хмыкнула Фэйт.
Джентльмен поднял голову и на мгновение их взгляды встретились. Фэйт слегка склонила голову. Настолько, чтобы это можно было считать приветствием. Он ответил коротким поклоном и сразу же отвернулся.
Верити прищурилась.
- Почему он тебя игнорирует?
- Возможно, он просто благоразумен.
- Или очень застенчив, - мечтательно предположила Верити.
Фэйт еще раз посмотрела на мужчину. Его лицо было спокойным и сосредоточенным, словно светская толпа существовала для него где-то на периферии.
- Нет, - сказала она тихо, увлекая сестру за собой, - он не выглядит застенчивым.
- Тогда почему он с тобой не разговаривает?
Фэйт медленно раскрыла веер.
- Не только со мной. Кажется, он игнорирует всех дебютанток, - произнесла она задумчиво. – Возможно, это одна из тех вещей, что делают человека интереснее.
Верити улыбнулась.
- Значит, ты все-таки заинтригована.
Фэйт посмотрела на сестру поверх веера.
- Верити, - сказала она с наигранной серьезностью, - я интригуюсь так же легко, как интригую других.
Они засмеялись и продолжили путь.
- Пойдем, если мама готова, мы можем поехать на примерку.

...

мисс Дафна Кросслин:

Городской дом виконта Нортона на Гросвенор-сквер.

Из дневника мисс Кросслин:

Вечером очередной бал. Октавия в состоянии, которое леди Абернети называет «приличествующим дебютантке волнением», и никак не может определиться с выбором платья.
Я же выбрала. И конечно, жемчуг мамы. Иногда мне кажется, что это единственное, что удерживает меня от того, чтобы раствориться в этой бесконечной веренице балов и приемов. Ви сияет. Это ее первый настоящий сезон, и она верит, что Олмакс – это врата в счастливую жизнь. Бедная девочка. Если бы она знала, что за этими вратами – всего лишь еще одна комната, где нужно улыбаться и молчать. Лорд Чедвик, говорят, будет. Ви смотрит на него так, словно он собрание всех добродетелей. Я смотрела на него ровно две минуты – этого хватило, чтобы понять: он скучен, как дождливый понедельник. Но Ви счастлива, а для меня нет ничего важнее, чем ее счастье.
Интересно, будет ли там он.
Я не пишу имени. Не потому, что боюсь, что дневник прочтут - миссис Бейкер не умеет читать, а леди Абернети слишком порядочна, чтобы совать нос в чужие бумаги. Просто имя, написанное чернилами, становится слишком реальным. Слишком осязаемым. А я и так чувствую его кожей каждую проклятую ночь.
Это невыносимо. И, вот главная неприятность, я ловлю себя на том, что ищу его в толпе. Каждый раз. Даже когда клянусь себе, что в этот вечер буду думать только о Ви.
Если он подойдет сегодня, я ничем не выскажу свое волнение. Я обещала себе это. Я скорее умру, чем покажу, как сильно эта неуместная, невозможная привязанность выбила меня из колеи.
А если не подойдет, значит, я свободна еще на один вечер.
Свободна думать о нем в одиночестве, что, признаться, ничуть не легче.

Дафна отложила перо и на мгновение позволила себе задержать взгляд на последней строке. Чернила еще блестели влажно, словно не желали отпускать ее мысль, удерживая ее на бумаге дольше, чем ей самой того хотелось. Она закрыла дневник тихо, почти благоговейно, будто ставила точку не только в записи, но и в том смутном, не до конца осознанном чувстве, что таилось за словами.

За высокими окнами медленно занимался день. Лондон просыпался неохотно, окутанный легкой весенней дымкой. Внизу, в глубине дома, уже начиналась привычная утренняя жизнь: глухие шаги слуг, тихий звон фарфора, сдержанный голос дворецкого, раздающего распоряжения. Все было так знакомо, почти утешительно неизменно… и все же в этом утре сквозило нечто иное – едва уловимое, как первое дуновение ветра перед грозой.
Она поднялась, поправила складку утреннего платья и вышла из комнаты, чувствуя, как прохладный воздух коридора касается шеи.

В столовой было тепло. Камин уже горел, наполняя комнату мягким золотистым светом.
Октавия сидела за столом, склонившись над новой шляпкой, и с такой сосредоточенностью перебирала ленты, словно от их оттенка и впрямь зависело ее будущее. Свет, падавший из окна, ложился на ее волосы, превращая их в чистое золото, и в этом сиянии она казалась особенно юной – трогательной в своей серьезности, почти беззащитной.
Леди Абернети расположилась ближе к камину. Газета была раскрыта в ее руках, но она держала ее, скорее по привычке, чем по необходимости: взгляд ее время от времени отрывался от строк и скользил по комнате с той спокойной, выверенной внимательностью, которая не требовала усилий. В ее осанке не было ни напряжения, ни показной строгости – лишь уверенная грация женщины, привыкшей, что одно ее присутствие уже задает порядок.

– Доброе утро, – произнесла Дафна, присев в легком реверансе.
– Доброе утро, дитя мое, – ответила леди Абернети, слегка склонив голову. В этом жесте было больше тепла, чем можно было ожидать от женщины, которую в свете считали образцом сдержанности.
Дафна наклонилась и коснулась губами щеки сестры. Октавия пахла нежным мылом – чистотой, в которой еще не было места сомнениям и разочарованиям.
Мисс Кросслин заняла свое место, взяла чашку с шоколадом, и первая капля растеклась по языку густым, бархатным теплом с едва заметной горчинкой.
– Леди Мэллори приглашает нас на Бонд-стрит! – выпалила Октавия, едва Дафна успела сделать глоток. – Сегодня, в одиннадцать. Мы, мисс Бигглшоу, мисс Линдли… У мадам Ламбер новые шляпки из Флоренции, и говорят, там такие перья, что…
– И лорд Чедвик, вероятно, тоже будет там, – спокойно заметила Дафна, не поднимая глаз от чашки.
Октавия вспыхнула так мгновенно, что это можно было бы и не заметить, если бы Дафна не знала, куда смотреть.
– Это всего лишь прогулка, – произнесла она, стараясь звучать ровно.
– Разумеется, – мягко отозвалась Дафна, отломив кусочек бисквита и положив его на блюдце. – Просто удивительно предсказуемая прогулка.
Она чуть склонила голову, словно обдумывая собственные слова.
– Впрочем, в этом есть свое удобство. Когда человек столь последователен, его не приходится искать.
Леди Абернети сложила газету с тихим шелестом, который в этой комнате звучал почти как сигнал к настоящему разговору.
– Бонд-стрит в это время вполне приемлема, – произнесла она. – Однако вы будете держаться рядом со мной.
Слова прозвучали спокойно, но в них не было ни тени сомнения.
– И, дорогие мои, – добавила она мягче, – перчатки до локтя. Мы не дадим повода для разговоров там, где их можно избежать.
– Это было бы несправедливо по отношению к мисс Бигглшоу, – заметила Дафна, ставя чашку на блюдце с тихим звоном. – Она прилагает столько усилий, чтобы общество не скучало.
В уголках губ леди Абернети мелькнуло едва заметное, почти неуловимое выражение неодобрения.
– Не сомневаюсь, что она справится и без нашей помощи.
Октавия рассмеялась – звонко, легко – и тут же вскочила из-за стола, оставив на стуле одну из лент.
Дафна взяла ее, провела пальцами по гладкой шелковой ткани, словно проверяя на прочность, и аккуратно положила обратно.
– Мы поедем в экипаже? – спросила она, обернувшись к тетушке.
– Разумеется, – ответила леди Абернети. – Погода переменчива, а излишняя смелость редко украшает юных леди. Ваш отец в Парламенте, я распоряжусь, чтобы ему оставили кусочек бисквита.
Дафна кивнула и поднялась. На мгновение она задержалась у окна: по Гросвенор-сквер уже катили экипажи, дамы в ярких шляпках спешили по своим делам, и город, проснувшись, начинал дышать в полную силу.
Час спустя она стояла перед зеркалом в своей комнате.
Платье цвета слоновой кости сидело безупречно, подчеркивая линию плеч и строгую элегантность силуэта. Темно-синее бархатное карако ложилось на них мягкой, почти успокаивающей тяжестью.
Волосы были уложены просто – низкий узел, из которого одна непокорная прядь у виска упрямо выбивалась при каждом движении головы.
– Ленту, мисс? – спросила миссис Бейкер (личная горничная мисс Кросслин).
Дафна покачала головой.
– Нет. Ленты – для Ви.
Перчатки она надела уже в холле, аккуратно расправляя ткань и застегивая маленькие пуговицы у локтя.

Октавия ждала внизу, сияя так, будто сама весна решила принять человеческий облик.
Леди Абернети стояла рядом – спокойная, собранная, безупречная в своей сдержанности.
– Экипаж подан, – объявил дворецкий.
Дафна помогла сестре подняться в карету, чувствуя, как та едва сдерживает нетерпение. Внутри пахло кожей и сухими травами. Колеса глухо застучали по мостовой.
Октавия говорила без умолку – о лентах, о платьях, о взглядах, которым она придавала слишком большое значение. Дафна слушала вполуха, поправляя складку на юбке, и позволяла ее голосу растворяться в ритме движения. Мисс Кросслин поймала себя на том, что смотрит на сестру с той тихой, почти материнской нежностью, которая всегда была между ними – с того самого дня, когда Ви родилась, а мама взяла Дафну за руку и сказала: «Теперь ты старшая. Береги ее».
– Ви, – мягко сказала она, когда карета повернула на Оксфорд-стрит, – если ты продолжишь в том же темпе, мы приедем раньше, чем ты решишь, какой лентой перевязать шляпку.
– Я уже почти решила, – с жаром ответила Октавия. – Розовой. Хотя голубая тоже…
– Тогда возьмите обе, – спокойно заметила леди Абернети, и этим решением разговор был завершен.

Бонд-стрит встретила их шумом и движением. Лавки теснились одна к другой, витрины манили кружевами и шелком, а влажная после ночного дождя мостовая отражала серое небо и яркие пятна нарядов.
У входа в лавку мадам Ламбер уже собрались знакомые: леди Мэллори, сияющая в ярком платье, мисс Бигглшоу со своими неизменными покачивающимися перьями.
Приветствия, реверансы, обмен любезностями – все происходило с той легкостью, за которой скрывалась строгая, невидимая система правил.
Когда лорд Чедвик предложил сопровождение, Октавия едва заметно напряглась.
Дафна почувствовала это мгновенно. Она сжала пальцы сестры – коротко, почти незаметно – и отпустила, позволяя ей самой сделать следующий шаг.
– Я останусь с леди Мэллори, – сказала она ровно. – Ленты для Ви я выберу сама.
Решение прозвучало спокойно и не требовало объяснений.

В лавке мадам Ламбер было тепло, почти душно. Запахи тканей, духов и свежих перьев смешивались, создавая тяжелую, обволакивающую атмосферу.
Леди Мэллори сразу увлеклась выбором, а Дафна выбрала розовую ленту для сестры.
Пока ее заворачивали в тонкую бумагу, мисс Кросслин смотрела в окно, на улицу, где жизнь текла своим чередом.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Церковь св. Стефана. Вестминстерский дворец


Майкл кивнул.
- Я не обижусь, если вы поставите против моего коня, - он лениво улыбнулся. – Иногда полезно иметь рядом человека, который напоминает, что фавориты тоже могут проигрывать.

Заседание Палаты общин

Виконт поднялся сразу, но не спешил говорить. Несколько секунд он смотрел через проход на Уортона. Это была привычная дуэль.

- Господин спикер.
Его голос звучал спокойнее, чем ожидалось.
- Почтенный джентльмен сказал, что уступка колониям будет капитуляцией. Мне остаётся лишь заметить, что иногда государственная политика напоминает скачку.
Он сделал небольшую паузу.
- Лошадь может быть сильной, выносливой и прекрасно обученной, - обвёл глазами лица нескольких тори, чтобы снова остановиться взглядом на бароне, - но если всадник отказывается признать, что перед ним препятствие, то упрямство не делает дистанцию короче. Оно лишь делает падение более вероятным.
Поднялся небольшой шум.
- Барон Уортон сказал нам, что речь идёт о принципах. - Риверс слегка склонил голову. – Позвольте мне согласиться.
Лёгкий смешок прошёл по вигским рядам.
- Принцип, о котором мы говорим, действительно прост. - Он сделал паузу, привлекая внимание к следующим словам. - Должно ли британское правительство управлять людьми, которые не представлены в этом парламенте?
- Мятежниками, сэр! – Крикнул кто-то со стороны тори.
- Если каждый несогласный подданный становится мятежником, то парламенту вскоре придётся воевать со всей империей, - парировал Риверс.
Кто-то топнул ногой об пол поддерживая. Он продолжил.
- Нам говорят, что признание независимости колоний разрушит империю. - Виконт коротко развёл руками. – Однако позволю себе заметить, что война уже разрушает её с поразительной скоростью.
Несколько тори недовольно зашумели.
- Франция против нас. – Он поднял палец. – Испания против нас.
- Потому что они боятся Британии! - крикнул кто-то со стороны тори.
Риверс не повернул головы. Его голос сочился сарказмом.
- Именно поэтому они и воюют против нас.
Он продолжил:
- Наш флот растянут через полмира. – Он сделал полшага вперёд. - Наши налоги растут.
Он повернулся в сторону Уортона, но не посмотрел на него.
- И всё это ради того, чтобы доказать американцам, что они обязаны нам повиноваться.
Голос виконта стал холоднее.
- Я не сомневаюсь в храбрости британских солдат. – Короткая пауза. – Но я сомневаюсь в мудрости людей, которые посылают их умирать за принцип, который уже невозможно осуществить.
Снова воцарилась тишина. Риверс посмотрел на спикера, затем на тори напротив. Уортон тем временем медленно снял перчатку и аккуратно расправил её на колене, словно его это не касалось.
- Барон Уортон сказал, что уступка будет капитуляцией. – Он посмотрел прямо на барона. – Возможно.
Едва заметная улыбка. Уортон поднял на него спокойный, почти безразличный взгляд.
- Но я осмелюсь предположить, что проигранная война выглядит значительно хуже.
Несколько вигов засмеялись. Риверс закончил тихо:
- Иногда государство сохраняет достоинство не тогда, когда упорствует. А тогда, когда умеет остановиться.
Он сел, и только тогда в палате снова поднялся шум. На мгновение взгляды двух молодых людей – тори и вига – встретились через проход. Спор был далеко не закончен.

...

мисс Крессида Ярвуд:

Иной раз бывает, что сёстры похожи друг друга, как горошинки из одного стручка. А бывает как у двух мисс Ярвуд, глядя на которых и не скажешь, что они обе - родные сёстры. Младшая, мисс Миллисент Ярвуд, была хорошенькой, как куколка, с большими ясными глазами и пухлыми розовыми губами, фарфоровой кожей, с мягкими вьющимися волосами, стройная, но с приятными женственными округлостями - природа одарила девушку красотой её матери, леди Чедли, как и её же характером - лёгким и жизнерадостным. Старшая же, Крессида, пошла в отца что внешностью, что характером. Взяла и его стройность на грани худобы, и длинноватое лицо, и разрез глаз, от которого её карие глаза казались печальными. И прямые неподатливые каштановые волосы, на которых любая завивка держалась до обидного мало. И спокойный, рассудительный нрав. Ей бы родиться мальчиком, но, увы.

И вот уже четыре года как Чедли-Парк унаследовал дальний родственник, а такие непохожие сёстры Ярвуд нынче выведены в свет. Никто даже не сомневался, что очаровательная восемнадцатилетняя мисс Миллисент будет иметь успех и составит хорошую партию. А вот Крессида - что ждёт её? Сама она не питала особых надежд. Конечно, им с сестрой выделили небольшое приданое, но кому нужна старая дева? Вдовцу с детьми, за которыми нужен пригляд? Пожилому мужу для услады в старости? Впрочем, даже и последний предпочтёт не сухую, унылую старую деву, а молоденькую, весёлую и яркую, полную жизни красавицу. Такую, как Миллисент. Но нет, Крессида возносила молитвы, чтобы такого с её сестрой не случилось, а после более близкого знакомства с графиней Бристоль ещё и искренне в это поверила. Характер у графини хоть и был железным, а в силу возраста и опыта её мнение и убеждения порой не сходились с молодыми родственницами, но настолько жестокой она не будет. Все кавалеры, на которых графиня рекомендовала обратить внимание, были молоды. Конечно, кандидаты в возможные мужья для Крессиды были немного постарше, но их возраст даже не доходил до сорока. Потому что, по словам Леди Мари, через двадцать лет таким будет по шестьдесят! Мол, зачем ей, Крессиде, в ещё цветущие сорок с небольшим, старая развалина? И Крессида с тайным облегчением выдыхала, хотя и не считала на самом-то деле джентльменов такого возраста действительно старыми, просто... Наверное, они ей просто на самом деле не очень подходили. Слишком взрослые, пусть она и сама уже не юна, хоть последние годы и заставили её повзрослеть. С остальными же, одобряемыми графиней, Крессида старалась вести себя не просто любезно, а внимательнее смотреть, оценивать поведение, находить положительные черты, способные вызвать симпатию. Не всегда удавалось, нужно признать. Порой всё казалось подходящим, но что-то в джентльмене не лежало к сердцу, и, как она не заставляла себя испытать симпатию, ничего не получалось. И происходило всё вовсе не потому, что эти джентльмены оказывали ей внимание с далеко идущими целями. Это скорее было попыткой быть готовой, если вдруг такое всё-таки случиться. Крессида же общалась с другими девушками, выведенными в свет, с мисс Элизабет Рассел даже сложились дружеские отношения, и Крессида уже понимала, что в дальнейшем будет с удовольствием обмениваться с ней письмами. И по происходящему в свете, по слухам и сплетням, Кресс делала выводы, что мужчины порой бывают такими внезапными, что делают предложения крайне неожиданно для дам. Не то, чтобы и она на подобное рассчитывала... Хотя к чему лукавить? Конечно, рассчитывала. Что случиться чудо, и она понравится кому-то настолько, что получит предложение, несмотря на возраст, внешность, и красавицу-сестру. И возможно она даже уже будет расположена к этому джентльмену... Словом, к этому Крессида тихонечко и пыталась подготовиться. Потому что замуж ей всё-таки хотелось, как она не старалась делать вид, что всё понимает и принимает свою судьбу. И была готова к тому, что, если муж Миллисент не будет против, она будет жить при сестре в роли старой доброй тётушки или компаньонки. Но... Вдруг?

- Эсси! - в комнату ворвался и закружился голубой вихрь, - Новое прогулочное платье, которое вчера доставили, просто прелестно! Ты только посмотри, какая изящная тесьма! А ткань! Если бы меня в таком увидела мисс Торнли, - сестра назвала самую модную в их Окли девушку, свою более удачную, потому что более богатую, соперницу, - она бы в обморок от зависти упала! А лейтенант Стентон тут же бы её бросил и уже выпрашивал у меня не меньше двух танцев для него в моей бальной карточке!
Миллисент подбежала к зеркалу и завертелась, разглядывая себя со всех сторон и любуясь тем, как хорошо выглядит. Крессида только улыбалась, в очередной раз подумав, как им всё-таки повезло, что к восемнадцатилетию Милли их кузен решил заняться сёстрами и поручил вывезти их в Сезон.
- Тебе очень к лицу это платье, Милли, - Кресс тоже использовала уменьшительное, домашнее имя. - Ты - само очарование в нём, и никаких ветреных лейтенантов тебе не надо, мы тебе кого получше найдём.
- Да, - согласилась Миллисент, всё ещё смотрящая в зеркало, и обратившая внимание на отражение в нём сестры. - Эсси, а ты почему своё новое не надела? Нам же обеим прислали!
- В следующий раз надену, - Крессида пожала плечами. - Мне сегодня это хочется поносить.
На самом деле новое платье не очень умелая молоденькая горничная просто не успела отгладить, но Крессида не видела беды в том, чтобы действительно надеть новое платье завтра, а сегодня выйти в том, что уже носила, ведь оно тоже ей очень нравилось. Ей вообще нравились новые наряды, пошитые в Лондоне, после долгих четырёх лет траурных-то одежд и тех скучных, невзрачных платьев, что им пришлось носить в их простой деревенской жизни. Они, новые наряды, даже делали её вполне симпатичной, потому что подбирались с учётом цвета лица, волос, кожи и прочих крайне важных мелочей.
- Идём, - Крессида надела перчатки и шляпку для выхода. - Нехорошо будет заставлять леди Бристоль ждать. А то ещё Её милость решит проучить нас и отправится на Бонд-стрит без нас.
- Нет-нет-нет! - Миллисент изобразила комичный ужас на лице и со смехом бросилась к дверям. Крессида же со спокойной улыбкой последовала за ней. Всё-таки её сестра - невообразимая прелесть!

...

Александр Грейстоун:

Спустя две недели бесполезного ожидания аудиенции у министра Александр уже лично ехал в экипаже к зданию Министерства внутренних дел. Он устал ждать хоть какого‑то результата от переговоров Хартвелла и решил действовать напрямую. Солнечный день создавал обманчивое ощущение спокойствия, но граф знал: за фасадом респектабельного Лондона скрываются тайны, которые не любят, когда их тревожат.
У входа в министерство он на мгновение остановился, поправляя манжеты рубашки. На левой руке, чуть выше запястья, мелькнула нижняя часть татуировки, рунического става, означающего «Путь Война» — напоминание о событиях, которые привели его к отъезду пять лет назад.
«На этот раз я дойду до конца», — мысленно пообещал себе Александр, поднимаясь по мраморным ступеням.
Секретарь в приёмной напрягся при виде графа:
— Милорд Карлайл? Чем могу помочь?
Александр улыбнулся — вежливо, но так, что секретарь невольно выпрямился в кресле:
— Я хотел бы записаться на приём к чиновнику, курирующему расследование гибели лорда Генри Мортимера в 1776 году. Это вопрос чести моей семьи — и, возможно, вопрос государственной важности.
Секретарь нервно сглотнул и потянулся к журналу записей:
— Сейчас уточню возможности…
Граф кивнул, доставая визитную карточку с гербом рода Грейстоунов и небольшую печать с особым знаком — символом, известным лишь посвящённым в делах секретной службы. Игра началась — и на этот раз он не собирался проигрывать.
Через несколько минут секретарь вернулся с запиской:
— Лорд Карлайл, вас примет мистер Эдмунд Мейсон, помощник заместителя министра. В кабинете двести семнадцать.
— Превосходно, — Александр слегка склонил голову.
Секретарь поклонился и проводил лорда Грейстоуна до двери. Граф вышел в коридор и неторопливо направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Он знал, что теперь за ним будут наблюдать внимательнее — печать секретной службы не осталась незамеченной.

Кабинет 217 располагался в дальнем крыле здания. Когда Александр вошёл, невысокий седовласый мужчина в строгом сюртуке поднялся из‑за стола и указал на кресло напротив:
— Милорд Карлайл. Прошу, присаживайтесь. Секретарь сообщил, что вы имеете отношение к… особым службам его величества.
— Верно, — граф сел, сохраняя безупречную осанку. — Некоторое время я выполнял поручения секретной службы, в основном связанные с отслеживанием деятельности французских агентов в Европе. Это даёт мне определённый доступ к информации — и определённую ответственность.
Мейсон внимательно посмотрел на него:
— И как это связано с делом лорда Мортимера?
Александр достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги:
— Вот список контактов Генри за последние три месяца до его гибели. Среди них — несколько иностранцев, чьи имена не фигурируют в официальном отчёте следствия. Например, некий «месье Легран», который, по моим данным, был связан с французской дипломатической миссией.
Помощник заместителя министра взял лист, пробежал глазами по строкам и нахмурился:
— Эти сведения не были включены в материалы дела…
— Именно так, — кивнул граф. — Я подозреваю, что расследование было намеренно ограничено. Генри знал слишком много — в том числе о некоторых каналах передачи информации между французскими агентами и их покровителями в Лондоне.
Мейсон откинулся на спинку кресла:
— Вы просите доступ к архивам… Но что, если я скажу, что часть документов по делу Мортимера уже несколько лет находится в ведении секретной службы?
Александр едва заметно улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз:
— Тогда я предложу сотрудничество. Я готов поделиться своими данными и продолжить расследование неофициально — при условии, что получу полный доступ ко всем материалам и поддержку в случае необходимости.
Помолчав несколько секунд, Эдмунд Мейсон достал из ящика стола ключ:
— В подвале министерства есть архив, куда допускают только по особому распоряжению. Я выпишу вам пропуск. Но предупреждаю: то, что вы там найдёте, может оказаться опаснее, чем вы предполагаете.
— Я готов к этому, — твёрдо ответил граф. — Правда о гибели моего друга и обстоятельства смерти брата стоят любого риска.

Получив пропуск и краткие инструкции, Александр покинул кабинет. В коридоре он остановился у высокого окна, глядя на оживлённую улицу внизу. Солнечный день всё ещё казался обманчиво мирным, но теперь он ясно ощущал: нити заговора, опутавшие гибель Генри и Ричарда, тянутся куда выше, чем он предполагал изначально.
«Сначала архив, — подумал он. — Затем — проверка контактов Генри. И, возможно, визит в те районы города, где говорят по‑французски и не любят вопросов от аристократов».
Он спустился по лестнице и направился к служебному входу, ведущему в подвал. Охранник у двери сверил его пропуск с записями, кивнул и открыл тяжёлую металлическую дверь:
— Второй коридор налево, затем до конца. Архив 4‑Б. У вас два часа — потом я должен буду вас сопроводить обратно.
Граф вошёл в тускло освещённый коридор. Воздух здесь был прохладным и пах старой бумагой и металлом. Он шёл по лабиринту стеллажей, пока не увидел табличку «4‑Б». Открыв дверь, он оказался в небольшом помещении, заполненном папками и переплётами. На одной из полок стояла коробка с надписью «Мортимер, Г. 1776».
Александр снял коробку с полки, поставил на стол и открыл. Первые же документы заставили его нахмуриться: отчёт судмедэксперта противоречил официальной версии о внезапном сердечном приступе, а на полях одной из страниц виднелась пометка, сделанная знакомым почерком — почерком человека, которого он считал другом, но который, возможно, предал их обоих…
Граф достал из папки отчёт. Строки прыгали перед глазами: «Следы удушения, замаскированные под признаки сердечного приступа… На шее — едва заметные гематомы в форме пальцев… В крови обнаружен слабый след неизвестного вещества, усиливающего действие стресса на сердечно‑сосудистую систему».
— Так, — прошептал Александр, — значит, Генри убили у себя дома, инсценировав смерть от сердечного приступа. Официальная версия — внезапная кончина во сне… Ложь.
Он перевернул страницу. В деле имелось описание вещей, найденных в кабинете лорда Мортимера в ночь смерти: открытая книга на столе, бокал с остатками вина, часы с выгравированной надписью «Моему дорогому другу Генри — А.Г.», носовой платок с монограммой, перстень рода Мортимеров… И больше ничего. Ни записной книжки, ни писем, ни того маленького медальона, который Генри всегда носил на цепочке — по семейному преданию, он якобы оберегал владельца от ядов.
«Кто‑то обыскал кабинет после смерти, — понял граф. — И забрал всё, что могло навести на след убийцы. А ещё подменил вино или добавил что‑то в напиток — чтобы скрыть следы удушения».
В следующей папке лежали свидетельские показания. Большинство — формальные: дворецкий, обнаруживший тело утром; камердинер, видевший лорда живым вечером; врач, констатировавший смерть. Но одно показание привлекло внимание Александра:

«Накануне вечером я слышал, как лорд Мортимер спорил с кем‑то в своём кабинете. Голос был незнакомый, низкий.
Лорд говорил: „Я не стану молчать! Эти сведения должны быть переданы властям!“
Спор длился минут десять, потом незнакомец ушёл через боковую дверь. Утром я нашёл лорда мёртвым».
— Джеймс Лейтон, дворецкий семьи Мортимер.

Александр аккуратно скопировал показания в блокнот.
«Боковая дверь… — подумал он. — Значит, убийца знал планировку дома и мог войти незаметно. И о каких „сведениях“ шла речь?»
На дне коробки лежал запечатанный конверт с пометкой «Конфиденциально. Вскрыть только с разрешения министра». Граф взвесил его в руке. Печать была сломана — кто‑то уже вскрывал конверт до него. Внутри оказалось несколько страниц на французском языке. Александр быстро пробежал их глазами.
Это были выписки из переписки французского дипломата с неким «агентом в Лондоне». В одном месте имя агента было замазано, но Александр узнал почерк — тот же, что и на полях отчёта. Сердце его сжалось.
«Филипп… — подумал он. — Филипп де Верней, мой старый университетский товарищ. Мы вместе служили в разведке. Он клялся, что никогда не станет работать на французов…»
В коридоре послышались шаги. Граф быстро сложил документы обратно в коробку, оставив только копию показаний камердинера и страницы на французском. Шаги приблизились к двери архива 4‑Б.
Александр погасил лампу, отступил в тень за стеллаж и достал пистолет. Дверь скрипнула, приоткрылась на пару дюймов. В щель просунулась рука с фонарём.
— Я знаю, что здесь кто‑то есть, — раздался низкий голос. — И вы не из персонала архива.
Граф вышел из укрытия, держа оружие наготове:
— А вы, судя по всему, не просто случайный посетитель подвала министерства.
Человек с фонарём обернулся. Это был мужчина средних лет в тёмном сюртуке, с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом. Он не выглядел испуганным.
— Лорд Карлайл, — спокойно произнёс незнакомец. — Я ожидал, что вы рано или поздно придёте сюда. Меня зовут полковник Ричард Хейвуд, я курирую некоторые операции секретной службы.
Александр опустил пистолет:
— Вы знали, что я здесь?
— Разумеется. И я рад, что вы нашли то, что искали. — Хейвуд кивнул на бумаги в руках графа. — Эти документы подтверждают то, что мы подозревали: лорд Мортимер был убит, потому что узнал о сети французских агентов в высших кругах Лондона. И ваш друг Филипп де Верней — ключевое звено этой сети.
— Почему мне не сообщили об этом раньше? — холодно спросил Александр.
— Потому что вы были вне игры. Но теперь, когда вы вернулись и проявили инициативу… Возможно, пришло время для нового назначения. Секретная служба нуждается в людях с вашими навыками и мотивацией.
Граф помолчал, обдумывая слова полковника.
— Что вы предлагаете?
— Официально вы будете консультантом министерства по особым вопросам. Неофициально — возглавите расследование гибели лорда Мортимера и раскроете всю сеть. У вас есть личные причины копать глубоко, и вы знаете людей, к которым другие агенты не смогут подобраться и близко.
Александр посмотрел на страницы с французской перепиской, затем — в глаза Хейвуду:
— Я согласен. Но у меня есть условия: полный доступ ко всем материалам, свобода действий в рамках закона и немедленное информирование о любых данных, касающихся смерти моего брата Ричарда. Его гибель тоже может быть связана с этим делом.
Полковник улыбнулся:
— Принято. Жду вас завтра в моём кабинете в 10 утра. И, лорд Карлайл… будьте осторожны. Те, кто убил Мортимера, не остановятся перед ещё одним убийством.
Когда Хейвуд ушёл, Александр ещё несколько минут стоял у окна архива, глядя на тусклый свет, пробивавшийся через маленькое зарешёченное окошко. Он сложил бумаги в карман, погасил фонарь и направился к выходу.
«Генри, — мысленно пообещал он. — Я найду твоего убийцу. И того, кто стоит за смертью Ричарда. Что бы ни скрывалось за этими заговорами, я доберусь до правды».
Александр покинул здание министерства с ощущением, что впервые за долгие годы он движется в верном направлении. Документы из архива дали ему отправную точку — теперь он знал, что смерть Генри не была случайностью, а за ней стоит сложная сеть интриг с участием французских агентов.
И начнёт граф Карлайл с сегодняшнего бала у Стерлингтонов.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Заседание Палаты общин


Я поднялся медленно. Не сразу.

– Господин спикер.
– Джентльмены. Если парламент уступит американскому мятежу, он признает, что любое владение короны может отказаться подчиняться законам Британии.
Я посмотрел в конец зала, затем на Риверса.
– Почтенный виконт говорит так, словно империи управляются желаниями.
Несколько голосов поддержали меня:
– Слушайте!
– Позвольте мне напомнить ему, что государства редко сохраняются благодаря желаниям своих провинций. Они сохраняются благодаря законам.
Скамьи за мной одобрительно зашумели.
– И если этот парламент признает, что его законы действуют лишь там, где их готовы исполнять, тогда мы обсуждаем не Америку. – Смотрю прямо в глаза виконта. – Мы обсуждаем конец британской власти.
Громкое «Слушайте!» снова подхватывают мои слова.
– Если парламент не может взимать налоги со своих колоний, то для чего тогда вообще существует парламент?
Палата зашумела ещё громче.
– Слушайте! Слушайте! – звучало со стороны тори.
– Согласен ли почтенный джентльмен, что народ, не представленный в парламенте, должен платить налоги? – Раздалось с дальних скамей вигов.
Виги одобрительно зашумели. Вопрос-ловушка, но я находил ответы и на более трудные.
– Ни одно государство не может позволить своим подданным выбирать, какие законы им исполнять. – Я смотрел в направлении, откуда был задан вопрос. – Парламент либо обладает верховной властью над колониями, либо не обладает вовсе.
Я обвёл взглядом палату:
– Сегодня Бостон. Завтра Ямайка. Послезавтра Канада.
Риверс чуть наклонился вперёд:
– Вы всё ещё верите, что эта скачка выиграна.
Я не ответил. Медленно надел перчатку, расправил манжету и лишь после этого поднял глаза на виконта. Едва заметно наклонил голову – почти как на дуэли.

...