Сарагоса:
» ГЛАВА VII. VENI, VIDI, VICI
Начало октября выдалось обманчиво солнечным, но из приоткрытых окон уже ощутимо тянуло осенней прохладой.
— ... В «Феноменологии духа» Гегель утверждает парадоксальную вещь: в отношениях зависимости тот, кто кажется слабее и подчиненнее, на деле может обладать большей властью. Господин зависит от Раба, он нуждается в нем. А Раб, осознав эту нужду Господина, обретает внутреннюю свободу. Другими словами, власть не всегда оказывается у того, кто, казалось бы, победил...
Олег Сергеевич, преподаватель философии — немолодой мужчина в клетчатом спортивном пиджаке с кожаными заплатками на локтях, монотонно диктовал конспект, не глядя в аудиторию и, казалось, не особенно заботясь о том, слушают его или нет.
Ася сидела за третьим столом у окна, раскрыв перед собой тетрадь. Одной рукой она конспектировала, другой сжимала на коленке телефон, листая ленту рекомендаций.
Видео всплыло неожиданно. Знакомая черная футболка с надписью Punch, цифровая маска вместо лица.
"A little bit about LOVE and a lot about LENIN..."
Ася насторожилась на секунду, перестала писать и после секундного замешательства, покосившись на однокурсниц и преподавателя, осторожно вставила в ухо крошечный беспроводной наушник, прикрыв его распущенными волосами. Олег Сергеевич продолжил говорить, расхаживая от стола к окну, и обратно.
«Привет, комрады! Вы знаете, что я не люблю болтать про свою личную жизнь, — прочитала Ася русские субтитры Панча, — О какой личной жизни может идти речь с таким лицом (цифровая маска на секунду превратилась в маску из "Крика"). Но недавно я познакомился с одной девушкой. Клянусь, я почти влюбился! (В углу экрана на секунду всплыл мем: нарисованный человечек с преувеличенно большими глазами, в которых светились сердечки). Но девушка вдруг заявляет, что Ленин — кровавый тиран. Фак! подумал я. (Снова в углу появился мем: лицо актера из старого фильма с выражением крайней растерянности). Да, подумал я, мне не повезло с любовью, зато это отличная тема для нашего разговора! Если среди вас есть те, кто думает так же, как моя несостоявшаяся подружка, то делайте громче. Итак, Ленин. Русский Христос революции или "кровавый тиран"? Что он сделал для мира? Поехали!»
Ася почувствовала, как сердце замерло, а потом забилось со скоростью света. Кровь внутри закипела и обожгла грудь и лицо.
Ася открыла комментарии. Ветка под видео росла стремительно, как сорняк. Кто-то писал, что Панч зря вообще обратил внимание на такую дуру, кто-то спорил о Ленине, кто-то вовсе советовал: «Панч, забудь ее, у тебя есть мы! И мы тебя любим!».
Ася читала через переводчик, водя пальцем по экрану, и каждое слово словно ранило ее физически. Она понимала, что ее никто не знал — имя он не озвучил, но она-то знала, эти незнакомые люди говорят именно о ней, и говорят безжалостно. Ася почувствовала, что ее словно выставили голой перед толпой...
Как он мог?.. И это, «почти влюбился», брошенное вскользь, как затравка для публики, зацепилось где-то внутри и теперь пульсировало, не давая сосредоточиться. Ася посмотрела в тетрадь, но буквы расплывались.
— Ася, — прозвучало где-то совсем рядом, и она вздрогнула, едва не выронив телефон.
Однокурсница толкнула ее локтем. Олег Сергеевич смотрел поверх очков, и взгляд его выражал недоумение.
— Шмелева, с вами все хорошо?
— Да... Простите, я немного отвлеклась, — сказала Ася и поспешно схватила ручку. Преподаватель кивнул и вернулся к Гегелю.
Остаток пары Ася просидела как на ржавых гвоздях. К остановке подошла быстрым шагом и села на скамейку под навес, достала телефон и снова открыла видео. Ей нужно было выплеснуть то, что, казалось, кипит в ней. Но как? И тогда Ася написала комментарий.
«Яркий разбор. Но все не так однозначно. Панч забыл сказать о тысячах убитых и о расстреле царской семьи... Ту девушку сам Господь уберег от такого демагога, который любит передергивать факты в удобную для себя сторону».
Ася написала его на русском, потом перевела через переводчик на английский и отправила.
Она не ждала особой поддержки, но такой волны негатива она и представить не могла. Хейтеры словно только и ждали такого комментария, чтобы наброситься сворой. Ответы посыпались один за другим. Дизлайки зашкаливали. Даже без перевода, по одним только эмодзи были ясны настроения... Злоба, насмешки, анимированные кучки дерьма...
Ася стиснула зубы, удалила комментарий и бросила канал в черный список. Ей очень хотелось заплакать, хотя она понимала насколько это глупо...
...Артем написал через полчаса, когда она уже сидела дома, хлюпала носом и ковыряла картошку в тарелке.
«Твой комментарий?» — высветилось сообщение.
Ася уставилась на экран. Ответила не сразу, но коротко: «Удали ролик».
«Давай встретимся и обсудим. Сегодня в шесть, в парке рядом с твоим домом. Ок?".
«Нет. Просто удали!»
«Сорри. Нет времени писать. Увидимся объяснимся».
***
Ася решила пойти на встречу в последний момент. Не потому, что хотела «объясниться», а потому, что не прийти, означало бы признать поражение и расписаться в собственной трусости. А она, Шмелева, не имела на это права.
Артем ждал в парке Зайцева на скамейке у фонтана, который еще работал и бил подсвеченными в разные цвета струями, но теперь в чаше плавали листья.
Было довольно многолюдно: собачники, молодые мамы с колясками, пожилые пары...
Артем сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел по сторонам, но, заметив Асю, поднялся и коротко кивнул. Она остановилась в двух шагах от скамейки.
— Я хочу, чтобы ты удалил видео, — сказала Ася, не здороваясь.
— Почему? Что в нем такого? — спросил Артем, глядя на нее с любопытством.
Ася посмотрела по сторонам и уверенно ответила:
— Там сплошное вранье. Ты забиваешь своим подписчикам голову неправдой.
— Да ну? Например? — он улыбнулся уголком рта, и эта улыбка показалась Асе наглой и самоуверенной.
— Что твой Ленин не белый и пушистый. Он вверг Россию в кровавую гражданскую войну, развязал красный террор. В конце концов, он уничтожил страну, убил императора и его семью. Расстрелял неповинных детей!
Ася ответила теми самыми словами, которые много раз слышала от отца, и не сомневалась в их силе. Но голос у нее предательски дрожал, и перехватывало дыхание. Это часто бывало с ней, когда она волновалась. Наверное поэтому аргументы отца, казавшиеся неопровержимыми в родительском доме, здесь, на осеннем ветру, прозвучали как-то неуверенно.
Артем выслушал молча, не перебивая, и когда она замолчала, спокойно, почти лениво ответил:
— Ну... Если отвечать по верхам, то гражданскую войну начал не Ленин. Она началась не по воле одного человека. Сопротивление новой власти возникло сразу в нескольких центрах, и у него были глубокие социально-политические причины. Красный террор был ответом на белый террор. Что до царской семьи — да, это трагедия. Хотя к тому моменту, Николай не был императором. Он отрекся. И почему тебя так волнует судьба его и не волнует судьба десятков тысяч рабочих, расстрелянных за участие в забастовках при его правлении? Кровавое воскресение, расстрел на Ленских приисках, давка на Ходынском поле, когда Батюшка-император даже не отменил празднества. Хотя погибло больше тысячи людей... Что там еще? А, да, ты говоришь об уничтожении России. Ленин ее не рушил. Монархизм изжил себя. Но даже если и так, то Ленин построил страну гораздо сильнее. Знаешь, сколько неграмотных было в Российской империи к 1917 году? Больше семидесяти процентов. И кто дал им школы, бесплатное образование, медицину? Восьмичасовой рабочий день — это то, за что рабочие боролись десятилетиями, а после революции это наконец стало нормой. Как и право женщин на образование, на развод, декретный отпуск, просто отпуск... Это не мои выдумки, это закреплено в первых декретах, в политике ликбеза, в трудовых нормах… Да и про детей. Тебе жалко императорских детишек. А знаешь, что детская смертность в Российской империи была одной из самых высоких в Европе из‑за бедности, плохих жилищных условий, голода и нехватки медицинской помощи? Так что ты можешь не любить Ленина, но называть его только тираном — значит не признавать фактов. А я, знаешь ли, опираюсь на цифры, а не на личные симпатии.
Ася открыла рот и закрыла. Возразить было нечем — не потому, что она вдруг согласилась, а потому, что ее собственные аргументы, еще минуту назад казавшиеся гранитными, рассыпались под натиском его уверенного, хорошо поставленного голоса. И ей стало особенно горько, что отца нет рядом. Он бы поставил этого рэволюционера на место!
— Я не собираюсь спорить с тобой. Нравится видеть только свою правду — пожалуйста! — ответила Ася.
— Я и не спорю. Просто хочу понять, почему я должен удалить видео? — ответил Артем, и голос его вдруг серьезнее, — это моя точка зрения и мой канал. Я говорю то, что считаю правильным. Если тебе не нравится — смотри другой канал, с твоими убеждениями. Хотя, — он помолчал, — мне кажется, дело не в Ленине. Дело в моем предисловии. Только чего ты злишься? Я вот не злюсь. Наоборот, мне приятно, что ты смотришь меня.
— Я не смотрю, — ответила Ася. — В рекомендациях попало.
— Ну рекомендации просто так не всплывают, — заметил он все с той же хитрой улыбкой.
— Послушай, — она повысила голос, — зачем ты наговорил эту чушь про влюбленность? Дешевый хайп? Другого вступления не мог придумать? Скажи честно, захотел выставить меня идиоткой перед всеми?
Артем перестал улыбаться и посмотрел на нее прямо, но во взгляде его не было ни тени насмешки или превосходства.
— Если бы я хотел тебя высмеять или унизить, поверь, я бы нашел способы, как это сделать, — сказал он тихо. — И то, что я сказал в начале, это не чушь. Ты мне правда очень понравилась.
Ася почувствовала, как краска снова заливает лицо, и отвела взгляд. Сказать было нечего. Оправдываться — глупо, злиться — бессмысленно. Она стояла перед ним, сжимая в кармане куртки телефон, и чувствовала, что ладони потеют.
— Не надо так говорить, — сказала она наконец. — Я же сказала, у меня есть жених.
— Так я к тебе больше целоваться и не лезу, — отозвался он с какой-то новой, обезоруживающей прямотой. — Но если честно, я бы хотел иметь кого-то в этом городе, с кем можно просто поговорить. И бы я не возражал, если бы это была ты.
— У тебя армия подписчиков по всему миру! Тебе мало общения? — спросила она с невольной иронией.
— Это не заменит живое общение, живые эмоции. Так уж получилось, у меня нет в вашем городе знакомых. А от монитора и так уже глаза болят, чтобы еще и онлайн общаться.
— Прости, но я не та, кто будет развлекать тебя от скуки. Поищи себе более подходящего друга, — ответила Ася. — У нас нет ничего общего.
— Это почему? — удивился Артем. — Ты поешь, насколько я знаю. А я люблю музыку. Я бы хотел тебя послушать.
Повисла пауза. Асе не верилось — точнее, не верилось до конца, — что сын алмазного магната, у которого, должно быть, полмира знакомых в социальных сетях и тысячи подписчиков, может скучать в одиночестве. Скорее всего, он просто давил на жалость, и делал это на удивление правдоподобно. Он был либо хороший актер, либо говорил правду. Ася не знала, чему верить.
— Хорошо, — сказала она, и сама удивилась собственной бойкости. — Я пою в церкви. Приходи в воскресенье на службу в храм Михаила Архангела, послушаешь.
— Заметано, — ответил он с улыбкой: — Во сколько начало?
— Служба начинается в восемь.
— Так поздно?
— В восемь утра.
— Во сколько?! — воскликнул Артем, и лицо его вытянулось в неподдельном ужасе. — А позже сеансов нет? У меня обычно вся работа по ночам, стримы там... Я ложусь только в пять.
— Как знаешь, — ответила Ася и впервые за весь разговор позволила себе улыбнуться, а потом добавила: — Это тебе скучно. Я не навязываюсь.
Ася взглянула на часы:
— Прости, мне пора.
И она ушла. Листья шуршали под ногами, и ветер гнал их по асфальту. Начал накрапывать дождь, и Ася достала зонтик. Она шла быстро, почти бежала, но настроение у нее было приподнятое.
Пусть за Артемом остался спор, пусть она не добилась, чтобы он удалил видео, — Асю теперь это перестало волновать. Она вдруг поняла: ему было важно, чтобы она пришла. Он ждал ее, он открыто признался в симпатии, а когда она отшила его, предложил дружбу. Все это означало одно: она ему нужна. А он ей — нет.
И Ася почувствовала странное, незнакомое превосходство, почти торжество.
Он, такой богатый, самоуверенный и острый на язык, разбивший в пух и прах все ее доводы, — зависел от нее. Прямо как Олег Сергеевич рассказывал на лекции: «Господин зависит от признания Раба». Выходит, Гегель и вправду знал, о чем писал.
Ася усмехнулась и, нашарив в кармане ключи, открыла дверь.
Airkiss:
Тщеславие Асеньке не чуждо. А это грех)) ДУмаю, Артем ее удивит, придя утром на службу. А еще сам удивится, увидев ее жениха)
Вообще, ей не хватает эрудиции, и она в споре выглядит бледно, в отличие от Панча. Собственно, понятно, отчего такой заголовок! Думаю, если Ася начнет читать первоисточники, а не слушать папины измышлизмы, то будет очень удивлена. И папин авторитет посыпется, как трухлявый пень.
Саша, спасибо за продолжение!
Сарагоса:
Вообще, ей не хватает эрудиции, и она в споре выглядит бледно, в отличие от Панча. Собственно, понятно, отчего такой заголовок! Думаю, если Ася начнет читать первоисточники, а не слушать папины измышлизмы, то будет очень удивлена. И папин авторитет посыпется, как трухлявый пень.
Саша, спасибо за продолжение!
Юлия, Вам спасибо!
Про тщеславие Вы правы, в Асе это есть, и это сыграет с ней злую шутку. Да и для Артема еще будут сюрпризы.
По поводу эрудиции. Да, Ася не то чтобы дура, просто пока еще слепо верит отцу и закрывает глаза на все, что не соответствует ее картине мира. Но это пока.
Юлия, еще раз спасибо!
Сарагоса:
» ГЛАВА VIII. В ТИХОМ ОМУТЕ
В церкви пахло ладаном и немного цветами, которые стояли в вазах на полу под иконами.
Войдя, Ася поприветствовала свечницу — старушка улыбнулась в ответ и назвала Асю «ангелком» — затем направилась на клирос, кивнув по пути отцу Георгию, который исповедовал немногочисленных прихожан.
И тут она заметила Артема.
Немного сутулый, в серой толстовке, он стоял в стороне и выглядел так, будто его подняли с постели и приволокли на службу насильно. Ася невольно улыбнулась.
— Все-таки проснулся? — спросила она, останавливаясь в двух шагах. — Вижу, тяжело было встать, да?
Артем поднял на нее красные глаза:
— А я и не ложился, — ответил он как само собой разумеющееся, и эта будничность сбила Асю с толку сильнее, чем когда он заявился к ней с цветами. Ася пожала плечами и встала на клирос, поздоровавшись с другими певчими, привычно открыла ноты.
В начале службы в храме было немноголюдно, горели лампады и несколько тонких свечей, но Асе казалось, что она видит только лицо Артема. Он не сводил с нее глаз, и Ася поймала себя на том, что поет лучше обычного, чище, свободнее, что она старается...
К середине службы народ начал подтягиваться, заполнил центральный проход, заслонил собой скамейки у стены, и Артем исчез из виду.
"Ушел, — подумала она и внутри что-то неприятно сжалось, — Ненадолго же его хватило".
Ася допела заключительные молитвы, и после проповеди, когда народ схлынул, и в церкви снова стало тихо и просторно, она увидела Артема.
Оказалось, он не ушел. Он... спал.
Артем сидел на одной из деревянных скамей у стен, сунув руки подмышки и прислонившись затылком к стене.
— Нет, ну вы поглядите! — звонко воскликнула свечница. — И что с ним делать? Молодой человек, эй!
— Пусть спит, — сказал Георгий и с улыбкой оглядел незадачливого прихожанина. — Ну устал человек. С кем не бывает? Твой знакомый? — спросил он Асю, наблюдавшей за происходящим.
— Да, — ответила она и добавила, сама не зная зачем: — Он по ночам работает и сегодня не спал.
— Тем более, — ответил настоятель и кивнул на окно. — Прикройте створку. А то продует еще...
Отец Георгий усмехнулся и прошел дальше. Свечница засеменила за ним. Ася же принялась чистить подсвечники от воска, но то и дело бросала взгляд в угол, где спал Артем.
Теперь, без свидетелей, она могла рассмотреть его лицо. Он был похож на какого-то смазливого актера из старого французского фильма, которого обожала ее бабуля. Это было совершенно ненужное открытие, которое Ася поспешила отбросить. Симпатичный — ну и что? Мало ли таких? Но к этому прибавлялось другое, более опасное размышление: Артем не спал ночь, чтобы прийти в храм и услышать, как она поет... И в Асе вдруг что-то дрогнуло: жалость, нежность, и еще какое-то нехорошее предчувствие, что все это заходит дальше, чем должно...
Артем проснулся через полчаса, резко, будто его толкнули. Он заморгал, потер ладонью лицо и пробормотал что-то неразборчивое.
— С добрым утром, — сказала Ася, улыбаясь.
— Ага. Спасибо, — Артем посмотрел на часы и поморщился. — Ух ты ж...
— Да-да. Надеюсь, ты проспал не всю службу, и все-таки услышал, как я пою? Или в следующее воскресенье будет второй дубль?
— Да я стоял-стоял, потом, думаю, сяду немного... И вырубился. Похоже... — проворчал Артем.
— Похоже, — сказала Ася, — отец Георгий не разрешил тебя будить. Пожалел твою бессонную душу.
Артем кивнул, затем встал, разминая затекшую шею, и вдруг спросил:
— А ты чего не ушла?
Ася замялась. В самом деле, почему? Мало у нее дел было дома?
— Ухожу уже.
И Ася, закинув рюкзачок с нотами на плечо, пошла к выходу. Артем зевнул и пошел следом.
Они вышли из храма вместе, под серое утреннее небо, которое обещало дождь, и пошли через парк. Воздух был сырым, но еще теплым, как отголосок бабьего лета, которое похоже осталось позади...
По дороге говорили о пустяках. Артем все никак не мог поверить, что проспал. Он рассказывал, что перед выходом выпил энергетик, который обычно давал лошадиную работоспособность. Ася улыбалась и, хотя в душе не видела в произошедшем ничего постыдного, старалась держать лицо и снисходительно слушала оправдания Артема.
— Потому что ночью надо спать, а не ерунду записывать, — наконец, нравоучительно произнесла она.
— О, опять включила душнилу! — улыбнулся Артем. — Почему ерунду-то? Слушай, я в прошлый раз хотел спросить. Откуда у тебя столько ненависти к Ленину? Нет, серьезно. Я понимаю — не согласна, не принимаешь, но у тебя это как будто на каком-то личном уровне. Что он тебе сделал? Вроде сто лет прошло...
Ася перестала улыбаться и ответила честно:
— Сделал. Не мне, а моей семье. По маминой линии я из дворянской семьи. Они потеряли все после революции. Это было ужасно в один момент лишиться своей страны, имения, той жизни, к которой привыкли... А прадедушку моего отца и вовсе расстреляли. Ночью подъехал воронок, его арестовали, а потом... И знаешь за что? За анекдот. Из-за глупого анекдота и чьего-то злого доноса его жена осталась с четырьмя детьми. Моей бабушке тогда было всего полтора года. Вот такая история.
Ася замолчала и посмотрела на Артема, ожидая сочувствия и хотя бы сожаления. Он молчал. Но не так, когда подбирают слова утешения. Он молчал, словно не хотел говорить, что думал.
— Что? Не нравится такое слушать? — спросила Ася. — А таких историй миллионы...
— Да-да, как и изнасилованных немок в сорок пятом, — с ухмылкой пробормотал под нос Артем.
— Что?
— Да ничего. Так. Мысли вслух.
— Ты что... Ты мне не веришь? — возмутилась Ася.
— Почему, верю. Но не до конца... Знаешь, есть у меня знакомый дядька, умный дядька, который занимается разоблачением таких вот «душещипательных» мелодрам. Все из архивов, с выписками, с печатями... Короче, в девяносто девяти случаях из ста, когда человек говорит «моего деда посадили за анекдот», за этим стоит что-то другое. Либо он был не просто рассказчиком анекдотов, либо это вообще семейный миф, который придумали позже, когда стало модно и выгодно быть потомком репрессированных. Извини, но обычно схема такая.
Ася остановилась. Еще полчаса назад она смотрела на спящего Артема, и ей хотелось провести по его щеке рукой. Теперь же ей хотелось дать по этой щеке пощечину.
— То есть мой прадед, — сказала она тихо, но голос ее дрожал от ярости, которую она изо всех сил сдерживала, — был преступником? А моя бабушка, которая всю жизнь прожила с клеймом ЧСИР и рассказывала мне это, она все выдумала?
— Я этого не говорил, — ответил Артем, и впервые за утро в его голосе появилось раздражение. — Я сказал, что люди склонны приукрашивать свои семейные драмы. Но даже единичный случай, даже если он правдивый, нельзя обобщать на всю историю страны. Если ты хочешь видеть в этом оскорбление, твое право.
— Мой прадед не «единичный случай». И история моей семьи — не мелодрама, — прошипела Ася. — Это правда! А если она тебе глаза колет, нам не о чем разговаривать!
Ася ускорила шаг, хотя Артем и не пытался догнать ее.
***
Дома она сняла платок, бросила его на стул в прихожей и прошла в кухню, где отец пил чай и что-то читал. Борис Аркадьевич поднял голову, взглянув на Асю поверх очков и спросил прямо, в момент считав настроение дочери:
— Что случилось?
Ася села напротив, взяла чашку, сделала глоток и рассказала...
Но не про Артема, не про то, как он пришел на службу не спавший и заснул на лавке, не про то, как она разглядывала его лицо... Она рассказала сразу про анекдот и про расстрел, и про то, что один ее случайный знакомый — просто циник! Он смеет говорить ей, что ее прадед, возможно, был преступником!
Отец выслушал молча, попросил успокоиться. Он усадил дочь, налил ей чай и сказал спокойно:
— Асенька, не стоит так остро реагировать на людей, которые не понимают, о чем говорят. Тем более, шапочных знакомых. Гнев — плохой советчик.
— Пап, в том и дело, что он не дурак! Он умный парень, но... Голова забита черт знает чем! И я не злюсь... я, — Ася старательно подбирала слова, чтобы оправдать свою эмоциональность. — Мне в какой-то степени жаль, что он так заблуждается...
— Ну раз умный и жаль... — посмотрел на Асю отец, — Значит, у него просто однобокое восприятие картины. Знаешь, в следующую субботу у нас в институте будет большая конференция по теме большевицкого переворота и гражданской войны. Пригласи его. Если твой знакомый так интересуется историей, ему будет полезно послушать настоящих специалистов.
Ася фыркнула. При всем уважении, предложение отца казалось невыполнимым хотя бы потому, что Ася вообще не хотела видеть этого полоумного мажора. Но потом, успокоившись, в голову ей пришла одна мысль...
Ася взяла телефон и написала Артему:
«11 октября в 10.00 в институте будет круглый стол по твоей "любимой" теме. Неформальная встреча студентов и преподавателей, чай, конфеты, можно пообщаться в свободном режиме. Зрителям тоже можно задавать вопросы. Приходи, если интересно. Я тоже буду».
Нет, формально, она не солгала в сообщении — просто опустила некоторые детали. Но ведь он первый начал строить из себя умника. Вот пусть и докажет это, но не перед ней, студенткой музыкального колледжа, а перед достойным противником.
Когда на следующее утро Артем прислал короткое «Ок», Ася почувствовала себя ловким охотником, загнавшим дичь в ловушку.
До субботы была почти неделя, а она уже считала часы...
Сарагоса:
» ГЛАВА IX. ШАХ И МАТ
Они договорились встретиться у входа в главный корпус института.
Ася надела свое любимое платье, собрала волосы в небрежный пучок, — ей казалось, что так она выглядит старше и похожа на аспирантку. Еще Ася брызнулась туалетной водой, которую матери подарила Ксения, и чуть подкрасила губы блеском.
— Отлично выглядишь, — сказал Артем, когда они встретились. И он оглядел классический фасад института с колоннами и остановил взгляд на большом баннере. Крупные буквы гласили:
«Всероссийская научная конференция. «Россия в эпоху революций и Гражданской войны: распад государства, поиск легитимности и экономические последствия». Ниже шел список выступающих: доктора наук, профессоры, пара приглашенных гостей из заграницы...
Артем прочитал афишу от начала до конца и повернулся к Асе.
— Круглый стол со студентами? — спросил он тихо. — Чай, печенюшки?
— Я, наверное, что-то перепутала, — ответила Ася, но голос прозвучал фальшиво. — А что? У тебя же канал свой. Ты такой популярный! Уверен в своей правоте. Или это только со мной, а здесь уже страшно?
Ася усмехнулась. Ей показалось, что он сейчас развернется и уйдет. А она бы потом написала на его канале где-нибудь под видео любимую папину поговорку: «Молодец среди овец, а средь молодца — и сам овца».
Но Артем не ушел. Он лишь посмотрел на Асю долгим взглядом, от которого ей стало не по себе, и вошёл в здание института.
Конференц-зал был огромный. Ряды синих кресел поднимались амфитеатром к высокому потолку, на сцене стоял длинный стол с табличками и водой в бутылках. Кто-то настраивал камеру, микрофоны. На большом экране была выведена тема.
Зал шумел, хотя был заполнен примерно на треть: студенты, аспиранты, преподаватели, просто слушатели бродили в броуновском движении. Кто-то с кем-то постоянно здоровался, жал руки, что-то сверял, уточнял, разговаривал... И только сейчас Ася заметила, что среди строгих костюмов, галстуков и рубашек, Артем, пожалуй, единственный был в джинсах и худи.
И ей стало вдруг немного стыдно за него — ведь ее в институте знали, и общество Артема могло вызвать ненужные вопросы. Поэтому Ася сказала, что сядет в первом ряду, вместе с отцом. Артем пожал плечами и сел поблизости, на свободное место.
Во время первых докладов Ася украдкой смотрела на него. Он явно нервничал, но не уходил, не сидел в телефоне. Артем хмурился, внимательно слушая докладчика, и только пальцы его, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно подрагивали.
Третий доклад был посвящен белой эмиграции и проблеме легитимности колчаковского правительства в международном контексте. Откровенно говоря, Ася едва сдерживала зевоту и слушала вполуха, ожидая, когда же все это кончится.
Наконец докладчик, пожилой профессор из Санкт-Петербурга с забавной бородкой, закончил и ведущий конференции объявил, если у зала есть вопросы, их можно задать.
Ася посмотрела на Артема и, поймав его взгляд, сделала приглашающий жест к микрофону, хотя уже поняла — он не пойдет. Артем был мрачнее тучи и сидел, подперев кулаком подбородок.
Пара студентов задали свои вопросы, гости конференции ответили. Прозвучали дежурные негромкие аплодисменты.
И вдруг Артем встал и направился к микрофону в проходе, прикашливая по пути.
Артем дождался, пока стихнут перешептывания, и заговорил низким хрипловатым голосом:
— У меня вопрос к вам, — Артем жестом указал на профессора из Санкт-Петербурга, — простите, не запомнил, как вас зовут. Вы сказали про телеграмму генерала Жанена от декабря восемнадцатого года, в которой он фактически дезавуирует полномочия Колчака перед союзниками. Но при этом вы не упомянули меморандум Нокса от января девятнадцатого, где британская сторона, наоборот, признает колчаковское правительство единственной легитимной силой на востоке России. В связи с этим вопрос: как вы объясняете это противоречие? Как результат несогласованности внутри Антанты или это сознательная двойная игра, в которой Лондон и Париж преследовали разные цели в отношении будущего устройства России?
В зале повисла тишина. Докладчик поправил очки и спросил:
— Простите, вы не представились. Как могу к вам обратиться?
— Артем.
— Так вот, Артем. Вы очень точно обозначили коллизию. Да, я сознательно сделал акцент на признании Нокса, потому что важно видеть в Колчаке фигуру, которая пыталась сохранить остатки российской государственности, когда все рушилось. В этом смысле Колчак — не просто военный, он носитель имперской традиции, человек, понимавший, что без преемственности от исторической России не будет никакой России вообще. Что касается вашего вопроса, то французы стремились к большему контролю над ситуацией в регионе, англичане искали надежного партнера для борьбы с большевиками. Для меня это не столько противоречие, сколько трагедия эпохи: даже те, кто хотел помочь России, видели ее по‑разному.
Артем прищурился, будто взвешивая ответ.
— То есть мотивы у союзников были разные, но оба — и Жанен, и Нокс — исходили из прагматики, а не из идеала. Но если легитимность давалась в обмен на контроль, разве это не делает власть изначально хрупкой?
— Позвольте, — докладчик чуть повысил голос, — но вы сейчас сводите сложнейший политический процесс к коммерческой сделке. Адмирал, возможно, и шел на тяжелые компромиссы, но мотивация его была не в распродаже, а в попытке получить ресурсы для восстановления страны. Нельзя забывать, что сам Колчак воспринимал свою власть не как диктатуру, а как служение. Благословение церкви было для него не формальностью. Временное Всероссийское правительство, при всех его противоречиях, видело себя правопреемником легитимной российской власти.
— Но разве служение, построенное на зависимости от иностранного оружия и кредитов, это... служение? — негромко перебил Артем. — Не превращается ли оно в заложничество у тех, кто дает эти кредиты?
В зале кто‑то кашлянул. Ректор ВУЗа, который сидел на почетном месте за столом выступающих, чуть подался вперед, будто хотел вмешаться, но передумал.
— И еще, — продолжил Артем. — Вы почти не касались роли золотого запаса в переговорах, особенно с японской стороной. Между тем часть золота фактически депонировалась в японских банках как гарантия поставок. На мой взгляд, это выглядит не просто как «деньги войны», а как распродажа национального достояния ради узкой политической цели. Олег Будницкий в работе «Деньги русской эмиграции» подробно разбирает, как золото превращалось в инструмент признания и давления и как это осложняло любые переговоры. Разве так поступают патриоты, каким в вашем докладе представлен Колчак?
Докладчик на секунду замер, словно заново оценивая собеседника, затем переглянулся с другими выступающими.
— Хороший вопрос, — произнес он уже без прежнего напора. — Я понимаю ваш настрой, Артем. Тема золота действительно обнажает зависимость белого проекта от внешних игроков и от ресурсов, которые приходилось отдавать авансом. Да, это была цена. Горькая цена. Но я бы поправил: не «распродажа», а «обмен» — на гарантии и контроль, на саму возможность продолжать борьбу. Впрочем, эта тема остается на периферии отечественной историографии и нуждается в осмыслении. Архивы разбросаны, многие документы находятся в японских и британских фондах, и работа с ними требует междисциплинарного подхода.
— Зачем такие сложности, когда есть хороший сборник «Золото Колчака» под редакцией Карпенко? — спросил Артем. — Там как раз собраны ключевые документы по японским депозитам и поставкам.
— Карпенко — хорошая база, но не дает объемной картины, — ответил профессор.
В этот момент ректор все‑таки не выдержал и поднялся:
— Господа, позвольте вступить в вашу дискуссию. А не находите ли вы, что мы пытаемся сейчас решить спор, который сама история не разрешила однозначно? Колчак был и патриотом, и заложником. И в этом, быть может, главная трагедия той эпохи. Позволю себе напомнить, история существует не для того, чтобы выносить приговор, а для того, чтобы понимать, как переплетаются мотивы, ресурсы и обстоятельства. Молодой человек... Артем, да? Прав в том, что компромиссы были тяжелы. Коллега прав в том, что за этими компромиссами стояло нечто большее, чем личная выгода. Истина, боюсь, лежит где-то посередине. Так всегда и бывает, когда речь идет о гражданской войне, где нет однозначного деления на плохо и хорошо.
Профессор согласно закивал, Артем тоже не стал продолжать. Он сказал «спасибо» и отошел от микрофона. В зале на мгновение стало тихо. Будто вся аудитория пыталась осмыслить услышанное. Затем кто‑то захлопал, к нему присоединились другие.
Докладчики и гости проводили Артема взглядом, и когда прозвучали другие вопросы, они продолжали переговариваться и смотреть в его сторону. Даже тот самый профессор, оппонент Артема, смотрел без враждебности, но с уважением и каким-то воодушевлением.
У Аси же внутри все переворачивалось. Она мечтала, чтобы его размазали, чтобы ему указали на его место, чтобы он вышел из зала униженным, с поджатым хвостом... А вместо этого увидела, как ректор университета подослал молодую девушку, помогающую с проведением, к Артему, и та передала ему какую-то просьбу. Он кивнул.
***
После конференции ректор лично подошел к Артему. Он представился почти скороговоркой и спросил:
— Артем, скажите, что вы заканчивали? Откуда вы?
— Я ничего не заканчивал, — отвечал Артем.
— Ну как же? Но где-то ведь вы учились?
Артем немного помялся, поглядывая на Асю, которая стояла неподалеку, и как-то с неудобством ответил:
— Два года в Оксфорде, еще два в Свободном университете Берлина... Потом в МГУ, но его я тоже бросил. Короче, диплома у меня нет.
Ученые мужи на миг отропели, как и Ася, наблюдавшая за всем со стороны.
Ректор выслушал, помолчал секунду, кивнул каким-то своим мыслям:
— Оксфорд, Свободный Берлин, МГУ… Из элитарной экономической школы прямиком в центр левой критической мысли, а оттуда в нашу фундаментальную академическую традицию. Да, нечасто встретишь такую траекторию... Но почему же все брошено?
— Так получилось, — ответил Артем уклончиво.
Ректор покачал головой: то ли с сожалением, то ли с восхищением:
— С вашей подготовкой вам бы в аспирантуру. Я так понимаю, вас интересует история и конкретно этот период? — ректор кивнул в сторону экрана с названием конференции.
— Не совсем. Мне ближе экономика и политика.
— Экономика?.. А, простите, сколько вам лет? Откуда вы? Вы гражданин России? — с блеском в глазах накидал вопросы ректор.
— Да, я из Москвы. Мне двадцать четыре года.
— Боже мой, двадцать четыре! — ректор всплеснул руками. — У вас есть несколько минут? Пройдемте в мой кабинет, у меня есть кое-какой разговор. Вы знаете, наш ВУЗ выпустил целую плеяду ученых, публицистов. Он является старейшим...
И ректор увлек Артема с собой. А Ася вдруг услышала, как ее отец, стоявший в стороне с другими преподавателями, покачал головой и сказал кому-то из коллег: «А мальчишка-то неплох». Эти слова ударили Аси сильнее всего. Отец, ее союзник, ее главный авторитет, признал победу Артема...
Это был не разгром. Это был его триумф.
Ася дождалась Артема у выхода. Он вышел один, и когда увидел ее, стоявшую на гранитных ступенях, остановился. Он смотрел на нее сверху вниз, потому что ступенька, на которой он стоял, была выше. Но Асе казалось, дело совсем не в ступеньках.
— Поздравляю, — сказала она.
— С чем? — ледяным тоном ответил Артем.
— Ну как?... Зачислили без экзаменов, наверное. Или сразу в аспирантуру? Это было классно, правда.
Ася попыталась улыбнуться, но на лице Артема не дрогнул и мускул. Он достал сигареты и закурил.
— Знаешь, я ведь мог зайти на сайт института и посмотреть, что тут за круглый стол. Но мне и в голову не могло прийти, что ты врешь, — сказал он, щёлкая зажигалкой. — Храм, платок, невинные глазки... Да я теперь почти уверен, что твоего прадеда расстреляли не за анекдот. Прикидываться невинными овечками — это у вас семейное.
Ася не нашла ни слов, ни оправданий, ни возражений. Она опустила глаза и тихо сказала:
— Артем, я не хотела...
— Хотела. Еще как хотела, — ответил он и добавил, как плевок: — Стерва.
И, затянувшись, ушёл. Ася окликнула его, но он даже не оглянулся.
Никто в жизни так не оскорблял Асю, и ей было больно, как никогда. Но не от самого слова, а от горького осознания, что она это заслужила.
Airkiss:
Спасибо за продолжение, Саша.
Мне тоже обидно за открытого и честного парня, который не побоялся признаться в чувствах к девушке, пришел ее послушать после бессонной ночи, а эта девушка его потом подставила. Но радостно, что он на конференции и после смог ее "размазать". Смог показать, что его знания отнюдь не поверхностны, что он на равных разговаривает с учеными. Асе пора взрослеть и просыпаться. Но интересно, каковы будут ее следующие действия. Я заметила, что она склонна закапывать голову в песок и искать оправдание себе и искать врага извне.
Сарагоса:
Мне тоже обидно за открытого и честного парня, который не побоялся признаться в чувствах к девушке, пришел ее послушать после бессонной ночи, а эта девушка его потом подставила. Но радостно, что он на конференции и после смог ее "размазать". Смог показать, что его знания отнюдь не поверхностны, что он на равных разговаривает с учеными. Асе пора взрослеть и просыпаться. Но интересно, каковы будут ее следующие действия. Я заметила, что она склонна закапывать голову в песок и искать оправдание себе и искать врага извне.
Юлия, спасибо за комментарий!
Очень приятно, что Артем вызывает положительные эмоции. На самом деле, он пришел вполне искренно, с открытым сердцем, а его подставили. И сам не испытывает никакой эйфории от своей интеллектуальной победы. Для него она и не победа вовсе, он хотел совсем другого.
А Ася правда повела себя по-детски, заигралась в "мстителя" и теперь придется либо жить с этим, либо как-то исправлять то, что натворила.
Юлия, еще раз спасибо!
Сарагоса:
» ГЛАВА X. НЕ ВСЕ ТО ЗОЛОТО...
Ася как обычно пела на воскресной службе, но взгляд ее то и дело обращался туда, где неделю назад стоял Артем.
И всю эту прошедшую неделю внутри Ася чувствовала какую-то грязь, противный мутный осадок, как будто она испачкалась и никак не могла отмыться. Не помогла ни исповедь, ни внушение, что «он первый начал», ни скупое «извини», на которое Артем не ответил. Перед сном Ася включала канал Артема. Зачем, она и сама не знала. Возможно, надеялась услышать случайную обмолвку, как тогда, с признанием, какой-то намек в свой адрес, но он говорил о валютных интервенциях, о ключевых ставках и инфляционных ожиданиях, отвечал на вопросы о юанях…
Пропели «Отче наш», и к алтарю потянулась вереница прихожан. После причастия отец Георгий вышел на амвон и начал проповедь. Ася слушала вполуха, потому что регент стояла рядом и вполголоса жаловалась на нового тенора: парень не держал строй, но сознаваться в этом не желал. И вдруг отец Георгий произнес фразу, от которой у Аси что-то дрогнуло в груди.
— Человек думает: если я не совершил смертных грехов, то я, в общем-то, хороший, — он обвел прихожан взглядом. — Мы ведь все считаем себя хорошими, порядочными, честными. Разве нет? Я никого не убил, не украл, я на службу хожу и колбасу в пост не ем. Ох, какой я хороший! И попробуй мне кто сказать, что я плохой. Я вам покажу, как сомневаться в моей хорошести. Знакомо? Мне — очень. Стоит кому-то сказать нам о себе что-то неприятное, и мы начинаем творить такое, что диву даешься: откуда в нас это? Откуда эта ненависть, эта мстительность, это желание уничтожить того, кто просто показал нам наше настоящее нутро? Сказать, откуда?..
Отец Георгий выдержал паузу и ответил на собственный вопрос тихо, почти шепотом:
— Гордыня…
Это короткое слово пронзило Асю, как игла, по рукам у нее даже пробежали мурашки. Ведь она в самом деле считала себя хорошей, доброй, чистой. Ей нравилось, когда ее называли «ангелком», когда ставили в пример, когда хвалили ее чистый голос, ее красивое лицо, ее смирение и набожность. И вот теперь Господь показал ей, какой она может быть на самом деле: трусливой, как тогда на рынке, слабохарактерной и внушаемой, как в кабинете следователя, злой и мстительной, как на конференции. Ася винила во всем Артема — ведь это только с ним она была такой — а он был всего лишь зеркалом, которое Бог поставил перед ней.
После службы Ася вышла из храма вместе со всеми под колокольный звон. Отойдя в сторону, к старой липе, с которой ветер срывал последние листья, она достала телефон и надиктовала сообщение.
— Артем, привет. Это Ася. Я хочу сказать про ту конференцию… Я поступила очень низко и подло. Пожалуйста, прости меня. Мне правда очень стыдно… Вот.
Она нажала «отправить» и долго смотрела, когда серая галочка наконец превратиться в двойную. Доставлено, но не прочитано. А вдруг он добавил ее в черный список? Что ж, она это заслужила. Ася вздохнула, убрала телефон в карман пальто и уже собиралась идти, когда кто-то окликнул ее по имени.
Ася обернулась.
— Дима!
Она вскрикнула и бросилась к нему, обняла его, прижалась всем телом, как будто это была опора, которая появилась так вовремя.
Димитрий замер. После небольшого замешательства он мягко, но настойчиво отвел ее руки:
— Ася, ты чего?
— Я просто так соскучилась, — она отступила на шаг, оглядывая его лицо, будто не верила, что он здесь. — Почему ты не предупредил, что придешь? Ты надолго? Мне столько надо тебе рассказать…
— Да, мне тоже, — Димитрий нахмурился, и в его карих глазах мелькнуло что-то, чего Ася не смогла уловить. — Но сначала ты.
Они сели на лавочку в церковном дворике, под большой старой елью.
Где-то за оградой кричали вороны и совсем далеко протяжно гудел поезд. Октябрь перевалил за середину, и воскресное утро выдалось по-осеннему тихим, безветренным. Небо над храмом стояло высокое, серо-голубое, как и купола, а воздух был таким чистым и холодным, что каждый выдох, каждое слово превращалось в пар.
Димитрий слушал Асю молча, не перебивая, а она говорила сбивчиво, то опуская глаза, то поднимая их на него с надеждой на понимание.
— Мне так стыдно, Дима… Я не знаю, что на меня нашло. Как затмение.
— Тебя можно понять, — сказал он спокойно. — Ты защищала честь семьи.
— Нет, — Ася покачала головой и сжала замерзшие пальцы в замок, ломая их, как девочка перед строгим родителем. — Я сделала подлость из мелочной обиды. Он ведь не статью какую-то обличительную опубликовал в самом деле… Ну сказал, ну мало ли. Собака лает — караван идет.
Димитрий помолчал, глядя куда-то поверх ее головы, туда, где над деревьями горел на солнце церковный крест, и ответил негромко:
— Здравые мысли приходят иногда слишком поздно. Люди вообще не идеальны. Им свойственно ошибаться, падать, вставать и снова идти — это и есть человеческий путь. А признать себя идеальным — значит впасть в прелесть. Если ты осознаешь свои слабости, значит, ты духовно здорова и сможешь с ними справиться.
— Я понимаю… Но мне так неудобно перед тобой. Что я недостойна быть твоей женой, раз не могу держать себя в руках.
— Не говори глупостей. Нашла праведника, — он усмехнулся, но как-то горько, с надломом.
Ася посмотрела на Димитрия, на его строгое, спокойное лицо, на карие глаза, которые всегда вызывали в ней чувство трепета, и одновременно уверенности, что с этим человеком ничего не страшно. Он надежный. Он не сделает плохого просто потому, что ему это несвойственно. А рядом с ним и она со временем станет спокойной и правильной, такой, какой должна быть матушка.
— А ты что хотел сказать? — вспомнила Ася.
— Я?.. Да. Я хотел поговорить насчет свадьбы.
Ася просияла. Наконец-то! Она столько ждала этого разговора и уже начала беспокоится, не передумал ли Димитрий, а теперь он сам заговорил.
— А что говорить? — она чуть склонила голову и поправила прядь белокурых волос, выбившуюся из-под платка. — Мы ведь договорились: летом, после Петровского поста, в середине июля.
— Да, я помню. Но я все больше убеждаюсь, что пока не готов принять сан. И поэтому со свадьбой можно не спешить. У тебя будет время спокойно закончить училище.
— Но одно другому не мешает, — возразила Ася. — Я смогу совмещать. Даже если забеременею. У нас девушки с детьми учатся. Я справлюсь. И ты… Мы можем пожениться, а рукоположат тебя потом.
— Ася, подожди, — Димитрий посмотрел на нее долгим взглядом и сказал: — После экзаменов я уезжаю в Спасо-Преображенский монастырь, это на Соловках, в Архангельской области. Трудником. На все лето.
Улыбка сползла с лица Аси. Она замерла и несколько секунд просто смотрела на Димитрия.
— Трудником?.. А я?
— Ты можешь поехать со мной. Там есть и женский дом. Ася, пожалуйста, пойми правильно. Я не бросаю тебя. Я просто думаю, что нашу свадьбу нужно отложить еще на год. Но если ты не согласишься, я пойму. Я отпущу тебя.
— Нет, что ты. Конечно. Годом раньше, годом позже. Куда нам спешить?.. — дрогнувшим голосом ответила Ася и заставила себя улыбнуться.
***
Ася вернулась домой, бросила ключи на полку, скинула пальто и ботинки. В доме стоял запах чего-то жареного.
— О! Пришла уже? — Анна Михайловна выглянула из кухни. — Давай мой руки и садись обедать. Отец позвонил, сказал задержится на стройке.
— Я не хочу есть, — ответила Ася, стягивая платок.
Мать остановилась, вгляделась в ее лицо и после короткой паузы произнесла совсем другим тоном:
— Что случилось?
— Ничего. Устала просто.
— Так. Ну-ка иди сюда. Выкладывай!
Ася послушно подошла к кухонному столу и села на стул. На плите тихо побулькивала кастрюля, на подоконнике дремал кот. Ася вздохнула, опустив плечи, и, подбирая слова, осторожно пересказала разговор с Димитрием. Она старалась говорить обыденно, сглаживая углы, но Анна Михайловна слушала, то качала головой, то кивала и все сильнее сжимала губы, как делала всегда, когда сердилась.
— Вот ведь… жук! — выдохнула она, когда Ася замолчала. — Вот пошла я у отца на поводу: положительный, семинарист, будущий священник… А в душе никогда мне никогда не нравился Димитрий твой! Неживой какой-то. Не рыба не мясо. Как ни от мира сего.
— Мама, ты что? — встрепенулась Ася.
— А что? Сидит невеста красавица, а он: любовь не главное, красота мешает… А как он смотрел-то на тебя? Что кактус! Вот отец твой, прости Господи, по молодости… — Анна Михайловна усмехнулась. — Как кот вокруг сметаны вокруг меня ходил. А этот… Ась, ты у меня девочка взрослая, понимаешь. Если он сейчас, молодой парень, на тебя внимания не обращает, что дальше-то будет? То пост, то еще что-нибудь… И будешь мыкаться. Природа свое возьмет.
— Мама!.. — возразила Ася, чувствуя, что краснеет. — В браке это не самое главное. Ты не понимаешь!
Анна Михайловна всплеснула руками и вдруг рассмеялась:
— Тридцать лет в браке, троих детей родила, и не понимаю! Милая моя, а если он в монастыре еще на год останется? Или в монахи уйдет? Ты тоже за ним пойдешь?
— Пойду, — упрямо ответила Ася.
— Глупости-то не говори, — махнула рукой Анна Михайловна. — Что Бог ни делает — все к лучшему. Лучше найдешь. Среди студентов у отца знаешь сколько красавцев ходит?..
— Ну, ма!.. Какие студенты? Димитрий он… он надежный, спокойный, умный. У него просто духовный кризис сейчас. И потом, папа говорил, что его мечта, чтобы я вышла за священника, как его прабабка и прадед. И я тоже не хочу другого мужа.
— Да уж… — Анна Михайловна помолчала, разглядывая что-то в окне. — Только не дай Бог тебе жизни такой, как у них. Отец, может и мечтает, а свекровь-покойница мне такого порассказывала, про отца-то своего, Григория Ивановича. И бил он жену, Татьяну-то, и издевался. А на людях тоже спокойный, надежный…
— Как бил? — Ася подняла глаза.
— Так и бил. Кулаками, ремнем.
— И она терпела?
— А куда деваться? Четверо детей. И любила она его все равно. Когда его в тридцать седьмом расстреляли, замуж так больше не вышла. Хотя и в другой город переехала.
— Это баб Поля рассказывала? — переспросила Ася. — Она же совсем маленькая была. Может, придумала, и не было ничего?
— Я и не говорю, что было, — Анна Михайловна вздохнула. — Говорю, что она рассказывала. Как Григорий-то Татьяну за волосы однажды тащил, рассказывала. И как его арестовывали тоже. Говорила, картинка перед глазами, как фотография, застыла: коровы, их двор, люди в форме с лопатами копают… Отца увели потом и все.
— Какой кошмар, — выдохнула Ася.
— Не то слово. Бедной Татьяне Матвеевне досталось, хлебнула горя-то. В тридцать седьмом сначала дочь старшую схоронила, потом мужа расстреляли.
— Дочь? — Ася нахмурилась.
— Да, старшая. Анастасия вроде. Совсем молодая была. В подпол упала, кажется.
Ася замолчала. За окном на проводах прыгали воробьи, набежали тучи, и накрапывал дождь. Ася сидела неподвижно, перебирая в голове услышанное. Ей не верилось, что прадед Григорий мог поднять руку на жену. И уж совсем не хотелось думать о том, как могла мать сравнить его с Димитрием.
— А папа почему никогда этого не рассказывал? — спросила Ася.
— Ну, видишь, как отец его боготворит, — Анна Михайловна пожала плечами. — Да и никто не знает, что там наверняка было. Может, у самой прабабки рыльце в пушку. Красавица была статная! И потом, что прошлое ворошить? О покойниках либо хорошо, либо никак. Это я к чему, что обманчиво бывает внешнее поведение. А тебе не о прошлом думать надо, а о своем будущем. Вот присмотрелась бы. У Губановых на днях племянник приезжал. Ну парень! Спортсмен, каким-то бизнесом занимается.
— Ма-ам. Ты опять? — Ася невольно улыбнулась.
Мать подняла руки ладонями вверх, пробормотала «молчу-молчу» и вышла из кухни, потому что в дверь позвонили.
Ася осталась одна. Она посидела немного, глядя на разноцветные тарелки, которые привозили из путешествий Ксения с Гришей, потом поднялась и вышла в свою комнату. Ася посмотрела на телефон и увидела пропущенный вызов: полчаса назад. Артем…
Сердце у нее дрогнуло. Она быстро нажала: перезвонить.
— Артем, привет… Это Ася. Я на службе была, забыла звук включить. Ты звонил? — быстро проговорила она, дергая от волнения цепочку на шее.
— Звонил, — голос у него был спокойный, чуть глуховатый, будто он сидел где-то в помещении, где нельзя говорить громко. — Прослушал твое голосовое и позвонил. Слушай, матушка, твой голос надо запатентовать как психотропное оружие. У тебя цыган в роду не было?
— Нет… А что?
— Ничего. Манипулируешь хорошо.
От волнения Ася запуталась в словах:
— Я не хотела манипур… марипум… В общем, я хотела, чтобы ты меня простил. Я тогда написала, ты не ответил.
— Да, я прочел.
— Артем, я не оправдываюсь. Просто хочу, чтобы ты понял. Для меня история семьи — это очень серьезно. Ты тогда не поверил, и я так разозлилась… Не знаю, что на меня нашло. Но вот знаешь, буквально только что я говорила с мамой. Она рассказала мне воспоминания бабушки, живого свидетеля! Ей было четыре года, но она запомнила, как приехали за отцом, как люди в форме что-то копали во дворе… Это очень страшно.
— Ну да… А копали-то зачем?
— Что?
— Ты сказала, двор копали. Зачем? Его ведь за анекдот посадили.
Ася замолчала. Она не подумала об этом.
— Не знаю. Так баба Поля запомнила. Коровы, двор копают, людей в форме много… Может, утварь церковную искали или иконы спрятанные, доказательства какие-то. Он же был алтарником до революции.
— Странно, — протянул Артем. — Слушай, а можно я пробью эту историю? Помнишь, я говорил про дядьку-историка.
— Ты все равно не веришь. Почему ты всегда споришь?
— Ну, скажем так, привычка доверять фактам и проверять их, — в его голосе послышалась улыбка. — Плюс спортивный интерес. Если там все так, как ты говоришь, с меня букет роз, извинения и ужин в любом ресторане, какой выберешь.
— Мне достаточно извинений, — сказала Ася. — Но у меня нет денег на расследования. Как понимаю, твой дядька не бесплатно же в чужом прошлом ковыряется?
— Это я беру на себя. В конце концов, я — Фома неверующий. С тебя только документы, старые фото, имена, место и год рождения. В общем, все что найдешь. И напиши мне эту историю — что мама говорила, что бабушка. Я свою почту сейчас пришлю.
— Хорошо.
Оба помолчали, но недолго.
— Все остальное хорошо у тебя? — спросил Артем.
— Да. А у тебя?
— Ну, если не считать, что меня звонками одолел ваш ректор, то нормально.
Ася улыбнулась:
— Я его понимаю. Ты был очень убедителен! А институт в самом деле сильный. У меня папа там преподает. Так что подумай, пока предлагают.
— Ок, подумаю. Ладно, пока. Почту сейчас скину.
— Пока.
Ася нажала отбой и еще несколько секунд сидела, глядя на экран. В доме было тихо, только из коридора доносился голос матери — та разговаривала с соседкой. За окном качались деревья, по стене, по полкам с книгами скользили косые солнечные лучи. На душе у Аси впервые за последние дни было спокойно, словно внутри наконец исчезло что-то тяжелое и болезненное.
Живот заурчал, и она поняла, что проголодалась, а с кухни так вкусно тянуло обедом…
Airkiss:
Саша, спасибо за продолжение! Рассказ про семейные тайны очень хорош. Я даже не ожидала такой мощной поддержки от Асиной мамы - ведь она мужу буквально в рот смотрит)
Я думаю, что "уходя в монастырь" Дмитрий намекнул Асе про то, что не видит их совместное будущее. Просто не захотел резко обрывать концы. Умная бы и так поняла. Чувствуется, есть за ним какой-то неотработанный грех. Мама опять-таки хороша в этой сцене!
Сарагоса:
Я думаю, что "уходя в монастырь" Дмитрий намекнул Асе про то, что не видит их совместное будущее. Просто не захотел резко обрывать концы. Умная бы и так поняла. Чувствуется, есть за ним какой-то неотработанный грех. Мама опять-таки хороша в этой сцене!
Юлия, спасибо большое за комментарий!
А я и сама не ожидала, что мать заступится. А она раз, и заступилась.
Наверное, муж хоть и хозяин в доме, но дочь она в обиду не готова отдавать. Тем более, что здесь Ася и правда рискует остаться с разбитым сердцем — упрямства ей не занимать, и к тому же хочется соответствовать "папиной мечте".
Еще раз спасибо!
Airkiss:
А я и сама не ожидала, что мать заступится. А она раз, и заступилась.
Наверное, муж хоть и хозяин в доме, но дочь она в обиду не готова отдавать. Тем более, что здесь Ася и правда рискует остаться с разбитым сердцем — упрямства ей не занимать, и к тому же хочется соответствовать "папиной мечте".
Еще раз спасибо!
Привет!
Кстати, если папенька так хотел продолжения семейных традиций, так сам мог стать попом и жениться на попадье, но отчего-то предпочел светскую профессию.
Сарагоса:
А я и сама не ожидала, что мать заступится. А она раз, и заступилась.
Наверное, муж хоть и хозяин в доме, но дочь она в обиду не готова отдавать. Тем более, что здесь Ася и правда рискует остаться с разбитым сердцем — упрямства ей не занимать, и к тому же хочется соответствовать "папиной мечте".
Еще раз спасибо!
Привет!
Кстати, если папенька так хотел продолжения семейных традиций, так сам мог стать попом и жениться на попадье, но отчего-то предпочел светскую профессию.
Юлия,
А так обычно и бывает: у самого не получилось, значит надо реализоваться в детях. Так сказать, свою мечту навязывать другим.
Сарагоса:
» ГЛАВА XI. ВДОХ. ВЫДОХ...
Прошла еще неделя. На улице все чаще было пасмурно, холодные дожди затягивались на несколько и без того коротких световых дней, а учебный год набирал обороты.
Ася почти целыми днями пропадала в колледже. Расписание составили неудобно, с большими окнами, и домой она возвращалась затемно. "Ухожу — темно, прихожу — темно", — говорила она, на что мать философски отвечала: "Осень"...
В тот день после второй пары они, как обычно, с Соней и Миланой забежали в магазинчик, купили перекусить и взяли ключи от кабинета на втором этаже.
Их любимый, шестнадцатый был занят, поэтому пришлось довольствоваться десятым — небольшой комнаткой с красивым белым, но абсолютно глухим кабинетным роялем.
Соня, высокая круглолицая девушка в очках, сразу села за инструмент и принялась деловито перебирать ноты. Милана — яркая с кислотно-красными волосами и пирсингом в носу, уселась на большой подоконник, и болтая ногами, принялась жевать булку. Ася устроилась на стуле подальше от сквозняка и достала йогурт.
— Так, я предупреждаю сразу, девчули, — заговорила Соня, не отрывая глаз от страниц, — если аккомпанирую я, то я пою только первый куплет. Дальше — либо играю, либо пою. Так… так… где оно есть-то. А, вот "Сомнение"!
Она поправила очки, прищурилась и взяла первые аккорды. Пальцы забегали по клавишам, звук заполнил кабинет — от тоскливой мелодии романса и не менее тоскливой погоды за окном Асе стало как-то совсем грустно.
— Я тогда второй пою, Аська третий, — с набитым ртом проговорила Милана.
— Не буду я третий петь, — проворчала Ася, сделав глоток холодного йогурта.
— Это чей-то?
— Мне слова не нравятся, — сказала Ася серьезно, даже не улыбнувшись.
Милана хмыкнула и переглянулась с Соней. Та с недоумением посмотрела на Асю, потом снова в ноты, и зачитала вслух, чуть растягивая слова:
— Минует печальное время, мы снова обнимем друг друга, и страстно, и жарко забьется воскресшее сердце. И страстно, и жарко, с устами сольются уста... И чего тебе не нравится?
— Эротика ей не нравится, — пояснила Милана, запихивая в рот остатки булочки.
— Не нравится, — подтвердила Ася.
— А, значит, про это… где тут… — Соня быстро заскользила взглядом по нотам. — И тайно, и злобно кипящая ревность пылает! И тайно, и злобно, оружие ищет рука. Этот треш лучше?
Ася кивнула, не переставая жевать, и коротко угукнула.
Девушки легко рассмеялись, и этот смех ненадолго разогнал унылость кабинета.
— Ну ладно, — согласилась Милана и спрыгнула с подоконника, потянувшись. — Пой про ревность, а я, так уж и быть, про уста жаркие… Может, накаркаю себе чего.
И она кокетливо закатила глаза.
— М-м-м? — оживилась Соня, отрываясь от клавиш. — Случайно не с тем аккордеонистом с третьего курса?
— Панов?.. — подхватила Ася, и в ее голосе мелькнул интерес. — Так он же за этой тощей скрипачкой бегал.
— Это когда было? — ответила Соня. — Мамаева уже на прошлой неделе на коленках у Борисенко сидела. С духового, саксофонист, темненький такой.
Ася закивала, что поняла, а потом поморщилась:
— Фу, да ну какой-то непромытый. Волосы вечно сальные. Фе!.. А Панов да, милашка.
Милана медленно повернула к Асе лицо, уперла руи в бока. Без того большие глаза стали огромными и злыми.
— Так, милашка... я сейчас передумаю петь твой куплет. Не, значит, про поцелуи ей петь стремно. Зато как хвастаться, что она замуж выходит, так это пожалуйста! А теперь еще и на чужих парней заглядывается!
Ася вдруг замолчала, опустила глаза и отставила йогурт, как будто ей вдруг расхотелось есть.
— Ни на кого я не заглядываюсь,— сказала она тихо. — И свадьбы у меня не будет.
Соня повернулась на стуле, забыв про ноты. Милана нахмурилась. В комнате повисла та тишина, которая бывает после чего-то неожиданного.
— То есть как?..
— Вот так. Димитрий сказал, что нам надо отложить свадьбу еще на год. Так что, девочки, с подружками невесты пока отбой...
И Ася пересказала им тот разговор.
— Охренеть… — выдохнула Милана, выпучив глаза. — И ты что?!
— Ничего, — Ася устало пожала плечами. — Сказала, подожду. И вот неделю я не звоню, потому что жду, что он сам объяснится, а он молчит.
— С ума сошла? Да он просто сливается! Динамит тебя! А сказать боится, и все!
— Ась, правда чего-то не то, — поддержала Милану Соня. — Может, у него кто есть? Или он из этих… ну… радужных единорожков.
— Сонь, ну ты-то не говори ерунды! — в голосе Аси появилось раздражение. — Мне мамка уже столько наговорила... Не знаю, что думать...
— А что тут думать? — Милана взмахнула рукой. — Пошли ты его на х...хутор бабочек ловить! Переключись на кого-нибудь еще... Ну не знаю... Хочешь, этого милашку забирай? Панова? Тебе надо сейчас обнулиться, отвлечься. Есть у тебя какой-нибудь запасной вариант?
Ася отрицательно покачала головой и… немного слукавила. Потому что запасной вариант у нее, кажется, намечался, только она сама еще не понимала, что с ним делать...
Переписка с Артёмом началась как-то сама собой. В тот вечер, когда они помирились, он прислал ей короткое: «Спокойной ночи, принцесса». И это обращение — детское, липко-розовое, шаблонное — вдруг отозвалось в ней теплой волной, а на губах появилась улыбка.
Слово за слово, они начали перекидываться короткими, ничего не значащими сообщениями: "Привет. Как дела?", "Доброе утро", "Спокойной ночи".
Ася не спешила переходить к звонкам. Ее вполне устраивал такой легкий, ни к чему не обязывающий формат. Ася опасалась, что стоит зайти чуть дальше, и Артем начнет закидывать ее заумными статьями про социализм, левые движения и экономические аспекты, начнет давить, агитировать, перетаскивать на свою сторону. Но он держал дистанцию, лишь иногда присылал глуповатые мемы про погоду и котиков. На этом все.
И когда Ася открывала очередной стрим, где Панч спорил, что-то доказывал или опровергал, ссылаясь при этом на теории и имена, которые Ася слышала впервые, — она не могла поверить, что это один и тот же человек. Если бы не история с конференцией, она бы решила, что тексты ему пишет кто-то другой, а он, как попугай, их повторяет. Слишком разными были эти двое: Артем — простой, наивный, почти робкий в сообщениях, и Панч — дерзкий, уверенный, колючий.
И от этого Артем становился только загадочнее. Ася не решалась спросить в переписке: почему он бросил учебу в Европе, как оказался в провинции, зачем таскает с собой оружие вместо охраны. Где его отец? Есть ли у него друзья? И главное — как сын алмазного магната вообще мог стать коммунистом? Все эти вопросы копились, как ноты на крышке пианино, и раздражали тихо, но с каждым разом все сильнее.
Артем, впрочем, тоже осторожничал. Иногда он спрашивал, что она читает, какую слушает музыку, какие фильмы смотрит. Ася отвечала, что любит Оруэлла, Сартра и немного Бунина, слушает исключительно классическую музыку, а из фильмов предпочитает "Золотой век" Голливуда и немного европейский кинематограф, но не позже двухтысячных. Конечно, это было больше красивой позой, (которую Ася скопировала из статьи "как произвести впечатление на парня-интеллектуала"), чем правдой, но...
Артем присылал шокированный смайлик… и снова переходил на котиков и погоду.
Ася понимала, даже если бы она не врала, точек соприкосновения у них нет. И была почти уверена, что скоро ему это надоест. Да и ей, наверное, тоже.
Поэтому, когда Артем вдруг замолчал, она не удивилась. Подумала: ну вот, так и должно было случиться. Но радости почему-то не почувствовала, а спустя пару дней к равнодушию примешалось беспокойство. Она ловила его статус «в сети», ждала, что он напишет, но он молчал. Ася перечитывала их последние сообщения, искала, где она могла сказать что-то не то. От этого ожидания становилось непривычно волнительно.
Наконец Ася не выдержала и позвонила сама.
— Да, Ась, привет, — ответил Артем после нескольких гудков. Голос у него был заспанный, хотя часы показывали полдень.
Ася хотела сказать что-то вроде: «Ты куда пропал, вообще-то я волновалась», — но вовремя прикусила язык. Это прозвучало бы слишком по-женски, слишком… двусмысленно и обнадеживающе.
— Привет, — сказала она. — Прости, если разбудила. Хотела узнать, как у тебя дела. Как расследование? Удалось что-то найти про моего прадедушку?
На том конце помолчали. Ася слышала дыхание и стук клавиатуры.
— Да. Узнал, — ответил Артем как-то неуверенно, будто слова давались с трудом.
— И?
— В общем… ты была права. Твоего прадеда действительно расстреляли за анекдот. Так что я проиграл спор. Был неправ.
«Ага, вот почему ты пропал», — мелькнуло у Аси, и она почувствовала облегчение. Всего-то уязвленное самолюбие!..
— Вот так, господин «я знаю все» проиграл, — насмешливо протянула она. — Ты поэтому перестал мне писать? Боялся, что я тебе про ресторан припомню?
— Я не пропал и от своих слов не отказываюсь, — возразил он. — Просто другие дела были. А раз ты позвонила сама и напомнила, то отказ я не принимаю. Так куда и когда идем? Ты свой город лучше знаешь.
— Артем, спасибо. Я же сказала: мне ничего не нужно. Только правда.
— Ась, я тухну здесь, как затворник. Мне нужно проветриться, пока я не заплесневел. Пожалуйста, выгуляй меня, а? Там недалеко от твоей церкви есть какая-то «Усадьба». Отзывы вроде хорошие. Живая музыка, хорошая кухня. Давай в субботу, в шесть.
Ася помолчала, глядя в окно на серое небо, и ответила на удивление легко:
— Ну хорошо. Только ненадолго.
Положив трубку, Ася не почувствовала никакого угрызения. Во-первых, это было не свидание, а проигранный спор. Ресторан ничего не значил. Во-вторых, прошедшая неделя показалась Асе целой вечностью (и в учебе, и так), и ей просто необходимо было развеяться, отвлечься, выдохнуть...
Сарагоса:
Мария, добрый день! Очень рада Вам!