Панч (СЛР)

Сарагоса:

 » Панч (СЛР)

Автор: Сарагоса

Название: Панч

Жанр: современный любовный роман

Рейтинг: +12

Аннотация: К семнадцати годам жизнь Аси сложилась счастливо. Любящая семья, церковный хор, мечта стать регентом и обрести тихое домашнее счастье с женихом-семинаристом.
Но однажды она встречает Панча — дерзкого незнакомца, который носит при себе оружие и ничего не боится. И чем ближе Ася узнает его, тем больше о нем думает... И это катастрофа, ведь в ее доме висят портреты последнего императора, а Панч цитирует Кропоткина и Ленина...

От автора: Книга в процессе. Главы буду выкладывать по мере написания.

В книге будет:
— первая любовь,
— медленное развитие отношений,
— рефлексия,
— конфликт мировоззрений

Не будет:
— розовых очков,
— чернухи,
— однозначно плохих и хороших героев. У каждого своя правда.

Данный текст НЕ является пропагандой националистических идей, расизма и межнациональной розни. Отдельные сцены, высказывания и цитаты использованы исключительно в сюжетных целях. Автор осуждает всяческие проявления национализма! Все совпадения случайны.

Буду рада откликам и просто читательским впечатлениям.

...

Сарагоса:

 » ГЛАВА l. ДЕВУШКА ПЕЛА В ЦЕРКОВНОМ ХОРЕ

Это была не первая служба Аси, но каждый раз она волновалась, как в первый: главное не отвлекаться, и вовремя построить терцию в антифоне, а дальше уже пойдет как по маслу. И в Херувимской не сползти и строй не потерять. Отец Георгий, настоятель храма может и не заметит, а вот отец Николай...

Хотя и он тоже поворчит-поворчит, а потом да и похвалит, передаст приятные слова кого-нибудь из прихожан, что на клиросе поют, как ангелы.

Ася и сама часто видела, что многие из прихожан плакали. Особенно на той же Херувимской. Ася любила это песнопение. Ей вообще нравилось петь в церкви, и запах лампад тоже нравился, и то, как лучи из окон пересекались в воздухе. Единственное, что вызывало в ней легкое недоумение, что Димитрий никогда не хвалил ее...

Ася поправила платок (как она только могла забыть заколоть его?) и нашла глазами среди прихожан высокую фигуру молодого человека с бородкой и темно-каштановыми волосами, собранными в небольшой хвостик. Димитрий стоял, как всегда, у иконы Михаила Архангела, и худое лицо его было правильно и строго, как на иконе. Глаза его были закрыты. Он был сосредоточен на службе и только губы едва шевелились в неслышной молитве. Ася невольно залюбовалась им, но тут же одернула себя, заставив перевести взгляд на алтарь.

— Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молим Ти ся, Боже наш, — проговорил отец Георгий голосом сильным и широким, в момент заполняющим все пространство зала, как поток воды. Хор чисто и высоко, словно серебряными нитями, подхватил его.

***

— Ася, ты домой? — после вечерни спросила Ольга, убирая с аналоя ноты.

— Да, уже пять, а мне еще гармонию делать, — ответила Ася, закидывая на плечо рюкзачок.

— Учись-учись, — сказала Ольга. — Вот закончишь, и я тебе свое место регента уступлю. Отец Георгий благословит точно.

Ася улыбнулась. Конечно ей польстили слова строгой Ольги.

— Отец Георгий может и благословит, а вот отец Николай...

— Так не он же настоятель!

— Ой, и слава Богу!

Девушки засмеялись, но тут же, спохватившись, перекрестились. Ася хотя и разговаривала с Ольгой, но краем глаза высматривала кого-то в церковном зале. Неужели ушел?

— Что, Димитрия ищешь? — проницательно спросила Ольга. — Да здесь он... Эх, счастливая ты, Ася. Какой мальчишка. Семинарист, а взгляд уже, как у архиерея. Венчаться-то у нас будете?

— Хотелось бы. Но не в этом году. Димитрий хочет семинарию закончить, а потом венчаться. Где ему приход дадут, никто не знает, вдруг на другом конце епархии? А мне тоже еще два года учиться.

— Ну, милая, тут выбирай: или семья, или диплом, — ответила Ольга немного резко, но сразу же смягчила: — Все хорошо будет. У тебя родители золотые, сестры. Помогут!

— Да, даст Бог, так, — тихо ответила Ася, и ее слова наполнились особенной теплотой, потому что к ней шагал Димитрий. Он был как всегда в подряснике, пальцы перебирали четки.

— Легок на помине, — выдохнула Ольга, хитро глядя на Димитрия: — Так, ну я пошла. У меня автобус.

Она проплыла мимо, шурша юбкой по плитам пола. Димитрий проводил ее недоуменным взглядом и повернулся к Асе:

— Я думал, ты уже ушла, — сказал он глубоким приглушенным голосом.

— Как видишь, только собираюсь, и никак не соберусь. А ты? Зайдешь к нам? Мама про тебя спрашивала, папа тоже.

Ася шагнула к нему и кончиками пальцев стерла с его виска каплю святой воды. Димитрий едва заметно качнул головой, словно уходя от прикосновения.

— Нет, не сегодня, — ответил он. — Я по поводу практики еще не договорился. И в библиотеке хотел над кое-какими книгами поработать.

Разочарование Аси было мгновенным, но она не подала виду. Улыбнулась и ответила:

— Конечно. У меня и самой занятия. Пол сентября проучились, а я все в колею не войду...

Димитрий кивнул.

— Родителям передавай привет, — и он шагнул в сторону алтаря, уже не глядя на нее.

Ася глубоко вздохнула, поправила платок. Выйдя на паперть, она перекрестилась перед иконой Троицы, что висела над тяжелой кованной дверью храма, и, придержав длинную юбку, легко сошла по белым каменным ступеням.

***

Пряное сентябрьское солнце ударило в глаза. Ася достала телефон, включила звук и увидела пропущенный звонок. Нажала перезвонить.

— Ась, ты закончила? — голос у мамы был быстрый. — Зайди на рынок, забери пион у Веры Сергеевны. Хочу сегодня посадить, чтобы завтра в воскресенье не копаться.

— Хорошо, мам, — сказала Ася.

— Ты одна или с Димитрием?

— Одна.

Мать помолчала, но ничего не спросила. Только попросила не задерживаться и нести саженец аккуратно.

Ася убрала телефон в карман платья и пошла через сквер. Вечер был теплый и ласковый. Асе вдруг представился Димитрий, как он сейчас сидит в церковной библиотеке, склонившись над книгой, и его тонкие пальцы перебирают страницы. Ей очень нравились его руки — музыкальные, тонкие, бледные. Ей вообще нравилось в нем все, даже то, что он постоянно занят, что он не хвалит ее пение и даже не смотрит во время службы на клирос. Он просто серьезный, не по годам мудрый. Как Иоанн Кронштадтский. И Ольга права, он будет хорошим священником. А она — хорошей матушкой, заботливой и понимающей.

Тополя вдоль аллеи уже начинали желтеть, зато георгины, астры и бархатцы на клумбах цвели пышным цветом. Ася шагала по чистому асфальту и вдруг ей вспомнилось, как прошлым летом венчалась сестра. Надя стояла перед алтарем и держала свечу. В белом платье она была красивая, как принцесса. Тогда Ася еще не познакомилась с Димитрием и подумать не могла, что через год, возможно, тоже будет так стоять, а Димитрий будет смотреть на нее, но не строго, как сейчас, а иначе.

Правда, она не заметила ни разу, чтобы Димитрий смотрел иначе. Он всегда был сосредоточен, немногословен, почти не улыбался и как будто всегда знал больше, чем мог сказать. Но Ася знала: это сейчас, а потом все изменится.

Мысль, пришедшая следом, заставила Асю покраснеть и прибавить шаг.

В свои семнадцать она ни разу не целовалась ни с кем, и гордилась этим. Хотя, по правде сказать, иногда ей очень хотелось, чтобы Димитрий поцеловал ее хотя бы щеку или в лоб, или просто взял за плечи, приобнял, посмотрел чуть теплее. Но он никогда не позволял себе ничего лишнего, даже за руку брал редко, например, когда помогал ей сойти с трамвая...

Ничего, как папа говорит, всему свое время. Все будет — и поцелуй, и взгляд, и прикосновение. В день венчания. И да прилепится жена к мужу своему...

Ася невольно улыбнулась и зашагала дальше.

***

Рынок встретил шумом и резким запахом задолго до того, как Ася шагнула под навес. Она маневрировала между прилавками, стараясь случайно не задеть ни трепыхающихся карпов с одной стороны, ни наваленные горой арбузы с другой. Над всем этим гремела музыка: тягучий восточный мотив с непонятными словами и ударным ритмом, от которого хотелось зажать уши.

Веру Сергеевну Ася едва разглядела в зарослях хризантем, расставленных по вёдрам. Её рыжие пушистые, как одуванчик, волосы издалека можно было принять за диковинное растение. Старушка явно собиралась уходить.

— О, Асенька! — Вера Сергеевна всплеснула руками. — Хорошо, что не опоздала. Я уж думала, не придёшь, сама хотела к вам зайти.

Она наклонилась, достала из отдельного ведра пион и протянула Асе.

— Держи. Матери передай, скажи: посадить сегодня же, не откладывать. Ну, может, на часок замочить в корневинчике. И землю подготовить заранее, я ей ещё в прошлый раз говорила…

Она говорила и говорила, а Ася, имея абсолютный слух, чувствовала себя абсолютно глухой — восточная музыка била по ушам. Совсем рядом с овощным развалом под навесом стояли несколько столов и стульев, на вывеске мигало зелёным: «Чайхана». Несколько смуглых мужчин громко переговаривались на своем языке, пытаясь перекричать свою же музыку.

Ася кивнула, взяла пакетик с пионом и хотела уже попрощаться, но Вера Сергеевна легонько тронула ее за локоть.

— И пролей обязательно, слышишь? И листья лучше срезать. Ты маме-то передай…

— Передам. Спасибо, баб Вер, — сказала Ася.

— Ну и славно, — Вера Сергеевна отпустила ее руку и подхватила тележку с ведрами. — Все, я на автобус. А то следующий только через час.

Она развернулась и поковыляла к выходу с рынка, в сторону остановки.

Ася осталась одна. Она рассматривала пакетик с пионом, думая, как бы удобнее ее нести, и вдруг заметила в стороне молодого человека: светлые волосы, черная футболка, черные штаны, черные кроссовки. Он курил, сидя на корточках и стряхивая пепел на асфальт, и смотрел на Асю. Взгляд был пристальный, без тени смущения — неудобный и тяжелый. Асе стало не по себе. Она отвела глаза.

Музыка стала совсем невыносимой. Кто-то из прохожих обернулся, но промолчал. Другие покачали головой и прошли дальше.

Вдруг молодой человек поднялся. Бросил окурок в урну и неторопливо, разминая ноги, подошел к чайхане. Встал напротив мужчины, который выглядел старше всех.

— Сделайте музыку тише, — сказал он.

Мужчины переглянулись. Старший широко улыбнулся и что-то ответил на своем, остальные захохотали. Парень не сдвинулся с места.

— Я говорю, сделай тише. Давай я к тебе в аул приеду и песни свои включу. Понравится?

Они снова засмеялись. Один, самый низкий и молодой, с наглыми черными глазами, развел руками: не понимаем.

— Гаси шарманку, — повторил парень и указал на колонки, подвешенные к стене. Голос стал угрожающим.

Те снова заговорили между собой, после чего старший ответил с акцентом:

— Слушай, не мешай, а? Песня хороший. Иди вон, купи арбуз, скушай, успокойся.

Что произошло дальше, Ася поняла не сразу. Парень сунул руку за спину, под футболку, и вытащил пистолет, передернул затвор и выстрелил.

Грохот ударил по ушам сильнее музыки. Первый выстрел разнес колонку — она брызнула пластиком и смолкла. Второй — другую. Третий прострелил вывеску, и «Чайхана» повисла над входом, закачавшись, как маятник. Следующий пробил деревянный настил у самых ног ее хозяев.

Рынок вздрогнул. Кто-то закричал, кто-то бросился к выходу, опрокидывая коробки. Но паника, наступившая после выстрелов, оказалась обманчивой. Уже через полминуты народ начал стягиваться обратно. Из-за прилавков, из проходов, от рыбных рядов потянулись любопытные. Зеваки таращились на простреленную вывеску, на разбитые осколки, на смуглых людей с поднятыми руками. Улыбок на их лицах больше не было.

— Брат, не надо, — заговорил молодой по-русски, на удивление чисто. — Не стреляй… Не убивай…

— Деньги… Деньги возьми, все возьми, — подхватил старший. — У меня жена в Таджикистан… Дети…

— Не брат ты мне. Дальше знаешь, да? — ответил стрелок, усмехнувшись. Он опустил пистолет и сунул его за пояс.

Ася стояла, прижимая к себе пакетик с пионом, и вжавшись в стену павильона сама. В ушах звенело. Пальцы сами, раньше мысли, нырнули в карман платья и достали телефон. Она ткнула экстренный вызов и сбивчиво, запинаясь, тихо заговорила в трубку: стреляли, рынок, Старый город, где Чайхана, напротив остановки.

И тут из толпы кто-то крикнул:

— Уходи, сынок! Сейчас менты понаедут — вон, девка уже звонит!

Ася вздрогнула. Она поняла, это про нее. Она подняла глаза, и колени подкосились — стрелок шагнул к ней. Он смотрел на нее, на телефон в руке — на экране предательски горело 112.

Он подошел совсем близко, так, что теперь она видела его резкие скулы, светлые брови, серые глаза. Высокий, на голову выше Аси, он казался теперь страшнее, чем минуту назад, когда стрелял.

— Ну спасибо, матушка, — сказал он почти весело, с легкой досадой.

Ася хотела побежать, но ноги не слушались. Он оглядел ее, потом вдруг подался вперед, схватил за затылок и крепко поцеловал. Платок соскользнул на плечи. Секунда — и он отстранился, развернулся и скрылся в толпе.

Рынок вокруг шумел, двигался, голосил. Ася же стояла неподвижно, словно в параличе. Верхняя губа горела, как будто по ней ударили. Она чувствовала запах табака и чужого дыхания.

Порыв ветра ударил ей в лицо. Она наконец очнулась и бросилась прочь, прижимая к груди сверток с пионом.

...

Сарагоса:

 » ГЛАВА II. МНЕ ОТМЩЕНИЕ, АЗ ВОЗДАМ

Ася сидела в отцовском кабинете, втянув голову в плечи, и боялась пошевелиться. Вся она дрожала какой-то мелкой противной дрожью, а мать стояла рядом и отсчитывала капли в хрустальную рюмку: двенадцать, тринадцать, пятнадцать... Руки у матери тоже тряслись, и бутылек с успокоительным постукивал о край стекла. В воздухе поплыл резкий травяной запах.

— Нет, вы подумайте, — отец обернулся к жене, будто Аси здесь не было. — Моя дочь бросается на бандита с пистолетом! Нашлась Космодемьянская!

— Господи, Ася, — мать заговорила тихо и протянула Асе успокоительное. — Как же можно? Лезть к человеку с оружием. А если бы он в тебя выстрелил? Вдруг он сумасшедший? Или бандит? Господи, я еще с этими пионами...

— Именно. Бандит, — продолжил Борис Аркадьевич, высоко подняв голову. — Стрельба средь бела дня. Вот они, последствия этих "свобода, равенство, братство". И ведь кто-то еще твердит — общество надо вооружать. И кого мы получим? Вот эту грязную вонючую матросню, как в семнадцатом. Им только волю дай — все разрушат, над всем надругаются. Проходили. Знаем.

Профессор Борис Аркадьевич Шмелев, высокий, крупный человек с острым взглядом и седеющей аккуратной бородкой, подошел к зеркалу и подправил кончик усиков. Он был спокоен тем хладнокровием, которое пугает обычно сильнее крика и угроз. Вот и теперь голос Бориса Аркадьевича, поставленный за тридцать лет педагогической работы, звучал так, точно он читал лекцию в аудитории, а не разговаривал с перепуганной дочерью и женой.

Ася молчала, в висках и в груди стучало. Она выпила горькое успокоительное, поморщилась и невольно поджала ноги, когда отец, заложив руки за спину, прошагал мимо нее.



Кабинет Бориса Аркадьевича походил больше на музей: ноутбук смотрелся почти чужеродно на фоне антикварной темной мебели. Окна вечно были занавешены, потому что отец очень боялся, что солнечный свет повредит старым фотографиям. А фотографии были повсюду: прадед Григорий Иванович Шмелев, расстрелянный в тридцать седьмом; рядом — портреты Шаламова и Солженицына (в детстве Ася думала, что это тоже ее родственники), отец с коллегами на конференциях, фотография с Патриархом Алексием и с княжной Романовой. И главная гордость — огромный иконостас, украшением которого была икона Николая Второго с семьей. Отец привез эту икону из "Царской обители", под Екатеринбургом, и потом заказал для нее дорогой оклад — на это ушли деньги, отложенные на семейный отпуск.

Теперь Ася сидела под массивной люстрой, похожей на затаившегося паука, и чувствовала: не только отец, но и все они — царь, прадед, Шаламов, расстрелянные и репрессированные — смотрят на нее со стен и призывают к ответу.

— Папа, он никого не убивал. Он их просил по-хорошему... — слабо ответила Ася, точно теряя голос. — И не бросалась я ни на кого. Он…

— Пока не убивал! — Борис Аркадьевич резко развернулся. — Народовольцы тоже сначала только "пропагандировали". Чем кончилось? Бомбой под царя-освободителя на Екатерининском канале! А эсэры? Романтики с браунингами. Безбожники, для которых человеческая жизнь — пыль. Они тоже думали — террор, справедливость. И додумались. А в итоге развязали руки большевикам. И получили мы на выходе красный террор, ВЧК и расстрелы в подвалах. А начиналось-то все именно с таких вот "защитников" с револьверами. С ма-аленькой стрельбы, которую не остановили вовремя.

Ася хотела ответить, что она-то как раз и хотела остановить, вызвала полицию и теперь должна дать показания, но, взглянув на отца, лишь опустила глаза. Мать молчаливо одобрила и погладила Асю по плечо. Елена Николаевна никогда не спорила с мужем, поэтому, наверное, Ася ни разу в жизни не видела домашних ссор родителей.

Зазвонил телефон.

Борис Аркадьевич нахмурился, надел очки, взглянул на экран и вдруг расцвел: морщины словно разгладились, холодные глаза потеплели. Он вышел в коридор, и уже оттуда донеслось его совсем другое, ласковое трепетание:

— Ксюшенька, здравствуй, моя хорошая… У нас? Да все хорошо. Ну что у нас может случиться... А ты как? Как Костя? Как его конференция?..

Мать проводила его взглядом, вздохнула и наконец обняла дочь. Почувствовав материнское тепло, Ася вдруг крепко прижалась к матери и тихо заплакала.

— Ну, не плачь, — зашептала мать, покачивая ее, как в детстве. — Ну, перестань. Сейчас отец увидит. Давай завтра вместе пойдем в полицию?

— Нет, мам, — сквозь слезы пролепетала Ася. — Я сама, я взрослая.

— Взрослая… — мать покачала головой. — Взрослые не бросаются под пули, Ася. Это легкомыслие. Ты подумала о себе? О нас с отцом? И из-за кого? Из-за этих?.. Ой, прости, Господи, мою душу грешную...

И мать быстро, одной рукой перекрестилась. Ася подняла глаза на мать. В ее голосе послышалась какая-то старая, житейская горечь. Как созвучна она была с тем выкриком из толпы: "Уходи, сынок!.." Ася не знала, что на это ответить. Она отодвинулась от матери. Неужели и она где-то в глубине души... понимала и одобряла того стрелка?



Ночью Ася долго не могла уснуть. Лежала в своей комнате и смотрела на маленький огонек лампадки, горящей перед образами, думала об отце, о матери, о рынке. О том стрелке и поцелуе. Украденном первом поцелуе, который она берегла для венчания.

Нет, отец был прав. Этот парень — просто преступник, бандит, которого нужно посадить за решетку! А если он психически нездоров или наркоман, то изолировать и лечить...

Но... но ведь он не хотел стрелять, — напомнили ее собственные воспоминания. Он просил, уговаривал, он хотел решить мирно. Он мог просто уйти, и не ушел.

А теперь он в полиции. И она, Ася, вызвала эту полицию. А завтра она пойдет давать показания против него. И что его ждет? Тюрьма? Но она сама читала, что творится в тюрьмах. Это страшное место, где ломаются судьбы. Значит, своим звонком она сломала жизнь человеку, который просто заступился за других? И за нее, Асю, тоже... И что если он потом выйдет, искалеченный и злой, и решит отомстить ей и ее семье? От этой мысли Асе стало холодно и страшно.



Она поднялась с постели и встала перед ликами: Спаситель, Богородица и Николай Чудотворец... Ася хотела прочесть покаянный псалом, но слова путались. Тогда она заговорила своими словами, попросила, чтобы все обошлось. Чтобы парня этого не посадили в тюрьму. Чтобы его отпустили, и он получил второй шанс...Чтобы с ней самой ничего не случилось. И с отцом, и мамой...

Молитва получилась длинной и сбивчивой, но Асе стало легче. Тогда она вернулась в постель, но заснула только к утру тревожным и чутким сном.

***

Ася осторожно постучалась и после разрешения зашла. В кабинете пахло кофе и старой бумагой. Следователь, лысеющий мужчина лет пятидесяти, посмотрел на Асю и указал ей на стул. Сам же сел напротив, распахнул перед собой папку и прочитал:

— Шмелева Анастасия Борисовна... И так, Анастасия Борисовна, вы утверждаете, что стали очевидцем преступления. И какого! Статья двести тринадцатая. Грубое нарушение общественного порядка с применением оружия. О как! Ну и попутно мотивы расовой вражды налицо. Лишение свободы до семи лет.

Ася сглотнула. В голове пронеслось: «Господи, помоги…»

— Мне сказали написать, что я видела. Я написала.

— Да вижу, писать умеете. Прямо сочинение. Ладно, давайте разбираться, что же вы там видели, — следователь взял в руки заявление. — Так. Вы пишете, что между владельцами кафе и задержанным произошел разговор, в результате которого началась стрельба. Но строчкой выше: «громко играла музыка». Это ваши слова?

— Да, музыка была очень громкой, но я слышала разговор.

— Вы стояли рядом?

— Да. То есть нет…

— Да или нет? Говорите яснее.

— Я не стояла рядом, но я все слышала. И потом, там были другие люди. Спросите у них, они подтвердят, если сомневаетесь.

Следователь посмотрел на Асю строго.

— С другими мы обязательно поговорим, не беспокойтесь. Но сейчас я спрашиваю вас. Вы утверждаете, что слышали содержание разговора при повышенном уровне шума, находясь на определенном расстоянии. Но у нас уже есть показания других свидетелей, и они говорит, что из-за громкой музыки слов было не разобрать. Какая штука, ваши свидетельские показания расходятся, а это нехорошо, потому что ставит вопрос о достоверности ваших слов. Статья триста седьмая. Дача заведомо ложных показаний, то есть умышленное сообщение не соответствующих действительности, искаженных сведений об обстоятельствах, имеющих доказательственное значение, — проговорил следователь медленно, четко, как под диктовку. — А может и триста шестая. Заведомо ложный донос. До шести лет. Вам. Понимаете?

У Аси от голоса и тяжелого взгляда следователя по спине пробежал холодок.

— Но я ничего не искажаю. Я правда слышала, — ответила она. — Он попросил сделать музыку тише. Они засмеялись.

— Попросил, — остановил следователь. — То есть задержанный обратился вежливо, без угроз с просьбой, и ему ответили смехом? То есть не было ни оскорблений, ни угроз, а была беседа на повышенных тонах из-за громкой музыки.

— Но он стрелял! — ответила Ася. — Я слышала выстрелы и видела разбитые колонки. Хорошо, может я не слово в слово слышала разговор, но стрельба была! Была!

Следователь закивал и налил Асе стакан воды.

— Не надо так волноваться, голубушка. Спокойнее, — и он достал из папки другую бумагу. — Вот заключение эксперта. Это был травматический пистолет, зарегистрированный, никаких нарушений. Более того, в нем выявлена неисправность ударно-спускового механизма. В заключении прямо указано: курок не входит в зацепление с боевым взводом. То есть, курок не встаёт на боевой взвод. То есть, штатный выстрел невозможен.

Ася ничего не поняла и потрясла головой, будто это как-то могло помочь переварить информацию.

— Как это, невозможен? — повторила она. — Я слышала выстрел. Не хлопок, а выстрел. И колонки разбились. Если пистолет не мог стрелять, откуда выстрел?

— Повторяю. Ударно-спусковой механизм неисправен. Но! При резком механическом воздействии, например, если пистолет уронили или ударили, возможен самопроизвольный срыв. То есть случайный выстрел. Без нажатия на спуск. Понимаете? Человек мог просто держать пистолет в руке, уронить его, задеть, и произошел выстрел. Никакого умысла. Никакой стрельбы как целенаправленного действия.

— Не может быть...

— Вы эксперт-криминалист и можете оспорить заключение специалиста?

— Нет, — ответила Ася потерянно. — Но он целился...

— Целился? Именно целился, а не просто держал пистолет в руке, когда произошел самопроизвольный выстрел? — следователь спрашивал спокойно, почти буднично. – Вы точно видели момент, как задержанный спустил курок? Видели его палец, нажатие? Поймите, просто если вы сейчас утверждаете это, а экспертиза говорит, что штатный выстрел невозможен, это противоречие, которое я обязан проверить самым тщательным образом!

— Я не знаю. Все случилось очень быстро. Пистолет, выстрел… Я думала… То есть мне показалось, что…

— Ну милая моя! Видела, думала, показалось… Ваши ощущения и эмоции не являются доказательством, и к делу я их приложить не могу!

— Вы думаете, я сумасшедшая? — тихо спросила Ася.

— Нет, ну что вы! — неожиданно мягко улыбнулся следователь. — Я просто думаю, вы увидели в руках задержанного предмет, похожий на пистолет. Затем услышали громкие звуки и увидели повреждённые колонки. И вы, точнее ваш мозг, связал эти события воедино. В стрессовой ситуации это случается часто, поверьте. Называется когнитивное искажение.

Ася открыла рот, но не нашла, что возразить. Следователь говорил так спокойно и уверенно, как будто гипнотизировал, убаюкивал.

— Скажите, Анастасия Борисовна, — продолжил он, — вы написали, что возвращались с церковной службы. Наверное, в храме было душно? Много народа.

— Да.

— И вы, наверное, поститесь? – предположил следователь. — Тогда ведь была пятница.

Ася подняла на следователя глаза и кивнула.

— Не понимаю, а это здесь при чем?

— Как же? Длительное воздержание от пищи, особенно при физических нагрузках, может вызывать гипогликемию, слабость, головокружение, обморок… После душного помещения, да при громкой музыке, ваше восприятие могло быть искажено. Такие дела. Поймите, Анастасия Борисовна, я вам не враг. Я просто хочу разобраться, что же случилось на самом деле. А случилось неосторожное обращение с оружием, повлекшее случайный выстрел и повреждение имущества. Но никак не те ужасы, которые вы написали. Сами перепугались, и нас запутали.

Следователь улыбался. Нет, в его улыбке Ася не заметила издевки или злого торжества. Он улыбался, как человек, только что объяснивший ребенку сложную вещь простыми словами, и был этим искренне доволен. И тут Ася вспомнила ночную молитву: пусть его отпустят… Пусть все обойдется... Она ведь сама просила об этом, а теперь спорит…

— Да, наверное, вы правы, — тихо ответила Ася. — И что мне теперь делать?

— Дать показания, но без, так сказать, субъективной интерпретации. Только факты.

И следователь протянул чистый лист бумаги.

Внутри у Аси еще теплилось слабое сопротивление. Нет, она знала, что выстрел был. Знала это, как знают, что трава — зеленая, а огонь обжигает. Но ведь она просила.

Ася тронула на шее цепочку с крестиком и послушно взяла ручку.

***

Она вышла из отделения на залитую солнцем парковку. Голова кружилась, виски давило. И вдруг Ася замерла и подумала, что на нервной почве у нее началось не какое-то там искажение, а самые настоящие галлюцинации.

В нескольких метрах стояла большая черная машина с тонированными стеклами и московскими номерами. Рядом двое — вчерашний стрелок, в той же черной футболке, и немолодой мужчина, коренастый, невысокого роста, в костюме, с кожаным портфелем и прилизанными волосами. При внешнем лоске было в нем что-то отталкивающее, склизкое.

— Артем Львович, в следующий раз позвоните мне сразу, — донесся до нее обрывок фразы. — Не стоит лично вмешиваться. Лев Александрович очень огорчен тем, что вы устроили. Очень!

«Наверное, адвокат... Тогда понятно, почему уже отпустили», — подумала Ася и посмотрела на стрелка. Тот стоял, сунув руки в карманы, курил и смотрел куда-то. Вчера, примерно в это же время, он схватил ее за плечи и поцеловал… Сейчас при этом воспоминании щеки Аси загорелись, словно это случилось снова, и ей снова стало невыносимо стыдно и неприятно.

Ася сделала вид, что копается в телефоне. Больше всего сейчас она хотела поскорее уйти, но попадаться на глаза стрелку не хотела еще сильнее, поэтому ждала, когда он вслед за адвокатом сядет в машину и исчезнет из ее жизни навсегда.

Но стрелок как будто издевался. Он курил, обводя взглядом парковку, серый асфальт, двухэтажное полицейское отделение: часть фасада стояла в лесах и была огорожена лентой. Рядом валялся строительный мусор, стояли несколько банок с краской, оставленные без присмотра малярные валики и кисти. Рабочих не было видно.

Стрелок не спеша подошел к ограждению, наклонился и взял широкую кисть из ведра с темно-синей краской. Затем повернулся к светлой стене и прямо под камерой, не прячась, быстрыми размашистыми движениями что-то написал. Ася видела только его спину и локоть, который ходил вверх-вниз. Через несколько секунд он бросил кисть обратно в ведро и направился к машине. По дороге выкинул окурок в урну, и сел на заднее сиденье.

Внедорожник мягко выехал с парковки.

Ася опустила телефон и подошла ближе к стене. Краска чуть стекала вниз по буквам, но тег читался отчетливо — крупные буквы с наклоном вправо и с резким штрихами вверх: Punch.

"Придурок", — подумала Ася. И вдруг за спиной раздалось:

— Вот там!

Ася вздрогнула и обернулась. Из дверей участка выскочили двое полицейских, и оказавшись рядом, оба уставились на стену.

— Ну ни хрена себе, — выдохнул один и упер руки в бока. — Это москвич этот, Бегутов что ли?

— А кто еще. Вот сучонок, — ответил второй, подходя ближе и глядя на надпись. — Закрыть бы его, на пятнадцать суток...

Другой в ответ лишь хмыкнул.

Вдруг он перевел взгляд на Асю и раздраженно спросил:

— Девушка, вы куда шли?

— Домой, — ответила Ася.

— Вот и идите домой. Нечего тут...

И он снова уставился на стену и покачал головой.

— Вот черт... А маляры где?

— На обед, наверное, ушли.

— Ну я им сейчас устрою обед!..

Ася поспешила уйти. Уже в автобусе она смотрела в окно на городские улицы, вывески, клумбы и прохожих. Затем достала телефон и набрала в поисковике слово, которое отпечаталось в памяти.

Онлайн-словарь объяснил, что «панч» — от английского punch, удар, — имеет несколько значений в зависимости от контекста: рэп, стендап, боевые искусства, типографика.

Безликое определение, в то время как стрелок имел вполне реальное имя, а еще адвоката на машине с московскими номерами и полное ощущение безнаказанности. Что такой человек забыл на рынке, в провинции, в двух часах от Москвы?

Бегутов. Артем. Или Артур?

Ася запнулась. Палец завис над поисковой строкой. И вдруг решительно стерла все, что написала, и бросила телефон в рюкзачок.

Хватит. Не стоит он того. Слава Богу, эта история закончилась, и ее лучше забыть, как страшный сон.

...

Сарагоса:

 » ГЛАВА III. НЕ ТАК СТРАШЕН ЧЕРТ

До вечера Ася провозилась с задачами по гармонии. Она старалась сосредоточиться, но тут и там вылезали противные параллельные квинты и октавы, и она с досадой стирала только что написанное. В конце концов она закрыла нотную тетрадь, взяла гитару и стала перебирать струны. Ася делала так всякий раз, когда надо было о чем-то подумать, но при этом создать вид, что занимается.

Впрочем, мать вряд ли бы попрекнула Асю — Анна Михайловна готовила ужин, и из кухни доносился бубнеж телевизора, позвякивание посуды и шипение котлет на сковороде. Однако это не отменяло тяжелых мыслей, которые не давали Асе покоя.

Она посмотрела на часы — без четверти восемь. Пары у отца уже закончились, и он задерживался. «Наверное, из-за дождя», — успокаивала себя Ася под тихое пение струн.



...Когда Ася рассказала родителям о случившемся — про следователя и надпись на стене — отец принял это как вызов. За свою жизнь Борис Аркадьевич повидал немало таких «горячих голов», многих исключили из университета лично по его настоянию. Вот и теперь он не собирался спускать все на тормозах.

«Безнаказанность рождает беззаконие, — говорил он. — Сегодня такой молодчик стреляет по колонкам, а завтра в людей. И ты, ты! — говорил он Асе. — Ты, Шмелева! Как могла так прогнуться перед теми, кто закон не ставит ни во что! Твой прадед не дрогнул даже перед чекистами!»

Ася не могла поднять глаз на отца. Ей было стыдно и страшно. Хорошо еще что Борис Аркадьевич не знал про поцелуй. Хотя сама Ася мучила себя этим еще сильнее — ведь в ее сознании последствия собственной слабости имели куда более пугающую перспективу. Вот сейчас этот подонок просто поцеловал, а в другой раз другую затащит в машину? Ведь он уже усвоил: никто ему не помеха — ни люди, ни закон. Потому что Ася согласилась на «предмет, похожий на пистолет», когда ей намекнули: лучше не лезь. И она не полезла.

Именно поэтому Ася с такой надеждой восприняла слова отца использовать все свои связи, чтобы привлечь негодяя к ответственности, кто бы он ни был.

Борис Аркадьевич не сомневался в победе. В городе его знали и уважали: профессор государственного вуза, член общественной организации "Имена", занимающейся сохранением памяти жертв политических репрессий. Да что говорить, сам мэр когда-то был его студентом и до сих пор лично звонил отцу в день его рождения.

«Я прижму ему хвост. Он еще узнает, как связываться со Шмелевыми», — говорил отец, и глаза его холодно сверкали.



Ася настолько ушла в мысли, что едва не проглядела, как вернулся отец. Борис Аркадьевич, вопреки обычному, не поздоровался с женой, а бросил портфель на стул, снял плащ, разулся, поправил усы перед зеркалом и прошел к себе в кабинет легкой, почти пружинистой походкой.

Ася положила гитару и вышла в коридор. Анна Михайловна, сделав телевизор тише, тоже выглянула из кухни.

— Боря? Ты чено сияешь? — спросила она с недоумением. — Я уж думала, случилось что.

Отец и правда выглядел так, будто одержал большую победу.

— Все отлично, Аня, — бодро ответил Борис Аркадьевич.— Я все уладил. Вопрос закрыт.

Ася переглянулась с матерью. Обе ничего не понимали.

— В смысле закрыт? — спросила Ася.

— В прямом смысле закрыт. Отец того мальчишки оказался крупным бизнесменом. И знаешь что? Он оказался не просто влиятельным человеком, но и понимающим. Я объяснил ситуацию — он меня услышал. В итоге мы нашли решение, которое устраивает всех.

Ася смотрела на отца во все глаза. Она ждала продолжения — про полицию, про заявление, про то, что завтра она пойдет давать новые показания. Но отец, вместо того чтобы заговорить с ней, повернулся к жене:

— Аня, господин Бегутов изъявил желание помочь нам с восстановлением храма.

Анна Михайловна так и застыла с полотенцем в руках.

— Господи… Боря, ты серьезно? Он сам тебе это сказал?

— Нет, мы общались через адвоката. И он передал, что господин Бегутов восхищен моим служением исторической правде, образованию, и особенно моей работой по восстановлению храма и готов помочь! — пропел Борис Аркадьевич. — Сумму обсудим в понедельник. Так что мне срочно надо посмотреть сметы и позвонить Андрею Семеновичу... Так, а где портфель?

— А как же… — начала было Ася, но отец перебил ее, даже не взглянув:

— А тебе, Асенька, не надо никуда идти. Больше никаких нервов. Успокаивайся, все хорошо. Иди мой руки, будем ужинать. Ты моя девочка!.. Пик!

И отец, нажав на носик Аси, как на кнопку, скрылся в ванной.

Ася чувствовала, как внутри что-то начинает ныть и болеть. Она не могла сказать, это было возмущение или обида, но чувство было тяжелым и жгучим, почти тошнотворным.

Это был циничный и расчетливый удар. Дело в том, что восстановление церкви Рождества Пресвятой Богородицы в селе Верховлянь было духовным делом всей жизни Бориса Аркадьевича. Закрытую большевиками, в тридцатых годах прошлого века церковь приспособили под ремонт тракторов, в девяностых вовсе забросили, а теперь храм находился в аварийном состоянии. Борис Аркадьевич искал спонсоров, писал прошения о грантах, через университет и свою общественную организацию собирал деньги, но объем работ был огромным. Все двигалось медленно, трудно, растягивалось на годы. И вот теперь — "господин Бегутов изъявил желание..."



За ужином Борис Аркадьевич говорил о храме, почти мечтал — теперь можно будет сделать крышу, фасад, а может и на внутреннюю отделку хватит, и уже следующим летом провести молебен или полноценную службу. Анна Михайловна слушала с радостным лицом и подкладывала мужу котлеты. Ася молча ковыряла в тарелке салат.

После ужина отец ушел в кабинет. Ася помогла матери убрать посуду и, улучив момент, когда они остались вдвоем на кухне, спросила:

— Мам, ты правда считаешь, что это правильно?

Анна Михайловна вздохнула, вытирая тарелку.

— Ась, я понимаю, о чем ты. Но ты отца не вини. Он десять лет этот храм пытается поднять. И какой храм, ведь когда-то он принадлежал твоим предкам. Десять лет! Он ведь не ради себя старается. Может, и вы с Димитрием в этой церкви повенчаетесь?

Мать мечтательно вздохнула, точно уже видела свою дочь у алтаря.

— А как же он? — спросила Ася. Наверное впервые упоминание о свадьбе с Димитрием не отозвалось в ее сердце сладким содроганием.

— Кто он?

— Сынок Бегутова? То, что он устроил, это просто забудут? Как будто ничего не было?

— Ась, ну а что теперь сделаешь? Ну не посадят же его, в самом деле. Ты же взрослая, все понимаешь! Выше головы не прыгнешь. И потом, чужая душа потемки. Может, у этого Бегутова у самого душа болит, что вырастил такого балбеса. Вот Господь ему и дает шанс хоть так благое дело сделать...

Ася ничего не ответила. Она домыла последнюю чашку и вышла из кухни.

В коридоре остановилась у отцовского кабинета. Дверь была приоткрыта. Борис Аркадьевич работал за ноутбуком, что-то сверял с бумагами, вполголоса напевая серенаду из "Ловцов жемчуга". Ася смотрела на него, и ей вдруг стало невыносимо горько.

Она понимала отца, хорошо понимала, но от этого было только хуже. Она не могла отделаться от мысли, что храм — это важно, а то, что случилось с ней — важно, но не настолько, чтобы потерять "благотворителя".

Ася вернулась в свою комнату и села на кровать. Гитара стояла у стены, но играть не хотелось. Хотелось что-то сделать, высказаться, закричать. Чтобы все, что случилось, не растворилось чужими деньгами, как кислотой.



В начале одиннадцатого отец вышел из кабинета и направился в ванную. Ася слышала, как зашумела вода. Ася встала с постели и прошла в его кабинет.

Телефон отца лежал на столе на зарядке. Пароль она знала — год рождения Ксении, старшей сестры, папиной любимицы. Ася открыла список звонков. Среди них, в 11:59, значился «Бегутов Адвокат». Ася с минуту смотрела на экран, потом быстро переписала номер в свой телефон и вышла.

Уже на своем телефоне она вбила номер адвоката, открыла сообщения и написала:

«Передайте своему клиенту. Я знаю, кто он. Знаю, кто его отец. Он зря думает, что ему все всегда будет сходить с рук. Нет. Бог долго терпит, но с каждого спросит. Он ответит за все!».

Ася нажала отправить, и сразу же заблокировала контакт. Положив телефон на тумбочку, она легла в постель.

Руки ее все еще тряслись тряслись от волнения и злости. Сердце колотилось где-то в горле. Ася смотрела в потолок и не знала, стало ли ей легче. Но в одном она была уверена: она сделала правильно.



Ася почти начала засыпать, как вдруг телефон завибрировал. Ася вздрогнула и посмотрела на время — почти полночь. Звонил незнакомый номер.

Она поколебалась секунду, потом решила ответить. Может, кто-то ошибся номером? Однажды ей так уже звонили, что "такси ждет".

— Алло?.. Я слушаю, — сказала она нерешительно.

— Это я тебя слушаю. Ты мне привет передавала? Ну и кто ты?

Молодой мужской голос был спокойным и глухим, без угрозы, но и без мягкости. Так говорят, когда хотят услышать ответ и не собираются ждать долго. И еще Ася узнала этот голос.

Неужели... он? Неужели адвокат так быстро переслал ему сообщение, и он решил разобраться с ней лично?..

В ушах зашумела кровь, сердце обдало холодом. Ася мгновенно сбросила вызов и отбросила телефон, будто он раскалился. Три секунды тишины, и экран засветился снова. Ася смотрела на него, не шевелясь. Звонок оборвался, и несколько секунд спустя всплыло сообщение.

«Возьми трубку, или я приеду. Я знаю, где ты живешь».

Ася прижала ладонь ко рту. Холодная волна прошла от макушки до пяток. Она посмотрела на дверь своей комнаты, заперла ее на ключ, хотя все в доме спали.

Телефон зазвонил снова. Ей пришлось ответить.

— Что тебе надо? — спросила Ася. Голос ее дрогнул. — Только не смей мне угрожать! Я не боюсь тебя!..

— Я угрожаю?! Это ты мне скажи, кто ты такая, что тебе надо и что за угрозы ты мне шлешь через адвоката?

— Это не угрозы. Это правда. Ты думаешь, если тебя прикрывает "господин Бегутов", то Бог тебя не видит? Не видит, что ты делаешь? — спросила Ася, заставляя себя говорить ровно.

— Господа — в Париже, — твердо ответил Бегутов. — И давай тут без проповедей. Откуда ты меня знаешь?

— Я видела тебя на рынке.

— На каком рынке?

— На котором ты стрелял, — сказала она тихо. Все-таки за стенкой спали родители. — Да-да, стрелял, я это знаю. Хоть меня и заставили написать, что у тебя был не пистолет, а игрушка неисправная. Пусть я не могу ничего доказать, но Господь, Он...

Ася запнулась, он волнения у нее перехватило дыхание. На том конце тоже повисла пауза, потом вдруг послышался выдох.

— Подожди!.. Ты та что ли, что ментам кинулась звонить? Матушка?..

Ася не ответила, а Бегутов вдруг рассмеялся и совсем другим, легким, почти веселым тоном продолжил:

— Блин... А я-то... Слушай, ну ты даешь! Понаписала проклятий. За все ответит!.. — он смаковал последнее слово. — Чего ты взъелась-то? За черных обидно стало, или на поцелуй обиделась?

— Это был не поцелуй! Ты меня схватил, это было… да еще на глазах у всех! — сказала Ася, но голос предательски сорвался. — А у меня вообще-то жених есть!

— Хм... Не подумал... Ну хочешь, я ему позвоню, все объясню? Или, ну не знаю... пусть он мне по морде даст что ли, будем квиты, — предложил Бегутов, но Ася не понимала, он говорит серьезно или издевается?

— Нет, не вдарит. Он не такой. Он выше этого, — ответила она с достоинством и добавила: — И морды — у животных. У людей — лица.

— Хм... Принято. Хотя, знаешь, парень, который не вдарит за свою девушку, в самом деле не такой.

— Не говори так. Он просто ничего не знает.

— Пф! А чего тогда панику-то разводишь? Не знает, пусть живет дальше спокойно.

Он засмеялся легко и беззлобно, а Асе казалось, что земля уходит из-под ног. Она готова была в этот раз осознанно и окончательно бросить трубку, но Бегутов вдруг сказал:

— Ладно, не кипятись. Просто у тебя тогда глаза такие были, как у котенка. Круглые такие, испуганные... Я и стрелять-то не хотел. Просто достали. Сама же видела.

Ася не положила трубку, но извинение оказалось неожиданным, как и вполне искренний тон. Без наглости или бравурности.

— Видела. И стену в полицейском участке тоже, — ответила она. Теперь на том конце повисла пауза. Ася поняла, что застала Бегутова врасплох.

— А-а-а... Стена. Хм. Ну, стена — это так, автограф. Экспромт. Ну так что, мир? Угрозы мне слать больше не будешь?

— Я не угрожала. В отличие от тебя, — ответила Ася и, помолчав, спросила: — Скажи, а ты правда знаешь мой адрес?

— Конечно, — уверенно ответил Бегутов. И эта уверенность толкнула Асю уточнить:

— И какой же?

— Какой? Улица Советская.

— Вообще-то нет.

— Нет? Хм. Улица Ленина.

— Нет.

— Ммм... Октябрьской революции? Улица Карла Либкнехта? Комсомольская? Советская?! А, черт, была уже...

Ася невольно улыбнулась.

— Ты соврал, — сказала она и тронула занавеску, рядом с которой стояла: — Зачем? Чтобы просто напугать? Это жестоко и глупо.

— Почти так же, как писать проклятия на чужой номер, и тут же кидать в чс, — съязвил Бегутов.

Ася взяла небольшую паузу и вдруг поняла: он в чем-то прав...

— Да, наверное, — сказала Ася. — Я перегнула, наверное. Прости, Артур.

— Вообще-то Артем, — поправил Бегутов. — Но ты тоже меня извини.

Вдруг послышался какой-то звук — не то звонок, не то оповещение, и Артем быстро проговорил:

— Ладно, давай, счастливо, матушка. Захочешь поболтать, звони.

— Пока, — сказала Ася и положила трубку.

Она еще несколько секунд стояла неподвижно, сжимая телефон в руке. Сердце все еще билось быстрее обычного, но уже не от страха, а от внезапно наступившей тишины внутри. Тяжесть, которая давила на нее последние дни, вдруг исчезла.

Ася перевела дыхание, посмотрела на икону в углу и перекрестилась.

Вдруг ручка двери дернулась, и послышался беспокойный голос матери. Ася поспешила открыть дверь.

— Ася, ты с кем разговаривала? — спросила заспанная мать.

— Я?.. Да нет, я сплю. Наверное во сне, — зачем-то соврала Ася, пряча телефон за спину.

— А дверь чего закрыла?

— Сама не знаю, наверное случайно, — Ася пожала плечами. Мать кивнула и, зевнув, ушла.

— Спокойной ночи, мам, — сказала вдогонку ей Ася, потом легла в постель.

«Глаза как у котенка… — подумала она. — Почему он так решил? Странно...»

...

Сарагоса:

 » ГЛАВА IV. Я НЕ СЕРЖУСЬ

Концертный зал музыкального колледжа заливало послеполуденным солнцем, и свет этот, пробиваясь сквозь французские шторы с пышными полукруглыми фестонами, ложился на паркет длинными золотисто-размытыми полосами. Со стен, с больших овальных портретов смотрели великие композиторы, и сейчас, казалось, все они с молчаливым вниманием наблюдают за сценой, где в два ряда выстроился хор.

Девушки стояли навытяжку, стараясь скрыть волнение. Ася стояла в первом ряду, среди вторых сопрано. Она держала перед собой папку с нотами скорее по привычке, потому что партию свою давно знала наизусть. Взгляд ее был прикован к Ларисе Сергеевне, их хормейстеру, и лишь изредка, краем глаза она поглядывала в зал, где сидели Андрей Васильевич, завкафедрой дирижерско-хорового отделения, и еще двое преподавателей.

Лариса Сергеевна дала тон, взмахнула рукой — девушки приготовились, Ася чуть приподняла подбородок. Секунда тишины перед тем, как вступить, — это всегда был самый волнительный и ответственный момент.



...Когда отзвучала последняя нота, Лариса Сергеевна спустила со сцены и прошла в зал. Андрей Васильевич что-то негромко говорил, Лариса Сергеевна кивала. Наконец, завкафедрой поблагодарил девушек за исполнение и вместе с преподавателями вышел из зала. Тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком, и девушки остались на сцене одни.

— Чего они? — тихо спросила Лиза, из первых сопрано. Голос ее прозвучал слишком громко в опустевшем зале. — Спели вроде чисто, без косяков.

— Не знаю, — так же шепотом ответила Соня из альтов, — но Анастасия какая-то напряженная.

Ася, как и ее сокурсницы, молчала, не сводя глаз с двери, за которой скрылись педагоги. Ей тоже показалось, что они спели чисто. Неужели опять строй уехал?..

Вдруг дверь открылась, и вошла Лариса Сергеевна — одна, без комиссии. Лицо у нее было строгое, почти мрачное. Она пересекла зал неспешным шагом и остановилась перед сценой, глядя на хор снизу вверх, но девушки замерли.

— Если бы во второй части пиано было похоже на пиано, — медленно, с расстановкой произнесла Анастасия Сергеевна, — все было бы идеально.

Лиза опустила глаза. Кто-то сзади тихо вздохнул, и этот вздох эхом прокатился по рядам. Ася переглянулась с Соней и тоже вздохнула. Вторая часть... Да, она там, кажется, взяла чуть громче, чем нужно...

Лариса Сергеевна выдержала долгую паузу, а потом улыбнулась, и лицо ее разом стало мягче.

— В остальном умницы, девочки. Мы едем в Петербург.

Секунда тишины, и девушки завизжали так, что, казалось, дрогнули портреты на стенах. Соня схватила Асю за плечи и затрясла с такой силой, что папка выскользнула из рук. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то на эмоциях подпрыгивал на месте. Наконец, вся девичья стайка упорхнула со сцены вниз, к Ларисе Сергеевне. Она и сама теперь смеялась, позволяла себя обнимать, а солнце блестело на лакированном боку рояля, и все были счастливы так, будто уже выиграли предстоящий конкурс в Петербурге.

— Ну хватит, тихо! — Лариса Сергеевна подняла руку, все еще улыбаясь. — Не визжите, хотите голоса сорвать? Так, сегодня отдыхаем, а завтра будем шлифовать. Работы еще очень много!

Девушки потянулись к выходу, смеясь и переговариваясь. Ася убрала ноты в рюкзачок, перебросила его через плечо и вышла в коридор. Ноги сами несли ее к выходу, ей хотелось скорее поделить радостью.

Она вышла из здания и достала телефон, нашла «Папа» и прижала трубку к уху, все еще улыбаясь.

— Пап! Мы едем в Петербург! На конкурс! Представляешь?

— Асенька, поздравляю! — ответил отец. — Я всегда говорил, что ты у меня умница. И когда едете?

— Через месяц. Двадцать девятого октября выезжаем, тридцатого конкурсный день, первого вернёмся. Всего на три дня.

— Тридцатого октября? — переспросил отец, и голос его изменился, стал спокойным и тяжелым, каким он говорил, когда она в чем-то провинилась. Ася вдруг почувствовала холодок где-то в груди, еще не понимая до конца, в чем дело.

— То есть в День памяти жертв политических репрессий? — продолжил отец.

Внутри у Аси что-то оборвалось. Помолчав, она растеряно сказала:

— Ой… Я забыла... А что же делать?

— Что делать? — повторил отец. — Ну не знаю, как ты, а мы с матерью и Ксенией проводим этот день из года в год одинаково. На Бутовском полигоне.

— Папа, а мне нельзя пропустить этот год? Просто я забыла, а девочкам я уже сказала…

— То есть ты хочешь в такой день петь на конкурсе? — перебил он. — Вместо молебна? Вместо того, чтобы стоять и слушать имена расстрелянных, в числе которых был твой прадед, ты будешь выводить «Калинку» под аплодисменты?.. Конечно, это важнее памяти, важнее своей истории, своих предков…

Ася молчала. Солнце все так же светило, перед зданием, на ступеньках сидели студенты, из раскрытых окон кабинетов доносились в разнобой сонаты, упражнения, голоса... Но теперь все это казалось Асе лишним, неуместным. Улыбка таяла на ее лице.

— Ты прав, пап, — сказала она наконец. — Я скажу, что не еду. Я все поняла.

— Надеюсь. Хотя то, что ты забыла такую дату… — Борис Аркадьевич сделал паузу и вздохнул. — Я не ожидал от тебя.

— Прости, пап…

— А знаешь, почему ты забыла? Потому что ты мало читаешь, — его голос стал почти будничным. — Ты прочла статью Гришеньки? Я переслал вчера.

Ася нахмурилась. Ее сокурсницы сидели на скамейке. Соня оглянулась к Асе и махнула ей рукой, но Ася не ответила.

— Нет еще, не успела. Сегодня обязательно почитаю.

— Прочти. Очень толковая работа о Солженицыне. — ответил отец, — и отпишись Грише, ему будет приятно.

— Хорошо, папа.

Ася убрала телефон от уха и несколько секунд просто смотрела на погасший экран. Потом перевела взгляд на аллею, где смеялись девушки. Они собирались все вместе отпраздновать поездку, но теперь Ася передумала. Она сунула телефон в карман и пошла домой.



По дороге она старалась ни о чем не думать, но мысли все равно возвращались к одному и тому же. Что на нее вообще нашло? Отец, конечно, прав. Как можно променять память прадеда на какие-то три дня в Петербурге? Прадед лежит в Бутово, в общей могиле, а она собралась петь. Ну и что, что Петербург... Еще сто раз съездит, какие ее годы, как говорит мама.

Ася прошла мимо рынка — того самого, где случилась та шумиха со стрельбой. Что-то там было не так, как всегда — тишина стояла непривычная, только тихая музыка доносилась откуда-то из глубины рядов. Ася усмехнулась и пошла дальше.



Издали она заметила, что у кованного забора их дома кто-то стоит. Подойдя ближе, она увидела молодого человека и подумала, что это опять кто-то из отцовских студентов. Но когда молодой человек обернулся на звук ее шагов, Ася замерла.

— Привет, матушка, — сказал Артем, улыбнувшись. — Я тебя уже час жду.

В руке он держал нежно-розовую, не до конца раскрывшуюся розу.

— Артем? — Ася подошла ближе. — Что ты здесь делаешь?

— Пришел показать, во-первых, что я не трепло. Я действительно знаю твой адрес, — он усмехнулся краешком губ. — А во-вторых… ну, я правда погорячился с поцелуем. И со следаком тебя подставил, и с женихом. Так что это тебе, в знак примирения, — и он протянул розу.

Ася на секунду замерла, потом осторожно взяла цветок.

— Спасибо. Но все и так нормально.

Артем улыбнулся, повисла неловкая пауза, и тогда он перевел взгляд поверх Аси. За ее спиной возвышался старый каменный особняк; лепнина по фасаду местами потрескалась, но дом до сих пор выглядел солидно и надежно.

— Ты здесь живешь? — спросил Артем. — Ничего себе. Прямо музей. Дом с мезонином. Старый?

— Старинный. Середина девятнадцатого века. Здесь жил Шапошников, купец второй гильдии.

— Второй? Я думал, первой, — Артем прищурился с улыбкой. — Не страшно по ночаи? Скрипы там, шаги… Глаза на печке из темноты?

Ася невольно улыбнулась.

— К скрипам мы привыкли, дом старый, он так дышит. Но вообще здесь в восьмидесятых капитальный ремонт был, так что печки у нас нет. То есть она есть, но не русская, как в избах, а голландская, с изразцами. Но она для красоты. У нас обычное отопление, горячая вода, канализация. В общем, все блага цивилизации.

Артем снова оглядел дом, потом достал телефон и навел камеру.

— Ты не против? — спросил он с легким запозданием, уже делая снимок.

— Нет, конечно! — Ася посторонилась, чтобы не попасть в кадр. — У нас тут туристы постоянно все фотографируют.

Артем сделал пару снимков фасада, потом сфотографировал рябину рядом: тяжелые красные гроздья на фоне прозрачно-синего сентябрьского неба. Он просмотрел кадр и удовлетворенно кивнул.

— Супер. Смотри.

Он протянул смартфон Асе, и она инстинктивно шагнула ближе. Кадр и правда удался: синее небо, красные ягоды, и в самом углу — кусочек чугунного завитка их забора. А еще Ася невольно обратила внимание на руки Артема: жилистые, сухие, со шрамом

— Да, красиво. В саду горит костер рябины красной, но никого не может он согреть», — негромко произнесла она и, помедлив, добавила: — Это Есенин.

Честно говоря, Ася сомневалась, что Артем знает, кто это, но он вдруг посмотрел на нее внимательно, без улыбки, и под этим взглядом Ася неожиданно для себя смутилась.

— Что? — спросила она, чувствуя, как начинают гореть щеки.

— Ничего, — Артем все еще не сводил с нее глаз. — Можно и тебя сфотографировать?

— Нет, не надо. Я не люблю фотографироваться.

— Почему? Ты красивая, — сказал он. — Настоящая... Пишешь грамотно, с запятыми, даже проклятья.

Ася засмеялась чуть громче, чем хотела, пряча за смехом смущение:

— Ну хватит уже об этом! Лучше скажи, как ты в нашем городе оказался? С таким-то папой.

По лицу Артема пробежала тень.

— Вот потому что с таким папой, потому и оказался. Ну… скажем так, небольшая ссылка, — снова улыбнулся он.

— Вот как? — она подняла бровь. — И где ты живешь?

— За городом. Андреевское, знаешь?

— Знаю. Мы туда на родник ездим.

— Вот и отлично! Забегай в гости.

Ася кивнула, хотя мало представляла себе реальность такого визита. Андреевское было элитным поселком, на территорию которого "забежать" было почти невозможно из-за шлагбаума, охраны с собаками и высокого забора, за которым виднелись особняки — да такие, размаху которых позавидовал бы купец Шапошников, даже если бы попал в первую гильдию.

— И надолго тебя сослали? — спросила Ася.

— До Нового года точно, — ответил Артем без особого интереса, глядя куда-то в сторону.

— Ну, город у нас тихий, — сказала Ася, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Может, тебе понравится.

Артем скользнул взглядом по соседнему дому и вдруг задержался на табличке с названием улицы.

— А ты мне соврала, — сказал он. — Ты живёшь на улице Ленина. Я тогда называл, а ты сказала "нет". Врушка.

Артем игриво улыбнулся.

— Я не врала, — ответила Ася спокойно. — Я живу на Поповской, так эта улица называлась еще до революции. Скоро ее и официально переименуют обратно. Вот так.

Артем перестал улыбаться.

— А чем Ленин не устраивает? — спросил он спокойно, но в голосе появилась какая-то новая нота, которой Ася раньше не слышала. — Или у вас в городском бюджете бабки девать некуда?

Ася помедлила, подбирая слова, но потом решила не юлить.

— Не устраивает? Ты шутишь? Этот картавый сифилитик, сатанист и убийца — позор нашей истории. И переименование — это восстановление справедливости, своеобразное очищение и покаяние народа.

— Ну ты за весь народ не говори.

— Я говорю за русский народ, православный. А красные безбожники и рэволюционеры — это враги, и им одна дорога, в ад.

Ася произнесла это с гордостью, почти с вызовом, повторив то, что слышала от отца не раз. Она почувствовала себя при этом очень взросло и значительно, но Артем вдруг совсем перестал улыбаться. Его глаза стали холодными, в них мелькнуло что-то похожее на разочарование. Он как будто ждал чего-то другого, а все оказалось до боли предсказуемо.

Помолчав, он вдруг криво усмехнулся и куда-то в сторону пробормотал:

— Значит, не судьба… А жаль.

Он развернулся и, на ходу закурив, пошел прочь широким быстрым шагом.

Когда Артем скрылся из вида, Ася оставалась стоять с розой в руке. Она словно окаменела от удивления и непонимания, граничащего с обидой. В висках бил только один вопрос: что это только что было?..

...

Сарагоса:

 » ГЛАВА V. КИПИТ НАШ РАЗУМ ВОЗМУЩЕННЫЙ

Прошло три дня, и все эти три дня Ася не то чтобы не находила себе места — нет, она жила обычной жизнью, ходила на занятия, пела на клиросе, помогала матери в саду и по дому, а по вечерам читала, переписывалась с Димитрием, строила планы на выходные.

Но когда она оставалась одна (в душе, перед сном, в редкие минуты между парами), ей не давал покоя Артем, точнее, его внезапное исчезновение. Это было неприятное ноющее чувство, похожее на заусенец, который вроде бы и не рана, но пальцы так и тянутся его ковырнуть снова и снова, лишь усиливая боль.

Сначала Ася убедила себя, что Артем просто невоспитанный и взбалмошный тип, потом — что он смазливый самовлюбленный мажор, привыкший, что ему все девушки на шею вешаются, потом — что у него, возможно, не все в порядке с головой, раз настроение меняется, как питерская погода.

Мысль о том, что причина в тех ее словах, про «картавого сифилитика» и «ад», Ася отгоняла сразу. Нет, глупость. Нормальные люди так не поступают. Нормальные люди возражают, аргументируют, дискутируют... И она снова возвращалась к простым версиям про невоспитанность, мажорство и странности.

Перед сном Ася подолгу смотрела на розу, стоявшую в вазе на столе. Та по-прежнему выглядела свежей, не облетала, будто ее только что срезали и поставили в воду.

Родителям Ася призналась, что приходил сынок Бегутова, извинялся за тот случай на рынке, вел себя прилично. Отец выслушал эту новость с лицом человека, который всегда знал, что это рано или поздно случится, и воспринял визит как нечто само собой разумеющееся. Мать же только поджала губы и сказала: «Надо же! Надумал», и в этом «надо же» не было ни одобрения, ни осуждения, разве обывательская настороженность.

Ася не стала врать родителям, но и не сказала всей правды. Да и в чем эта правда заключалась, она сама толком не понимала, ведь они с Артемом были друг другу никто, и все, что между ними произошло, было каким-то неуклюжим, непонятным.

Тем не менее эти непонятности в конце концов заставили Асю набрать его номер — тот самый, с которого он звонил ночью. Она волновалась и не знала, что скажет, если он возьмет трубку. Поэтому она почти обрадовалась, когда после долгих гудков включился голосовой ассистент. Ася сбросила звонок, не оставив сообщения. «Ничего, — подумала она, — если захочет, перезвонит. Он ведь сам нашел меня, сам ждал у калитки, сам подарил цветок. Наверное, просто занят...»

Ася проверяла телефон каждые полчаса, потом каждый час, а потом перестала проверять, хотя держала телефон поблизости, и каждый раз, когда экран загорался от уведомления или звонка, внутри что-то вздрагивало.

Но он не перезвонил ни через день, ни через два, ни через неделю. И тогда на смену надежде пришел стыд. Асе стало стыдно и за то, что ждала, и за то, что звонила, и за то, что вообще придала значение человеку, который этого не заслужил.

Звонить снова она не хотела, это было бы слишком унизительно. Но в то же время ей очень хотелось понять: да кто он вообще такой? И не только понять, но и убедиться, что Артем — пустышка, что ничего, кроме папиных денег, в нем нет. Что он обычный мажор, безмозглый, наглый и безбашенный.

Тогда Ася начала искать в соцсетях: «Артем Бегутов», «Артем Львович Бегутов», просто «Бегутов». Но все было мимо, если не считать бизнес-новостей про отца, акции его алмазных компаний, контракты и прочее. Самого Артема среди пользователей не было. Точнее они были, но другие — однофамильцы из разных городов. Возможно, Артем просто сидел под вымышленным именем.

И вдруг Ася вспомнила один момент, который теперь отчетливо ожил перед глазами: стена полицейского участка и угловатые, с подтеками от краски буквы «Punch». Автограф, как потом объяснил Артем. Ася забила это слово в поисковую строку, особо не надеясь на результат, и вдруг увидела ссылку в запрещенной соцсети на канал с несколькими десятками тысяч подписчиков.

Ася включила первое видео.

На экране появился человек в черной футболке с размашистым "Punch". Вместо лица у него была цифровая маска, а голос обработан фильтром.

Видео было на английском с немецкими и русскими субтитрами:

— В прошлый раз в ваших комментариях я прочитал это...

В верхнем углу всплыл скрин с комментарием на немецком:

— «Хватит болтать, ГДР — не был раем, это была оккупация и загнивание экономики», — зачитал Панч.— Ок! Никто и не пытается его идеализировать. Но давайте смотреть на факты, а не на ярлыки. Для примера возьмем последние годы «оккупации». Поехали!

На экране появилась карта с отмеченными заводами: Carl-Zeiss, VEB Karlshorst...

— В 1989 году по объему промышленного производства в Европе ГДР уверенно держалась в первой пятерке. Это не идеология — это статистика ООН за 1988 год. У республики было больше трёхсот комбинатов, сто двадцать тысяч инженеров и полный производственный цикл — от добычи сырья до микроэлектроники. Яркий пример — Карл-Цейсс: они сами разрабатывали фотолитографическое оборудование, выстраивая кластер полного цикла. После падения Берлинской стены и объединения западногерманские корпорации получили доступ к этим активам. Формально — через "Тройханд", агентство по приватизации, чтобы реструктурировать. Фактически — чтобы закрыть.

На экране рядом с картой появился список с цифрами и названиями. Ася ничего не поняла и продолжила читать русские субтитры, в которых, впрочем, тоже было мало ясности.

— И когда «Фольксваген» купил автозавод в Цвиккау, то через два года он закрывает линию по производству "Трабант". Не потому, что машина была плохая, а потому, что она мешала. Так и «Сименс» просто берет и перевозит станки и все оборудование из Дрездена в Баварию! Это не про эффективность. Это про устранение конкурентов. Чистая экономика: меньше игроков — выше маржа. Тысячи людей остались без работы не потому, что их заводы были неэффективны сами по себе, а потому что они конкурировали с Западом.

Ася смотрела, как график на экране полз вверх. Безработица восточных землях: 1990 — ноль, 1993 — четырнадцать, 2000 — семнадцать. Рядом мелькали названия закрытых предприятий.

— Нам говорят: это цена объединения, рынок отрегулировал, капитал пришел туда, где эффективнее. Но вот что интересно: если посмотреть на динамику цен на бытовую технику и авто в объединенной "свободной" Германии в 1991–1993 годах, то по ряду категорий рост опережал инфляцию на 10–15%. Не потому, что технологии вдруг подорожали, а потому что конкуренция исчезла. Это элементарная микроэкономика: меньше игроков — выше цены. Потребитель заплатил за монополию. Рабочий заплатил безработицей.

Он сделал паузу. Маска слегка исказилась, будто глюкнула.

— Так что я не плачу по ГДР. Я просто показываю механизм. Кто-то вспомнит, что старик Шумпетер писал о «созидательном разрушении». Но проблема в том, что в ГДР разрушение было, а созидания почти не было. Такой же механизм работает везде, где под видом «реформ» просто расчищают рынок. В ГДР это сделали быстро. В других местах делают медленно. Но цифры везде похожи: безработица растет, цены растут, а «эффективность» в итоге достается тем, кто пришел первым и расчистил себе нишу.

Ася остановила видео. Просмотры ролика перевалили за двадцать тысяч, комментарии — за три сотни.

Из всего увиденного Ася сделала только один вывод: телосложение, то, как фигура Панча двигалась, наклоняла голову, жестикулировала, разворачивала плечи во время разговора, — все это она видела вживую возле своего дома несколько дней назад. Это был Артем, она в этом не сомневалась.

И Ася кликнула другое видео, из раздела популярного. Та же цифровая маска, тот же фон с графиками, тот же искаженный низкий голос:

«—В четвертом квартале двадцать пятого года Банк Англии зафиксировал рекордный за десять лет отток прямых иностранных инвестиций из производственного сектора. Официальный комментарий: коррекция рынка после перегрева. Но если мы наложим эти данные на отчетность крупнейших лендлордов, зарегистрированных в офшорах, картина становится другой. За три года — с двадцать второго по двадцать пятый — промышленный индекс FTSE 350 вырос на восемь процентов. За тот же период индекс арендной платы в двадцати крупнейших городах Англии вырос на тридцать четыре процента, а совокупная задолженность домохозяйств по кредитам достигла двух целых трех десятых триллиона фунтов. Что это значит? Бинго! Промышленность не растет. Растет рента. Возьмем Манчестер, хрестоматийный пример постиндустриального возрождения... С две тысячи десятого по двадцать четвертый год здесь построили больше двадцати тысяч единиц жилья. Отлично, да? Только семьдесят процентов из них — это инвестиционный сегмент. То есть квартиры покупались не для жизни, а для сдачи или перепродажи. Итог: средняя доходность аренды в городе обгоняет рост медианной зарплаты в два с половиной раза. Город строится, а жить в нем становится труднее. Теперь смотрите шире. Та же логика и в энергетике.. »

Ася выключила видео. Ее мозг отказывался воспринимать и обрабатывать все эти «инвестиции», «индексы» и «медианные зарплаты». Она просто отказывалась верить, что тот парень, которому она поясняла, кто такой Есенин, может такое говорить. Не укладывалось в голове и то, что сын миллиардера, человек, у которого есть все и который мог бы вообще не работать ни дня до конца жизни, сидит и записывает на английском разборы экономических схем...

Ася пролистала канал дальше и нашла плейлист, где были выложены композиции, созданные нейросетью: индустриальный бит, хоровые распевы, что-то похожее на гимны без слов, и видеоряд: заводские цеха, стройки, лица рабочих начала века, красные полотна на демонстрациях. И снова бесконечные комментарии, от гневных до восторженных...

Увидев это Ася наконец позволила себе додумать ту мысль, которую гнала все это время: Артем ушел именно из-за разговора о переименовании улицы, из-за ее фразы про «картавого сифилитика» и «ад».

Но не так, как она себе представляла раньше.

Она-то полагала, что обидела его, задела, — и он ушел, потому что оскорбился. А он не оскорбился. Этот Панч просто сделал вывод и записал ее в расстрельный список: идеологический противник, чужая, выключить, удалить.

Вот что означало его: «Не судьба. А жаль». Ее оценили и признали неподходящей. Ее отвергли, отправили в «утиль», как неэффективный завод в ГДР.

Ася почувствовала, как внутри поднимается волна негодования. Ее, Асю Шмелеву, дочь профессора Шмелева, просто взяли и променяли. И на кого? На Ленина! На мумию с идеями, от которых мир стонал почти век! На экономические выкладки. На комментарии в интернете...

Ася встала рывком и подошла к столу. Роза за это время уже поникла, лепестки по краям потемнели, но она словно все еще цеплялась за жизнь, будто ждала чего-то. Ася выдернула цветок из вазы, отнесла на кухню и швырнула в мусорное ведро. Затем вытерла пальцы о ночную рубашку, выключила ночник и, даже не прочитав вечернее правило, легла в постель и накрылась с головой одеялом.

...

Airkiss:

Саша! Рада появлению новой истории!
Почитаем

...

Сарагоса:

Юлия, добрый день! А я Вам очень-очень рада!
Да, я вот в отпуске и решила попытаться что-то слепить. Уж что получится, пока сама не знаю, но попробую!
Еще раз спасибо!

...

Airkiss:

Добрый день, Саша!
В первой главе мне очень показалось, что Димитрий в Асе заинтересован ровно также как в лягушке в пруду. Да и сам тянет на холоднокровного "гада". Этакий карьерист в рясе, которому нужна правильная девушка на роль матушки. И я бы вообще подумала даже не про вариант, что он Асю вообще не любит, а про вариант, что он девушек не любит в целом, а наоборот. Надеюсь, это не будет расценено как нарушение статей с моей стороны))
Во второй главе описание отца очень сильно напомнили профессора Татаринцева в исполнении Николая Гриценко. Прям, один в один.
Парня неистово поддерживаю, хамов нужно оставить на место, а то некоторые, особо избранные, чувствуют, что им все дозволено и еще немного больше, таких нужно грубо приземлять на землю, ибо понимают только силу. Но, если бы он был простой борец за справедливость, пошел бы по той статье, которую там в начале называли, к сожалению.
ТАм в следующих главах такой интересный идеологический замес пошел, что я аж вздрогнула на "картавом сифилитике". Давно не слышала, чтоб молодежь так выражалась. Им в принципе на те времена давно наплевать. Но эта уверенность г-на Шмелева и иже с ним, что не будь 1917-го, то они бы "пили Баварское" до сих пор удивляет. До чего упорные люди, со своей верой в царя и отечество. И Асе мозги совсем запикал. Тяжко жить, имея ограниченный круг общения.

...

Сарагоса:

Юлия, добрый вечер! Огромное спасибо за такой подробный отзыв!
Да, у Димитрия есть объяснение такой сдержанности к Асе, но это не то, пропаганда чего у нас, слава Богу, теперь запрещена. (эту гадость ни в каком виде не переношу. У меня все герои, даже самые мерзавцы здоровой ориентации).



Хм. Вот знаете, фильм, к своему стыду, не смотрела, но книгу читала, и этого профессора прям терпеть не могла за его подлости. Когда писала, о нем не думала даже, а сейчас смотрю - и правда...


Да, все так. Там и еще бы нарисовали статей и упекли лет на пятнадцать.

Среди наших монархистов и не такое услышать можно. Я и лично про "картавого" слышала, а уж в интернет-обсуждениях-то подавно. Насчет молодежи — согласна, но с поправкой. Сейчас очень много книг про прекрасную дореволюционную Россию, где каждый был если не князем, то графом и на балах до утра вальсировал. И много таких вот Шмелевых, которые вещают о "России, которую мы потеряли" именно молодой аудитории. Так что Ася - это немного утрированный, но "продукт" такой вот обработки. Она цитирует отца и верит в это, потому что отец прав, даже когда он не прав.
Юлия, еще раз спасибо большое!

...

Сарагоса:

 » ГЛАВА VI. ВСЕ СЧАСТЛИВЫЕ СЕМЬИ ПОХОЖИ

Когда Ксения с Гришей приезжали из Москвы в гости к родителям, привычный ритм дома нарушался, уступая место суете и предвкушению чего-то необыкновенного. Борис Аркадьевич лично выбирал напитки к субботнему обеду, возил Анну Михайловну за продуктами. Анна Михайловна, хоть и писала список, но каждый раз что-то снова забывала, и родители снова садились в машину для очередного марш-броска по супермаркетам.

Ася наблюдала за этими хлопотами с тихой, немного грустной улыбкой, предпочитая не участвовать в магазинной лихорадке. Она всегда брала на себя ту часть подготовки, которая не требовала суеты: протирала плафоны люстры, полировала мебель, пылесосила, мыла полы.

Все это она делала с необыкновенным воодушевлением. Ася любила порядок, но еще больше ее вдохновляла мысль о завтрашнем дне. Ей казалось, что ради Димитрия, который будет сидеть здесь, в этом теперь уже сияющем зале, она способна не просто вымыть полы, а перестроить весь этот дом заново.



В субботу звонок в дверь прозвучал дважды, но отец уже стоял на пороге — он дежурил у окна и, завидев "Инфинити" зятя, поспешил встретить гостей. Коридор мгновенно наполнился радостным шумом, Ксения появиламь в доме в облаке дорогих духов и смеха, а Борис Аркадьевич, принимая из рук Григория Алексеевича торт и подарки, казалось, помолодел сразу лет на десять.

Ася обняла сестру, невольно заметив, как та расцвела к своим тридцати годам. Если Ася унаследовала от матери хрупкость телосложения, светлые волосы и голубые прозрачные глаза, то Ксения была вылитой бабкой по отцовской линии — статной кареглазой красавицей с копной вьющихся волос, от которой так и веяло уверенностью. За ее спиной топтался Григорий Лапов — невысокий, в очках, с вечно растерянным детским лицом, которое не вязалось с его солидными учеными степенями. В семье Гришу звали не иначе как «Гришенькой», с подачи самой Ксении.

Глядя на сестру с мужем, Ася в который раз подумала, что они удивительная пара. Ксения в семье была главной, Гриша с радостью подчинялся, но в его уступчивости не было слабости. Скорее обожание. Он говорил жене «дорогая» и смотрел на нее так, будто она — произведение искусства, с которым ему выпала честь жить под одной крышей. Но и Ксения словно не знала других тем, кроме как «публикации Гришеньки», «университетские дела Гришеньки», «завистники Гришеньки» и «здоровье Гришеньки».

Ася поймала себя на мысли, что ей хочется так же: и через десять лет после свадьбы смотреть на мужа — и видеть, что он с благоговением смотрит на нее в ответ.

Димитрий пришел позже, когда все уже сели за стол. Он извинился за опоздание, приложив руку к груди, объяснив, что задержали на коллоквиуме по апологетике. Ася, до этого державшаяся натянуто, как струна, выдохнула, почувствовав, что наконец-то все на своих местах.

— Ешьте, ну что же вы совсем ничего не пробуете! — Анна Михайловна хлопотала у стола, выставляя шестой вид нарезки колбасы и сокрушаясь, что «годы уже не те» и стол сегодня «уж какой есть».

— Да, Анна Михайловна, действительно, шаром покати, — добродушно подтрунивал Борис Аркадьевич, оглядывая горы закусок, из-за которых не было видно скатерти. — Придется, видимо, нам голодными быть. Стыдно мне за тебя, голубушка, стыдно!

Все рассмеялись. Общими усилиями Анну Михайловну все же удалось усадить за стол.

— Гришенька, кушай форель. В ней много омеги, — говорила Ксения, выкладывая мужу на тарелку то, что считала нужным. — И свеколку. И вот этот салатик с куриными сердечками. Тебе в прошлый раз понравился. Помнишь?

— Спасибо, дорогая, — отвечал Гришенька и нежно смотрел на жену. — Сама поешь.

— Я голодной не останусь, — ответила Ксения и повернулась к остальным. — У Гришеньки сейчас такая нагрузка в университете… Он работает на износ! Он ведь защищался по бардовской поэзии. И читал, соответственно, этот период двадцатого века. И на кафедре это было нормой. К примеру, Нина Витальевна, блестящий специалист по Серебряному веку. Диссертация по Мережковскому…

— По Гиппиус, дорогая, — поправил Гришенька.

— Ой, муж и жена — одна сатана, — отмахнулась Ксения. — Да, Нина Витальевна в возрасте, поэтому учебную нагрузку брала минимальную. То же самое с Евгением Григорьевичем. У него столько статей, и книг о Жуковском!..

— О Батюшкове, милая, — снова поправил Гришенька.

— Ой! Ну одна литературная традиция романтизма. Так вот, что делает руководство вуза? Оно берет и убирает возрастных педагогов с этими ноль пять, ноль двадцать пять ставки… И все валит на Гришеньку! Он молодой, перспективный… Но читать весь курс русской литературы — разве это возможно?! А у него ведь еще докторская, статьи, заочники, остеохондроз шейный!..

Ксения посмотрела на Гришеньку так, как мать смотрит на ребенка, который несет слишком тяжелый рюкзак. Он вдруг подавился, и Ксения поспешила постучать мужа по спине.

— Ну что, оптимизация, — вздохнул Борис Аркадьевич. — Везде сейчас такая же история. У меня еще и дистанционные лекции, где даже лиц не видно. Одни черные квадраты. Тот еще цирк с конями... Неясно, слушают тебя или котлеты жуют.

— Ах, я разиня! — вскрикнула Анна Михайловна, — Биточки-то!

Борис Аркадьевич махнул рукой и посмотрел в след жене, убежавшей на кухню. Ксения тоже проследила, когда мать ушла, и спросила тихо:

— Пап, я все забываю спросить. Пашка-то как? Есть вести?

За столом стало тихо. Ася подняла голову и посмотрела на отца. Борис Аркадьевич прожевал, вытер губы и ответил сухо, отрывисто:

— Воюет.

Слово прозвучало как приговор, не предполагающий обсуждения.

— Ясно, — Ксения вздохнула едва заметно и нахмурилась.

Ася перевела взгляд на Димитрия — он смотрел на отца и молчал. В этом молчании было не осуждение, а понимание. Словно он понимал что-то, чего не понимали остальные.

Пауза затянулась. Тогда отец вытащил телефон и стал листать пальцем, подслеповато щурясь в экран.

— Да, работа работой. Но должно быть занятие для души. Вот, смотрите, — он протянул телефон Ксении, и та взяла его, а Гриша заглянул через плечо жены. — Храм-то наш, красавец, как преображается. А скоро и вовсе засверкает. Господи, дожить бы…

— Ну что ты, пап, доживёшь! — Ксения улыбнулась отцу.

Телефон пошел по кругу. Ася взяла его осторожно, посмотрела на фотографии: леса, груды кирпича, фигура в каске на фоне кирпичной кладки. Она помнила этот храм брошенным, с выбитыми окнами и запахом сырой штукатурки внутри. Теперь он возвращался к жизни, и отец был частью этого возвращения. Она передала телефон Димитрию и с улыбкой сказала:

— Мама говорит, если до следующего лета успеют, то мы с Димитрием будем там венчаться.

В этот момент вернулась Анна Михайловна с блюдом, и, с трудом найдя место на столе, поставила по центру

— Какая прелесть! — воскликнула Ксения не то о биточках в соусе, не то о новости: — Ну да, я слышала, семинаристам до принятия сана надо обязательно жениться.

— Не совсем так, — ответил Димитрий тихо. — После семинарии человек не обязан сразу принимать сан. Можно какое-то время послужить Церкви в другом статусе. Например, алтарником или катехизатором, набираться опыта. А уже потом епископ посмотрит на зрелость кандидата, его духовную жизнь, и решит, готов ли он к служению.

— Нет, ты, Димитрий, не путай Ксюшу, — вмешался в разговор отец. — Если ты планируешь быть женатым священником, брак нужно заключить до рукоположения. Так ведь? Нельзя сначала принять сан, а потом жениться?

— Разумеется, Борис Аркадьевич. После хиротонии вступить в брак уже нельзя. Ведь после рукоположения человек символически обручается с церковью, и появление новой земной привязанности невозможно.

Ксения мечтательно посмотрела на Димитрия.

— Как все сложно и интересно… То есть время у будущего священника есть, но ограниченно? Наверное, нелегкое дело — найти матушку.

— Непростое, — ответил Димитрий. — Но, как правило, сейчас при семинарии есть регентские классы, иконописные отделения.

— А-а-а, ярмарка невест? — спросила Ксения.

— Нет. Просто возможность присмотреться к правильным девушкам.

— И много там красавиц, как наша Ася? — лукаво спросила Ксения и подмигнула сестре.

Ася улыбнулась.

— Но вообще-то в таком деле на внешность лучше не смотреть, — сказал Димитрий. — Священнику нужна спутница. Серьезная девушка, из хорошей семьи, желательно из воцерковленной. Та, которая разделит все тяготы. Так что лучше смотреть на внутреннюю красоту, а не внешнюю.

— А как же любовь? — удивилась Ксения. — Вдруг полюбится совсем другая? Я, например, всегда мечтала о высоком брюнете с бородой. А счастье нашла с Гришенькой…

— При чем здесь любовь? — спросил Димитрий. — Любовь — это хорошо, но брак — это служение. Путь вместе. Уважать друг к другу гораздо важнее любви. Я имею ввиду той, которая бывает между мужчиной и женщиной. Если девушка этого не понимает, не надо мучить ни себя, ни ее.

Ася опустила глаза в тарелку и вдруг почувствовала странную тишину внутри. Не обиду и не боль — скорее удивление. Как будто она услышала от Димитрия фразу на незнакомом языке. Вроде бы слова понятные, а смысл — чужой...

— В принципе... — задумчиво пригладил усы Борис Аркадьевич, — что-то в этом есть. В старину всегда пару подбирали сыну или дочери именно родители, как более мудрые люди.

— Боря, ну что ты такое говоришь! Чувства все-таки должны быть, — неожиданно возразила Анна Михайловна.

— Да? И много кому кто должен? — сверкнул глазами отец. — Поэтому и разводятся все сейчас, что жить не умеют. Чувство вспыхнуло — и в ЗАГС! А чувство остыло — и разбежались, года не прошло. А здесь союз взвешенный, обдуманный…

Судя по ледяному тону, Борису Аркадьевичу не понравилось мнение жены. Ей тоже было, что ответить. Но Ксения, поняв, чем может все кончится, громко вздохнула:

— Все понятно! Значит, уедешь ты скоро, Аська, в приход за мужем… — протянула Ксения с легкой усмешкой. — И останетесь вы, пап, с мамой одни… Но ненадолго. Мам, пап… На самом деле, мы приехали не просто в гости. У нас новость есть. Хорошая.

Ксения медленно положила вилку, переглянулась с Гришей и, глубоко вздохнув, посмотрела на отца:

— У нас с Гришенькой будет ребенок.

Тишина стала звенящей. Анна Михайловна охнула, прикрыв рот ладонью. Борис Аркадьевич замер, глядя на старшую дочь так, будто она принесла ему благую весть с самого неба. Его глаза увлажнились, покраснели, и он, не стесняясь, захлюпал носом, потянувшись к Ксении через стол.

— Ксюша… дочка… — он взял ее руки в свои, и крупные слезы покатились по морщинам. — Ну слава Богу!

Ася смотрела на отца, и в груди у нее странно смешались два чувства. Первое — жгучее и обидное: «Почему не я? Почему у меня не так сейчас?» А второе — тихое, теплое, отодвигавшее первое: Ксюша станет матерью, у нее будет ребенок, а у Аси — племянник или племянница.

Ася вскочила и тоже обняла сестру, потом Гришу, который растерянно поправлял очки и улыбался. За столом зашумели, заговорили все разом. Анна Михайловна уже спрашивала про сроки, Борис Аркадьевич полез куда-то за коньяком, который держали для особых случаев, а Ксения смеялась и просто выглядела счастливой.


Ася вернулась на свое место. Рядом сидел Димитрий и улыбался мягкой спокойной улыбкой. Поймав его взгляд, Ася подумала: всему свое время, даст Бог, и они когда-нибудь объявят такую новость. За этим же столом или за другим, неважно. Главное, что это будет...

Только теперь к этой мысли примешалось что-то еще. Что-то, что она не могла сформулировать словами, даже если бы попыталась. Это что-то пряталось где-то глубоко, под радостью за сестру, за общим шумом и смехом. Не страх, не сомнение... Скорее слабый холодок, как из приоткрытого окна.

«При чем здесь любовь?..» — промелькнуло на секунду.

Но Ася прогнала это воспоминание и улыбнулась.
Вечер продолжался...

...

Airkiss:

Спасибо за новую главу, Саша!
Глазами Аси видно, насколько различно отношение к старшей дочери. Видимо, играет роль расстояние и в целом наличие счастливого на первый взгляд брака. Воистину, муж и жена - одна сатана). Про перспективы Асиного брака такое казать сложно. Дмитрий по-прежнему больше похож на мороженую рыбу. Особенно тошнит от его рассуждений о полезных качествах жены и необязательности любви между супругами. Хоть это-то должно навести Асю на мысль, что пылких поцелуев от него не дождешься и будешь всю жизнь лишь безмолвной рабой ниже плинтуса, а вся "любовь" только для публики?

...

Сарагоса:

Юлия, доброе утро!
Спасибо за такой внимательный и неравнодушный отклик. Что есть, то есть — контраст в отношении родителей к дочерям, особенно отца, налицо.
Про Димитрия Вы тоже верно подметили. Может, не мороженый, конечно , но холодок есть, и его рассуждения о браке действительно для Аси прозвучали отрезвляюще. Вопрос в том, сколько еще она будет продолжать этого не замечать?
Еще раз спасибо за комментарий!

...

Lina the Slayer:

В читательницах

...

Сарагоса:

Лина, спасибо!

...